Бои в Прибалтике. 1919 год

Предисловие переводчика

Несмотря на не самые простые времена для отечественного книгоиздания и исторической науки, издательство «Посев» смогло продолжить выпуск германских источников по истории Гражданской войны на окраинах Российской империи, начатый два года назад выходом книги «Вывод войск с Востока». Разумеется, вряд ли было бы уместно предпринимать попытки к переводу всех девяти томов германской серии «Описание послевоенных боев германских войск и фрайкоров»[1], прервавшейся, по очевидным причинам, после выхода последнего тома в 1943 г., хотя данный сюжет – вспышка послевоенного насилия в Европе – в настоящий момент является одним из наиболее привлекательных для исследователей данной эпохи как в Европе, так и за рубежом[2]. Представляется, однако, что для тех, кто занимается столь нелегким делом, как исследование истории Белого и в целом антибольшевистского движения, перевод по меньшей мере 2-го и 3-го томов данной серии, вышедших в 1937–1938 гг., связанных с историей боев в Прибалтике в 1919 г., где сошлись германские, русские, прибалтийские, польские, а также интернациональные большевистские части, будет достаточно востребованным. Тем более, что сборников документов на данную тему, сравнимых с советскими изданиями хотя бы по объему, германской стороной выпущено не будет уже, по-видимому, никогда, в том числе потому, что многие архивы сгорели в Потсдаме в апреле 1945 г. Разумеется, как и относительно «Вывода войск», следует иметь в виду особенности не только описываемой эпохи, но едва ли не в большей степени и периода создания оригинального текста, то есть кануна Второй мировой войны, неуклонного укрепления власти нацистов в Германии и быстрого взлета мощи и репутации создаваемого с марта 1935 г. вермахта.

Целый ряд особенностей трудов данной серии и нюансов позиции авторов уже был отмечен в предисловии к «Выводу войск с Востока»[3], а потому уместно было бы лишь дополнить и подчеркнуть некоторые моменты, отразившиеся на тексте последующих томов в большей степени, нежели в первом труде серии. Хотя с 1919 г. на тот момент прошло почти 2 десятилетия, а авторы – офицеры-генштабисты вермахта – были представителями уже нового поколения, по большей части ветеранами прибалтийских фрайкоров не являясь, и 2-й, и 3-й тома были написаны вовсе не как сборник мемуаров или военно-исторический труд, а представляли собой опыт военного исследования на актуальную и специфическую тему: особенности боев на громадных пространствах Востока в условиях маневренной войны и сложной политической и этнической структуры противоборствующих сил в многостороннем конфликте. Достаточно интересны были и рассуждения о психологии бойцов в тогдашних условиях, об особом климате в добровольческих соединениях, построенных на столь востребованном впоследствии нацистами принципе фюрерства. Разумеется, со временем серия становилась все менее «технической», постепенно утрачивала характер инструкции, порой приближаясь к историописанию и даже пропаганде, но так и не став всего лишь кратким военным описанием мало известных операций послевоенного периода, как можно было бы подумать из названия. Остается лишь предполагать, с каким трудом авторы воздерживались от того, чтобы не придать своей работе еще более мемуарный оттенок, ведь им было кого опросить среди своих сослуживцев, в том числе и тех, кто всего через 2–3 года станет известен всему миру, – генералов Фрича, Клейста, Гудериана, Кюхлера, К.-Х. Штюльпнагеля и др. А вот воздерживаться от все большего национал-социалистического пропагандистского оттенка им, при всем желании, было уже вряд ли возможно, а потому текст 1938 года (3-й том) в этом отношении куда более радикален нежели текст 1936-го (1-й том).

Бросается в глаза разный характер и объем необходимых комментариев в двух томах. В 3-м томе данной серии они куда более важны, ведь точка зрения и авторов труда, и тех, кого они опрашивали, и тех, с кем спорили или пытались ввести в заблуждение, на события, связанные с крушением германского прибалтийского проекта во второй половине 1919 г., значительно сложнее и порой искусственнее, нежели достаточно бравурное и одностороннее изложение побед германских войск в феврале-мае 1919 г. во 2-м томе. Конечно, ничего особенного в этом нет: читая советскую версию событий[4], вообще сложно понять, как при таких блестящих действиях и победах над интервентами советским войскам все же пришлось из Латвии отступить, а армию Советской Латвии расформировать всего через несколько месяцев… В таком уровне освещения событий нет ничего удивительного, ведь по традиции советской историографии всем точкам зрения «буржуазных историков» неизменно давали запальчивый отпор[5].

При этом в данном издании вовсе не стремились превратить комментарии к немецкому тексту в дискуссионное параллельное изложение русской или советской версии тех же событий, хотя не комментировать откровенные заблуждения или дезинформацию авторов порой достаточно сложно. И все же целью перевода этой книги для офицеров вермахта было не обличение германской версии и не демонстрация ее изъянов, а скорее ввод в отечественный научный оборот источника, способного стать необходимым «зеркалом» к уже знакомым российским исследователям текстам советских историков, ветеранов из латышских стрелков и запискам белогвардейцев, написанным уже в эмиграции, но оттого не утратившим горечи поражения и ощущения предательства Антантой. Такое «зеркало» тем более необходимо, что, несмотря на ввод в оборот все новых источников, постсоветская версия событий пока сохраняет все признаки двойственности, а построенная на полном забвении советских источников и историографии манера изложения в историографии стран Прибалтики и Польши страдает из-за этого той же степенью однобокости, что и намеренно предвзятые произведения советских историков.

Изложение в 3-м томе представляет собой попытку примирить тех, кто полагал немецких солдат в Прибалтике преданными собственным отечеством в 1919 г., и тех, кто, разделяя их чувства, считал их отказ вовремя уйти из Курляндии и Литвы под нажимом Антанты вредной и чреватой ужесточением версальского диктата Антанты авантюрой. Из-за этого в тексте постоянно сквозит разъясняющая интонация, читатель словно приглашается к запоздалому компромиссу, что и отмечено особым предисловием к 3-му тому, хотя изначально предполагалось, что у 2-го и 3-го томов оно будет общее. Это, в свою очередь, позволяет понять, что между бойцами фрайкоров, игравшими столь большую роль в становлении НСДАП, и офицерами Генштаба, остававшимися к 1940 г. на многих высших постах в вермахте, существовал куда более серьезный конфликт, нежели простые разногласия относительно методов и масштабов военного вмешательства в события в Прибалтике. При прочтении текста достаточно очевидно, что с таким трудом выстроенная и весьма хрупкая в своей кажущейся компромиссности версия событий (особенно относительно обстоятельств и причин государственного переворота в Латвии 16 апреля 1919 г., при описании деталей мятежа фрайкоров в августе 1919 г., о нюансах перехода германских частей на службу к Бермондту-Авалову и т.д.) балансирует на грани правдоподобности. Факты подаются таким образом, что подобрать на их основе совершенно иной набор виновных и невинных в трагедии антибольшевистской борьбы в Прибалтике не составило бы труда.

Для удобства русскоязычного читателя многочисленные ссылки на 1-й том этой немецкой серии, в 2014 г. переведенный на русский язык, изменены на русскую версию этой книги под названием «Вывод войск с Востока». То же можно было бы сделать и относительно мемуаров Р. фон дер Гольца, если бы не то обстоятельство, что авторы ссылались на куда более краткую, политизированную и искаженную в угоду политическим реалиям начала 30-х гг. версию этих воспоминаний («В качестве политического генерала на Востоке»), а не на первый и более интересный в фактологическом плане вариант, вышедший в 1920 г. и недавно переведенный на русский язык[6]. Неподходящие для авторов по политическим, а то и личным мотивам версии событий, изложенные в целом ряде крупных работ по истории фрайкоров, выходивших тогда же в Германии[7], были ими при описании попросту игнорированы или использованы максимально поверхностно.

При всем стремлении авторов произвести впечатление корректным описанием политической картины происходившего, отделив белых от красных, зачастую они все же произвольно срываются с эпитета «большевистский» на «русский», особенно в начале изложения. Характерно и типичное для германских авторов того времени отнесение чуть ли не всех противников фрайкоров в Прибалтике до лета 1919 г. к большевикам (что страшно возмущало советскую историографию). То же касается достаточно вольного обращения с названием Западной добровольческой армии и ее правительства. Это особенно показательно, что в таком весьма тонком вопросе, как настоящие отчество, фамилия и титул командующего этого армией, – а его даже в русскоязычных источниках часто (не без иронии) для определенности называют «Бермондт-Авалов», словно подчеркивая сомнительность его биографии, – ничего двусмысленного по отношению к союзнику германских фрайкоров, даже критикуя его, авторы себе не позволяют.

В тексте употребляется и знаковый для российского читателя термин «рейх», ведь для авторов этой книги, выпущенной в нацистской Германии, важно было показать, что и после свержения монархии рейх сохранился, что является вполне оправданным: по Веймарской конституции Германия и в 1919–1933 гг. оставалась империей, что позволяло называть ее «рейхом». Нет сомнений, что авторы придавали большое значение тому, чтобы пореже употреблять (тем более при положительных коннотациях) термин «республика» применительно к Германии, а также стремились к подчеркиванию великодержавного статуса Германии даже после неудачного для нее исхода Великой войны. Подобные, чисто эмоциональные мотивы тем более вероятны, что авторы в заключении все же срываются на фразы вроде «мы их никогда не забудем», явно выходя за уместные в историческом исследовании рамки объективности.

Отечественному читателю при прочтении данной книги предстоит приложить некоторые усилия, чтобы внимательно отслеживать разницу между определениями «немецкий» и «германский», зачастую употребляющимися в России как синонимы. В связи с описанием событий, касающихся немцев из Германии и немцев балтийских, непростых взаимоотношений последних в том числе и с правительством Германии, а также сомнительной уместностью буквального заимствования немецкого термина для обозначения немцев из Германии – «райхсдойче, немцы из рейха», в каждом отдельном случае «германский» или «немецкий» имеет весьма конкретное содержание и не может произвольно заменяться, за исключением ситуаций, где авторы рассуждают о солидарности соплеменников и об общенемецкой миссии в Прибалтике, мотивировавшей добровольцев из Германии к защите своих братьев по крови в Остзейских провинциях.

Для сохранения аутентичности текста в ходе перевода и редактуры были сохранены варианты написания фамилий государственных деятелей прибалтийских государств в том виде, который использовался германскими авторами и соответствовал нормам первой четверти XX в. Отдельных комментариев удостоились только явно спорные транскрипции, ведь путаница и откровенное пренебрежение особенностями языка коренного населения Прибалтики для германских авторов той эпохи были не редкостью. Сейчас и в немецком, и в русском языках установились куда более точные варианты транскрипции фамилий (например, Улманис, а не Ульманис), но применять их по ходу текста значило бы создавать ложное впечатление подчеркнутой корректности военных III Рейха к населению и государственным деятелям стран Прибалтики. По этой же причине в тексте сохранен специфический германский термин «окраинные» или «буферные государства», который в России порой дополняется определением «государства-лимитрофы». Его применение не является попыткой солидаризоваться со скепсисом апологетов проигравших империй – Германской и Российской – в адрес только появившихся тогда или едва восстановленных после долгого перерыва государств Восточной Европы. Однако данные термины совершенно необходимы не только для корректного анализа позиции авторов книги на момент ее написания (в конце 1930-х), но и для учета тех факторов и представлений, даже если это были явные предубеждения, которые диктовали логику принятия решений в 1919 г., особенно германским командованием, Бермондтом-Аваловым и его сподвижниками и уж тем более вожаками фрайкоров.

Географические названия в самом тексте по возможности сохранены в том виде, который был в оригинале, то есть прибалтийская топонимика осталась традиционно немецкой, если только на территории Российской империи в ходе политики русификации в конце ΧΙΧ в. она не была заменена на русскую (например, Динабург – Двинск и т.д.). Однако для удобства современного читателя и в рамках необходимой корректности по отношению к коренному населению Прибалтики, а также Польши и Белоруссии, к изданию был составлен список географических названий, позволяющий следить за событиями на современных картах с нынешним вариантом топонимики. Разумеется, чтобы сделать список максимально функциональным, в нем не указывались названия пунктов, отличающиеся от немецких аналогов буквально на одну букву, порой из-за неустоявшегосяя еще правописания, а иногда и потому, что в русском языке за последнее столетие поменялся род этого названия (например, Субоч – Субочь). Ведь для читателя зачастую важна не точность транскрипции (и так достаточно условная), а возможность идентифицировать на современной карте указанные названия, что при незначительной разнице в написании не требует дополнительного обращения к списку.

Переводчику остается только надеяться, что специалисты по истории Гражданской войны, а также историки процесса становления новых независимых государств найдут в этом издании не только те детали и даты, которых им до сих пор не хватало для более полной картины событий, но и смогут куда лучше представить себе логику действий и основания для тех или иных политических и военных решений, которые привели к появлению Эстонии, Латвии и Литвы, к Капповскому путчу и угрозе разрыва Версальского договора, к неудачам Белого движения на северо-западе России, а также увидят на этих страницах первые шаги в политику тех, кто стал самой надежной военной опорой, а поначалу и организационным образцом для той силы, что пришла к власти в Германии 30 января 1933 г.

Л.В. Ланник

Том 2

Бои в Прибалтике до второго взятия Риги, январь-май 1919 г

Введение ко 2-му и 3-му томам в серии «Описания послевоенных боев германских войск и фрайкоров»

2-й и 3-й тома «Описаний» являют собой единство и лишь по техническим причинам выпускаются друг за другом с небольшим перерывом[8]. Второй том охватывает период нарастания военных событий в Прибалтике и естественным образом завершается их кульминацией, заключавшейся во взятии Риги. Следующий же за ним третий том освещает постепенный крах всего предприятия. Оба они имеют особое значение, ведь описываемые в них боевые действия велись в основном с внешним врагом, который был готов в случае победы привнести в Германию мировую революцию – цель, к которой он стремился.

Оба тома описывают чисто военные события, которые с учетом их небольших масштабов, можно сравнить со свершениями германских войск в Мировую войну. Особенно примечательно быстрое восстановление боевого духа в частях, которые только что избавились от разрушительного воздействия на них революционного насилия и командования негодных вожаков.

Имело большое значение тогда, а сегодня еще заслуживает особой благодарности Отечества, что сразу же после крушения 1918 года нашлись немецкие солдаты, которые без надежды на благодарность и признание двинулись на борьбу с большевизмом вместе с сыновьями самого трудолюбивого и самого несчастного из германских племен, суровой судьбой надолго оторванного от Родины. Тот факт, что при этом бойцы-балтийцы из Германии столкнулись и с противниками их соплеменников немцев, заслуживает сожаления и объясняется в конечном счете тем, как Антанта пыталась реализовать свой новый порядок на европейском Востоке.

Из-за этого, а также в связи с совершенно различными точками зрения балтийцев и управлявших тогда Германией кругов на то, что должна делать Родина в этот тяжелейший для нее час, и возник постоянно обостряющийся конфликт между фронтом и инстанциями на Родине, который вызывает эмоции у многих даже до сих пор. И он имел тем более трагический эффект, что обе стороны, в особенности военные с противоположными друг другу воззрениями, были твердо убеждены, что действуют в полном соответствии с интересами повергнутой наземь Родины.

Поэтому весьма характерный признак всего 1919-го года, когда разыгрались бои в Прибалтике, – исключительно тесная взаимосвязь политики и военных действий. Почти ни одно военное решение в это время не принималось и не могло быть принято без учета имевшихся политических препятствий и возможных последствий любого шага и всякой меры на этой горячо оспариваемой земле.

Справедливые пожелания балтийских немцев, стремление к власти коренного населения этих восточных территорий и их вновь созданных правительств, требования и опасения держав Антанты, масштабная проблема отражения красной опасности и будущих отношений большевизма с цивилизацией и государствами западной культуры[9], колебания и, наконец, исход переговоров в Версале, внутриполитические события на Родине – все это более или менее влияло на высшее командование, а также вполне естественно и на отдельные группировки бойцов в Прибалтике, как местных уроженцев, так и прибывших из Германии сражаться за собственность и культуру[10]. Ведь будучи из народа, лишенного пространства, они надеялись получить новую родину или же, потрясенные пережитым крушением, уповали извне привнести порядок в установившуюся в рейхе сумятицу.

Задачи, тем самым поставленные перед командирами на всех уровнях, конфликты – а в них были вовлечены все, вплоть до последнего бойца на фронте, было тем труднее разрешить, что в 1919 г. железные рамки непременной субординации всесторонне признанной власти, к которым привыкли германские солдаты еще довоенной поры, были отнюдь не восстановлены. Немалая часть германского офицерского корпуса как раз из опыта переворота полагала, что в ситуации хаоса далеко не всегда достаточно будет исполнять отданные приказы или же за отсутствием таковых держаться выжидательно. Из такой новоявленной активности возникали трения и конфликты, в первую очередь в вопросе взаимодействия с теперь уже официальным правительством[11]. В отдельных случаях следствием этого были планы, далеко выходившие за рамки того, что в прежние времена могло быть уделом средних и нижних военных инстанций, поэтому то, что это было возможно в ситуации, сложившейся в 1919 г., неудивительно. Все, кто тогда полагал себя обязанным служить Отечеству в Прибалтике именно таким образом, могли лишь предполагать, что это – лучшее, чего можно добиться для Германии и Прибалтики, и что то, что хочет стать великим, таковым и остается, даже если результат противоречит размаху замыслов.

Вникнуть в эту ситуацию и помимо нее в то, что действительно было проведено на деле, а также прояснить, что тогда сыграло роль в расчетах и целеполагании командиров и их помощников, было бы само по себе прекрасной задачей. Но исследовательский отдел в ходе подготовки своей версии сознательно отказался от этого ради истинной его миссии – исследования и описания военной стороны событий в Прибалтике.

Поэтому в обоих томах данной серии, посвященных этим событиям, строго придерживались того, что важно и для остальных частей этих трудов по послевоенной истории, отражая политический фон лишь настолько, насколько он был необходим для понимания ситуации в целом и для объективной оценки задействованных в этом личностей. Следует оставить будущей историографии дополнение получившейся здесь картины событий еще и с политической стороны[12].

I. Ход событий в северной Литве и в Курляндии в январе-феврале 1919 г

Решение о защите территории рейха перед германскими границами

К середине января 1919 г. германская 8-я армия в Прибалтике перестала существовать. Следовало и возможно было принять решение, как надо организовать оборону рейха от наступающего большевизма, отведя ее на линию германской границы или выдвинув вперед. То, что осталось от войск, за счет отхода за Виндаву и из-за медлительного преследования русских сохраняло определенную свободу маневра, что оставляло командованию возможность выбора в пользу того или иного вариантов[13].

На тот момент в пользу отхода говорила лишь чрезвычайная слабость оставшихся в Курляндии и северной Литве войск. Ведь на этих территориях находились помимо стоявшего на железной дороге Таурогген – Шавли отряда Рандова (около 500 человек) лишь посты Железной бригады (около 450 человек) и балтийского ландесвера (1200 человек) на р. Виндаве, а за ними – губернаторство Либава с его слабыми и ненадежными воинскими частями (1500 человек). Кроме того, плюсом были и более короткие линии коммуникаций. Против этого была явная опасность, которая могла быть вызвана появлением большевистских войск на границах рейха при существующих тогда обстоятельствах в Германии и в особенности в Восточной Пруссии. Военная слабость Советского государства не вполне осознавалась немецкой стороной, а вот собственное бессилие ощущали в должной мере.

И тем примечательнее тот факт, что решение держать рубеж Виндавы исходило от самих воинских частей, будучи принято по инициативе офицера Генштаба из Железной бригады капитана Бизе. Для многих это было вызвано желанием не бросать на произвол судьбы находящихся под сильным давлением соплеменников из Прибалтики, в то время как другие, движимые «ненавистью к баронам», отнеслись к этой идее прохладно, если не вовсе отрицательно.

И то, что даже при самых превратных обстоятельствах в начале 1919 г., в ходе соответствующего выступления немецких солдат, даже и из тыловых частей, и надо было кое-что сделать, показывает приводимый здесь в выдержках отчет командира Добровольческого егерского корпуса Гольдингена и бывшего заместителя окружного коменданта капитана резерва Бердинга: «…В округе среди военных и чиновников революционных настроений особенно не наблюдается, все жаждут попасть домой. Так как появились красные подстрекатели из Либавы, внедрившиеся в среду неимущего латышского населения из-за его тяготения к большевизму, стало необходимым образование дисциплинированных воинских частей.

После сообщений лейтенанта Лихтвальда из экономического отдела Гольдингенского уезда, лейтенанта Высоцки из полицейского управления Обер Ост[14] в Гольдингене и моего офицера для поручений лейтенанта фон Крейца, мы постановили сформировать «Добровольческий егерский корпус Гольдинген». Вербовка в комендатуре уезда началась 20 ноября 1918 г. Являлись главным образом представители подчиненных нам рот ландштурма, обозных частей из Рённена и Гольдингена, некоторое количество солдат из уездной администрации и треть эскадрона из стоявшего в уезде 18-го драгунского полка. Всего около 200 человек – для громадного уезда мало, однако для начала достаточно, чтобы поддерживать на его территории порядок.

Размещение: штаб в Гольдингене.

Комендатура: капитан резерва Бердинг, адъютант: лейтенант фон Крейц, офицер для поручений и по снабжению: лейтенант Лихтвальд, офицер связи: лейтенант Высоцки, председатель военного суда: лейтенант Тиманн, он же отвечает за пленных и возглавляет целую серию важных учреждений (электростанции), войсковой офицер: лейтенант Флик, для особых поручений: фельдфебель Руммель, штаб-ветеринар Бергманн, 120 унтер-офицеров и солдат.

Отряд в Газенпоте: лейтенанты Нирманн и Йессат и 35 унтер-офицеров и солдат.

Отряд во Фрауэнбурге: лейтенант граф фон Бассевиц, помощник полевого врача Кун и 40 унтер-офицеров и солдат.

Пост в Вормене: лейтенант фон Кессель и трое солдат.

Все подписали договоры на несколько месяцев с предварительным предупреждением об увольнении. К последнему прибегали часто, чтобы за счет отпускников, которые для этого и получали увольнение, проводить вербовку в Германии, так что егерский корпус в лучшие его времена достигал 500 человек. В него вступили и прошли обучение и местные немцы, а также немного приверженцев порядка из латышей…».

13 января Главнокомандующий на Востоке[15] в недвусмысленных выражениях приказал губернаторству Либава, – которое после перемещения штаба 8-й армии в Кёнигсберг перешло под командование штаба 1-го корпусного округа[16], распоряжавшегося также и в остальной занятой немцами Курляндии, – чтобы «Либава удерживалась при любых обстоятельствах и любыми средствами»[17]. Сдача города нанесла бы неисчислимый политический и военный урон, а многочисленные бежавшие в него немецкие семьи были бы отданы на расправу. Следовало со всей решительностью действовать против сторонников большевизма, которые могли бы угрожать безопасности германских войск. Для этой цели были заключены соответствующие соглашения со стоявшими на рейде Либавы английскими военными судами. Подкреплений Главнокомандующий на Востоке обещать не мог. Зато он сообщил об усилении штаба губернаторства.

По имеющемуся опыту было ясно, что если при этом не будет происходить внутренняя реорганизация, только лишь приказами побудить войска держаться нельзя. Если и удалось, то, помимо действий офицера Генштаба Железной бригады, за это следует благодарить в первую очередь командира пробившегося тогда в Прибалтику полкового штаба. Последний – штаб расформированного на родине 461-го пехотного полка – по собственной инициативе прибыл в Кёнигсберг и оттуда командованием корпусного округа был переправлен в Либаву. Его командир – майор Бишоф, бывший офицер колониальных войск, провоевал на фронте всю Мировую войну от начала и до ее финала и в конце концов заслужил на Западном фронте действиями во главе своего недавно сформированного полка орден Pour le Merite[18]. Он принял командование Железной бригадой и над слабыми добровольческими частями, которые вместе с балтийским ландесвером на Виндаве образовывали тогда скорее завесу, нежели являлись защитой.

Реорганизация защиты с Востока

Верховное Главнокомандование пыталось организационными мерами разрешить вопросы охраны границы на Востоке. Не считая центра связи в Кёнигсберге, который 15 января на некоторое время заступил на место распущенного Главнокомандования на Востоке, под названием «Верховное командование по защите границы «Север[19]»» была образована новая командная инстанция для всех соединений на северо-востоке, начавшая свою работу 21 января под руководством генерала от инфантерии фон Кваста при начальнике штаба генерал-майоре фон Секте[20] сначала в Кёнигсберге, а затем в Бартенштейне. Верховное главнокомандование имело в виду после окончания вывода войск Западного фронта перевести свою штаб-квартиру в Кольберг.

Руководство на курляндском фронте при подчинении Верховному командованию «Север» теперь принял на себя ставший ненужным на прошлом своем участке штаб 6-го резервного корпуса. Однако выяснилось, что этот штаб в Бреслау почти полностью распущен, и теперь его придется фактически заново формировать в Кёнигсберге при существенных затруднениях кадрового и материального характера. Так и прошел остаток января. Лишь 27 января начальник штаба майор Хагеманн с несколькими офицерами штаба смог морем прибыть в Либаву. Вновь назначенный командир корпуса, бывший германский командующий в Финляндии, генерал-майор граф фон дер Гольц в Либаву прибыл лишь 1 февраля[21]. Но принятие командования штабом корпуса затянулось до 14 февраля. Зато дела губернатора Либавы командующий корпусом, напротив, принял немедленно, тем самым получив контроль и над своим будущим участком фронта. То, что на нем находилось, для линии протяженностью в 100 км было более чем скромным: на левом фланге в районе Газенпота балтийский ландесвер и южнее по обе стороны Вайнодена Железная бригада. И если первый смог подобрать состав из лучшего, исполненного решимости сражаться за свою Родину людского материала, и имея около 3 тысяч человек, даже несмотря на недостаток военного опыта и обучения, мог считаться вполне ценным в боевом отношении, то скудные остатки Железной бригады, разбросанные на большом расстоянии друг от друга, были едва боеспособными. Были ли в этих кучках, остававшихся на Виндаве, готовые и склонные воевать элементы, еще предстояло выяснить. Судя по имевшемуся опыту, с таким «арьергардом 8-й армии» утверждать этого было нельзя[22]. Новый командир Железной бригады в любом случае незамедлительно приступил к работе, чтобы раздобыть в свое распоряжение годные к действиям части. В ходе его деятельности, в большой степени основанной на личном воздействии, решающим обстоятельством были сознательный отказ от любого рода окопной войны и решение вести неизбежную пока что оборону активно, прежде всего за счет глубоких рейдов вглубь территории противника.

Как это воздействовало на лучшие из этих небольших отрядов, показывает одно из описаний командира названного его именем отряда охотников[23] капитана фон Бессера. Он смог удержать несколько готовых сражаться офицеров и нижних чинов из своего разбежавшегося добровольческого батальона, а о первых действиях своего отряда он писал: «Теперь для нас началась война иного типа, в особенности для меня как командира мелкого отряда. Обученному и привыкшему действовать всегда в составе крупных соединений мне теперь следовало самому себе ставить задачи, устанавливать цели. Самый прекрасный из видов боевых действий – быть предоставленным самому себе; сам себе господин во всем, более не отчитываясь ни перед кем, кроме Господа в небесах[24]. Будучи освобожден от тяжелого груза ответственности перед зараженной большевизмом бандой солдат, я вздохнул свободно, когда это убогое сообщество было устранено и теперь ничего от него не исходило. Наконец-то, смогли начать приключенческую, свежую, свободную солдатскую жизнь. И она пошла, причем особая ее прелесть была вызвана тем, что теперь напротив стоял враг, о взятии которого в плен не было и речи, ведь могла быть только победа или смерть[25]. Без каких бы то ни было медицинских средств, без врачей и перевязочных материалов, без лазарета, куда можно было бы добраться – всякое серьезное ранение означало смерть. И так и должно было быть, чтобы иметь возможность проявить высочайший уровень человеческой доблести.

Вскоре мой план был готов. Сложность задачи заключалась в той ситуации, в которой мы находились, и в слабости имеющихся у нас сил. Бои в форме огневого контакта мы теперь могли вести лишь в очень ограниченном масштабе, так как на поставки боеприпасов рассчитывать также не приходилось. Таким образом, мы поддерживали соприкосновение с противником, держали его на острие удара, постоянно следя за его перемещениями и регулярно докладывая о них германским командным инстанциям, занятым формированием добровольческой армии в Либаве.

Еще утром 7 января мы двинулись в сторону противника в маленький, расположенный недалеко от Муравьево город Тыркшле. Там я сформировал свою охотничью патрульную команду из моего отряда из 32 человек, включая офицеров и партизан[26], таким образом, что получилось два офицерских патруля силами по 10 человек с установленными на санях пулеметами. Остальные составили штаб и обоз отряда, где был и третий пулемет и три человека прислуги при нем. Офицеры вынуждены были учитывать изъяны нашего состава и исполнять часть обязанностей нижних чинов, что поначалу приводило к задержкам, так как обучение отдельным действиям, например, при обращении с пулеметом, пришлось начать только теперь. Теперь вовсе не думали, что все оставшиеся в тылу будут хорошими солдатами. Во-первых, большинству попросту не хватало основательной военной выучки, а многим и боевого опыта и испытаний, а потом среди них, к сожалению, находились и такие, кто придавал большее значение таким сопровождающим войну явлениям, как грабежи и насилие, нежели твердому исполнению солдатского долга, или же те, кому остаться солдатом казалось единственной возможностью выжить. Однако таких, к счастью, были лишь единицы, так что после их удаления, потребовавшегося по дисциплинарным причинам, мой маленький отряд продолжал сохранять дееспособность. Тогда боевой дух отряда, названного моим именем, был высок, а после наших успехов он и еще поднялся, а доверие ко мне, как командиру, укоренилось окончательно».

Позади тонкой заградительной линии в Либаве стояли три добровольческих батальона, которые губернаторство приказало доставить из Германии в качестве замены отступающим ландштурмистам. Прибывший в те же дни в Либаву офицер Генштаба 1-й гвардейской резервной дивизии сравнивал их боевые качества с берлинскими эрзац-батальонами революционной поры; в бою в открытом поле на них рассчитывать было нельзя, даже если на это согласился бы солдатский совет, имевший тогда в Либаве большое значение.

Как обстояли дела по обе стороны линии фронта в январе 1919 г., показывает приводимое ниже извлечение из дневника командира Добровольческого корпуса егерей Гольдингена:

«В начале января обострение обстановки. Сильная большевистская агитация среди латышского населения.

9 января. Арест негодяев в Гольдингене, Газенпоте и Фрауэнбурге. Насильственный роспуск исполнительного комитета при временном латышском уездном управлении в Гольдингене.

10 января. Разоружение так называемого латышского ополчения в Гольдингене. Установлен комендантский час с 7 вечера.

11 января. Гарнизон Фрауэнбурга подтянут к Гольдингену, так как Фрауэнбург уже занят первыми прибывшими из Риги и Митавы частями балтийского ландесвера. Пост из Вормена также отправился в Гольдинген. Перед нашим фронтом германских частей больше нет… Мы постоянно предпринимаем рейды, чтобы поддерживать порядок. Каждый день перестрелки с местными большевиками, которые по мере подхода большевиков из русских становятся все более назойливыми.

15–16 января. Рейд через Цабельн в Кандау до оз. Кангерн. Расстрел большевистских вожаков и захват множества агитационных материалов в Кандау. Там же были большевиками расстреляны священник Берневиц и книготорговец Штейн, а его брат тяжело ранен. Остальные арестованные немцы были освобождены.

В первой половине января в Гольдинген прибывали многочисленные беженцы из балтийских немцев, которых под военной охраной отправляли в Либаву со всеми их пожитками».

И вплоть до прибытия штаба корпуса с Железной дивизией, бывшей тогда важнейшей из имеющихся частей, тем временем происходили заметные перемены. С прибытием отрядов Хайльберга, Либермана и Борке, а также трех полубатарей она не только обрела существенное подкрепление, но и прошла крещение огнем на Виндаве. При первом ее посещении начальник штаба вынес впечатление, что командование и войска Железной дивизии могут с уверенностью ожидать развития событий.

Организация обеспечения охраны границы

Тем временем Верховное командование «Север» 1 февраля приказало 1-й гвардейской резервной дивизии прибыть в Либаву, а 2 февраля выпустило «Основания по обеспечению охраны границы в сфере ответственности Верховного командования «Север»». Согласно им, защита Восточной Пруссии на выдвинутых вперед рубежах поручалась приданным штабам корпусов – Ландверного, Смешанного резервного, 52-го генерального командования[27] и 6-го резервного. Следовало удерживать большевистскую опасность как можно дальше от границ рейха. 6-й резервный корпус должен был решать эту задачу на занимаемых им в тот момент рубежах и при этом для данной цели взаимодействовать с финскими[28] и эстонскими частями, чтобы, продолжая оттеснение вражеских войск, укрепить безопасность собственной территории. Кроме того, обязаны были заниматься укреплением соединений и попутным оборудованием рубежа Виндавы, а также фронта к востоку от Либавы.

52-е генеральное командование должно было удерживать против советских войск нынешние рубежи, оба штаба обязаны были подавить бандитские беспорядки в зонах своей ответственности.

В тылу фронтовых частей штабы 1-го и 20-го корпусных округов при участии гражданских чиновников занимались организацией охраны границы и поддержанием порядка на Родине, в этом им помогали штабы 1-го армейского и 6-го резервного корпусов, а также 52-го генерального командования, предоставляя по возможности офицеров, личный состав, лошадей, оборудование, оснащение и вооружение.

Но до того как смогли выполнить эти распоряжения, понадобился значительный период времени.

Положение в Курляндии

Между тем своим чередом развивались события за линией курляндско-литовского фронта. Признанное Германской империей de facto латвийское правительство[29] Ульманиса[30] после оставления Риги перебралось в Либаву и оттуда распорядилось о всеобщей мобилизации в защищаемой немцами части Курляндии. Влияние его и эффект от принятых мер были невелики, так как руководившие им деятели были из лифляндской части нового государственного образования и не имели опыта политической и организационной работы. Поначалу из-за слабости правительства можно было надеяться, что от него никакой опасности не будет. Примечательно, что с согласия эстонцев временное правительство действовало и в северной Латвии через своего уполномоченного, капитана бывшей русской армии Земитана[31], и в Эстонии и приграничных с нею округах из латышей тоже были образованы кое-какие отряды, участвовавшие в боях эстонцев против большевиков. В конце марта из них была сформирована бригада «Северная Латвия» под командованием произведенного в полковники Земитана.

В Курляндии помимо латвийского правительства действовал и «Балтийский национальный комитет», представлявший интересы балтийских немцев, органом которого и считал себя балтийский ландесвер. Комитетом руководили выдающиеся личности, например, господин фон Самсон и бывший русский капитан 1-го ранга барон Таубе. Однако сказались и все слабости парламентской системы: было тяжело перейти к быстрым и согласованным действиям. Поддерживающая их часть населения была количественно слишком мала – 3, а по другой методике подсчета 7 %, – чтобы иметь возможность добиться своего во времена демократии.

Особую тревогу у ответственных германских инстанций вызывала ситуация в Либаве, где все рабочие были проникнуты духом большевизма и ожидали лишь подходящего момента, чтобы напасть на немцев. Чтобы подавить попытку восстания вооруженных по большей части рабочих, у губернаторства не хватало сил. Из трех имеющихся батальонов гарнизона надежен был лишь один, капитана ландвера Тённинга. О двух других губернатор заявил, что сомнительно, чтобы их вообще можно было побудить обороняться в случае начала беспорядков.

Наконец, противник, русские большевики[32], с военной точки зрения в ходе наступления не слишком проявили себя, ведь вследствие полного развала германских войск им в большей или меньшей степени все доставалось само собой. Наступательная мощь их была невелика. Они хватались только за то, что сулило им легкие трофеи или удовлетворение их кровожадных наклонностей, или под давлением требовавшего действий правительства. Полное отсутствие настоящей организации, а также снабжения да еще русской зимою препятствовало сколько-нибудь масштабным операциям. Настоящая опасность от большевиков заключалась, в первую очередь, в тесной связи их с зараженным революцией населением и в планомерном или периодическом взаимодействии со спартакистскими элементами в Германии[33]. Ведь главным оружием большевиков была пропаганда. Если она подведет, то перспективы у большевиков были скромные. Однако пока что внутренняя слабость красного колосса еще не была столь очевидна, а оправданность опасений и необходимость принятия оборонительных мер были бесспорны.

Распоряжения красного командования, ставшие известными частью тогда же, частью позднее, не имели большого практического значения, однако все же должны быть здесь упомянуты.

В приказе Главнокомандующего армией Советской Латвии от 14 января 2-я латышская стрелковая бригада получила задачу наступать вдоль железной дороги от Туккума к Виндаве. Однако, так и не сумев перейти к выполнению этой миссии, вместе с прибывшей тем временем из Риги 3-й латышской стрелковой бригадой (7-й, 8-й, 9-й латышские стрелковые полки и артиллерия) они были брошены на фронт под Валк, где после прибытия в конце декабря финских добровольцев, приглашенных эстонским правительством, обстановка переменилась в пользу белых[34]. 1-я латышская стрелковая бригада одновременно получала задачу наступать на Либаву. Из попавшего при взятии Шрундена в руки белых приказа можно было видеть, что 2-я латышская стрелковая бригада получила задачу взять Либаву, а Интернациональная дивизия, 9 января уже занявшая Поневеж, должна была наносить удар через Шавли на Поланген.

При такой обстановке вряд ли стоит удивляться, что в середине января всерьез обсуждался вопрос об оставлении Либавы, а также были начаты приготовления к эвакуации морем.

Первые бои

На фронте тем временем ситуация изменилась в пользу немцев.

Когда большевики 16 января силами 1-го и 4-го латышских полков[35] атаковали позиции балтийского ландесвера под Гросс– и Альт-Ауцем, они были отброшены с большими потерями. На следующий день ландесвер, однако, вынужден был отойти через Ной-Ауц и Альт-Швадрен за Виндаву, однако там сопротивление немцев окрепло, прежде всего благодаря действиям майора Бишофа, принявшего тем временем на себя командование всем фронтом на Виндаве, а также из-за постепенного прибытия новых добровольцев.

Гольдинген, имевший значение как опорный пункт на левом фланге, большевики не атаковали, однако после взятия Тальсена и продвижения красных на севере, к городу Виндава, а позднее и на юге, он был обойден. По приказу либавского губернаторства 21 января город был оставлен егерским корпусом; многие жители бежали из города. 23-го рано утром корпус после усиленного перехода по скользким, частично занесенным снегом дорогам и при сильном морозе прибыл в Газенпот. Кавалерийский отряд по приказу губернаторства вошел в состав вновь образуемой Железной дивизии и выступил на юг. Егеря выдвинули посты к северо-востоку от Газенпота. Отряд лейтенанта Высоцки 26 января выступил на разведку на северо-восток, после боя внезапно ворвался в Гольдинген, освободил узников из темниц и вернулся в Газенпот с многочисленными беженцами.

На крайнем северном фланге большевики сумели 30 января добиться и еще одного успеха. Насчитывавший лишь 100 человек гарнизон Виндавы из немцев из рейха, поначалу отразивший атаку советских солдат, затем вступил в переговоры и в обмен на гарантию свободного отхода сложил оружие. Но едва это случилось, как немцы были взяты в плен, заперты в амбаре и, включая трех тяжело раненых, перебиты. Попытка вновь взять Виндаву с моря 2 февраля провалилась из-за невозможности высадиться южнее Виндавы, так как помешала ледовая обстановка. Положение на крайне левом фланге, теперь доходившем только до Газенпота, по-прежнему было под угрозой.

Под Шрунденом 22 января произошел ожесточенный бой, в котором приняла участие рота Радена[36] из ландесвера. В конце концов по приказу местечко было оставлено, однако 27 января по инициативе майора Бишофа он был атакован с юго-запада латышским батальоном Колпака, а с северо-запада частями ландесвера и вновь взят. Противник отошел за Виндаву.

Эти успехи на глазах подняли боевой дух молодых частей и были тем более ценными, что примерно в это время и появилась мысль перевести ландесвер в нейтральное зарубежье, чтобы там переформировать и затем извне, уже без немцев, вновь вступить в бой за Родину: план, исполнению которого помешало вмешательство майора Бишофа[37].

В начале января на участке фронта балтийского ландесвера наступило относительное затишье. Под руководством вновь назначенного командира, германского майора Флетчера[38] оно было активно использовано, чтобы спаять воедино вновь прибывших добровольцев, как балтийских немцев, так и немцев из рейха, с имевшимся ранее личным составом и придать им в целом соответствующую ситуации структуру[39].

Уже несколько дней спустя после своего прибытия майор Флетчер отважился на более крупную операцию. В ночь на 12-е он повел части ландесвера – роту Клейста, кавалерийские отряды Энгельхардта и Гольдфельда, батареи Пфайля и Мюллера, а также Добровольческий егерский корпус на Гольдинген и в утренних сумерках атаковал его егерями по фронту, а частями ландесвера – севернее и южнее города в обход. Разгорелись ожесточенные бои, прежде всего на дороге на насыпи западнее Гольдингена. Удалось отрезать большевикам пути отступления на восток, так что ни один человек гарнизона – почти все были местными большевиками – уйти не смог. Большая часть погибла, другие были расстреляны по приговору суда.

Это была первая удачная самостоятельная атака ландесвера. Моральное воздействие ее было велико.

О Железной бригаде

Новый командир Железной бригады принял на себя командование ею 17 января в Вайнодене, несмотря на предупреждения прежнего командира, что привести ее в порядок более не удастся. Бригада, растянувшись от Шеймелян до Грёзена – Ниграндена, несла своего рода полевое охранение. Ее силы составили 306 человек и 21 пулемет; 200 человек, приведенных майором Бишофом из Либавы, пришлось наполовину разоружить в Вайнодене и отправить домой, потому что они отказывались идти дальше. Другая половина обязалась служить вне Либавы только 8 дней. Однако и прибывший к тому же моменту с Родины транспорт с добровольцами оказался наполовину негодным. И что же это были за элементы, о которых здесь идет речь, видно из телеграммы Железной бригады в штаб 1-го корпусного округа, где просят о разоружении и отправке в Мемель присланных добровольцев, а о них самих говорится, дословно: «Большая часть людей наживает богатство за счет грабежей и перепродажи награбленного имущества… Согласно полученному здесь опыту, представляется настоятельно необходимым, чтобы личный состав, который поступил на службу в Железную бригаду, ни в какие другие добровольческие формирования, например, для охраны границы, не принимался. Он в целом не годен и преследует исключительно своекорыстные интересы. Как бойцы они не представляют из себя ни малейшей ценности и в любой части будут лишь источником и распространителем деморализации».

После устранения этих сомнительных подкреплений за тонкой линией постов, которая из-за крепких морозов теперь не имела и такой защиты, как река Виндава, а также никаких резервов, оставалось еще и местное население, на две трети настроенное враждебно. Несмотря на это, майор Бишоф и его штаб твердо держались своей задачи. При первом осмотре он дал своей маленькой горстке имя «Железная дивизия», которое может быть оценено лишь как надежда на будущее, и решил обеспечить защиту не только в чистой обороне, а держать за горло тяжелого на подъем и плохо управляемого противника за счет операций мелких подвижных отрядов. Тем самым он оказал неоценимую услугу немецкому Отечеству и провинции Восточная Пруссия. Ведь при чрезвычайно смутных обстоятельствах, которые тогда воцарились к востоку от Германии, и при сильных большевистских настроениях, находивших тогда отклик и внутри германских границ, при вторжении русских, если бы те свободно перешли Виндаву, а то и сумели застать и Либаву уже брошенной, они несомненно дали бы эффект.

Уже на другой день после своего прибытия майор Бишоф подготовил тактические указания, которые учитывали и обстоятельства противника, и собственные слабости. Они заключались в неограниченном растяжении фронта в ходе атак, а также в обороне, глубоком эшелонировании в глубину и во фланги и планомерном использовании пулеметов и – тогда еще не имевшихся – пушек для непосредственной поддержки пехоты.

Успех этих усилий не заставил себя долго ждать. 21 января охотничья команда фон Бессера и отряд балтийцев Драхенфельса так основательно разбили русских у Шеймелян, что они оставили на поле боя 36 убитых, 2 пулемета и 6 запряженных саней. Как заметил командир Железной бригады, «в таком положении это была очень большая победа», и в любом случае в деле восстановления боеспособности германских войск она имела большую ценность. И 23 января под Грёзеном было с большими потерями отражено нападение превосходящих сил русских. 25–26 января батальон Борке и отправленные в Либаву части 45-й резервной дивизии – переброшенные с Родины в 52-е генеральное командование, отбросили за Виндаву русских, оттеснивших было кавалерийский пост под Нигранденом. Но и Сяды были 30 января заняты германским разъездом, Тыркшле взяты 5 февраля отрядом Железной дивизии майора Дойна. 8 февраля отряд пехоты, егерей и саперов даже с успехом атаковал железнодорожный узел Муравьево. Многочисленные пленные, лошади, сани и полевые кухни стали итогом этого предприятия. Под впечатлением от этого боя не состоялся запланированный удар русских через Литву в правый фланг бригады и к железнодорожной ветке Прёкульс – Мемель.

Как разыгрывались эти бои, весьма наглядно описал один из участников ударного отряда Энгельхардт: «Утро прошло спокойно, и после обеда, розданного из полевых кухонь, фон Брюммер и я пошли с нашими полевыми биноклями к берегу Виндавы. Внезапно наискосок вправо, в направлении на Лутцхоф[40], примерно в километре от нас мы заметили цепь стрелков, идущих к Грёзену. Казалось, что егерские посты тоже ее заметили, но оставалось еще сомнение, ведь ожидали прибытия нашего отправленного утром патруля. Мы, однако, могли отчетливо видеть в наши бинокли отдельные черные фигуры штатских, выделяющихся в стрелковой цепи, а за ними на некотором расстоянии появилась еще и вторая.

Мы поспешно отправились назад, чтобы сообщить о наших наблюдениях и всех поднять по тревоге, когда там, сначала отдельными вспышками, а затем все более живо пошла ружейная стрельба, причем не только наискосок справа, но и прямо справа, уже на этом берегу Виндавы. Большевики, судя по всему, напротив Лутцхофа уже перешли реку и продвигались вдоль поросшего лесом берега, чтобы теперь пойти в атаку в обход. Сначала я был в стрелковой цепи егерей на берегу Виндавы; бывшую напротив нас большевистскую цепь стрелков мы вскоре перестреляли, а выжившие начали, оставив 10– 15 человек убитыми и тяжелораненых, лежавших черными точками на снегу, перебежками отступать.

Так как вторая стрелковая цепь подошла уже на 600 м, поддерживаемая издалека двумя «максимами»[41], по нам открыли поистине неприятный огонь. Один доброволец, Артур Вальтер, в паре шагов от меня получил легкое ранение в руку навылет, однако это не помешало ему позднее поучаствовать в контрнаступлении егерей.

Между тем левее, позади церкви показалась пара большевиков, которые стали стрелять по нам. К нам подбежал один лейтенант из егерей, взял четырех человек, в том числе и меня, чтобы прикрыть левой фланг. Там, укрывшись так хорошо, чтобы мы не могли их обнаружить, где-то залегли дюжина или больше большевиков и обстреливали нас, как только мы показывались, причем довольно метко, а порой и с должной дистанцией. К сожалению, подойти поближе они не пытались. Единственной их жертвой была старая дама, которая со своим маленьким внуком вышла из лесу с вязанкой хвороста, ребенка легко ранило шальной пулей. В ходе боя всех наших раненых на всякий случай под прикрытием отправили в Пикели, ведь тогда еще не могли в полной мере оценить ударную мощь и упорство русских. Постепенно огонь стал слабее и отдаленнее, пока наконец с наступлением темноты последние выстрелы не прогремели в направлении на Лутцхоф.

Противник оставил на поле боя всего до 18 убитых, в основном, судя по документам, «стрельников»[42] из 3-го Курляндского стрелкового полка, однако также и некоторых местных большевиков, которые решились присоединиться к своим красным собратьям по ходу их победоносного шествия. Наши потери были очень невелики: кроме еще одного егеря Вальтер был единственным раненым.

Часто превозносимая храбрость латышских стрелков, этой «красы русской революции», также не вызывала особенного трепета. Они, конечно, были лучше, чем местные банды, однако не более того. В любом случае их можно было спокойно сдерживать при соотношении сил 1:3 и даже 1:5, а то и громить».

Несмотря на эти местные успехи, положение на Виндаве в конце января было ни в коем случае не обеспечено. После взятия Виндавы большевиками фронт – от Варенхофа до Тыркшле – проходил лишь примерно в 50 км вдоль р. Виндавы, в то время как на севере и на юге красные начали обходить фактически незащищенные фланги ландесвера и Железной дивизии.

И все же, однако, неудачи в последнюю неделю января явно парализовали наступательный дух большевиков, а полученная таким образом ландесвером и Железной дивизией передышка имела решающее значение для дальнейшего хода боевых действий.

1-я гвардейская резервная дивизия

Однако подъем духа и укрепление веры в себя в войсках отразились, главным образом, в отчете об обстановке губернатора Либавы, который теперь, несмотря на полученные противником подкрепления, твердо рассчитывал на удержание рубежа по Виндаве. Однако решительная перемена могла произойти лишь с прибытием 1-й гвардейской резервной дивизии, которую Верховное командование «Север» 4 февраля передало 6-му резервному корпусу. Эта дивизия, прекрасно проявлявшая себя в боях на Западе на всех направлениях вплоть до последнего момента, прибыла в Берлин в середине декабря 1918 г. Уже на Рождество ее состав настолько сократился, что кроме нескольких ударных отрядов едва удавалось найти людей, способных обеспечивать уход за лошадьми.

Поэтому когда дивизия 22 декабря, непосредственно перед завершением демобилизации, получила приказ вновь сформироваться для боев в Прибалтике, поначалу возникли серьезные трудности. Не хватало буквально всего, прежде всего денег, без которых о вербовке не стоило и думать. Лишь когда дивизия вступила в контакт с уже тогда существовавшим вербовочным бюро «Балтенланд», во главе которого стоял младший брат германского командующего в Финляндии, советник правительства граф фон дер Гольц, и пошло пополнение полков[43]. Прежде всего дивизии удалось раздобыть некоторое количество испытанных командиров, к ним при роспуске прежних воинских частей добавились и лучшие элементы из нижних чинов. Но приходили и целые роты, эскадроны и батареи, удерживаемые преданностью своим командирам. Их вело чувство долга и воодушевление; к ним присоединялись и горстки маргиналов всех видов, авантюристов, частью годных в солдаты, но куда больше не лишенных моральных изъянов, стремящихся в первую очередь «к своей пользе». Таковы были войска, которые можно было удерживать воедино лишь постоянным надзором и «очищением» с помощью являвшихся в относительно большом количестве офицеров и унтер-офицеров из боевых полков дивизии.

Несмотря на это и вопреки чудовищным трудностям, с которыми удавалось в революционные времена доставать самое необходимое обмундирование и оснащение, в течение месяца января в районе Бернау, куда была переведена дивизия, получилось сформировать наполовину боеспособные части.

2-й гвардейский резервный полк силами в 500 человек уже в середине января был отправлен в окрестности Лыка, где он был пополнен добровольцами из Восточной Пруссии, эшелоном вюртембержцев, а также кадетами и студентами. Когда 6 февраля из Либавы пришла настойчивая просьба о помощи, туда смогли отправиться двумя батальонами и пулеметной ротой, где их поначалу разместили около Шкуди. 12 февраля 1-й офицер Генштаба капитан фон Рабенау[44] с отрядом гвардейских стрелков прибыл с первым транспортом из Штеттина в Либаву. После некоторой паузы за ним последовали остальные части дивизии частью на судах из Штеттина, частью по железной дороге через Мемель в Либаву, куда и прибыли последние транспорты 20 февраля.

Бои в зоне ответственности 52-го генерального командования

Далее к югу у 52-го генерального командования получивший немного артиллерии отряд Рандова держался на дороге и у железной дороги Таурогген – Шавли. Там знали, как постоянно удерживать противника в напряжении с помощью мелких операций, чтобы их относительную численную слабость не могли распознать. Первые готовые к применению части из приданной генеральному командованию 45-й резервной дивизии – половина 2-го батальона 210-го резервного пехотного полка, две батареи и саперная рота – 18 января пришлось передать губернаторству Либава, а положение их командной инстанцией в Кёнигсберге оценивалось как очень опасное. Два дня спустя за ними последовали вновь образованный отряд фон Либермана, батарея и пулеметная команда.

Из 86-й пехотной дивизии, о прибытии которой было объявлено тогда же[45], боеспособные части должны были быть выдвинуты к Скаудвиле на дороге Тильзит – Шавли.

В остальном же на участке фронта 52-го генерального командования вплоть до середины февраля сохранялся почти полный покой. Охотничья команда отряда Рандова 12 февраля продвинулась до железнодорожного узла Радзивилишки и там разрушила локомотивы и рельсовые пути.

Действия советских войск

Уже в ходе отступления немцев за Виндаву русские повсеместно отказались от упорного преследования.

Угрожавшая порой опасность, что они двинутся в общем направлении на Тельше и тем самым смогут выйти на внутренние фланги 52-го генерального командования и войск губернаторства Либава, а также к магистрали Мемель – Либава и самому Мемелю, быстро исчезла. Только под Тельше 4 февраля были отмечены крупные силы регулярных войск и местных большевиков.

Теперь уже сложно сказать, насколько в такой сдержанности большевиков сыграли роль внутренние слабости или оперативная недееспособность формирований красных или же давление, оказываемое на их силы в северной Лифляндии эстонцами и финнами, которые 1 февраля заняли Валк. Небольшие отряды, отправленные штабом 52-го генерального командования в конце января и начале февраля в Корцяны, Саланты и Плунжяны, а также другие местечки западной Литвы, а командованием 1-го корпусного округа к железной дороге Мемель – Либава, не смогли бы остановить серьезное наступление русских на линию Мемель – Либава. Ведь единственной основой для них, как и для отряда Рандова, была лишь постепенно прибывающая 45-я резервная дивизия слабого состава. 5 февраля она была подчинена 52-му генеральному командованию.

И так сложное положение этих небольших отрядов, в особенности в полосе по обе стороны дороги Таурогген – Шавли, становилось еще хуже потому, что вся территория в тылу вплоть до германской границы кишила мародерами, которые не только неслыханным образом разоряли местное население, подрывая репутацию германских войск, но и угрожающе вели себя по отношению к квартирьерам и прочим военнослужащим, если они оставались по одиночке. Лишь постепенно удавалось разоружать их банды, так как они раз за разом находили поддержку у полубольшевистского местного населения.

Весьма ощутимые неприятности доставляли и более чем неясные взаимоотношения с местным литовским ополчением и большевиками. С одной стороны, германские военные и административные инстанции содействовали вооружению местного населения в надежде, что этим будут облегчены действия остатков германских войск, с другой – войска вполне справедливо усматривали в вооружении полубольшевистских крестьянских масс серьезную опасность для своего спокойствия. В ходе боев в отряде Рандова раз за разом брали в плен людей, которые пытались в последний момент сорвать литовские нарукавные повязки, чтобы тем самым выдать себя за большевиков, то есть за тех, кто ведет войну. Однако из-за продолжавшихся между правительствами переговоров всеобщее разоружение литовского ополчения оказалось невозможным. Столкновения с ополчением оставались на повестке дня, ведь даже подчинявшиеся германской гражданской администрации главы округов далеко не всегда придерживались заключенных договоренностей. Так, 5 февраля в Кельмах отряд Рандова разоружил ополченцев, отправленных туда главой округа из Скаудвиле без предварительного уведомления военных инстанций.

Разграничение сфер ответственности в северной Литве – Курляндии

К середине февраля на литовско-курляндском театре военных действий произошли столь глубокие перемены, что по приказу Верховного командования «Север» с 14 февраля 52-е генеральное командование и 6-й резервный корпус выходили из сферы подчинения штабу 1-го корпусного округа и теперь получали собственные участки фронта, а именно: 52-е генеральное командование от участка Смешанного резервного корпуса на линии Оникшты (в 50 км юго-восточнее Поневежа) – Кальноберже – Неман при впадении в него Дубиссы и до германской границы, а западнее вплоть до линии Бауск – Янишки – Куршаны – оз. Бирзуле – Константиново – Хайдекруг, а 6-й резервный корпус – оттуда и до Балтийского моря. Границей участков обоих корпусов в тылу стали рубежи рейха, где пограничная охрана осуществляла в основном полицейские функции.

Им были подчинены:

6-му резервному корпусу:

Губернаторство Либава, 1-я гвардейская резервная дивизия по мере ее прибытия, балтийский ландесвер, Железная дивизия, находящиеся на участке корпуса части 45-й резервной дивизии, отряд Вайерганга (штаб и 1-й батальон 341-го полка, штаб и 2 батареи 86-го полка полевой артиллерии)[46], все прочие находящиеся в его зоне добровольческие формирования.

52-му генеральному командованию:

45-я резервная дивизия (без находящихся в зоне 6-го резервного корпуса частей), отряд Рандова, прочие находящиеся в его сфере ответственности добровольческие формирования.

Штаб 52-го генерального командования был переведен в Тильзит, 45-я резервная дивизия продолжала сосредотачиваться вокруг Тауроггена.

Задачами обоих штабов верховное командование теперь уже полагало продвижение своей линии фронта на восток так далеко, чтобы германской стороной вновь могла использоваться железная дорога Либава – Шавли – Кейданы, а также очищение тыловых территорий от большевиков и банд грабителей. 6-й резервный корпус, кроме того, должен был вновь овладеть Гольдингеном и Виндавой. Штаб 1-го корпусного округа по-прежнему осуществлял охрану границы на своем участке. В Литве и в дальнейшем оставались Смешанный резервный и Ландверный корпуса[47].

* * *

Но еще прежде чем началось выполнение этого приказа, потребовались важные перемены, так как из-за внезапных передвижений большевиков под угрозой с севера оказалось Ковно, что сделало необходимым подкрепление для Смешанного резервного корпуса. Поэтому 13 февраля Верховное командование «Север» приказало подчинить 45-ю резервную дивизию Смешанному резервному корпусу и немедленно начать стягивать в Ковно все имеющиеся в досягаемости ее части[48]. Отряд Вайерганга вошел в состав дивизии. Между тем ожидавшаяся атака на Ковно не состоялась, однако переброска 45-й резервной дивизии все же была проведена, после чего она сосредоточилась в резерве к западу от Ковно.

В связи с этим активные действия в полосе 52-го генерального командования оказались пока что невозможными. Но и в 6-м резервном корпусе должно было пройти некоторое время, прежде чем будет наведен относительный порядок, а важнейшая боевая часть – 1-я гвардейская резервная дивизия – завершит сосредоточение. Поэтому на прибалтийском фронте воцарилось повсеместное, прерываемое лишь небольшими операциями немцев затишье, в то время как 1-я гвардейская резервная дивизия постепенно подвигалась ближе к р. Виндаве к юго-востоку от Либавы.

II. Подготовка к наступлению в Курляндии

Неизбежную паузу в боях перед началом наступления новое командование в Курляндии использовало, чтобы прояснить поставленные ему задачи, насколько это вообще было возможно в такой хаотической ситуации на фронте и на Родине, улучшив базу для успешных действий или же создав ее заново.

В первую очередь граф фон дер Гольц стремился к цели низвержения большевизма, развивая в войсках старопрусский солдатский дух, но отрицая всякое наемничество, и, в конечном итоге, желал образования враждебных Советам и дружественных немцам окраинных государств. При этом он вполне сознательно выходил за рамки тех намерений, которые были у его занятых совершенно иными заботами командиров.

В командовании самого корпуса его командующий и начальник штаба майор Хагеман были заняты преимущественно политическими проблемами, включая борьбу с солдатским советом, в то время как 1-й офицер Генштаба капитан фон Ягов довольно самостоятельно занимался всеми тактическими и оперативными вопросами. С учетом проблем со связью при подготовке операций и при определенных обстоятельствах он и сам неоднократно выезжал на фронт. Там он обсуждал запланированные мероприятия с командирами и их офицерами Генштаба и так же распоряжался от имени штаба корпуса, что затем, как правило, задним числом одобрял командующий корпусом[49]. Приказы об исполнении в основном имели целью ввести в дело отдельные инстанции штаба корпуса и обеспечить согласованные действия соседних частей при наступлении.

Делами губернаторства Либавы командующий корпусом занимался с увлечением, хотя это и прибавило ему работы, однако трения и противоречия были исключены изначально. Начальником штаба губернаторства был назначен майор Хайнерсдорф.

Отношения с политическими кругами страны

Среди политических сил, с которыми следовало установить ясные отношения, несмотря на все его бессилие в тот момент, первое место занимало латвийское правительство. Однако с момента его переезда в Либаву у него было очень немного приверженцев, в частности, оно находилось в жестком конфликте с сильнейшими в экономическом отношении слоями населения страны – немцами и евреями. Тем не менее, оно старалось усилить свои позиции пестованием самого радикального латышского национализма, но понимание в этом встретило лишь у весьма тонкой прослойки еще только возникающей латышской интеллигенции. Ведущим деятелем правительства был безусловно премьер-министр Ульманис[50]. Внешне он производил впечатление крестьянина, однако был весьма образован, повидал мир, в том числе бывал в Германии и в Америке и, в первую очередь по соображениям целесообразности, стоял на стороне Антанты. Главными представителями настроенной резко антигермански и склоняющейся к большевизму группы были военный министр Залит, а также министры Гольдман и Паэгле. Правительство относилось к германским оккупационным властям в целом враждебно, хотя и, разумеется, нуждалось в защите с его стороны от наступающих большевиков. Вместо того чтобы вступить в разумное сотрудничество с немцами, правительство пыталось опираться на Антанту и периодически стремилось натравить близкое к нему по политической окраске правительство Германской империи[51] на военное командование. В тот момент премьер-министр находился в поездке по европейским столицам, чтобы заинтересовать зарубежные кабинеты в судьбе Латвии и получить от них деньги.

Решающее значение имело то, что у правительства Ульманиса отсутствовала прочная опора в населении. Только сам премьер-министр имел небольшое количество последователей, однако они жили в основном в Лифляндии. Масса населения, по мнению графа фон дер Гольца – около 60%, а в Либаве и еще больше, была настроена пробольшевистски. С приверженцами Ульманиса ее объединяла только ненависть к балтийским немцам, которых они хотели лишить их владений, а также подорвать их культурное превосходство.

В целом правительство представляло собой зеркальное отражение латышского народа, переменившегося не в лучшую сторону из-за нигилистических и большевистских влияний, а также из-за российской национальной политики. Когда в свое время его положение в Риге стало совсем отчаянным, оно заключило 7 декабря 1918 г. договор о защите с германским генеральным уполномоченным[52], на основании которого и был основан балтийский ландесвер, а 29 декабря 1918 г. был подписан куда более известный второй договор[53], согласно которому всякий доброволец из-за рубежа, 4 недели принимавший участие в защите Латвии, должен был получить латвийское гражданство. Теперь же, спустя 2 месяца после подписания этого договора, его политика стала безусловно антигерманской. В отношении вопроса о поселении правительство формально было право, ведь в договоре от 29 декабря никаких гарантий этого обещано не было. Они были даны прибалтийскими крупными помещиками при других обстоятельствах, а в договоре от 29 декабря это было увязано с правом на латышское гражданство. Переговоры, которые вел по вопросу о поселении генеральный уполномоченный Германской империи с латышским премьер-министром в январе, не были доведены до финала. Они оставались вопросом силы, разрешение которого обе стороны молчаливо откладывали на будущее. Германские войска Ульманис пытался представить только как вспомогательный корпус, но не как оккупационные власти, а за счет исключавшейся договором принудительной мобилизации он стремился заручиться своей мощью, что, по мнению штаба германского корпуса, при настроениях большей части населения было бы равносильно формированию в тылу германских войск большевистской армии. Результатом усилий правительства стало несколько сотен рекрутов в Либаве. Его влияние на балтийский ландесвер ограничивалось лишь латышским батальоном бывшего русского полковника Колпака[54], да и в нем было весьма невелико. Германские части подчинялись в первую очередь комиссии ландвера, во главе которых стоял уполномоченный Балтийского национального комитета.

Державы Антанты в тот момент никакой активной политики на Востоке не проводили, однако укрепляли тылы латышского правительства. При этом поначалу ведущую роль имели англичане, так как они полагали, что должны защитить свои экономические интересы, которых в Прибалтике у французов и американцев попросту не было. Штаб корпуса справедливо опасался, что при всяких уступках он угодит в недостойную для него зависимость от латышского правительства и от стоящей за ним Антанты и должно будет спокойно смотреть, как систематически уничтожается все немецкое и немецко-балтийское. Однако отношение его к ним обоим поначалу было до некоторой степени неясным, потому что считали, что должны поддерживать отношения с латышским кабинетом как с местным правительством, а не полагаться только на военные средства.

Взаимодействие с германскими миссиями в Латвии и Эстонии, во главе которых, замещая генерального уполномоченного Виннига, был поверенный в делах ротмистр резерва доктор Бурхард, проходило в доверительной атмосфере.

Но и опереться на противников правительства Ульманиса было бы возможно только на некоторых условиях. Единственный пригодный для этого элемент, балтийские немцы, возглавлял которых перебравшийся в Либаву Балтийский национальный комитет, был слишком невелик по численности и ни в коем случае не был сплоченным. Явно ориентирующаяся на балтийских немцев политика не соответствовала замыслам правительства Германской империи. Латышские противники кабинета Ульманиса не были, однако, ни явными большевиками, ни врагами балтийских немцев и под давлением продолжительной оккупации[55] были более или менее враждебны к немцам.

В особенности сложной была ситуация в Либаве, где помимо различных параллельно действующих германских инстанций и латышского правительства были еще и радикально германофобская городская администрация, пропитанные большевизмом рабочие и чрезвычайно досаждавший солдатский совет. Последний имел совершенно неприемлемую позицию насчет своих заслуг при выводе 8-й армии и полагал себя в любом случае незаменимым. Решением от 14 февраля он провозгласил себя «Центральным солдатским советом Латвии» и выразил намерение «защищать достижения революции от всех угроз справа и слева». Постоянное противостояние с этим Центральным советом было неизбежно. Сначала штаб корпуса не признал «последовавшее по собственному произволу расширение сферы ответственности солдатского совета Либавы». Граф фон дер Гольц самым резким образом отклонил угрозы, которые позволили себе при первой встрече с ним представители солдатского совета. И все же влияние этого революционного органа на гарнизон оставалось пока что существенным.

Во фронтовых частях солдатских советов не было, что, по донесению штаба корпуса, «оказывало благотворное воздействие на боеспособность войск». Эту позицию затем стал отстаивать и представитель германского правительства. Попытки солдатского совета Либавы личными угрозами заставить губернатора изменить свою точку зрения тот отвергал со всей определенностью. Устремления натравить на штаб корпуса и Берлинский центральный солдатский совет остались безуспешными. Опасность, что солдатский совет сможет настроить против губернатора оккупационные войска в Либаве, исключать, однако, не следовало. Они даже до некоторой степени симпатизировали массам латышских рабочих.

В этих обстоятельствах особое значение приобрело установление твердого контроля над полицейскими частями, которые в тот момент попробовали устроить нечто вроде путча в пользу своего попавшего под следствие начальника. Их заслуга, что беспокойные и безработные рабочие Либавы так и не восстали.

В политическом же отношении усилия командующего корпусом поначалу были направлены на то, чтобы за счет восстановления дисциплины поднять репутацию германских войск, привлекая лучшие элементы из латышей к сотрудничеству с ними и по возможности устраняя существовавшие между латышами и балтийскими немцами противоречия. Он был вынужден проводить подобную осторожную политику, так как вплоть до прибытия 1-й гвардейской резервной дивизии никакими силами в Либаве не обладал.

Сначала на Антанту можно было особого внимания не обращать, так как она, явно занятая более насущными вопросами, в Прибалтике тогда вела себя сдержанно[56]. Первым ее очевидно антигерманским шагом стало последовавшее в конце февраля прекращение морского сообщения, что при незначительной пропускной способности тогда еще единственной железной дороги Мемель – Прекульн стало весьма чувствительной мерой[57].

Создание боеспособных войск

Еще важнее, чем прояснение этих политических вопросов, которое было осуществлено лишь постепенно, было объединение действительно дееспособных воинских частей в борьбе с большевизмом. Решение этой задачи зависело в первую очередь от того, удастся ли своевременно сформировать полноценный командный состав. Это получилось сделать неожиданно быстро. Помимо командующего корпусом и его штаба, а также командиров Железной дивизии и балтийского ландесвера, именно в 1-й гвардейской резервной дивизии большая часть офицеров среднего звена – здесь достаточно будет назвать майоров графа Йорка и фон Бредерлова (1-й гвардейский резервный полк), капитанов Плеве (2-й гвардейский резервный полк) и фон Шаурота (отряд Шаурота) – были солдатами старой школы, понимавшими значение строгой дисциплины для разрешения стоявших в Прибалтике сложных задач и знавшими, как восстановить ее в ходе неустанной работы. Наряду с ними за 4,5 года войны естественно выросло и новое поколение командиров, которое, как правило, само искало себе задачу по ходу боя, действуя там образцово, хотя и отстаивало достаточно свободные взгляды в отношении дисциплины. Они не случайно сами себя с гордостью называли «ландскнехтами». Поэтому возникавшие из-за этого некоторые конфликты, и не в последнюю очередь с инстанциями на Родине, были неизбежны. Потребовалось много лет тяжелой работы и учебы, чтобы из этих элементов, из остатков старой армии и уже выросших в послевоенные годы создать новые вооруженные силы, на которые Отечество, как и прежде, может смотреть с гордостью и доверием[58]. Поначалу же необходимо было использовать такие командные кадры, какие были, и постепенно добиваться настоящего единства в действиях.

Но и сами войска состояли из трех четко отличающихся друг от друга составляющих: 1-й гвардейской резервной дивизии, Железной дивизии и балтийского ландесвера. Однако все они в большей или меньшей степени нуждались во внутренней и внешней реорганизации. Их оснащение было неслыханно дурным, а средства связи почти полностью отсутствовали. Тяжелого вспомогательного вооружения было очень мало. Боеспособные авиационные соединения, которые при непростой ситуации с разведкой могли оказать ценную услугу, поначалу отсутствовали. Серьезнейший недостаток испытывали и в обученном личном составе.

Как на глазах германских революционеров проходила вербовка в добровольческие соединения и с какими трудностями при этом приходилось считаться, наглядно показывают дневниковые записи командира добровольческого эскадрона во 2-м гвардейском драгунском полку ротмистра Брауна фон Штумма:

«Так как из полка приходили лишь очень немногие добровольцы, а со стороны также приходили немногие, я приказал напечатать плакаты, на которых добровольцев в эскадрон 2-го гвардейского драгунского полка для защиты Восточной Пруссии приглашали явиться на Блюхер-штрассе, 27. Плакаты должны были расклеить во всех кварталах города уже завербовавшиеся солдаты. Как выяснилось позднее, эти «расклейщики» в действительности выполнили свою задачу лишь частично. Некоторые просто тут же выбросили плакаты и развлекались в городе.

И все же плакаты и объявления в газетах (даже в «Форвертс»[59]) имели такой успех, что ежедневно являлись толпы бывших солдат. Большая часть из них не внушала доверия, поэтому таких приходилось тут же отсылать. Но и среди оставшихся, уже завербованных, был большой процент непригодных. Либо мне приходилось как можно скорее отправлять их на все 4 стороны, либо же они радостно получали обмундирование и тут же растворялись, чтобы их больше никогда не увидели. Однажды дошло даже до того, что охрана склада ночью, прихватив подводу и обеих лучших лошадей из упряжки, ушла через дверь, выходящую прямо на улицу. На следующее утро мы остались с носом.

Нечто особенное представляли собой принимаемые обязательства; это был, так сказать, двусторонний договор между мною, как командиром, и добровольцами. Согласно ему, доброволец после определенного в договоре срока мог расторгнуть его и покинуть свою часть; далее он имел право на 14 дней отпуска через 3 месяца службы…

С другой стороны, он должен был в той или иной форме присягнуть. Но старой военной присяги уже не существовало. А вариант клятвы на верность народным уполномоченным[60] я даже не рассматривал…

Поэтому личный состав приносил присягу мне, это было почти средневековым ритуалом, который можно было бы оправдать только сложившейся ситуацией. Однако сколь серьезно относились люди к своей «присяге на верность», данной моей персоне, показывают большое количество дезертиров и упомянутая выше кража лошадей.

Итак, в первые недели этих постоянных перемен, настолько сильно вредивших процессу обучения, так что я даже прекратил его, можно было брать с собой только тех, кто уже служил в кавалерии. Значительную часть надо было еще сначала научить верховой езде; для упражнений в езде с пикой не хватило времени, поэтому их и не брали. В пулеметном взводе были только старые пулеметчики. Их являлось так много, что я смог ставить стрелками унтер-офицеров, которые уже командовали на фронте взводами.

Так как при продолжающихся переменах было невозможно познакомиться с каждым человеком в отдельности, я предоставил взводам некоторую самостоятельность. Командиры были ответственны за обучение и внешний вид и людей, и лошадей.

Спустя примерно три недели обучения езде и упражнений во дворе казармы эскадрон почти ежедневно выезжал на учения на Темпельхофском поле. Эскадронные учения довоенного образца имели целью лишь укрепление дисциплины. Муштра верхом воспринималась куда менее остро, нежели при пехотных упражнениях. В конце февраля установилась прекраснейшая весенняя погода, так что учения драгун радовали и в этом отношении.

Особое удовлетворение доставляли случаи, когда на Темпельхофское поле нас сопровождал полковой оркестр с литаврами. Эскадрон в стальных шлемах, с полковым оркестром во главе тогда всякий раз производил сильное впечатление на берлинскую публику, которая уже привыкла видеть на улицах исключительно недисциплинированную солдатню. По тогдашним временам было почти что неслыханно, если днем отдельные взводы с карабинами на плечах, в сомкнутом строю, во главе с офицером шли маршем на стрельбы в Хазенхайде[61].

* * *

Моя же голова была забита тем, что в отношении обмундирования и оснащения следовало выступить на фронте так же, как это было в 1914 г. После долгих блужданий туда-сюда удалось полностью обмундировать и оснастить весь эскадрон. Даже седла, чепраки и сбруя были совсем новые. Пулеметы вместе с повозками я приказал доставить с оружейной фабрики в Шпандау. Оба еще не бывали на поле боя, чтобы точно их пристрелять.

Что же касается личного состава, с начала марта я обучал его, чтобы в конце концов держать под контролем. В последние дни дезертирств уже не было. Все были готовы служить и исполняли свои обязанности без малейших затруднений. Для тогдашних времен и при таком смешанном составе это было что-то необыкновенное!

Сколь взбаламучен был личный состав, видно хотя бы из того, что у меня было двое солдат, которые еще незадолго до прихода ко мне, будучи спартакистами, штурмовали редакцию «Форвертс»[62]. С ними обоими у меня не было никаких проблем. С тех пор, как у нас на крагах были знаки различия, имевшиеся только у моего эскадрона, возник и своего рода здоровый дух товарищества. Солдаты были горды тем, что они – добровольцы, то есть нечто особенное».

И если все же этот эскадрон и возник в продолжение и при поддержке воинских частей еще мирного времени со старым материалом и прочным костяком из офицеров и унтер-офицеров, другие фрайкоры были зачастую обязаны своим существованием исключительно решимости и энергичным действиям отдельного, более или менее молодцеватого командира. Как это выглядело, могут продемонстрировать следующие строки из книги одного такого командира фрайкора, бывшего во главе роты Люнебурга, ставшей одним из первых подкреплений для Железной дивизии:

«…Уже не было более офицера и солдата, а только бойцы, хотя среди них были и офицеры. Связь между ними заключалась лишь в командире, в вере в него. Редко когда к подобным солдатским вожакам предъявлялись столь высокие нравственные и человеческие требования, как во фрайкоре. Ведь он должен был не только вести в бой, решительно и четко руководить, он обязан был заботиться о довольствии, обмундировании, амуниции, жалованье, иногда ночью вместе со своим денщиком выезжая верхом по большевистской территории к своему далекому отряду, чтобы иметь возможность уже на следующий день точно в срок выдать добровольцам заработанные ими деньги. Каждый солдат в отдельности никогда не обязан был задавать вопрос, где командир достал необходимое. Добровольцы в этом оказывались словно доверчивые дети перед заботливым отцом.

Все эти доверившиеся относились к командиру фрайкора с почти неистовой преданностью. Ведь после болота Ноябрьского бунта им вновь даны были опора и цель, возможность человеческого существования на новом, прикрывающем восточную границу поле боя. Этот доведенный до крайности принцип вождя представлял собой опасность. Если командир погибал, фрайкор оказывался поражен в самое сердце. Другому человеку в верности добровольцы уже не поклялись бы. Новый командир должен был бы сражаться буквально за каждую душу. Лучше всего подошел бы офицер, который с самого начала был во фрайкоре. Чужак так и остался бы чужаком, так как он не участвовал в формировании части с самого начала, не проникся его духом.

И это не было военной недисциплинированностью, как иногда утверждают. Эта своеобразная, основанная на доверии, позиция командира возникла потому, что во фрайкоре не было призывников, он был в миниатюре первым проявлением подъема национального духа, народной армией в самом чистом виде этого слова».

И сколь идеалистически было задумано это предприятие, столь велики были его трудности, возникавшие из-за такого отношения к командованию. Такой беззаветной зависимостью от командира и объяснялись те необыкновенные контрасты в свершениях одних и тех же частей, а также неизбежные порой уступки пожеланиям и особенностям подчиненных, о которых в армии старого образца с ее дисциплиной не могло быть и речи.

Дальше всего процесс восстановления частей из всех соединений корпуса продвинулся в 1-й гвардейской резервной дивизии. Под руководством ее последнего за годы войны командира генерал-майора Тиде в ней собрались почти исключительно испытанные в боях солдаты старых гвардейских полков. Сам командир дивизии являлся прошедшим многие сражения фронтовиком, который еще в 1915 г. за высоту Лоретто[63] получил Pour le Merite и теперь еще оказывал своим личным примером огромное влияние на солдат. В лице капитана фон Рабенау дивизия получила опытного офицера Генерального штаба. Кроме входивших в ее состав по старому боевому расписанию частей[64] теперь в нее влился ряд добровольческих формирований из бывших гвардейских и кавалерийских полков: батальон Шаурота из 1-го гвардейского, гвардейских стрелков и полка Елизаветы[65], батальон Мальцана из 5-го гвардейского полка и других воинских частей из Шпандау, эскадроны из 1-го гвардейского уланского, гвардейских кирасир, 7-го кирасирского и 16-го уланского полков. Офицерский корпус во всех соединениях был многочисленным и состоял в большинстве своем из испытанных фронтовиков. К последним относился, прежде всего, и командир пехоты, полковник барон фон Шрёттер, который, будучи типичным старопрусским служакой, особенно не выделяясь, своим твердым, цельным и резким характером воздействовал на своих солдат. Имелись и дельные и надежные унтер-офицеры. Необходимое обмундирование, оснащение и вооружение воинские части сумели раздобыть обычным тогда способом угроз солдатским советам, их собраниям и т.д. Мелкие препятствия вербовке со стороны некоторых инстанций, а солдатские советы даже полагали себя обязанными их устраивать, как, например, в Восточной Пруссии, были преодолены. Когда командир дивизии на смотру провел перед командующим корпусом находившиеся в Либаве части своей дивизии, в основном отряд Шаурота, они произвели блестящее впечатление. Один свидетель этого первого послереволюционного парада в Прибалтике из балтийских немцев писал:

«С того часа, когда в один солнечный февральский день со звоном и при образцовой дисциплине в разрушенную Либаву вступила 1-я гвардейская резервная дивизия, балтийские немцы поняли, что они могут вновь рассчитывать на помощь германских солдат».

Конечно, солдатский совет при этом ужасался мысли, что может «вновь возникнуть армия образца 1914 года». Таким образом, последствия революции сказывались и в этой дивизии[66]. Недостатка в отдельных проявлениях бунта ни в коем случае не наблюдалось. Нижние чины штаба дивизии постоянно стремились к возвращению домой. В Прекульне однажды дошло даже до открытого сопротивления, когда с обеих стороны было применено огнестрельное оружие.

О внутреннем и внешнем положении дивизии капитан фон Рабенау сообщал:

«После того как первые крупные силы 1-й гвардейской резервной дивизии были введены в бой под Виндавой, самая главная из опасностей, казалось, миновала. Противник уже не мог беспрепятственно продолжать наступление на Либаву и Восточную Пруссию. Однако и войска оставались в нестерпимом положении. Правое крыло было фактически оголено. Выгрузка русских частей под Шавлями указывала на намерение противника наступать. После этого мы действительно сумели упредить вражескую атаку всего на несколько дней. Размещение войск было самое жалкое, но самым невыносимым было снабжение частей. Например, передача приказов и доставка довольствия на правый фланг шли частично кружным путем через Мемель, делали огромный крюк, при этом, естественно, используя и гражданские ведомства. С имевшимися немногочисленными и недоформированными обозами многого добиться не удавалось. На тамошних дорогах – узких, в колдобинах или обледенелых – грузовики использовать было нельзя. Кроме того, бензин в основном разворовали. Своевременно вернуть похищенное было не так просто. Таким образом, пока что следовало полагаться на контроль над железнодорожной веткой Муравьево – Шавли. Сомнения по поводу такой, возможной лишь с помощью атаки операции оставались довольно весомыми».

Общая численность дивизии в начале марта составила около 5 тысяч человек в 7 батальонах, 3 эскадронах, 4 полевых батареях, одной саперной роте и в авиаотряде.

С еще большими трудностями должна была бороться «Железная дивизия». Приданные ей из Либавы части оказывались более или менее негодными. Они были испорчены влиянием портового города. Приток добровольцев с Родины постепенно набирал ход, однако было неизбежно, что среди недавно завербованных, в особенности посланных из официальных пунктов вербовки, как и прежде будут элементы, предполагавшие отнюдь не сражаться, а явно «добыть себе добро». Новая шинель, пара сапог и поездка в Прибалтику и назад, не считая высокой оплаты, было самым меньшим из того, что можно было получить при вербовке. Тогда все еще бывшие в обыкновении краткосрочные договоры о службе облегчали такой способ действий. И повторение его раз за разом, если начать умело им пользоваться, было вовсе не исключено. Постоянная смена личного состава затрудняла обучение и дисциплинирование частей.

Поэтому они решили помочь себе сами и затребовали с Родины известных офицеров, чтобы там «солдаты присягали их персоне и могли бы пробиться с эшелонами таковых, вне зависимости от того, насколько они велики, к Железной дивизии через советы рабочих и солдат».

К этим трудностям добавлялось и поведение некоторых инстанций на Родине. Под воздействием своих солдатских советов они пытались помешать вербовке в Железную дивизию или, несмотря на нее, задержать эшелоны с пополнением или же отправлять на фронт свои формирования. При этом они указывали на постановления военного министерства, которые прекращали право распоряжения ими или же оставляли за собой командование еще формирующимися добровольческими частями. Советы солдат или рабочих, а также матросов порой по собственной инициативе задерживали отдельных отпускников и добровольцев. Не редкостью были аресты и конфискации оружия и отдельных элементов обмундирования.

При таких обстоятельствах было попросту удивительно, что, несмотря на эти препятствия, в относительно короткое время – до конца февраля – были сформированы боеспособные части из 6 батальонов, кавалерийского отряда, 5 полубатарей и одного авиаотряда. Их общая численность в начале марта составила 4 тысячи человек, 2 тысячи лошадей, 10 орудий. В письме, которое должно было выступить против распространяемых в дивизии ложных воззрений, уже в середине февраля, пусть и несколько опережая события, указывали: «Дивизия обладает выдающейся боеспособностью, а ее соединения прекрасно дисциплинированы». Но и в боевом журнале дивизии от 19 февраля содержится запись, что дух войск великолепен, а порыв вперед едва удается сдерживать. Но вряд ли Железная дивизия будет оценена достаточно верно, если такое мнение не считать весьма преувеличенным. При тогдашней ситуации так, вероятно, и возник ошеломляющий факт, что такие войска прекрасно сражались вплоть до последних боев.

Но и в балтийском ландесвере процесс реорганизации успешно развивался. С 6 февраля после неоднократных перемен во главе недавно образованной части в лице майора Флетчера оказался испытанный во многих боях командир. Великолепный человеческий материал – цвет немецко-балтийского дворянства и бюргерства – да еще под воздействием их командиров из рейха явно привел к тому, что в ландесвере возобладали лучшие элементы и среди немцев из Германии – теперь эта часть стала спаянной, а ее переполняла уверенность в своих силах. Немедленно после прибытия майор Флетчер перевел так называемый верховный штаб из Либавы в Кацданген и устранил существовавшее до тех пор разделение между высшим штабом и боевым командным пунктом. В Либаве остался исключительно офицер Генштаба для регулирования снабжения. Дела в качестве начальника штаба принял на себя капитан прусского Генерального штаба граф цу Дона. На фронте новый командующий ландесвера провел настоятельно необходимую реорганизацию разбитых на множество мелких отрядов частей ландесвера. Так возникли:

Ударный отряд: две роты, эскадрон, пулеметный отряд, батарея под командованием лейтенанта барона Ганса фон Мантойфеля;

Отряд Мальмеде: три роты, пулеметная рота, батарея, командующий: капитан из Германской империи Мальмеде;

Отряд графа Шуленбурга: две роты, эскадрон, батарея, командующий: ротмистр граф цу Эйленбург;

Латышский батальон Колпака: три роты, эскадрон, командующий: бывший русский полковник Колпак;

Русский отряд князя Ливена: две роты, кавалерийский отряд, командующий: русский ротмистр князь Анатолий Ливен;

Кроме этого еще два небольших кавалерийских отряда балтийских немцев под командованием барона фон Энгельгардта и позднее приобретшего неприятную славу обер-лейтенанта Гольдфельда, а также небольшие формирования из немцев из Германии.

Пополнение офицерами и личным составом, если только его нельзя было осуществить за счет уроженцев этой страны, обеспечивало действовавшее в Берлине вербовочное бюро «Балтенланд», которое в первую очередь пыталось разыскивать находившихся в Германии балтийских немцев и опытный обучающий персонал из числа немцев Германии. Оружие, оборудование и деньги доставляло прусское военное министерство. В этих частях без всякой дискриминации относительно своего прежнего ранга служили и бывшие русские офицеры. Так, ротой отряда (позже батальона) Эйленбурга командовал подполковник барон Клейст, бывший прежде командиром русского кавалерийского полка, лично храбрый и любимый солдатами офицер. В его роте взводным был бывший русский адмирал барон Раден[67], участвовавший в манчжурской кампании, а в Мировую войну командовавший пехотной бригадой. Позднее он пал в рукопашной схватке.

Офицеры из балтийских немцев, служивших в германской армии, также содействовали быстрому подъему боеспособности ландесвера. Так, командиром ударного отярда был барон Ганс Мантойфель, бывший германский кавалерийский офицер, а также выходец из гвардейского гренадерского императора Александра полка барон Раден, которому подчинялась сформированная первоначально в Митаве рота балтийских немцев.

Влияние командиров и одержанные победы и привели к тому, что вскоре войска преисполнились сознанием своего безусловного превосходства над куда более сильным в количественном отношении противником.

Всего силы балтийского ландесвера к началу операций достигли примерно 4500 человек при 1500 лошадях.

Особое значение имел тот факт, что удалось обзавестись достаточными военно-воздушными силами. Уже к началу нового 1919 года капитан Грёккель в Ковно создал боеспособное соединение (425-й отряд). Чуть позже при Восточнопрусском добровольческом корпусе возник 433-й авиаотряд под командованием капитана Альта, он располагался в Мемеле.

В то же время по инициативе обер-лейтенанта-цур-зее Захсенберга на Родине была организована названная именем командира боевая эскадрилья. Ее формирование закончилось в Ютербоге в конце января. В ней были истребительное, боевое и разведывательное звенья. К концу февраля эскадрилья была переправлена в Курляндию частью морем, частью по суше, чтобы там быть приданной 1-й гвардейской резервной дивизии. Первый ее аэродром был в Вайнодене.

Между тем часто возникала мысль привлечь к разгрому большевизма также и добровольцев из других северных государств, но она была отклонена. Ведь для всех заинтересованных кругов в Швеции, стремившихся к продвижению своих торговых дел и к размещению безработных, вернувшихся из финской кампании[68], финансовой поддержки от латышского правительства не хватало. Так как другими гарантиями заручиться не удалось, из всей этой затеи ничего не вышло. Только финны, исходя из необходимости обеспечить свою же безопасность, предоставили в распоряжение эстонской[69] республики добровольцев для борьбы с советскими войсками в северной Лифляндии.

Тыловые коммуникации, пока это дозволялось Антантой, шли по морю, а затем по железной дороге Либава – Прекульн – Мемель в Восточную Пруссию. Эта последняя связь из-за недостатка подвижного состава оказывалась недостаточно масштабной.

Снабжение из-за царившего на Родине недостатка всего самого необходимого, вызванного революцией хаоса в административных органах и противодействия множества настроенных против войск в Прибалтике инстанций, в особенности же некоторых солдатских советов, было делом очень трудным. Особенно недоставало картофеля, мяса и овса. Скот приходилось добывать в Литве. Перегон скота был очень сложен и приводил к постоянным жалобам, к тому же это производилось без содействия местных комендантов и без санкции местных властей.

Снабжение боеприпасами, в особенности, конечно, весьма недостаточной по численности артиллерии, тогда казалось сравнительно обеспеченным. А вот жалобы насчет недостатка обмундирования, особенно насчет обуви и шинелей, напротив, тянулись всю кампанию напролет. И отечественные интендантства, ответственные за обмундирование, из-за огромных потерь, вызванных революцией, явно оказались более или менее опустошены. Система добровольчества, вынуждавшая выдавать обмундирование все новым людям из скромных запасов, в то время как приходящие с фронта по меньшей мере оставляли себе свою обувь и мундиры, весьма затрудняла обеспечение экипировкой.

Преодолеть все эти трудности должны были помочь находчивость и неприхотливость воинских частей. Поэтому соединения зачастую доходили до того, что отправляли на Родину, в свои гарнизоны так называемых офицеров-снабженцев, чтобы они там «позаботились» обо всем необходимом, в особенности же о пулеметах и телефонном оборудовании, а также о снаряжении для лошадей, полевых кухнях. Само собой разумеется, такой способ действий не обходился без некоторых трений и требовал сравнительно большого персонала.

Для нужд снабжения в сфере ответственности корпуса имелись:

Не слишком провозоспособная, находящаяся в частном владении небольшая железная дорога Либава – Газенпот и всего два пригодных к движению локомотива на ней;

Магистраль Либава – Прекульн – Муравьево, насколько она вообще была под контролем немцев, также с недостаточной и плохой материальной частью.

Состав обозов на конной тяге был слишком мал. Автоколонны из-за погодной обстановки (снег и лед) применения не получили.

III. Мартовское наступление в Курляндии и Литве

Очищение Виндавы

Прежде чем думать о наступлении в восточном направлении, следовало обеспечить северный фланг балтийского ландесвера. Для этой цели ландесвер еще 12 февраля вновь взял Гольдинген и удержал его под контрударами большевиков[70]. После доклада в штабе корпуса они перешли в наступление на Виндаву. Командир построил свой план на быстроте и внезапности. Пользуясь длинной северной ночью, с 23 на 24 февраля он лично повел к расположенной в 65 км Виндаве уже не нужные на виндавском участке от Шрундена до Гольдингена части ландесвера, посадив их на сани, если только не было лошадей. Внезапно напали на выставленные под Сурсом посты большевиков, а также двинули фланговые отряды, чтобы отрезать русским путь к отступлению на восток или северо-восток. Первоначальное намерение окружить большевиков за счет концентрического наступления вдоль побережья и с востока по обе стороны ветки Туккум – Виндава пришлось оставить из-за начавшейся оттепели.

С рассветом 24 февраля отряд изготовился к атаке южнее Виндавы. Однако гарнизон, около 400 человек 1-го Курляндского революционного полка и 150 человек местного ополчения, был предупрежден заранее, поэтому утром 24-го главные комиссары покинули город по железной дороге. Сам гарнизон оказал ожесточенное сопротивление, так что ворвавшиеся на южную окраину города балтийцы поначалу продвигались вперед медленно. Однако когда открыли огонь высланные из Либавы корабли, а по инициативе майора Флетчера в тылу большевиков высадилась предоставленная в его распоряжение штабом корпуса рота гвардейских стрелков, сопротивление было сломлено.

Бой вновь окончился полной победой, хотя части большевиков из-за невозможности своевременного блокирования пути отхода на север удалось бежать по железной дороге. Даже сам размер перехода был весьма существенным для войск, имеющих столь малый военный опыт. За успех пришлось заплатить не слишком дорого – 7 убитыми. Победу в последующие дни были вынуждены закрепить систематическим обыском города, так как в нем укрывались многочисленные большевики, а из засады стреляли солдатам в спину. Майор Флетчер, который в течение всего боя находился в первых рядах и там был ранен, заслужил полнейшее доверие со стороны своих подчиненных. Его действия в бою под Виндавой произвели такое впечатление на этих прекрасных солдат, что мы сочли нужным привести здесь описание их от одного из бойцов: «Майора Флетчера никогда не видели в войсках иначе чем на передовой с карабином на перевес и с несколькими патронташами вокруг шеи. При наступлении на Виндаву он вместе со своим начальником штаба и двумя офицерами для поручений выехал вперед к войскам, посчитав, что высланная вперед кавалерия уже на дороге. Однако она свернула в сторону. Поэтому на перекрестке в лесу отдохнули, чтобы затем воссоединиться с авангардом. Ночью дошло до боя между штабом и большевиками, в котором Флетчер был легко ранен в голову, а также в бедро.

При дальнейшей атаке на Виндаву рядом с ним был ранен первый адъютант ротмистр фон Армидштедт. Ординарец штаба погиб. Два офицера для поручений – немцы из рейха – повели пулеметные отряды направо и налево от дороги в Виндаву. Одно-единственное орудие Флетчер всегда держал на передовой и тем самым намеревался незамедлительно подавлять локальные очаги сопротивления.

Таким образом, Флетчер и его офицеры недавно сформированных частей сплачивали войска вокруг себя, оказывая на них сильное влияние. Среди балтийских немцев порыв и так присутствовал, однако офицеры из Германии должны были направлять его».

Бой за Гольдинген

Ожидавшегося контрудара на Виндаву большевики так и не нанесли, Виндава, путь в которую был открыт ледоколами, была защищена, зато атаковали Гольдинген, где оставались небольшие части ландесвера и две роты гвардейских стрелков под командованием ротмистра графа цу Эйленбурга. Русские перебросили несколько сотен подкрепления из Угалена и утром 28 февраля объявились под Гольдингеном. Им удалось захватить врасплох пост эскадрона Поли в Пельцене и окружить Гольдинген со всех сторон. Однако гарнизон не позволил себя смутить. Раненный пулей в колено ротмистр граф Эйленбург руководил обороной, лежа в постели, с большой выдержкой и энергичностью. Были отражены несколько плохо управляемых атак. Огонь русской артиллерии особенного эффекта не имел. Гарнизон даже смог 1 марта в ходе контрудара на юго-запад вновь открыть себе дорогу на Газенпот.

Между тем майор Флетчер в соответствии с указаниями штаба корпуса взял основные силы ландесвера в Виндаве и повел их в ночь на 2 марта таким же быстрым маршем на Гольдинген, как он неделей до этого вел свои войска на Виндаву. Противник уклонился от концентрической атаки с севера и запада и отступил на восточный берег р. Виндавы. Майор Флетчер смог беспрепятственно выехать на двух автомобилях, где были установлены пулеметы, к своим войскам в Гольдинген.

Положение в конце февраля. Русские и латышские войска

Тем временем обстановка прояснилась настолько, что можно было провести запланированное наступление.

По имеющимся данным, в конце февраля у противника в районе под Виндавой и Гольдингеном, помимо кавалерии, были 1-й Курляндский революционный полк и другие банды, под Шрунденом – Пампельном – 2-й латышский полк, в районе Эссерна 3-й латышский полк, за фронтом под Ригой и в Митаве 1-й и 5-й латышские полки. Далее к востоку от Тельше и до Муравьево сообщалось о 39-м и частях 47-го международного рабочего полка, в Митаве был штаб бригады, в Куршанах – «женский батальон смерти». В Шавлях ожидали прибытия из Москвы 6-го и 20-го русского пехотных полков.

Кроме того, в стадии формирования были: 10-й латышский полк в Ауце, 18-й латышский полк в Митаве, 16-й и 17-й латышские полки в Риге, четыре запасных полка в Риге, части которых, предположительно, уже были на фронте[71].

Боеспособность латышей, а они были ядром армии красных, с момента вступления их на родину оценивалась как существенно снизившаяся. Дезертирство было в них куда более частым явлением, нежели в русских войсках. Интернациональные рабочие полки оценивались невысоко.

Вооружения и оснащения было достаточно. Из артиллерии был один дивизион, но в остальном докладывали лишь об отдельных орудиях. Боеприпасов не хватало из-за полнейшего отсутствия обозных частей. Это же вынуждало войска кормиться с окрестной территории. Зачастую они сражались лишь за то, чтобы грабить и иметь возможность прожить грабежом. В остальном же следовало считаться с упорным сопротивлением русских при фронтальных атаках, зато с большой их уязвимостью на флангах[72].

Большевистское латышское правительство

Положение назначенного Советским правительством в Москве красного правительства Латвии (во главе со Стучкой[73]) было, как и прежде, тяжелым. На тот момент самая явная угроза для него была с севера, от эстонцев и союзных с ними финнов. Они посчитали себя вынужденными двинуть регулярные войска на северный фронт, а также попытались обзавестись пополнением за счет призыва и новых формирований. Планы их были направлены на сохранение за собой страны и реорганизацию ее по большевистскому образцу. Незанятую ее часть надо было наводнить большевистской пропагандой и подготовить к последующему завоеванию. Более крупных наступлений при этих обстоятельствах ожидать не приходилось. Надо было считаться лишь с локальными атаками, прежде всего ради добычи продовольствия.

Было естественно использовать это состояние слабости советской власти, чтобы освободить от нее как можно более крупную часть страны и тем самым более эффективно сдерживать большевиков, нежели за счет длинных фронтов на границах рейха. Погодная ситуация также требовала активных действий, ведь с началом таяния снегов курляндские дороги оказались бы фактически негодными к использованию на несколько недель вперед. В самих войсках уже давно носилась мысль атаковать большевиков и выйти на рубеж р. Аа. Их обучение велось именно в этом смысле.

Между тем еще до этого граф фон дер Гольц попытался устранить всякие инциденты с латышским правительством. Военный министр последнего Залит без консультаций со штабом корпуса вывел с фронта латышскую роту в Либаву, а тот соответственно – пусть и без успеха – потребовал в ответ отставки Залита. Становившийся все более острым вопрос о латышской мобилизации командующий корпусом пытался разрешить в ходе личных переговоров с главой правительства Ульманисом. Однако из-за упорства латышей он оставался открытым. Германское Верховное Главнокомандование отклонило всякое вмешательство комиссии по перемирию.

Оперативные планы 6-го резервного корпуса[74]

1 марта генерал граф фон дер Гольц смог доложить штабу армейского командования «Север» о своих оперативных намерениях. Он исходил из того, что наступление в обход с усиленным левым крылом из-за недостатка подвижного состава на северокурляндских железных дорогах невозможно. Поэтому основной удар следовало наносить на правом крыле вдоль железной дороги Либава – Муравьево – Митава, отправив туда сильнейшее соединение – 1-ю гвардейскую резервную дивизию. Тем самым можно было надеяться, что Курляндский полуостров будет отрезан от своего основания. Детали уточнили 27 февраля на совещании офицеров-генштабистов командования корпуса, 1-й гвардейской резервной и Железной дивизий, а именно: сначала Железная дивизия выдвигала свой правый фланг с линии Шеймеляны – Грёссен через Лаишев, а занимаемый ею ранее район освобождался для 1-й гвардейской резервной дивизии. Ландесвер пока что оставался на месте. Из-за этого, а также в связи с нехваткой войск и сложностями в снабжении и возникало разделение на предварительную операцию под кодовым названием «Оттепель» и на главную под шифром «Ледоход». В соответствии с пожеланием Железной дивизии командующий корпусом поручил проведение предварительной операции именно ей. Весьма вероятная возможность латышско-спартакистского восстания в тылу наступающих войск также принималась в расчет. Но воля командиров возобладала над всеми сомнениями.

Новое распределение участков следовало провести так, чтобы правое крыло Железной дивизии двинулось через Лаишев по участку этой же дивизии, ведь для дальнейших операций для нее незаменима была станция Муравьево – этим обеспечивалась ее безопасность, кроме того для ландесвера открывались переправы через Виндаву под Шрунденом.

Начало предварительной операции было назначено на 3-е, а главной – на 10 марта. В качестве предпосылки для обеих операций штаб корпуса назвал штабу армейского командования «Север» скорейшую присылку бронепоезда с эшелоном сопровождения, достаточного количество подвижного состава и продовольствия, так как на довольствие из разоренной большевиками местности рассчитывать не приходилось.

Для главной операции были намечены три участка:

Правый: 1-я гвардейская резервная дивизия с приданным отрядом Шлентера (из 52-го генерального командования) под командованием генерал-майора Тиде.

Правая граница: линия Константиново – Куршаны – Янишки – Бауск, левая граница: Прекульн – Вайноден – Пикели – Лаишев – Вегери.

Центральный участок: Железная дивизия майора Бишофа, оттуда и до линии Дурбен – Шрунден – Фрауэнбург.

Левый участок: балтийский ландесвер майора Флетчера, от Железной дивизии и до Балтийского моря.

Задачи дивизиям и балтийскому ландесверу на операцию «Оттепель»

Командующим участками поставили следующие задачи: генерал-майор Тиде должен был наступать к линии Шакинов – Вегери, выдвинув отряд Шлентера в качестве флангового прикрытия на Куршаны, майор Бишоф – на линию Альт-Ауц – Гросс-Ауц – Альт-Шварден, обеспечив использование ветки Муравьево – Альт-Ауц, наконец, майор Флетчер обеспечивал левый фланг Железной дивизии наступлением на линию Фрауэнбург – Узмайтен – море. Ландесвер в связи с его заинтересованностью в освобождении крупных курляндских населенных пунктов и защите его земляков, при соответствующем тактическом положении мог наносить удары и за пределы указанной линии. Руководящим замыслом между тем было за счет наступления с выдвинутым правым плечом заставить большевиков уйти с их позиций в северной Курляндии или по меньшей мере облегчить будущее наступление ландесвера. Чтобы обеспечить взаимодействие Железной дивизии и ландесвера, обоим был предоставлен весьма профессиональный штаб под руководством подполковника Генштаба Эберхарда фон дем Хагена, который, однако, приступил к работе лишь 12 марта и, как вскоре выяснилось, не смог облегчить дело командования и передачи известий.

Помимо тактических приказов, во исполнение этого штаб корпуса 2 марта выпустил еще особые «Указания по руководству операцией». Согласно им, наступление крупными сомкнутыми соединениями в связи с обстановкой на дорогах и возможностями размещения исключалось. Вместо этого штаб корпуса рекомендовал образовать небольшие боеспособные отряды из двух-трех рот пехоты, пулеметной роты, артиллерийского взвода, минометного отряда и саперной команды. Войска должны были наступать как можно скорее и внезапно на лошадях, повозках, санях и по железной дороге, взаимно поддерживая друг друга и преимущественно воздействуя на фланги сил противника, который был к этому особенно чувствителен. На одиночных дорогах, как было заявлено, неизбежно глубокое эшелонирование, чтобы предотвратить угрозу тыловым коммуникациям со стороны местных банд или же отрядов, разбежавшихся по лесам. Будут выделены участки, при необходимости следует действовать самостоятельно, если вдруг откажут каналы связи. При этом предписывалось учитывать действия друг друга, избегая выдвижения вперед отдельных колонн и тем самым возможных неудач.

Для поддержания связи с вынужденно остававшимся в Либаве штабом корпуса необходимо провести и наладить проводную связь его с участками атаки. Кроме того, следовало планомерно использовать радиостанции, а при соответствующей погоде – привлекать к осуществлению связи и летчиков. Последние должны использоваться и для обстрела вражеских войск из пулеметов и для бомбардировок, а также для доставки боеприпасов, продовольствия и перевязочных материалов.

Охрана магистралей организовывалась за счет распределения отдельных веток между участками атаки.

На случай успеха операции и благоприятной обстановки со снабжением штаб корпуса имел в виду наступление на линию Янишки – Митава – Бранденбург – Мале-Миуше.

52-е генеральное командование просили, не считая выдвинутого им на Куршаны отряда Шлентера, позднее двинуть его силы на Шавли – Бауск. 6-й резервный корпус при этом рассчитывал на такое содействие очень небольших сил его соседа и поэтому указывал 1-й гвардейской резервной дивизии усиливаться на правом крыле из-за возможной фланговой угрозы. Лишь когда 7 марта действовавший в районе Нетце отряд Брандиса прибыл по железной дороге Тильзит – Шавли, 52-е генеральное командование смогло действовать более активно.

В особом приказе граф фон дер Гольц указывал также, что развитие и безопасность операции в существенной степени зависят от того, что население освобожденных территорий действительно сможет увидеть в немцах освободителей. Поэтому серьезнейший долг всех командиров и личного состава – по отношению к местному населению действовать соответствующим образом. Само собой разумеется, что враждебные действия, угрожающие безопасности войск и их тыловых коммуникаций, должны быть подавлены, однако столь же естественно – избегать всяких выступлений при постановке на размещение и при реквизиции продовольствия, причем при необходимости следует их строго предупредить. Наказания не должны быть основаны лишь на голых подозрениях.

Местность, по которой должно было идти наступление, по большей части была покрыта лесами и болотами, зачастую непроходимыми. Многочисленные дефиле давали достаточно возможностей для упорной обороны небольшими силами. Стояли сильные морозы, но снега было мало, так что войскам вместо саней приходилось использовать повозки.

Бои перед началом наступления

В ходе последних дней подготовки к наступлению дошло до целой серии боев, вызванных вновь пробудившимся атакующим порывом германских частей. Так, 26 февраля отряд Шлентера атаковал выдвинувшийся из Шавлей через Лукники батальон и в ходе боев дом за домом взял эту деревню. Противник понес тяжелые кровавые потери и отступил на Куршаны, оставив 33 пленных и многочисленное вооружение и боеприпасы. Наши же потери составили 3 убитых и 8 раненых. 28 февраля отряд добровольцев из Железной дивизии штурмом взял Курзиттен и с большими потерями (12 убитых) отбросил врага, 2-й батальон 8-го латышского стрелкового полка. Трофеями стали многочисленные винтовки и патроны.

Конечно, при этой малой войне порой и германская сторона несла болезненные потери, чего при таком противнике и при неопытности некоторых частей было не избежать. Так что 23 февраля патруль из батальона Либерманна – 1 офицер и 10 солдат – был отрезан большевиками. Балтийский батальон Мальмеде 26 февраля в ходе разведывательного рейда восточнее Шрундена потерял 11 человек убитыми и 8 ранеными.

Наступление Железной дивизии[75]

Железная дивизия предполагала наступать шестью смешанными отрядами. Свою атаку майор Бишоф полагал вести 3 марта силами приданного ему из Гвардейской резервной дивизии батальона Шаурота на Тыркшле, батальоном Дойна на Муравьево и батальонами Борке и Балла на Пампельн. Атака на Тыркшле и Муравьево должна была последовать одновременно на рассвете. Первый из них достиг полного успеха. Рота Куровски (1-й гвардейский пеший полк) взяла Тыркшле штурмом, сломив яростное сопротивление. 55 убитых и много военных материалов, среди них два тяжелых орудия, стали зримыми доказательствами первой победы в ходе германского наступления, за которое пришлось не особенно дорого заплатить жизнью одного офицера и также легким ранением одного из солдат. И это было тем ценнее, что в соседней колонне Дойна атака развивалась вовсе не так быстро.

Последняя была внезапно атакована с юга, запада и северо-запада, в то время как рота отряда Шаурота приняла на себя прикрытие правого фланга. Противник, располагавший большим количеством пулеметов и бронепоездом, отчаянно сопротивлялся. Поддержка артиллерии германской стороне была оказана с запозданием, ведь орудия приданного отряду взвода отстали. В то время как южная колонна была задержана, северная продолжала наступать и ворвалась в Муравьево, где наткнулась на превосходящие силы противника. Кроме того, еще и подвела одна рота, из которой в день после боя пришлось уволить не менее 50 солдат. Наконец, большевики бросили подкрепления из Эссерна. На юге дали о себе знать бежавшие из Тыркшле части его гарнизона, так что небольшой отряд Дойна оказался под угрозой с обоих флангов и с тыла. Вследствие этого его командир, сам получивший ранение, отдал приказ об отходе на прежние квартиры. Потери – погиб один офицер[76], 9 солдат, ранены 3 офицера, 22 нижних чина – при небольших его размерах были довольно чувствительны.

На северном крыле Железной дивизии батальоны Борке и Балла выполнили свою задачу после небольшого боя и взяли Пампельн. Латышский батальон ландесвера занял предместье Нойхоф и отразил удары русских на Шрунден.

Командующий дивизией, который выехал к своей средней колонне (Хайльберг) в Грёссен, вечером 3 марта находился в тем более сложном положении, что никакой связи с отрядом Дойна не было. Доносились слухи о полном уничтожении отряда. Несмотря на это, он держался своих планов на 4 марта о наступлении на Эссерн, а потому приказал егерскому батальону, выставив охранение со стороны Муравьево, атаковать эту деревню с юго-запада, отряду Хайльберга с запада и батальонам Либерманна и Баллы с севера. Противник медленно отходил перед фронтально наступавшими отрядами, однако смог взять во фланг огнем артиллерии и пулеметов далеко забравшийся вперед батальон Баллы. Последний отступил с тяжелыми потерями.

К Муравьево пробился бронепоезд с саперным отрядом Фолькмара на нем, однако от захвата станции отказались.

Вступление в бой 1-й гвардейской резервной дивизии

1-я гвардейская резервная дивизия между тем сосредотачивалась в районе под Прекульном и восточнее его, преодолевая самого разного рода трудности. Тактически она была разделена на 5 смешанных отрядов – Йорка, Плеве, Бомсдорфа, Хорста и Шаурота[77]. Она, так же как и другие соединения, чтобы раздобыть самое необходимое из снабжения и обезопасить себя от ударов в спину со стороны местного населения, все еще вынуждена была бороться и с недостойными элементами в своих рядах. Постепенно начавшаяся латышская мобилизация также стала доставлять определенные трудности. Несмотря на все это, дивизия уже с 24 февраля начала смену юго-восточных постов Железной дивизии в районе Сяды. В начале марта началось наступление.

О настроении, царившем к моменту атак, 1-й офицер Генштаба дивизии пишет: «В штабе дивизии было по-настоящему напряженно. Из-за недостатка средств связи вмешательство в ход событий во время выдвижения фактически исключалось. О телефоне нечего было и думать. Строительные части и связисты, устранявшие помехи, никогда живыми до цели не добирались. При смене квартир вплоть до апреля штаб дивизии постоянно должен был идти с охранением на марше. Тогда я редко ездил на автомобиле, почти всегда верхом. Командирам приходилось руководить разделенными отрядами. Только с обоими флангами поддерживалась радиосвязь, правда, работала она действительно хорошо. Надеяться на утренние или дневные донесения не приходилось. Таким образом, следовало ожидать исхода после самой тщательной подготовки наступления. Все шло хорошо, выше всяких ожиданий. Всего было около 5 тысяч солдат, которые атаковали на фронте более чем в 50 км, не тревожась из-за угрозы почти полностью открытому правому флангу».

Первым с врагом столкнулся 2 марта под Неворанами отряд Йорка силами 1-й и 11-й роты 2-го гвардейского резервного полка вместе с отрядом Шлентера. Насчитывавший 300 человек гарнизон деревни был отброшен на северо-восток[78].

5 марта 2-й батальон 2-го гвардейского резервного полка по собственной инициативе и после ожесточенного сопротивления противника занял Муравьево. 1-е батальоны 1-го и 2-го гвардейских резервных полков без боя вышли к Векшням. В этот день часть их добралась и до Муравьево.

7 марта бронепоезд лейтенанта Штихлинга, а на нем отряд гвардейских стрелков лейтенанта фон Хаугвица, выехал в Куршаны, отогнал русский бронепоезд и рассеял только что высаженный там батальон. Транспортный состав батальона предприимчивая горстка прицепила к своему бронепоезду и доставила его назад в Муравьево вместе с лошадьми, кассой, багажом, полевыми кухнями и пулеметами.

Продолжение операций Железной дивизии[79]

В Железной дивизии между тем обер-лейтенант Фолькмар 5 марта собрал основные силы отряда Дойна под Рузгие. Отряд Либерманна вышел в район Силленкруга. Вражеские силы были обнаружены на линии Лаишев – Друве, а также под Брезилгеном и Курзиттеном.

6 марта батальоны Борке и Либерманна продолжили наступление в северном направлении. В Граверне они наткнулись на крупные силы противника, которые после краткого боя были отброшены. Батальон Борке затем двинулся на дорогу Шрунден – Фрауэнберг, чтобы открыть правому крылу ландесвера переправу через Виндаву под Шрунденом. Одновременно туда же вмешался со стороны Шрундена и Нойхофа латышский батальон Колпака, а через Варенхоф кавалерийские отряды Энгельгардта и Похли. Дошло до краткого боя, в ходе которого красные бежали в северо-восточном направлении.

После этого началась, к сожалению, перестрелка с латышским батальоном полковника Колпака, преследовавшего отступавших от Виндавы русских. Прежде чем взаимными усилиями удалось прояснить недоразумение[80], полковник Колпак и его адъютант погибли. У германской стороны тоже были потери. Большевики под давлением на них с двух сторон рассеялись и исчезли в лесах. За успех пришлось дорого заплатить потерей дельного командира латышского батальона, который пользовался доверием как германского командования, так и латышского правительства.

Участник этого трагического происшествия весьма конкретно и наглядно описывал его так: «6 марта рано утром начался марш в северном направлении к шоссе Шрунден – Фрауэнбург. Нам были приданы для поддержки два орудия, что было в то время большой редкостью. Незадолго до полудня мы столкнулись с врагом. Батальон развернулся к бою в направлении на одно небольшое поселение. Там же был и перекресток дорог. Мы атаковали слева. Мой пулемет отнесли на левый фланг, то есть на самый дальний участок. Пройти прямо по лесу по рыхлым громадным сугробам было делом нелегким, к тому же в центре атаки, то есть прямо по поперечной дороге, наступали весьма бодро. Большевики оказывали незначительное сопротивление и исчезли на непроглядной и крайне лесистой местности, так что вскоре мы уже овладели деревней, а на перекрестке дорог захватили два русских пулемета и значительное количество телефонных аппаратов. На правом восточном выходе из деревни наши орудия были сняты с передков и открыли огонь вслед большевикам. Батальон, пока орудия вели огонь, собрался на перекрестке дорог и встал группками, замерзая на морозе.

Между тем по основной дороге вдоль леса был отправлен отряд на 600 м далее к северу, оказавшийся на левом фланге. Вскоре он вернулся назад бегом, а отовсюду раздалось «Они идут!». Батальон немедленно двинулся фронтом к лесу, встав на позицию. Правое крыло на перекрестке образовывал штаб батальона с капитаном фон Борке и капитаном Форкампфом-Лауэ. Последний был командиром 1-й роты, куда входил и мой пулемет. Левее стояла эта рота, за ней на обочинах дороги 2-я рота, несколько прикрывая нас. Какой-либо связи влево, вправо или с тылу не было, мы знали только, что где-то западнее или юго-западнее должен был быть батальон Баллы.

Согласно старой привычке с Западного фронта, я поставил мой пулемет на позицию на правом крыле перед нашей стрелковой цепью. Мои подносчики патронов смогли найти укрытие в придорожных канавах и своими карабинами поддержали огонь пехоты, кроме того, так у меня появился сектор обстрела в обе стороны. Я очень рассчитывал на обход обеих наших рот – около 200 человек – и на фланговую атаку. Таким образом, я оказался совсем один в 70 м перед фронтом, причем при мне был только мой стрелок по имени Прокоп. Я в бинокль наблюдал за находящейся передо мной лесной опушкой, где вскоре показалась стрелковая цепь. При этом они были в обычной русской форме, в серых меховых фуражках и в длинных коричневых шинелях. Если бы это зависело от меня, я позволил бы сначала этой цепи выйти из леса и потом с 400 м открыл бы огонь. Однако, к сожалению, пехотинцы за моей спиной, едва первые показались из леса, тут же стали стрелять. А когда к этому обстрелу присоединился и другой пулемет слева от меня, я тут же зарядил первую свою ленту и чисто срезал всю лесную опушку. Противник залег в лесу и немедленно открыл оттуда огонь. Тут же началась оживленная перестрелка с обеих сторон. В паузе я смог поразмыслить, что обоз нашего противника может находиться только на шоссе, прямо передо мной сворачивавшем в лес и, наверное, там шедшем дальше. Теперь я увеличил дальность и дал около 1000 патронов по возможному месту скопления, где я предполагал продолжение шоссе, при этом полковник Колпак и погиб, ведь он действительно со своим штабом был на шоссе, как и его адъютант, немецкий офицер-артиллерист.

Бой был прерван из-за того, что никакого огня по нам уже не открывали, а вскоре слева нас объехал порученец верхом на коне. В штаб батальона сообщили, что перед нами латышская часть, которая только что перед этим сражалась с большевиками. Она нам была не знакома, ведь помимо балтийского ландесвера, носившего фельдграу, с нами шли еще и латышские части, которые, к несчастью своему, все еще были в русской форме. Позднее я смог разузнать, что перед этим трагическим столкновением между нами и латышами и действительно были войска красных, которых верно идентифицировали наши разведчики. Однако они, должно быть, ушли в сторону, а потому мы и наскочили на латышей».

На крайне северном крыле курляндского фронта в тот же день в дело вступил и гарнизон Виндавы, отправивший в рейд отряд в районе Писсен – Ангермюнде[81]. Отряд – 90 человек с 4 пулеметами под командованием обер-лейтенанта Вемайера – по прибрежной железной дороге достиг своей цели, однако из-за начавшихся сумерек вынужден был отказаться от завязавшегося было боя. Он пробился обратно в Виндаву, мимо также занятого войсками Попена, по незнакомым тропам. Поезд по прибрежной ветке смог вывезти немецкие семьи из деревень к северу от Виндавы.

1-я гвардейская резервная дивизия и Железная дивизия под Лаишевым[82]

1-я гвардейская резервная дивизия 8 марта силами отрядов Шаурота и Бомсдорфа[83] под общим руководством командира 1-го гвардейского резервного полка майора фон Бредерлова атаковала Лаишев. Для этого гвардейские стрелки лейтенанта фон Арнима (Ахима) пошли в обход с севера, а рота Елизаветы[84] капитана Гроссе – фронтально на занятую крупными силами при пулеметах деревню. Молодые добровольцы из роты Елизаветы, по большей части ученики унтер-офицерской школы из Потсдама, не стали, однако, ждать подхода гвардейских стрелков, а в одиночку в образцовом атакующем порыве штурмовали населенный пункт. Конечно, им пришлось заплатить за свою удаль 22 ранеными, однако этот блестящий военный успех был не лишен эффекта. Русские бежали, преследуемые отрядом гвардейских стрелков лейтенант фон Рюмкера.

Железная дивизия запланировала на 8 марта атаку на сильную и укрепленную русскими позицию Лаишев – Друве. Для этого майор Бишоф отправил: правая колонна обер-лейтенанта Фолькмара – егерский батальон, пулеметная рота отряда Петерсдорфа, отряд саперов Фолькмара – на кирху Ринген; левая колонна капитана Хайберга – отряд Хайберга, пулеметный снайперский отряд Петерсдорфа без одной роты, разведывательный отряд Бессера, кавалерийский отряд Драхенфельса – на Друве – Лудзе; батальон Баллы, который сначала должен был следовать за отрядом Хайберга, – на пасторство Ринген.

Другие части дивизии, в особенности батальоны Либерманна и Борке, остались на своей позиции. Только что прибывший полубатальон «Гамбург» оставили в распоряжении командира дивизии под Эссерном. Цели наступления были достигнуты отрядами Фолькмара и Баллы при незначительном сопротивлении противника. А вот у отряда Хайберга дело дошло до тяжелых боев, в основном в лесах к юго-западу от Друве. Командир отряда капитана Хайберг был ранен. Несмотря на это, его войска около полудня достигли своей цели. Более того, колонна Фолькмара в ходе преследования противника вышла к поместью Ринген, Хайберг – к Галенхофу, батальон Баллы, довольно рано вышедший к своей первоначальной цели – кирхе Ринген, – к Юмправеетену (севернее Галенхофа).

Противник в ходе боев потерял 60 человек убитыми и еще больше – ранеными. У победителей оказалось весьма значительное количество пулеметов, полевых кухонь и повозок.

Небольшие потери наших войск – один убитый и 4 раненых – командующий Железной дивизии приписывал уже привившейся в дивизии тактике. Она заключалась во взаимодействии немногочисленных орудий с пехотой, а она, зачастую вместе с минометами, под прикрытием на передовой пролагала путь стрелкам. Пехота уже привыкла наступать тонкими маршевыми колоннами с выдвинутым далеко в сторону фланговым охранением. При первом же выстреле разворачивались в сторону от дороги небольшие ударные отряды, которые, тщательно приспосабливаясь к местности, быстро и внезапно пытались обойти противника. Бóльшая подвижность достигалась подвозом багажа на санях.

Противник только облегчил такую тактику тем, что вплотную стягивал свои неповоротливые части. Как только начинал ощущаться обход, он, как правило, своевременно отходил. Его артиллерия, плохо руководимая, в основном могла вести лишь неэффективный рассыпной обстрел.

Результат первого этапа операции

Бои под Лаишевым и Рингеном обозначили своего рода финал первого этапа запланированного наступления «Оттепель». Результатом боев стали изгнание русских с рубежа р. Виндавы, устранение прямой угрозы Либаве и находящимся за ней территориям рейха, а также появились перспективы для дальнейшего наступления, которое было по-прежнему необходимо в связи с невозможностью удержать длинную и не защищенную естественными рубежами линию фронта на фоне явного недостатка сил. Однако, прежде чем можно было бы приступить к нему, следовало прояснить обстановку в тылу введенных в дело частей, а также отрегулировать процесс их снабжения. Настоятельно нуждалась в прояснении и обстановка на правом фланге. Правое крыло 1-й гвардейской резервной дивизии, как и прежде, фактически висело в воздухе. Выгрузка вражеских войск под Шавли означала, что у него есть наступательные планы.

И действительно, командование советской латышской армии в начале марта было занято мыслью об одновременном энергичном контрнаступлении против белоэстонских частей и немцев, имея конечной целью взятие Ревеля и Либавы. Стоявшая под Нарвой 7-я армия красных для этой цели была переименована в Красную Эстонскую и подчинена командованию Красной Латышской армии. Однако германское мартовское наступление положило конец этим планам.

Политическая обстановка в Прибалтике

Перед продолжением операции было крайне необходимо прояснить ситуацию в тылу. Антанта, причем неизвестно, из страха ли перед усилением германских войск в Прибалтике или же по иным политическим соображениям, решилась на имевшую самые серьезные последствия для дальнейшего хода событий меру: блокирование морского сообщения с Либавой. Командующий военно-морскими силами Антанты, стоявшей на рейде Либавы, отправил 6 марта письмо, в котором говорилось, что, согласно решению Высшего военного совета, «более никаких передвижений германских войск, запасов или угля между германскими и остзейскими портами на Балтийском море с Запада на Восток позволяться не будет, а ныне осуществляемая блокада Германии на Балтике будет строго соблюдаться и впредь». Какого-либо обоснования такой чрезвычайной меры приведено не было. В немедленно последовавшем ответном письме с протестом командующий корпусом обращал внимание на то, что при недостаточном снабжении провиантом, боеприпасами, оснащением и пополнением уже совсем скоро не останется ничего иного, кроме как очистить занятую часть Латвии; снабжение немецких и латышских частей без судоходства просто исключено.

«Тем самым я буду вынужден прекратить успешно начатое вытеснение большевистских войск, сдав всю Латвию тут же активизировавшимся большевикам и отступив с германскими войсками непосредственно к германской границе».

В ходе второго шага, предпринятого генералом графом фон дер Гольцем 8 марта по отношении к специальной миссии англичан майора Кинана, он указывал на то, что если дальше оттягивать решение, он начнет отводить подчиненные ему войска, начиная с левого крыла, к линии Окмяны – Лаишев – Прекульн – Отанке (южнее Либавы). Отрезано было и снабжение по морю Виндавы, бывшее весьма насущным вопросом[85].

Результатов эти усилия не имели. Присутствовавшие в Прибалтике представители Антанты не хотели или не могли высказываться по поводу мер стоящих над ними инстанций. Судя по имеющимся документам, вмешательства же ведомств из самой Германии не последовало вовсе.

Все снабжение вследствие этого, если только не могла помочь Либава со всеми ее запасами, осуществлялось исключительно по не слишком провозоспособной ветке Мемель – Прекульн – Муравьево, а оттуда шло в войска с помощью немногочисленных и едва сформированных обозов на конной тяге, а также по обледенелым дорогам на грузовиках, которым по-прежнему не хватало бензина. Если, в конце концов, и стало возможно наладить снабжение, привести его в порядок, а также доставить незначительные запасы требующихся боеприпасов, то все же недостаток испытывали почти во всем. Офицер Генштаба 1-й гвардейской резервной дивизии писал: «Не у всех солдат есть шинели, не хватает зимнего обмундирования, и это при тогдашних-то морозах. Обувь была в самом безотрадном состоянии. Вместо сбруи были одни веревки, а в обмундировании постепенно стали пускаться на самые гротескные вспомогательные средства».

Но и борьба с латышским правительством продолжалась без всякого результата. Дело было в основном в якобы противоправных реквизициях со стороны германских войск. Штаб корпуса в секретном приказе учел те из жалоб, что были оправданны, однако в тогдашней ситуации – сильная нужда в войсках, недостаточное снабжение и снизившееся за долгое военное время моральное состояние солдат – решительной перемены в данной проблеме добиться было нельзя.

Инцидент с Гольдфельдом

Особую главу составил внезапно приключившийся тогда инцидент с Гольдфельдом. Командир отряда Гольдфельда из балтийского ландесвера, германский офицер резерва еврейского происхождения[86], из-за его поведения в ходе боя под Гольдингеном и по другим причинам несколько раз получал выговор от своего начальства и внезапно отправился к латышскому батальону, командование которым должен был принять вместо погибшего полковника Колпака полковник Баллод[87]. Призванный к ответу командующим ландесвером, прибывшим на место, он отказался ему повиноваться, ссылаясь на приказ латвийского военного министра о том, что он должен со своим отрядом присоединиться к латышскому батальону. Выяснилось, что хотя Гольдфельд является германским подданным, он сам посодействовал такому приказу. Потребовалось весьма энергичное личное вмешательство командующего корпусом, чтобы побудить латвийское правительство к уступкам. Гольдфельд был снят с должности, принесли требуемые извинения. Однако он позднее вновь объявился у латышей и в конце концов стал подполковником в латвийской армии[88].

В отличие от этого, не внушающего особого доверия, «немца из рейха» внутри ландесвера в целом произошло существенное прояснение обстановки. Командиры отдельных отрядов балтийских немцев в конце февраля подали майору Флетчеру меморандум, в котором ставили свое дальнейшее участие в борьбе против большевиков в зависимость от того, что балтийским немцам будут предоставлены политические гарантии: мысль, которая при тогдашней тяжелой для их соплеменников обстановке была отнюдь не лишней. Однако командующий, тот, кто направлял запросы в высшие инстанции, в частности, от командиров ударных частей, сумел разъяснить барону фон Мантейфелю, что планы их далеки от реальности. В конце концов, удалось достичь согласия с представителем русских[89] и с уполномоченным Балтийского национального комитета бароном Самсоном на их участие в наступлении. План – тем самым оказать давление на правительство Ульманиса – был отброшен, хотя при ретроспективном анализе об этом можно только пожалеть. Остановились лишь на обещании командующего отстаивать перед графом фон дер Гольцем пожелания балтийских немцев, в частности – о смене правительства.

В начале февраля возникла и поддерживалась представителем Балтийского национального комитета бароном Самсоном мысль о как можно более быстром наступлении на Ригу, что усилило бы склонность членов латвийского правительства к компромиссу с балтийскими немцами, а потому в ходе размышления о дальнейших операциях ландесвера это сыграло роль, о чем еще предстоит поговорить.

На положение в тыловых территориях яркий свет проливает тот факт, что 8 марта местные большевики осмелились совершить налет на ангар цеппелинов в Вайнодене, а вот схватить его исполнителей не удалось. Штаб корпуса отдал распоряжение, что при повторении подобных налетов приданные дивизиям бронепоезда № 5 и 21, вне зависимости от положения на фронте, будут ускоренно брошены туда и, «несмотря на нежелательное распыление сил» в ходе боевых действий, смогут обеспечить постоянное снабжение важнейших населенных пунктов и охрану объектов (железных дорог, мостов, аэродромов и т.д.).

Операция «Ледоход»[90]

В целом же штаб корпуса не позволил помешать запланированной операции ни подобным трудностям, ни прекращению морских транспортировок. Там считались с немалыми подкреплениями противника под Альт-Ауцем и Шавлями и по этой причине оставили новую операцию в жестко установленных рамках. Генерал граф фон дер Гольц поэтому 9 марта приказал, чтобы операция «Леходод» даже при быстром продвижении не заходила за линию Грузен – Шагоры – Нойенбург – Кандау – Тальсен. Даже высланные вперед отряды должны были пересекать этот рубеж лишь с разрешения штаба корпуса. 1-й гвардейской резервной дивизии для защиты своего правого фланга следовало оставить под Попелянами по меньшей мере отряд Йорка вплоть до 13 марта или же – вновь прибывший отряд Мальцана в качестве прикрытия фланга под Шавли. Срок атаки на Фрауэнбург, которую должен был вести батальон Баллода, был назначен на 11 марта в 10 утра. Железная дивизия тем самым должна была скоординировать свои маневры под Фрауэбургом. Отряду Шлентера 1-я гвардейская резервная дивизия передала приказ, что тому следовало вновь перейти под командование штаба корпуса 13 марта в Куршанах.

Штаб 52-го генерального командования предполагал, что его войска к 12 марта будут стянуты под Шавкяны, а 14-го начнется общее наступление по обоим берегам Дубиссы на Шавли. Отряду Шлентера дали указание взять 14 марта Куце и в 8 утра 15 марта вместе с полком Фишера двинуться на Шавли.

Тем самым было обеспечено взаимодействие войск, сражавшихся в Курляндии и северной Литве.

Ход операции «Ледоход» оказался существенно быстрее, нежели предполагали штабы обоих корпусов. Отряд Шлентера уже 10 марта прибыл под Куршаны и двинул свою кавалерию на Мартинишки.

В железной дивизии батальон Либермана уже 9 марта после короткого боя занял Курзиттен.

На правом крыле 1-й гвардейской резервной дивизии 10 марта отряд Йорка без боевого контакта с противником вышел в район восточнее Крупе, 2-й гвардейский резервный полк – к Мартинишкам. На левом 1-й батальон 1-го гвардейского резервного полка еще днем ранее взял с бою Вегери.

Правое крыло Железной дивизии без боя вышло на линию Альт-Ауц – Альт-Шварден.

Балтийский ландесвер 10 марта в зародыше подавил контрудар большевиков через Варвен на Виндаву за счет молниеносного наступления отряда ротмистра фон Йены от Гольдингена. Тогда же батальон Баллода после небольшого боя, где его блестяще поддерживал батальон Борке из Железной дивизии, взял Фрауэнбург. Противнику удалось эвакуировать многих мужчин призывного возраста и все запасы зерна из Фрауэнбурга еще до того, как в дело вступил ландесвер.

11 марта последовало и само столь тщательно подготовленное взятие Шавлей: рота 2-го гвардейского резервного полка и отряд Шлентера быстро и решительно въехали в Шавли на бронепоезде № 5 и заняли город. Отряд Йорка из 1-й гвардейской резервной дивизии без боя взял Шакинов. 2-й гвардейский резервный полк взял после упорной схватки Шагоры.

Железная дивизия использовала день 11 марта для развертывания к наступлению, назначенному на 12 марта на якобы занятый крупными силами Альт-Ауц. Предназначавшиеся для него отряды Фолькмара и Петерсдорфа вышли в район Ной-Ауца. Левое крыло дивизии осталось стоять. С 1-й гвардейской резервной дивизией договорились, что ее левофланговый батальон (Бодунгена из 1-го гвардейского резервного полка) с юга будет содействовать наступлению на Альт-Ауц. Была отражена атака большевиков на отдельно стоявший гвардейский уланский эскадрон, а из-за вмешательства в бой 1-го батальона 2-го гвардейского резервного полка противника постигла кровавая неудача.

12 марта Железная дивизия после небольшого боя овладела Альт-Ауцем, где к ней попали помимо 2 орудий и богатые трофеи из оставленного ранее германского военного имущества. Северные колонны в ходе постоянных стычек с превосходящими силами противника вышли к Альт-Швардену, Лемзерну и Штрикену. Однако дальнейшее наступление было исключено из-за положения со снабжением.

Левое крыло 1-й гвардейской резервной дивизии вышло в район к северу от Вегери, из которых противника выбили с тяжелыми потерями. Вмешательство под Альт-Ауцем оказалось излишним.

Однако пришлось сделать паузу и в продвижении этой дивизии, так как подвоз был ненадежен. Пока не будет перешита железнодорожная колея, немногочисленные обозы не могли снабжать рвущиеся вперед войска.

Взятие Туккума

13 марта теперь тремя колоннами двинулся вперед к дороге Айспур – Цабельн и балтийский ландесвер. Гарнизон Виндавы должен был силами выдвинутого отряда взять Угален. Наступление всех трех колонн проходило победоносно, были достигнуты цели: отряд Ливена – Шеден, отряд Эйленбурга – Кабиллен, а ведомая самим майором Флетчером колонна – Цабельн, хотя порой прибыли лишь поздно ночью.

Чтобы отрезать большевиков, а предполагали, что их под Тальсеном много, майор Флетчер, – а утром 14-го он еще ждал донесений от отрядов Ливена и Эйленбурга, – решил уже днем этого же дня продолжить наступление на Туккум. Тем самым он, не зная того, действовал в соответствии с указанием главного командования «Север», которое 13 марта в телефонограмме заявило, что взятие Туккума «при улучшении ситуации с транспортировкой по морю» является крайне желательным.

Перед городом для его взятия к 6 утра 15 марта изготовилась северная группа, а отправленный через Замитен батальон Эйлебурга выслал вперед сильный обходящий отряд с артиллерией. Этот отряд, свернув незадолго до Туккума, зашел на восток, взял магистраль и дорогу Туккум – Митава и продвинулся до станции Туккум-Восточная. Срок выступления был установлен таким образом, что и этот отряд мог бы атаковать около 6 утра. Отряд Ливена был отправлен к поместью Ной-Дзиррен. Батальон Баллода должен был наступать «насколько это необходимо» в выделенной ему полосе, чтобы поддерживать контакт с Железной дивизией и отрядом Ливена. Батальон, однако, в операциях ландесвера не участвовал, ведь связь с его командованием была прервана. Он получал указания прямо от группы Хагена.

Эти дерзкие и самостоятельные распоряжения полностью соответствовали духу войск, их нечувствительности к климату, их высокой мобильности и выдержке. Если же они и не были исполнены полностью, как того требовали указания, то произошло это не по воле командиров и не из-за самоотдачи войск, а лишь из-за неожиданного сопротивления противника и препятствий, вызванных погодой и состоянием дорог. Обледенелые зачастую подъемы на плохих дорогах осложняли продвижение вперед и концентрацию маршевых колонн.

Лишь отряд Ливена в этих обстоятельствах около 11 вечера единственный из всех вышел к предписанной ему цели Ной-Дзиррен. Там командир его, так как на прибытие приказов рассчитывать не приходилось, решился продолжать наступление сам. 15 марта в 9 утра он вышел к Фридрихсбергу, где был разогнан большевистский комиссариат.

Отряд Эйленбурга обнаружил, что мост через Амелит у Маткульна разрушен, а потому пришлось сделать изрядный крюк. Под Замитеном он наткнулся на 500 большевиков при 2 орудиях, которых и отогнал в ходе 3-часового боя. Большевики понесли существенные потери. Дальнейшее наступление привело 15 марта в 10.30 утра в Штайнхофе, а тогда же днем – в Туккум.

Последний тем временем был взят главной колонной. Она столкнулась с особыми трудностями в холмистом районе между Цабельном и Кандау и около 8 вечера расположилась на отдых и развернулась на местности. Противодействие врага было незначительным. Под Кандау было найдено несколько большевиков в германской форме[91], да поблизости отогнан вражеский пост. Разрушенный мост под Луженом был быстро восстановлен. В 5 утра, вопреки всем трудностям, к которым добавился еще и весьма крепкий мороз, – вышли к Альт-Мокену. Оттуда майор Флетчер отправил батальон Мальмеде фронтально, а ударный отряд – в обход слева в атаку на Туккум. Противник оборонялся на высотах к северу и северо-западу от города, однако при активном содействии нашей артиллерии после краткого боя он был отброшен, а сам Туккум был взят в ходе уличных боев.

Кавалерия ударного отряда лейтенанта фон Белова, несмотря на крайнее напряжение людей и лошадей, тут же выступила в преследование и прямо перед Шлоком сумела отобрать у большевиков угнанных ими в последний момент около 100 заложников из гражданских.

Противник – в данном случае 10-й и 16-й латышские и русский Витебский полки – из-за так и не подошедших остальных отрядов смог отступить. Чтобы по меньшей мере взять в оборот еще оставшихся в северной Курляндии, в частности – в Тальсене, большевиков, пока они не ушли через Шлок в Ригу, майор Флетчер 16 марта выставил заградительную линию от Туккума и Рижского залива. Отряд Ливена был отправлен в Шлампен, где против него была кавалерия красных.

Тем самым балтийский ландесвер осуществил свершение, которым недавно сформированная часть могла гордиться во всех отношениях. Он продемонстрировал, чего можно добиться в ходе молниеносных действий даже небольшими силами против нестойких призывников, а большевики в Курляндии были именно таковы. Быстрота, рвение в атаку и упорство в преодолении трудностей сделали ландесвер способным на такое. Их командиры знали, как довести до максимума и использовать самые блестящие качества вверенных им войск с помощью своих распоряжений и на личном примере.

Правое крыло ландесвера, батальон Баллода и отряд Энгельхардта, не теряя контакта с Железной дивизией, 16-го вышли к Нойенбургу. В ходе боя у большевиков отобрали и этот населенный пункт.

Операции 52-го генерального командования

Между тем дело шло и на южном крыле.

Там 52-е генеральное командование 10 марта сосредоточило отряд Рандова в районе Цитовяны, отряд Брандиса[92] 11 марта под Лидовянами, полк Фишера (батальоны Майера и Эрбе) 12-го под Шавкянами. Добровольческий резервный корпус[93] получил задание поддерживать наступление 52-го генерального командования за счет операций под Байсогалой.

Взятие Шавлей на бронепоезде № 5 побудило командование корпуса ускорить наступление. Было установлено, что гарнизон Шавлей бежал в Радзивилишки.

12 марта отряд Майера (до этого Фишера) и Рандова вышел к Радзивилишкам и в Шавлям, где 13-го они и объединились. Фрайкор Брандиса двинулся в Позавце по самой что ни на есть плохой дороге.

45-я резервная дивизия из Добровольческого резервного корпуса на бронепоезде 12 марта добралась до Байсогалы, отряд Кеттнера – в Гудзиуны, а 13-го – в Байсогалу.

На 14-е договорились об общей атаке на Шадов сосредоточенными под Байсогалой и Радзивилишками силами. Неизменно оправдывавший себя в деле командующий 52-го генерального командования генерал-лейтенант Веллманн со своим ближайшим штабом отправился в Кельмы, чтобы лично отдать тактические указания, а также привести в порядок коммуникации и связь.

Шадов 14-го был с бою взят полком Кеттнера и литовским отрядом еще до того, как подоспел отряд Рандова. Противник бежал на восток. Его вновь настигли у станции Лаба преследующие его немцы и литовцы. Помимо винтовок и ручных гранат к немцам в руки попал бронепоезд.

В зоне 52-го генерального командования 16 марта бронепоезд был атакован под Янишками. Сами же войска были смещены еще правее на линию Радзивилишки – Шавли, отряд Шлентера вновь двинул свой корпус в Шадов.

Дальнейшее наступление в связи со слабостью имеющихся сил было остановлено, к тому же отряд Кеттнера вновь был отозван из-под Шадова, и тем самым правый фланг обнажился. Только отряд Брандиса был двинут на р. Муша, чтобы выяснить обстановку под Янишками. Он выполнил эту задачу в ходе более чем удачного налета на Янишки и 18 марта пробился к Саткунам, где противник был отброшен в кровопролитном для него бою. Железная дорога Шавли – Янишки попала в руки немцев неповрежденной, что для снабжения сражавшихся в Курляндии войск при блокировании подвоза по морю имело величайшее значение. Кроме того, бронепоезд силами 2-й роты Брандиса продвинулся к Майтену, где его экипаж еще нашел возможность для вполне удачного налета.

Очевидец боя дал такое захватывающее описание происходившего: «Поезд беспрепятственно ехал на север, пока около 3 часов дня не прибыл на станцию Майтен, ставшую позднее чрезвычайно важной как тыловой пункт рядом с деревней того же имени на полпути между Янишками и Митавой. Там, к востоку от железной дороги Бёттихер[94] внезапно увидел крупные колонны войск и много пехоты. Проклятье! Еще раз поглядел в бинокль. Нет, это была не 1-я гвардейская резервная дивизия, там же везде были русские коричневые шинели и фуражки «блином»! Дали сигнал, остановивший поезд, а пока 2-я рота молниеносно бросилась из поезда, тут во вражеских колоннах грянули первые попадания орудия. Там, естественно, истинная катавасия: только заторы, ужас, а затем все разбежались по домам и амбарам в Эллее. Наша 2-я рота с криками «Ура!» прямо по открытому полю. Но Эллей русские просто так не сдали. Среди многих сотен было, однако, некоторое количество людей, не опустивших головы. В то время как они прочно засели в домах и тем самым по меньшей мере обеспечили отступление своего обоза, то все же надеялись на нечто другое, чего 2-я рота пока еще не видела, хотя это должно было быть для нее чрезвычайно неприятно: а это был вражеский бронепоезд, который медленно, но верно пыхтел с севера как раз в сторону нашего. Однако недолго, вскоре его и коллеги заметили, открыв огонь из пушек, в то время как Бёттихер двинул своей резервный поезд, который он, к счастью, придержал позади. А затем прямое попадание во вражеский локомотив, чего хватило, чтобы заставить его экипаж разбежаться, что было, к большому отчаянию, замечено в его обозах. Бёттихер затем взял его в качестве трофея вместе с пулеметами и пушками. Тем временем противник и Эллей очистил.

И все же без потерь и у нас не обошлось. Особенно сильно задела нас смерть лейтенанта Коттига, который первым ворвался в дома, получив вражескую пулю. Однако победа была велика. Пленные заявили: 800 человек со всем обозом 8-го латышского и 99-го русского большевистского полков как раз после бегства на восток от 1-й гвардейской резервной дивизии остановились в Майтене на отдых, а тут Бёттихер лишил их квартир. Бедные затравленные черти[95] вынуждены были дальше, сломя голову, катиться в Бауск».

Так как командир фрайкора Брандис и в дальнейшем сыграл выдающуюся роль во всех боях на этом участке прибалтийского театра военных действий, а здесь к воздействию его личности добавлялось еще и таковое от его ближайших соратников, то становится особенно отчетливо видно значение командующих в повсеместно возникавших тогда фрайкорах.

«Капитан фон Брандис всегда обращался со своими людьми так, кем они и были, то есть как с солдатами. Добровольческие части в бою, да к тому же еще и за пределами Отечества, никогда не были войсками для парадов. Брандис, пусть и с крайней неохотой, ведь он был кадровым старшим офицером, отказался от преувеличенных надежд, что из них вновь будет создано нечто вроде войск довоенного образца. Он сначала сам проверял каждого солдата и удостаивал его рукопожатием. Сначала он был вербовщиком, нанимающим солдат. И если, несмотря на это, даже быстрее, чем надеялись, установились в целом просто замечательные отношения между ним и его людьми, то причина тому – в его располагающей к себе личности, в его блестящих командирских качествах, а также – не в последнюю очередь – в его личной сноровке и боевом духе во всех боях. И никто его ни в чем обвинить не мог, как это бывало, ведь он был везде лично, предугадывая – а в том было его величайшее искусство – с чрезвычайной точностью, где будет особенно жарко. А добровольцы, обернувшись, видели, что за ними едва в 200 м стоит «главный» и стреляет из своей пушки точно по пулеметам, столь досаждавшим его бойцам. А потом он никогда не забывал ни один из таких боевых моментов. О каждом знал он, о каждом пулемете, вставшем на позицию слишком рано или слишком поздно, о каждом унтер-офицере, наступавшем умело или неумело. После каждого боя, легкого или тяжелого, он держал войска в руках, да еще куда лучше, чем после месяца отдыха с учениями. Так, если кто-то прибывал после отдыха и начинал ворчать, он выходил к нему. Затем говорил: «Вы, именно Вы, старый друг, давайте-ка я более никогда не услышу Вашего брюзжания, чтобы со мной больше никогда не случилось такого свинства как тогда, под …». И если потом был какой-нибудь праздник, то его с криками «ура!» поднимали на руки и проносили по всей деревне».

Штаб 52-го генерального командования сосредоточил свои войска в 4 группах для защиты правого фланга 6-го резервного корпуса:

Группа фон Рандова с отрядами Эберта и Майера была под Шадовым и Радзивилишками, полк Хюниккена под Шавлями, батальон Эрбе под Мешкуце и фрайкор Брандиса под Янишками.

Дальнейшие операции 6-го резервного корпуса

6-й резервный корпус между тем основными силами продолжал наступление против крепнущего сопротивления большевиков.

В 1-й гвардейской резервной дивизии 13 марта 2-й гвардейский резервный полк взял Гренцхоф, однако ему пришлось вновь его оставить, когда противник под Хофцумбергом превосходящими силами перешел в контрнаступление. Дивизия в последующие дни стояла в трех группах в готовности к продолжению наступления:

Отряд Йорка под Скайсгиррами, 2-й гвардейский резервный полк под Шагорами, 1-й гвардейский резервный полк под Вегери, штаб дивизии оставался в Окмянах.

Железная дивизия из-за перебоев в снабжении испытывала большие трудности. Многие из предназначенных ей составов прибывали частично или не прибывали вовсе. Другие из-за недостатка оснащения и вовсе не могли быть отправлены. Улучшения ситуации со снабжением на участке дивизии можно было ожидать, лишь если продолжится перешивка русской колеи на ветке Муравьево – Митава. В связи с недостатком имевшихся в распоряжении сил – лишь одна железнодорожная эксплуатационная рота – это могло произойти далеко не сразу. Но и затем был недостаток локомотивов и вагонов. Так что поначалу дошло только до локальных операций.

13 марта колонна Фолькмара взяла штурмом занятый вчетверо большими силами замок Бенен. Взводы артиллерии и минометов Добровольческого егерского батальона взаимодействовали блестяще, пытаясь измотать противника, у которого тоже были пушки и броневики. Кавалерия и пулеметы на повозках преследовали его в восточном направлении.

14 марта прошло в передвижениях, потребовавшихся с выдвинутыми вперед позициями отряда Фолькмара.

На следующий день майор Бишоф собирался вместе с ландесвером выгнуть вперед свой левый фланг, чтобы облегчить положение правого и оттеснить противника от путей его отступления на Митаву. Соответственно, 15 марта при небольших перестрелках вышел к Арисхофу. А вот рота из батальона Баллы под Берзеном билась неудачно, причем в итоге она разбежалась, ведь командир ее лежал больным в лазарете: подобное происшествие – ввиду сложности ведения боевых действий – было характерно для всех добровольческих соединений с не слишком устойчивым составом. Остальные части дивизии были двинуты к Гросс-Блидену.

Особое преимущество в этих продвижениях, как и в ходе предшествующих боев, принесла довольно многочисленная в обеих дивизиях авиация – эскадрилья Саксенберга в 1-й гвардейской резервной дивизии, Железный авиаотряд (427-й) в Железной дивизии. Летчики не только осуществляли воздушную разведку, но и часто вмешивались в бой.

Слабые и плохо оснащенные отряды связи делали все, что только могли, чтобы поддерживать сообщение между различными участками района операции, подслушивая и перехватывая телефонные и радиопереговоры противника. Так, 15 марта было выяснено, что Панкельхоф и его округа заняты крупными силами. Под Панкельхофом сообщалось о прибытии крупных подкреплений. Судя по подслушанному, бомбардировки и обстрел из пулеметов с аэропланов производили большое впечатление на советские части.

16 марта только батальон Либермана достиг цели своего перехода в Шлагунене. Батальон Баллы, так и не дождавшись батальона Борке, двинулся на Анненхоф, однако после серьезных потерь вынужден был остановить наступление. Лишь 17-го, главным образом из-за фланкирующего наступления батальона Либермана, удалось с юга заставить противника отступить. Ландесвер оставался в Туккуме.

Операция «Весенний ветер»[96]

Тем самым во всех группировках 6-го резервного корпуса была достигнута намеченная в качестве цели операции «Ледоход» линия Грузен – Шагори – Нойенбург – Кандау – Тальсен, а на отдельных участках, прежде всего на левом фланге, перешла за нее. Но поскольку небольшие силы графа фон дер Гольца были постоянно растянуты, что случилось с ними по ходу операций, не было никаких сомнений, что фронт можно было удерживать, лишь опираясь на сильные естественные препятствия. Но так как Двина была за пределами досягаемости, можно было иметь в виду лишь р. Аа. Если же на этот рубеж удастся выйти, то это могло бы произойти лишь до апреля, когда начнут таять снега, ведь тогда всякий крупный маневр будет невозможен. С другой стороны, следовало учесть потребности всех частей в отдыхе.

Продолжение операций, как 14 марта сообщили из 6-го резервного корпуса в Верховное командование «Север», и без того могло быть возможно, лишь если будут приведены в действие ветки Тильзит – Шавли – Янишки, Муравьево – Альт-Ауц – Бенен, и если только удастся двинуть поезд для снабжения по ветке Виндава – Туккум, доставив его паромом в Виндаву. Тогда 6-й резервный корпус был бы в состоянии концентрически наступать 1-й гвардейской резервной дивизией с юга, а Железной дивизией – с запада на Виндаву, в то время как ландесвер начал бы очищение северной Курляндии от большевиков и занял бы Шлок. В том же духе в одном из донесений 1-я гвардейская резервная дивизия сообщала, а штаб корпуса приложил это к своему отчету, что его левое крыло, если только магистраль будет запущена вплоть до Альт-Ауца, ранее 20 марта наступать к Грюнхофу не сможет. Так же и правое ее крыло сможет идти дальше, только если станцией снабжения станут Янишки, получив достаточное прикрытие. Штаб 52-го генерального командования поэтому должен был двинуть отряд Брандиса к Янишкам – ведь дивизия затребовала его к себе. Там очень сильно жаловались на отсутствие снабжения, на недостаток одеял, сапог, саперного оборудования, телефонного провода и бензина.

Штаб корпуса присоединился к этим выводам и кроме того, на случай продолжения операций за р. Аа и Двину в связи с ожидавшимся вскрытием льда на реке, запросил еще и время на подготовку необходимых саперных и железнодорожных частей.

Относительно продолжения операций граф фон дер Гольц полагал, что нельзя впредь рассчитывать на то, что удастся ошеломить противника. Сумятица в его стане была тем менее, чем более будет пауза в германских операциях. Уже теперь следовало иметь в виду отдельные контрудары[97]. А на достигнутых рубежах оставаться корпус не мог, ведь на местности не было никаких преград, сил для оборудования фронта не хватало, причем следовало учитывать дальнейшее ослабление по естественным причинам (боевые потери, отпуска, увольнения). Поэтому в отданных 17 марта «Указаниях по продолжению операций» в качестве цели имелось в виду возобновление движения вперед к рубежу Аа от Бауска и до Шлока. Немедленное выступление было невозможно, ведь перешивка единственной дороги с русской на немецкую колею не могла быть осуществлена быстро, а довольствие, особенно центральной дивизии, зависело от подвоза по железной дороге. Задачами в операции под кодовым названием «Весенний ветер» было обозначено:

для штаба Хагена (Железная дивизия и ландесвер) имелось в виду фронтальное наступление за линию Грюнхоф – Ливен-Берзен к Митаве, занятие Шлока и очищение северной Курляндии;

для 1-й гвардейской резервной дивизии – удар вдоль дороги и магистрали Янишки – Митава, удар через Штальген (мост Фридриха-Августа) к железным дорогам Митава – Якобштадт и Митава – Рига, которые должны были быть перерезаны как можно раньше, а обеспечение правого фланга во всей операции оставалось на гарнизоны Бауска, Мезотена и Сальгалена.

Запросили содействие 52-го генерального командования.

Необходимые перемещения начали немедленно. Штаб корпуса оставил за собой право впоследствии определить срок начала операции «Весенний ветер».

Деятельность балтийского ландесвера[98]

Но до планомерной реализации этих распоряжений вновь не дошло.

Сначала началось очищение северной Курляндии за счет предпринятого под собственную ответственность удара гарнизона Виндавы по железной дороге на Штенден и Тальсен. Однако это самостоятельное решение балтийского ландесвера привело, прежде всего, к тому, что дела пошли куда быстрее, чем ожидали в штабе корпуса.

(Фотографии «Вспомогательный бронепоезд», «Авиационные ангары под Вайноденом», «Вход в гавань Либавы», «Окмяны, штаб-квартира 1-й гвардейской резервной дивизии, начало марта 1919 г.»)[99].

Майор Флетчер 17 марта узнал от совершившего вынужденную посадку летчика, что станция Панкельхоф все еще в руках противника. Из этого он заключил, что Железная дивизия находится еще довольно далеко позади. Об указании штаба корпуса от 17 марта штаб Флетчера ничего не знал. Поэтому он решил, не обращая внимания на указанные ему боевые участки, быстро нанести удар на Митаву, чтобы облегчить положение Железной дивизии. При этом он исходил из убеждения, что следует держать противника за горло и что стояние ландесвера под Туккумом не пойдет на пользу операции в целом, ведь тем самым будет упущена инициатива в действиях. «Всякое ожидание, – писал один из участников этих боев, имевший военное образование, – только лишь предоставляет противнику время вновь прийти в себя и сформировать рассеявшиеся войска для нового сопротивления. Быстрое решение и атака являются лучшей гарантией определяющего успеха». Посодействовала такому решению безусловно и мысль о балтийских немцах, подвергавшихся тем большему насилию со стороны большевиков, чем сильнее становился натиск германских войск. В особенности же, судя по имевшемуся опыту, следовало учитывать, что при планомерном и проводившемся на широком фронте наступлении будут угнаны многочисленные гражданские пленные и заложники, в то время как при внезапном рывке ландесвера под Митаву будет по меньшей мере возможность помешать вывозу пленных.

Поэтому майор Флетчер в 8.15 вечера 17 марта и двинул маршем свои войска – батальон Эйленбурга, ударную группировку, батальон Мальмеде и отряд пулеметчиков-снайперов – по большой дороге Туккум – Митава. Одновременно в наступление пошел отряд Ливена от Эрзеля на Кальнцем, чтобы овладеть тамошней переправой через р. Аа. Приказ об операции содержал приписку: «В случае если через Аа под Кальнцемом сможет переправиться ландесвер, я немедленно перейду в наступление на Ригу».

Фланговое прикрытие наступления приняли на себя несколько рот под Шиукстом и на дороге в Шлок.

Наступление, а вся пехота была на повозках и санях, проходило при сильных морозах и в ходе постоянных боев с большевистскими отрядами. Когда колонны вышли на линию Эрзеля, от отряда Ливена не было никаких вестей. Поэтому майор Флетчер отказался от поворота налево за р. Аа и продолжил двигаться по шоссе в Митаву. В действительности же русские из отряда князя Ливена накануне ночью вступили в бой под Кальнцемом, в ходе которого возникла некоторая суматоха. Затем с 9 утра до 7 вечера бились за переправу, но прорваться так и не смогли.

В Силендрике разогнали большевистский комитет. Затем из Шиукста по шоссе туда двинулась колонна красных. Она вступила в жесткое столкновение с также подступавшей через Шиукст ротой Клейста и после многочасового боя была принуждена к отходу на Митаву. Позднее вражеская конница постоянно действовала во фланг и тыл маршевой колонны. Повсюду пошли перестрелки, при морозе в 17 градусов, частью в лесах, в темноте. Наконец, подошедшая из Шиукста колонна была рассеяна, путь открыт, а красная кавалерия отошла на запад. Со стороны Фридрихслюста попытались атаковать новые силы противника, однако в дело вступила только артиллерия. Противник вскоре отошел. Наконец, после еще одной схватки на опушке леса южнее Упеса около 1 часа дня вышли к хутору Бранденбург. Там подтянули войска и отдали приказы о наступлении.

Согласно им, следовало около 2 дня перейти через р. Швед, в наступление шли: батальон Эйленбурга в обход справа к станции, батальон Мальмеде – между железной дорогой и шоссе, а ударный отряд Ганса фон Мантойфеля – еще севернее. Последний должен был с учетом потерянного времени двигаться быстрее. По фронту он столкнулся с упорным сопротивлением. Местность по обе стороны от направления наступления держали под постоянным обстрелом 2 бронепоезда с 4 орудиями и многочисленными пулеметами. Лишь когда вмешалась германская артиллерия и стал чувствоваться натиск отправленных в обход сил, оборона красных рухнула. Провалилась и попытка возобновить сопротивление на окраине города. Ландесвер ворвался в него и в ходе быстрого наступления зачистил. Выдвинутое лично майором Флетчером орудие отогнало раз за разом пытавшиеся подъехать к городу бронепоезда. То же орудие, двинутое за р. Аа, решило судьбу боя за станцию и помешало отправлению других поездов по направлению к Риге. Тем самым последние 200 большевиков были отрезаны, им пришлось сдаться. Победителям достались богатые трофеи в виде подвижного состава для обоих типов колеи, а также и прочего военного имущества.

К сожалению, не удалось предотвратить того, что красные, как и в Туккуме, в последний момент угнали плененных немцев. Попытка в ходе преследования нагнать отступающих русских на этот раз провалилась из-за неблагоприятной местности и сильного сопротивления большевиков, преодолеть которое высланные вперед и верхом, и на автомобилях германские отряды в ходе ночного боя в лесу не смогли. Пленные остались во власти большевиков. Они обращались с ними с привычной для них брутальной жестокостью. И те, кто из этих старых и дряхлых пленных при поспешном марше в ледяной зимней ночи уже не могли больше идти, были без церемоний расстреляны или же предоставлены самим себе в придорожных обочинах. Остальных угнали в темницы Риги, где многих из них постигла прискорбная участь убитых еще ранее мучеников за прибалтийских немцев.

Из отдельных частей ландесвера отряд Ливена до вечера 18 марта безуспешно сражался под Кальнцемом и затем отошел в Касуппен. Отряд Энгельхардта 18 марта достиг Бушхофа. Батальон Баллода получил приказ 19 марта отправиться в Шлок, чтобы усилить тамошнее небольшое прикрытие[100]. Основные силы ландесвера – а южнее Митавы русские части все еще вели бои с Железной дивизией, да и между Митавой и Туккумом было еще много большевиков, – словно остров оставались в Митаве. Поначалу еще держались там, принимая необходимые меры для обороны. Дальнейший ход событий должен был определяться действиями дивизий 6-го резервного корпуса.

Оценка удара на Митаву

Операция против Митавы в отличие от таковой под Туккумом единодушного одобрения у вышестоящих инстанций не встретила. В частности, командующий корпусом в письме, отправленном уже после войны тогдашнему 1-му офицеру Генштаба ландесвера, не смог оправдать ее с тактической точки зрения, хотя она и была ему ясна и как военному, и как человеку. Уже взятие Туккума означало существенный выход за пределы установленного Верховным Командованием «Север» целевого рубежа. Оно и само сожалело, что эта цель оказалась столь ограниченной, однако «в конце концов, младшие командиры обязаны подчиняться». Дальнейший выход за рамки целей наступления вопреки четкому приказу там и впоследствии никак не могли оправдать. Уже саму мысль на этой стадии взять Ригу, совершенно выйдя за имеющиеся рамки, граф фон дер Гольц охарактеризовал как «несколько фантастическую». При этом он отчетливо сопротивлялся, чтобы в основу его критики был положен – как и это часто было до войны – лишь «схематизм указанных для боя зон действия». И сколь «верными и блестящими» были рейды на Гольдинген и Туккум, столь же сомнительной казалась попытка перенесения замысла рейда на более крупные операции по отвоеванию значительных территорий Курляндии, что, по его мнению, было бы возможно лишь действиями на широком фронте и под руководством высшего командования. Инициатива младших командиров не должна приводить к нарушению пределов операции в целом, ведь тогда исключается всякая поддержка других отрядов в случае затруднений или неудач. Граф фон дер Гольц спрашивал, почему ландесвер не перешел за р. Аа под Шлоком. В другом месте[101] ландесверу делается упрек, что намерения командования были перечеркнуты, а цель их – спасение пленных балтийских немцев – была упущена. Он никак не учитывает в этой критике, что ландесверу, по меньшей мере на ранних стадиях, была предоставлена большая свобода действий.

Командующий ландесвером в ответ подчеркивал, что якобы мерещившееся штабу корпуса окружение противника за счет наступления усиленным правым крылом через Бауск потребовало бы нескольких армейских корпусов, а их не было. Офицер Генштаба ландесвера полагал, что удар к дефиле под Шлоком едва ли стал бы меньшим нарушением рамок намеченных целей, а в тактическом отношении он вызывал еще бóльшие сомнения. Кроме того, ничего не было слышно и о соседе справа – Железной дивизии[102]. Командующий ландесвером предполагал, что она как раз под Митавой. Лишь 17 марта от совершившего вынужденную посадку летчика он узнал, что обе соседние дивизии продолжают вести тяжелые бои и сильно отстали.

Если данное сообщение и не приведено в полной мере дословно, все же мысль сломить сопротивление красных за счет внезапного овладения железнодорожным узлом Митава, не столь уж необоснованна, более того, можно было бы стремиться окружить противника за счет удара на Янишки и взаимодействия с 1-й гвардейской резервной дивизией. В действительности же удар на Митаву опрокинул фронт большевиков в Курляндии и привел в движение вперед обе дивизии. Он по меньшей мере облегчил их фронтальные атаки и сократил кровавые потери. Кроме того, приходится усомниться, что запланированная штабом корпуса операция имела бы подобный успех. Уж по меньшей мере ей не хватило бы эффекта внезапности. оэтому следует – хотя всякое сравнение до известной степени спорно – при оценке решения ландесвера об ударе на Митаву встать, скорее, на точку зрения генерал-фельдмаршала графа Мольтке, который с благодарностью принял победу под Шпихерном (6 августа 1870 г.), хотя она опередила развитие его планов так же, как и взятие Митавы предварило намерения графа фон дер Гольца[103].

В этом ничего не меняет то обстоятельство, что в обоих случаях, и под Саарбрюккеном, и под Митавой, тактическая победа не вполне соответствовала как намерениям командующего, так и теоретическим возможностям. Там, где дают себя знать воля противника, погодные и прочие обстоятельства, а также ограниченные средства, такое бывает достаточно часто. Поэтому не следует при этом делать упреки командованию и войскам.

То, что при наступлении ландесвера сознательно или неосознанно учитывались и прочие военные соображения, вполне вероятно. Желание самим посодействовать освобождению старой курляндской столицы, вызволить находящихся там пленных земляков и восстановить свою репутацию в глазах балтийских немцев по-человечески вполне понятно.

Относительно замысла в случае удачной переправы под Кальнцемом тут же наступать на Ригу, 1-й офицер Генштаба ландесвера писал, что тогда были серьезные перспективы захвата мостов через Двину, ведь большевики, конечно же, не ожидали немцев под Ригой, а Двина замерзла. «Если сначала заняли бы Митаву и потом двинулись к Риге, то майор Флетчер опасался встретиться с организованной обороной мостов через Двину, которую – с нашими-то средствами – преодолеть было бы сложно». Майор Флетчер хотел бы, если дойдет до переправы через Аа под Кальнцемом, двинуть части ландесвера к Митаве, чтобы взять этот железнодорожный узел и освободить пленных.

Но и самый опытный в военном деле младший командир майора Флетчера ротмистр граф Эйленбург еще до выступления на Митаву был отправлен в набег на Ригу. О причинах, которые тогда побудили командующего ландесвером, он писал: «К началу 1918 г. я был командиром 1-го эскадрона 16-го гусарского полка и стоял в южном предместье Риги. Поэтому мне вполне были известны местные условия и обусловленные ими возможные трудности удара на Ригу. Когда мы выступили из Туккума, был мороз в 17 градусов, почти без снежного покрова. Если бы можно было бы взять Ригу еще до оттепели и ледохода, это стало бы большим облегчением для нас. Если набег не удастся, тогда увязнем перед самым сильным препятствием по фронту, Двиной, имея в тылу болото Тируль. При таких обстоятельствах были большие шансы, что через прочно замерзшее Тирульское болото или под Ригой из Торенсберга можно будет двинуться по льду тонкими линиями или просачиваться отдельными стрелками. Если же начнется оттепель, а затем и ледоход, то при хоть сколько-нибудь умелой обороне противнику будет легко заблокировать переправу по мостам или же вовсе взорвать их и тем полностью остановить наступление ландесвера.

Разбитый и рассеянный ландесвером противник отступает в юго-восточном направлении, где его в районе Доблена еще должна взять в оборот наступающая Железная дивизия. На Аа стоят выдвинутые из Риги и не особенно крупные силы большевиков под Шлоком и Кальнцемом, а после победы над ними путь на Ригу будет открыт. В самой же Риге могут быть лишь небольшие отряды. Более крупные силы большевиков находятся против Гвардейской резервной дивизии под Янишками. В ближайшее время Митава должна упасть в руки Железной дивизии как спелый плод, ведь противник на этом участке, так же как и севернее, уже вновь был разбит балтийским ландесвером и отступает на восток, порой в беспорядке».

Граф Эйленбург добавил, что в связи с появившейся уже в марте угрозой запрета на дальнейшее наступление со стороны Антанты требовалось спешить. «Время работает не на нас, а против. Всякое промедление только укрепляет силы противника. Каждый день ожидания стоит потери ценных человеческих жизней в Риге. Количество арестов и расстрелов за период до 22 мая достигло огромной величины[104]. Сложно сказать, можно ли было спасти всех пленных. Так же, как и в 1918 г., 18 марта 1919 г. под Митавой у красных оставалось еще много времени, чтобы расстрелять часть пленных или же угнать их дальше. По опыту 1918 г. мне, с другой стороны, уже было понятно, сколько жизней можно было бы спасти за счет быстрого наступления».

Приходится оставить без ответа вопрос, были ли эти планы в рамках возможного. Ведь даже если под Ригой, судя по позднейшему опыту, получилось добиться внезапного успеха даже небольшими силами, выделив для этой операции ландесвер, то все же оказывалось вероятно, что после этого обе группы ландесвера – под Ригой и под Митавой – без возможности быстрой поддержки со стороны далеко отставших от них частей 6-го резервного корпуса оказывались бы в крайне опасном положении, уж совершенно не считая политических и экономических осложнений, которые были бы вызваны взятием Риги. Офицер Генштаба ландесвера, конечно, отстаивал мнение, что можно было бы удержать Ригу, опираясь на озера Егель и Стинт, а также на естественные препятствия, образованные полосой оврагов. Теперь уже сложно сказать, насколько это соответствовало действительности. Но события июня-июля свидетельствуют не в пользу такого мнения.

В остальном же из телефонограммы штаба корпусу от 19 марта следовало, что тот порой имел те же намерения, что и ландесвер, на что, разумеется, у него были большие основания, учитывая существенно более крупные силы в его распоряжении. Поэтому оттуда запросили разрешения Верховного командования «Север» о возможном налете на Ригу на том же основании, что приводил и майор Флетчер.

Наступление 6-го резервного корпуса[105]

В действительности дело обстояло так, что штаб 6-го резервного корпуса в 7.45 утра 18 марта получил следующую очевидно перепутанную телефонограмму от ландесвера: «Иду маршем, 17 марта, 6.45 вечера, Туккум. Выступаю на Митаву. В случае если через Аа можно перейти, двинусь через Кальнцем. Флетчер». Позднее прошла и радиограмма с пометкой о месте отправления «станция Митава».

Уже нельзя установить, побудило ли это к чему-либо немедленно или же сначала попытались прояснить обстановку с помощью запросов. Так или иначе, тот момент, когда было учтено изменившееся положение вещей, датирует приказ по корпусу, отданный генералом графом фон дер Гольцем лишь около полудня 19 марта. Он отдавался без точных данных о взятии Митавы и основывался на том, что противник уже оставил свои позиции перед фронтом 1-й гвардейской резервной и Железной дивизий. Приказ в его основных пунктах исходил из того, что «все должны выступить как можно быстрее: 1-я гвардейская резервная дивизия тремя колоннами – на Бауск, Штальген и Митаву, Железная дивизия – на Митаву и в район к северу от нее». В качестве цели наступления намечалась р. Аа от Бауска до Штальгена, реки Гарросен и Эккау до Ценхоф – Вольгунд – Шлок.

Помимо этого граф фон дер Гольц при посредничестве германского посольства обратился к эстонскому главнокомандующему генералу Лайдонеру с требованием помочь ему наступлением на Фридрихштадт[106]. Видимого эффекта это обращение не принесло.

Между тем войска, частью по собственной инициативе, частью явно на основании отданных еще ранее приказов, пришли в движение. Штабом 52-го командования якобы был отправлен на Митаву самостоятельный отряд Брандиса, что, по мнению штаба 6-го резервного корпуса, должно было нарушить его план обойти Митаву с юго-востока.

1-я гвардейская резервная дивизия после краткого боя взяла Гренцхоф и наседала по всему фронту на север, правым крылом через Янишки на Бауск. 20 марта она без боя заняла Грюнхоф.

Железная дивизия уже 18 марта решила провести атаку на Доблен[107]. Для этого 4 колонны – фон Петерсдорфа, фон Либерманна, фон Борке и Баллы – должны были ночью двинуться под руководством недавно прибывшего майора фон Клейста[108] к линии Подкайзен – Вильтат – школа Цируль – Фридрихслюст. Три правые колонны должны были взять Доблен, а левая (Баллы) – нанести удар к северу от него. Подчиненный в тактическом отношении Железной дивизии латышский батальон Баллода в 6 утра 19 марта обязан был выйти в район Фридрихслюст – Вильгельминенхоф.

Из группы графа Каница – отряды Фолькмара и Хайберга – первый должен был отправиться в Циролен и Илен.

Сосредоточение группы Клейста прошло без происшествий. В ходе дальнейшего наступления первым наткнулся на превосходящие силы противника под Гросс-Берзеном батальон Баллы, причем тот отступил в южном направлении лишь тогда, когда во фланг ему со стороны Берзе ударил батальон Борке. Красные тем самым оказались пойманы и батальоном Либермана, конечно, тому пришлось поначалу отступить, ведь его замерзшие пулеметы не функционировали. Однако как только отряд Петерсдорфа под Меске и батальон Баллы под поместьем Доблен взяли русских под перекрестный огонь, они стали разбегаться, неся тяжелые потери. Остатки их спасались через Абгульден – Алауэн, через Ауцхоф и в направлении на Митаву.

Между тем дивизия сумела получить надежные сведения из подслушанных переговоров русских о присутствии в Митаве ландесвера и вызванном этим отходе большевиков на юго-восток. Донесения с других участков фронта дивизии подтвердили отход русских из Панкельхофа и далее на восток. Майор Бишоф поэтому смог поставить перед своими группами такие цели: группа Каница – Петерсфельд – Ауцхоф, группа Клейста Друккенхоф – Ауценбург, отряду Петерсдорфа, который должен был быть передан 1-й гвардейской резервной дивизии, – станция Фридрихсхоф, батальону Баллода – Ливен-Берзен.

В ходе реализации этих указаний в отряде Фолькмара, который наступал, не слишком координируя свои действия, егерский батальон еще вынужден был выдержать кровопролитный бой под Ауцхофом с превосходящими силами противника, отступавшими из-под Доблена на юг, а теперь внезапно оказавшимися на фланге и в тылу батальона. Открыв огонь по тесно сбившейся колонне противника, батальон нанес ему тяжелые потери. Однако, когда кончились патроны у пулеметной роты, а русские подтянули подкрепления из Хофцумберге, батальону пришлось отступить. Резервы подошли слишком поздно, чтобы вмешаться. Командир колонны обер-лейтенант Фолькмар, был ранен, его пришлось заменить ротмистру графу фон дер Грёбену. Тяжело ранен был и командир батальона егерей обер-лейтенант Бюхнер. Группа Клейста из-за переутомления людей и лошадей отказалась от продвижения за Доблен. Батальон Баллода также достиг своей цели – Ливен-Берзена – лишь 20 марта.

Итогом боев под Добленом было тяжелое поражение большевиков. 7 пулеметов, миномет, многочисленные лошади и повозки, а также большое количество боеприпасов остались в руках победителей.

Со взятием Доблена путь для Железной дивизии на Митаву был открыт. Без повторных стычек 20 марта она вышла в район Ной-Фридрихсхоф – Кл. Фридрихсхоф и 21-го продолжила наступление на Митаву.

Русское контрнаступление на Митаву[109]

Из Митавы балтийский ландесвер 20 марта выдвинул батальон Эйленбурга к Майтену на полпути между Митавой и Янишками, чтобы установить связь с предполагавшимися в этом районе частями 1-й гвардейской резервной дивизии. Под Майтеном произошел бой, в ходе него батальон и действительно установил контакт с 1-й гвардейской резервной дивизией. Однако затем граф Эйленбург из-за событий под Митавой вынужден был поспешно вернуться, так и не имея возможности использовать успех.

Там днем 20 марта последовали удары небольших сил противника при поддержке 2 бронепоездов к мостам через Аа и к самой реке. Они были отражены горсткой быстро стянутых из округи солдат под личным руководством командующего ландесвера, ведь ударных отрядов и батальона Эйленбурга не было, а мост и предмостное укрепление чуть севернее были отвоеваны отрядом Ливена.

21 марта провалилась попытка воспрепятствовать вмешательству бронепоездов за счет подрыва железных дорог на Ригу и в Якобштадт. Получивший это задание отряд ландесвера вынужден был отойти в Ценхоф, ведь русские тем временем возобновили свои атаки на Митаву более крупными силами. На этот раз они переправились через Аа выше Митавы и атаковали по обоим берегам реки, введя в бой бронепоезда и броневики. Ландесверу удалось отразить атаку на станцию и удержаться на окраине города на другом участке. И все же положение ландесвера под ударами значительно превосходящих русских порой становилось весьма серьезным. Однако настоящей угрозы в этот день из-за атак не было, в том числе и для станции, на которую был направлен главный удар.

Тем временем в Митаву прибыли подполковник фон дем Хаген и, опережая свои войска, майор Бишоф. Они обнаружили командующего ландесвером на колокольне церкви Св. Троицы, откуда он руководил боем. Подполковник фон дем Хаген принял на себя командование. С колокольни видно было длинные колонны Железной дивизии, в быстром темпе направляющиеся к городу. Быстрота и длина колонн произвела и на своих, и на противника сильное впечатление, немало посодействовав тому, что бой окончился победой немцев. Однако и то, и другое было вызвано фактом, что каждый солдат с винтовкой и поклажей сидел на маленькой повозке, а управлялись они латышскими женщинами.

Отправленную таким образом в Митаву Железную дивизию поддерживали с юга группа Клейста, а к северу от города под Майхофом и Купфером – группа Каница, они смогли вновь оттеснить наступавшее для окружение ландесвера в Митаве крыло большевиков. Это удалось к вечеру. Противник с наступлением темноты прервал ставший теперь уже бесперспективным бой и отошел в леса. Угроза для освобожденной столицы провинции была устранена.

1-я гвардейская резервная дивизия 20 марта выступила маршем тремя колоннами через линию Круки – Хофцумберге. 21 марта передовые ее части вышли в район к западу от Бауска – Штальген на Аа – Гросс-Шведтхоф. Противник перед ней отступал на юго-восток, так как дивизия не смогла своевременно осуществить обход через Бауск – Штальген, а также потому, что из-за морозов на р. Аа удержаться было нельзя. Только под Хофцумберге, взятом ротой самокатчиков из гвардейских стрелков под командованием обер-лейтенанта барона фон Розена, дело дошло до боя. Штаб корпуса полагал, что русские уклонились в первую очередь потому, что последовал удар ландесвера на Митаву, а также из-за натиска Железной дивизии. Так ли это было, останется неизвестным, так как при небольшом количестве войск на таких широких пространствах у противника всегда была возможность в последний момент уйти лесами, к тому же на фронте Железной и Гвардейской резервной дивизий к моменту вступления ландесвера в Митаву он уже начал отступление на восток, что и установил батальон Эйленбурга.

Вмешательство Верховного командования «Север»

С выходом на рубеж р. Аа создались предпосылки для дальнейшего наступления к Двине и на Ригу. За быстрое развитие наступления говорили как эффект внезапности, так и обстановка на курляндских дорогах, а с началом таяния снегов она стала значительно хуже. Моральное воздействие поражений под Добленом и Митавой поначалу тоже сказывалось. С другой стороны, надо было сначала отвоевать предмостное укрепление под Митавой, выйти на р. Аа под Шлоком и очистить оставшиеся в тылу районы. И все же уже 19 марта штаб корпуса направил Верховному командованию «Север» упоминавшийся выше запрос насчет операции против Риги[110], указывая на то, что взятие этого города быстрым ударом теперь, вероятно, возможно, а позднее будет довольно сложным делом. Конечно, насколько способны на такое новое усилие войска после предыдущего напряжения, оставалось неясным. Широкомасштабное наступление, даже за Ригу, в такой военной обстановке было едва ли уместно.

Всем этим размышлениям положило конец письмо из Верховного командования «Север», которое пришло в штаб-квартиру корпуса 20 марта в 10 утра, в нем сразу же запрещалось наступление далее линии Шадов – Митава – Шлок. Возможные своевольные действия балтийского ландесвера за этим рубежом следовало рассматривать как частные акции латышей. Верховное командование тем самым, вероятно неосознанно, действовало в соответствии с планами германского правительства, которое устами министра рейхсвера 27 марта объявило в Национальном собрании, что между ним и Верховным Главнокомандованием имеется абсолютное согласие в том, что германские войска в Курляндии и Литве не должны предпринимать никаких наступательных действий[111].

Штаб корпуса приспосабливался к планам Верховного командования и отправил своего 1-го офицера Генштаба в группу Хагена и в дивизии, дав ему полномочия от имени командующего корпуса, чтобы тот отдал необходимые указания. Они были сведены воедино в приказе по корпусу от 21 марта, где заявлялось, что для выхода на линию, предусматриваемую для возведения прочных оборонительных позиций (Бауск – Штальген – р. Гарросен – р. Эккау – Ценхоф – Вольгрунд – Шлок), 1-я гвардейская резервная дивизия должна нанести удар на север через Бауск и Штальген, Железная же дивизия и ландесвер оставались под Митавой[112]. Как только противник отступит под Митавой, Железная дивизия должна будет продвинуться до выше указанной линии. Позднее 1-я гвардейская резервная дивизия обязана будет принять на себя участок Бауск – р. Эккау, группа Хагена – пространство оттуда и до моря. На всех участках следовало выделить тактические резервы и отправить отряды смешанного состава для зачистки тылов. Один батальон и одну батарею из 1-й гвардейской резервной дивизии надо было отправить к Митаве и подготовить к переброске.

Реализация этих распоряжений привела к целой серии боев, причем порой весьма тяжелых.

Бой под Бауском[113]

1-я гвардейская резервная дивизия 21 марта своим правым крылом наткнулась под Бауском – Анненбургом на крупные силы противника, но туда же параллельно наступал через Шейме и отряд Брандиса. Первый, несколько опрометчивый натиск солдат группы Йорка был отбит огнем пулеметов и артиллерии красных из их опорного пункта – замка Бауск, окруженного р. Муша и Неменек и превращенного в крепость. Атаку повторили уже планомерно. Граф Йорк в ночь с 22 на 23 марта отправил к городу батальон Мальцана по льду Аа с севера, отряд Брандиса – между обеими реками с востока. Два эскадрона блокировали пути на юг. Батальону Мальцана удалось незамеченным перейти через Аа и занять Юнгфернхоф. Первым же штурмом заняли предместье Томе, отразив удар большевистских стрелков из Мемельхофа. Затем, несмотря на доносившийся шум боя, удалось внезапно опрокинуть охрану моста на северной окраине Бауска и выйти на рыночную площадь. Однако ворвавшиеся туда первыми солдаты оказались в поистине тяжелом положении, ведь большевики осыпали их пулями со всех сторон. Между тем рота из отряда Брандиса, перешедшая в лунном свете через замерзшую Мушу повыше Бауска, ворвалась в город и облегчила положение 5-го гвардейского. Когда оба отряда встретились на рыночной площади, сопротивление большевиков рухнуло. 400 человек из трех красных полков попали в плен. Бесчисленное количество оружия, 4 пулемета, кухни и прочее всевозможное военное имущество осталось в руках победителей. Жители освобожденного города с ликованием встретили своих спасителей.

Тем временем севернее Неменека разыгрался еще один бой, который проходил менее успешно для немцев. Там выбравшиеся из Бауска большевики двинулись на тех, кто занимал предместье Томе, а они после ожесточенных боев и из-за обхода с двух сторон были вынуждены отступить на Борнемюнде, при этом на открытой местности понеся серьезные потери. Только лишь с крайним напряжением сил и за счет личного вмешательства командира обер-лейтенанта фон Бюлова удалось остановить большевиков, а затем последние стали отходить в восточном направлении.

В батальоне Мальцана прежде всего из-за боев в Томе потери оказались очень велики, составив 29 убитыми и 28 ранеными, а также один пропал без вести, в то время как рота из отряда Брандиса потеряла 2 убитыми и 2 ранеными.

Командир 1-й гвардейской резервной дивизии выразил «свою благодарную признательность за самый блестящий за весь ход операции успех как испытанному командиру, так и его храбрым войскам». На полях отчета батальона Мальцана о его бое он заметил: «Ясные и уверенные действия, заслуживающие самой серьезной признательности и высокой похвалы».

Бой под Бауском имел и оперативное значение, ведь взятие и удержание города придало необходимую прочность германским позициям на Аа.

Из средней колонны 1-й гвардейской резервной дивизии 12-я рота 2-го гвардейского резервного полка ротмистра фон Шпербера 21 марта после маршевого перехода в 40 км добралась до Штальгена, захватив при этом неповрежденным мост Фридриха-Августа, в то время как части 2-го гвардейского резервного полка вышли на Аа от Мезотена через Графенталя и до местности к северу от Штальгена. На следующий день они отразили удары большевиков по фронту и в правый фланг, при поддержке за счет отправленного левой колонной 1-го батальона 1-го гвардейского резервного полка, причем местность к востоку от Аа была зачищена до района Руэнталь – Анненбург, и установили контакт с Железной дивизией.

Левая колонна (Бредерлова) 22 марта вышла на линию Грюнхоф – Митава и оставалась там.

Дивизия в последующие дни подготовилась к длительному удержанию занятых позиций. Она разделила свои силы на три отряда смешанного состава – Йорка, Плеве и Бредерлова – на выделенном ей участке шириной в 50 км от района на полпути между Салаты и Бауском и до точки в 8 км к юго-востоку от Митавы. Штаб дивизии расположился в поместье Гросс-Платон. В тылу, простиравшемся до Либавы на 180–200 км, располагались лишь 2 небольшие тыловые роты и немного жандармов под Муравьево и на железной дороге. Поэтому, как писал командир дивизии, «до сих пор позади фронта было опаснее, чем на его линии». Бывшие на фронте дивизии большевиков в этих боях сражались куда лучше, нежели в первую половину марта. Командование их тоже оказалось получше, чем тогда. Видимо, русских сменили латыши, бывшие тогда ядром советских войск[114].

В ходе наступления 1-й гвардейской резервной дивизии 52-е генеральное командование, не считая содействия отряда Брандиса при взятии Бауска, постоянно прикрывало своими небольшими силами правый фланг и для этого постепенно сдвигалось на линию Воболе – Розалин – Клаваны – Шейме[115], отрегулировав снабжение. Для этого отрядом Рандова под Клаванами, а затем в ходе предпринятого для поддержки литовцев удара на Поневеж были достигнуты блестящие успехи. Штаб корпуса прилагал усилия, чтобы сдержать рвение войск вперед из-за учета необходимых для соседей рамок его действий. Он оставил свое левое крыло, которое между тем несколько усилилось за счет отряда Брандиса, под Бауском, где тот на крестообразной передовой позиции вел наблюдение сразу в три стороны. Отряд поэтому временно перешел в состав 1-й гвардейской резервной дивизии и был подчинен группе Йорка.

В Железной дивизии 22 марта попытка занять указанное ей предмостное укрепление к северу от Митавы привела к крупным столкновениям. Она наткнулась на новую атаку красных на Митаву, причем последние получили подкрепления из Риги. В конце концов вышли на тет-де-пон, отразив как контратаки к магистрали Рига – Митава и на Паульсгнаде, так и, на следующий день, прорывы вдоль ветки Якобштадт – Митава. 24 марта вышли на р. Эккау к северу от Митавы.

Ландесвер под Туккумом и Шлоком

Ландесвер после окончания боев к северо-востоку от Митавы был направлен штабом Хагена на охранение фланга с севера. В связи с этим отряд Ливена при небольших патрульных перестрелках 24 марта достиг Вольгрунда. Сам же майор Флетчер 23 марта получил обескураживающее известие, что Туккум недавно вновь заняли 800 большевиков. Еще вечером он собрал все находившиеся в Митаве части ландесвера и отправил их маршем, передав батальону Баллода приказ овладеть переправами через р. Аа под Кальнцемом, в то время как отряд Ливена должен был очистить западный берег р. Аа от противника.

Все эти передвижения прошли без помех. Туккум был занят без боя утром 24 марта. Выяснилось, что первая атака красных 22 марта была полностью отражена, а очищение города было предпринято исключительно по недоразумению. В Туккум временно ворвались лишь несколько большевиков. Немецкое население они не затронули. Чтобы исключить в дальнейшем повторение подобных неожиданностей, отряды Ливена и Баллода остались на р. Аа под Вольгрундом и Кальнцемом. Батальон Мальмеде с ротой латышей и одной батареей должен был прикрывать дефиле у Шлока.

Тем самым операции всех частей 6-го резервного корпуса окончились победоносно, при этом вышли на куда более короткую и удобную линию фронта. И только лишь сошел лед с рек, как все преимущества оказались на стороне немцев. Можно было рассчитывать на то, что даже имеющимися в распоряжении небольшими силами возможно удержать рубеж р. Аа и выдвинутые за нее предмостные укрепления.

Русские, верно оценив такое положение, попытались еще до начала ледохода все-таки оттеснить немцев с помощью полученных подкреплений. Но все атаки, которые они вели в последние дни марта под Графенталем, Штальгеном, Гароссеном, были отражены. Особенно тяжелыми потерями для них окончился удар, предпринятый крупными силами 28 марта под Шлоком против отряда Мальмеде.

Повторения же его в связи с предстоящим потеплением ожидать не приходилось. Только лишь на предмостном укреплении к северу от Митавы бои с перерывами продолжались еще и в апреле.

Деятельность авиации

В течение всего наступления летчики, в первую очередь эскадрилья Захсенберга, развивали бурную деятельность. При этом использование авиации наталкивалось на определенные трудности, связанные частью с климатом, частью с обстоятельствами послевоенного времени. Снег, дожди, низкая облачность мешали действиям. Передача приказов и данных страдала от недостатка матчасти. Телефонные линии были постоянно перегружены. Имевшихся радиостанций не хватало. Чувствовалось, прежде всего, отсутствие действительно мощной станции с большим радиусом действия. Несмотря на это, было сделано все возможное.

Эскадрилья Захсенберга начала свою работу 6 марта разведкой в районе Окмяны – Попеляны. Она обстреливала из пулеметов и сбрасывала бомбы 14 марта на транспорты противника в Шагорах и около них, а 15 марта – на бронепоезд на ветке Альт-Ауц – Митава. После переноса аэродрома в Альт-Ауц зона разведывательной деятельности эскадрильи расширилась по Двине от Двинска и до устья реки.

Действия авиации получили признательность штаба 1-й гвардейской резервной дивизии в следующем приказе: «Выражаю мою благодарность и признательность боевой эскадрилье Захсенберга, которая вот уже 4 недели кряду самым действенным образом поддерживает дивизию в разведке, обнаружении противника, бомбардировках и обстрелах противника! Я хотел бы особенно подчеркнуть абсолютную надежность предоставляемых ею сведений о противнике».

425-й и 433-й авиаотряды содействовали операциям, насколько это было возможно при удаленности их аэродромов и при незначительных средствах, прежде всего ведя разведку в направлении на Шавли.

Результаты мартовских операций

Относительно мартовских боев в целом штаб корпуса писал 16 апреля в своем итоговом отчете:

«Бои были порой поистине тяжелыми, потери в соотношении их с имеющимся составом были в формированиях из Германии высокие, а в ландесвере, включая сюда латышский батальон, несколько меньше. Февральские бои, приведшие к отвоеванию Гольдингена и Виндавы, напротив, стоили балтийским немцам немалых жертв. В марте потери составили:

По итогам этих боев от большевистского террора были освобождены существенные куски территории Латвии и Литвы. Успехом по большей части были обязаны действиям германских частей, а на севере и под Митавой – быстрому и мощному продвижению частей ландесвера из балтийских немцев. Без сомнений хорошо сражались в этих боях и латышский батальон, и русские. Однако все же особенного упоминания заслуживают храбрость и самопожертвование частей из Германии, ведь их единственной целью была борьба против большевизма, в то время как балтийские немцы и латыши хотели освободить свою землю[116]. К этому следовало бы добавить, что и командование на всех уровнях оказалось вполне на высоте. Командующий корпусом генерал граф фон дер Гольц принял руководство в обстоятельствах, развивавшихся совершенно непредсказуемо, в особенности в политическом плане, но всегда крепко держал ситуацию в руках, выказав редкое для той поры чувство ответственности. Его начальник штаба майор Хагеманн почти полностью принял на себя тяжкий груз всей организационной и административной работы, так что генерал мог без помех целиком посвятить себя чисто командным миссиям. Первый офицер Генштаба капитан фон Ягов оказался дельным советником во всех оперативных вопросах, причем и в ходе зачастую весьма необходимых личных переговоров с младшими командирами и их штабами он выказал сноровку. Остальные чины штаба также работали безукоризненно.

Таким образом, штаб корпуса не только компетентно руководил операциями, но и  добился выдающихся результатов в  преодолении трудностей, вызванных самой природой театра военных действий, составом подчиненных им частей и неблагоприятными обстоятельствами в снабжении, а также иными условиями.

Эта краткая кампания предъявила весьма высокие требования к выносливости частей. Размещение, довольствие, обстановка на дорогах были весьма плохи, сильные морозы были существенной проблемой, однако эти сбившиеся в кучки горстки людей выдержали все.

Очищение Курляндии последовало весьма вовремя, чтобы еще успеть занять оборудованные позиции на весну, что при напряженной продовольственной ситуации в Прибалтике, а также и во все еще подвергавшейся блокаде Германии было особенно отрадно. Наконец, особенный интерес представляет то, что, судя по обнаруженным большевистским приказам, германские атаки упредили наступление красных, которое должно было привести к отвоеванию Виндавы и Гольдингена с севера и последующему натиску на Либаву. Следует оставить без ответа вопрос, насколько этот план был скоординирован с намерениями германских спартакистов[117]. В любом случае, быстрые действия 6-го резервного корпуса, безусловно, перечеркнули планы Советов, что при недостатке сил было бы вряд ли возможно при обороне на растянутых позициях.

Генерал от инфантерии фон Кваст, глава Верховного командования по охране границы «Север», выразил признательность свершениям бойцов в Прибалтике в следующем приказе:

«За несколько недель германские добровольческие части при поддержке балтийских немцев, латышей и литовцев освободили от большевистского террора бóльшую часть Курляндии и значительный кусок Литвы, отбросив лучшие части Троцкого за Поневеж и Бауск, за Митаву и Аа, упредив твердое намерение противника еще раз вторгнуться на германскую территорию своими грабительскими ордами.

Первый контрудар на вновь занятую позицию успешно отражен.

Храбрые части могут быть уверены в горячей благодарности Восточной Пруссии, всей нашей Родины.

Лихой налет на Шавли, дерзкий, молниеносный рейд в Митаву, штурм Бауска, тяжелые бои за Эккау вполне достойны войти в ряд славных страниц прошедшей войны.

От имени Отечества и от своего имени я выражаю благодарность всем войскам и командирам, которые участвовали в подготовке и проведении этой необходимой для успешной защиты наших рубежей операции».

IV. Политическая интермедия

Впечатление от успехов немцев

Впечатление от успехов немцев в Прибалтике было, разумеется, значительным, ведь после поворота событий осенью 1918 г. привыкли читать только о поражениях и неудачах германских войск. После позорного крушения многие полагали, что великолепные бойцовские качества немецкой расы теперь окончательно погублены. Они не увидели того, что как на Родине, так и на Востоке дело заключалось лишь в вызванном тяжелой судьбой моральном недуге, а ядро войск на Западе вполне сохранило и свою выдержку, и боевые качества вплоть до самого печального конца[118]. Тот, кто верно понимал, что такое настоящий солдат и каковы особенности немецкой расы, обязан был рассчитывать на возрождение лучших ее качеств.

Для того морального состояния, в котором находился немецкий народ к концу своей бесславной революции под кошмарным впечатлением от так называемых мирных переговоров[119], характерно, что эхо от германских свершений слабее всего было на Родине. Среди тревог и забот послевоенной поры и в тоскливом ожидании того, что еще может последовать со стороны мнимых победителей, в угаре пацифистских ошибок проблески надежды, доносившиеся с Востока, были попросту не замечены. Близкие к тогдашнему правительству или все еще опьяненные доктринерским радикализмом приверженцев восторжествовавшего марксизма в возникновении такого, пусть и столь малого, но боеспособного и рвущегося в бой войска даже усматривали опасность для новой эры[120], от которой теперь ожидали не только личных преимуществ, но и уж совершенно наивно – восстановления без борьбы, труда и жертв.

Поэтому сводки о свершениях немцев в Прибалтике были либо подчеркнуто осторожны, либо – в леворадикальной прессе – и вовсе враждебны. В точном соответствии с годами пророчествуемой марксистами схемой друзей и собратьев видели не в немцах, вне зависимости от того, были ли они прибалтийскими баронами или же простыми добровольцами, а в щеголявших теми же партийными оттенками латышских социалистах или в русских большевиках. Некоторые издания и журналисты полагали своей задачей, прежде всего, взять под защиту от германских командиров своих иностранных единомышленников. Тому, что при таких обстоятельствах и латыши не замедлят лишить своих немецких защитников благодарности, при едва скрываемой противоположности воззрений и устремлений обеих сторон, удивляться не приходится. Ведь всякий успех германских частей означал новое усиление прибалтийских немцев и укрепление намерения немецких солдат расселиться в этих землях.

Совершенно необъяснимую ныне для нас роль сыграла и мысль о том, что не следует раздражать успехами германского оружия мнимых[121] победителей в Мировой войне.

В любом случае, германский народ не испытывал истинной радости от успехов своих сыновей, а общественное мнение на Родине не стало им необходимой опорой в тылу. Благодарности Отечества, которой бойцы этого последнего фронта заслуживали не менее, чем в Мировую войну, им так и не досталось.

Солдатские советы

Кроме того, беспрепятственно продолжались и происки большинства солдатских советов, боязливая их сдержанность и пассивное сопротивление многих инстанций прибалтийским частям.

Либавский солдатский совет, о деятельности которого еще предстоит поговорить, делал все, чтобы укрепить такие настроения на Родине. Штаб корпуса в своем отчете от 28 марта писал об этом следующее: «В отличие от полной заслуг деятельности солдатского совета во времена господина Реддеманна, заключавшейся в сплочении соединений для нового сопротивления, теперь солдатский совет стал рупором элементов, которые не придают никакого значения храбрым боям, строгой дисциплине – в том числе и по отношению к несчастным местным жителям, – а также выдержке в испытаниях. После столь нежелательной здесь волны спартакистских подстрекателей и людей, которые собирались «навести тут порядок» (то есть грабить и воровать сколько угодно), солдатский совет стал рассматриваться как инстанция для жалоб. Например, в него обращались нижние чины из штаба корпуса, до этого уличенные и наказанные за воровство и подделку документов».

Воздействие успехов немцев на русскую и латышскую стороны

Воздействие германских побед на настроения и боевой дух русских сложно переоценить. Ведь оно вполне дало себя знать в виде отступления русских перед эстонцами в центральной Лифляндии и в районе Пскова. Однако сведения о предполагаемой якобы скорой сдаче Риги быстро оказались несоответствующими действительности. Правительство Советской России и его латышские ставленники явно не собирались отказываться от своей затеи в прибалтийских провинциях. Они перебросили на фронт в Курляндии немалые подкрепления из глубины страны и в ходе апреля продолжали локальные атаки на рубеже Аа, но, правда, безуспешно. Настроение в войсках зависело в куда большей степени от экономического положения, нежели от военных неудач, ведь пришлось существенно урезать довольствие. А потому было вполне понятно, что стремление разойтись по домам нарастало.

Для позиции латышей, как и прежде, определяющей оставалась их глубоко укоренившаяся ненависть к немцам. Она была направлена в первую очередь против балтийских немцев, однако, естественно, перекинулась и на их соплеменников и защитников из Германии. Различия в настроениях зависели от социального расслоения: неимущая масса городского и сельского пролетариата была настроена откровенно большевистски и видела в немцах в первую очередь противников социальной революции, в то время как имущие классы все же признавали общность интересов непролетарских слоев и потому занимали по отношению к немцам более умеренную позицию. Между ними был и тонкий слой латышской интеллигенции, которая в обстановке всеобщей сумятицы и крушения смогла овладеть правительственной властью и теперь пыталась с помощью лукавой политики как можно скорее воплотить свои идеал независимой от всех сторон Латвии. При этом небольшая часть министров, во главе с военным министром Залитом, склонялась более к тому, чтобы опереться на большевиков, в то время как большинство во главе с министром-президентом Ульманисом пытались добиться своей цели с помощью Антанты, в частности, Англии. Придется оставить открытым вопрос, могла ли германская сторона добиться более дружественной по отношению к себе позиции латышского правительства, если бы в конце марта или же позднее всерьез угрожала выводом германских войск, и, если бы не добившись этим успеха, действительно вывела бы их. Так как Антанта очевидно не стремилась действовать в Прибалтике иначе, нежели переговорами, а большевистская угроза Латвии и с выходом на рубеж Аа была ни в коем случае не устранена, Ульманис и его приверженцы вольно или невольно вынуждены были бы переориентироваться, ведь в одиночку удержаться они бы не смогли. Но и англичане, заинтересованные в Прибалтике в первую очередь экономически, должны были бы еще раз переосмыслить всю эту затею, ведь существования большевистской Латвии они уж точно желать не могли.

Против подобной попытки говорил, конечно, учет позиции балтийских немцев и желания солдат поселиться на этой земле, а последнее весьма оживленно обсуждали как раз во время перемирия, причем казалось, что правовые основы для этих планов созданы заключением договора с Ульманисом от 29 декабря 1918 г. и обещаниями земли со стороны балтийского рыцарства.

Антанта

Сама же Антанта весной 1919 г. к событиям в Прибалтике относилась пока что без особой заинтересованности. Французы лишь иногда посылали в Курляндию офицеров для связи. Англия была представлена в Либаве комиссией под руководством майора Генштаба Кинана, который до войны был в Пернове торговцем лесом и льном. Для него и для тех, кто ставил ему задачу, не считая пока что отнюдь не прошедшего ощущения войны, решающее значение имели экономические соображения: хозяйственные ресурсы, имевшиеся в самой Прибалтике, а также ценность последней как моста для возобновившейся в будущем в один прекрасный день торговли с Россией. В этом прогермански настроенное государство латышей было бы помехой, а вот опирающееся на Англию, напротив, явилось бы преимуществом. Из этого, при всей внешней корректности поведения, и вытекало несомненно антигерманское и пролатышское поведение делегации, которое с самого начала с безусловным умением и использовало правительство Ульманиса. Тот факт, что немцы в своей борьбе с большевизмом выступают за общечеловеческие, европейские ценности и облегчают тогда еще шедшие антибольшевистские предприятия проантантовских противников Советов[122], по сравнению с эгоистичной заинтересованностью этих деловых людей отступал на второй план.

Куда более великодушную позицию по всем этим вопросам занимала американская комиссия во главе с подполковником Грином, хотя его страна была мало заинтересована в прибалтийских делах[123]. Поэтому комиссия смогла выступать посредником в некоторых случаях, хотя не имела решающего влияния на ход вещей.

Вся эта обстановка в целом вынуждала командующего корпусом и губернатора Либавы, который помимо военных задач постоянно был занят разрешением политических проблем самого сложного рода, оставаться в своей расположенной теперь далеко от линии фронта штаб-квартире в Либаве. Сам же посланник, Винниг, был одновременно обер-президентом провинции Восточная Пруссия и потому сидел в Кёнигсберге[124], следовательно, посредничество перед лицом латышского и, в известной степени, германского правительств выпадало на долю поверенного в делах доктора Буркхарда, являясь миссией, которой он и посвятил себя с полного согласия командования корпуса.

Обстоятельства у германской стороны конфликта

Безусловно важнейшим и самым насущным вопросом было объединение усилий в собственном лагере. То обстоятельство, что командующий корпусом, пока войска его ведут войну на фронте, должен был сидеть в Либаве в окружении солдатского совета «красного» гарнизона и тысяч вооруженных безработных латышей, было совершенно неприемлемо.

6-й и 9-й добровольческие батальоны 25 марта выставили от лица солдатского совета губернатору подлинный ультиматум. В нем они требовали в том числе поставки определенных материалов к 1 апреля, а также запрета на совместные трапезы офицеров и угрожали увольнением со службы. Кроме того, вновь встал вопрос о признании Либавского солдатского совета «Центральным солдатским советом Латвии», во что пытался вмешаться и Берлинский солдатский совет. Разумеется, все инстанции германского правительства это полностью отклонили. В частности, настойчиво воспротивилось любым попыткам использовать против командования 6-го рк себя или солдатские советы бывшей 10-й армии Верховное командование «Север». Начальник его штаба[125] в личном письме от 14 марта дал командованию корпуса указание постоянно следить за солдатским советом и решительно препятствовать всем его нападкам. Штаб корпуса отклонил и попытку добиться разрешения на переизбрание солдатских советов в зоне своих действий на том основании, что, согласно распоряжению военного министерства от 19 января 1919 г., это к фронтовым частям не относится. Командование не пошло и на ультиматум батальонов гарнизона, а решилось принять возможное их увольнение со службы.

Несмотря на это, 28 марта солдатский совет через своего представителя, лейтенанта ландвера Квера, вновь обратился к губернаторству с требованием реализовать принятые еще во времена крушения 8-й армии принципы работы ее солдатского совета. Согласно им, командная власть принадлежала совместно солдатскому совету и командным инстанциям, приказы отдавались только с согласия доверенных лиц, а важные приказы еще и контрассигнировались ими, службу начальство и доверенные лица осуществляли также совместно.

Генерал граф фон дер Гольц в этих обстоятельствах, как только бои за Митаву были доведены до известного завершения, распорядился об отправке в Либаву непременно надежных фронтовых частей, отряда Шаурота и батальона Хенке[126], а также 2-й батареи 1-го гвардейского резервного полка полевой артиллерии. Отряд Шаурота из-за проблем на железной дороге прибыл лишь 6 дней спустя, 3 апреля.

Неповиновение частей либавского гарнизона

Несмотря на невыполнение требований обоих добровольческих батальонов, вплоть до конца марта в Либаве было спокойно. Только на станции Прекульн охрана самовольно покинула свой пост. Лишь 3 апреля дошло до давно уже ожидавшегося выступления.

Для лучшего понимания событий следует предварительно указать, что генерал граф фон дер Гольц уже долгое время пытался изменить несносное положение в либавских добровольческих батальонах. Для этой цели они были сведены в полк под командованием кадрового майора Гётце. Оба менее всего надежных батальона – 6-й и 9-й[127] – получили командиров из числа кадровых офицеров. Однако прежде чем усилия этих офицеров по восстановлению порядка, дисциплины и воинского духа, а также по очищению офицерского корпуса от недостойных элементов возымели успех, в 6-м добровольческом батальоне вспыхнул открытый мятеж.

В ходе него командир пулеметной роты лейтенант Вебер уволил одного из членов совета, поскольку тот был виноват в многочисленных упущениях по службе и зачитывал листовку, натравливающую на командующего корпусом, а в конце призывавшую к применению оружия. Так как рота, распаляемая еще одним членом совета, вступилась за уволенного, командир роты уволил всех участников этого с тем результатом, что теперь на стороне его оставались только все унтер-офицеры и лишь часть личного состава.

На этом инцидент был бы и исчерпан, оставалось лишь вывезти оказывавшие неповиновение элементы. Однако прежде чем это стало возможным, за дело взялся солдатский совет губернаторства. В своем ультиматуме сроком едва ли в 2 часа он потребовал увольнения командира роты. Когда же губернаторство обещало лишь расследование инцидента, солдатский совет созвал собрание доверенных лиц, теперь уже потребовавшее увольнения в запас лейтенанта Вебера в 24 часа.

3 апреля руководители солдатского совета лейтенант Квер и кандидат в офицеры Нойманн вновь попытались добиться не только увольнения Вебера, но оставления на службе всей роты. Однако расследование выяснило, что лейтенант Вебер был совершенно прав. Губернатор поэтому остался тверд и приказал сообщить солдатскому совету, что вопрос ни о снятии с должности, ни об увольнении лейтенанта Вебера не стоит.

Между тем, однако, в 1-м батальоне разыгралось вот что: когда лейтенант Шварц по приказу командира полка собрался доставить уволенных солдат на железную дорогу, он был арестован уполномоченными от пулеметной роты. Тем самым из скрытого сопротивления вырос явный мятеж. Граф фон дер Гольц должен был или вмешаться, или прекратить борьбу с солдатским советом. Он без колебаний выбрал первое и отдал присутствовавшему в здании губернаторства капитану фон Шауроту приказ разоружить батальон. Капитан фон Шаурот поручил исполнение этого приказа 1-й роте 1-го гвардейского и полка Елизаветы[128] под общим командованием капитана Гроссе. Уже через 20 минут он получил донесение, что «задание выполнено без кровопролития за чуть более 10 минут после получения приказа. Три члена солдатского совета, которых застали за натравливанием, были арестованы, казарма занята, батальон разоружен».

Чуть ли не единственное в своем роде происшествие за всю историю ноябрьского переворота и его последствий[129] выглядело следующим образом:

Обе роты, размещенные за городом в так называемом «княжеском лагере», после известия о предстоящем вскоре мятеже были якобы безоружными подтянуты к месту увольнения, однако провезли с собой на телегах, в укрытии, оружия и боеприпасы. Кроме того, в «княжеском лагере» по тревоге была поднята 2-я батарея 1-го гвардейского резервного полка полевой артиллерии. Оба формирования поддерживали прямую телефонную связь с находившимся в губернаторской резиденции капитаном фон Шауротом. Фрайкор гвардейских стрелков, только что прибывший на вокзал Либавы, был отправлен маршем в «княжеский лагерь».

Когда пришел приказ вмешаться в события, рота фон Куровски (1-й гвардейский полк) погрузилась и выехала, причем во главе нее ехал галопом командир с несколькими всадниками. Когда они примчались к казарме, пост попытался закрыть ее, однако всадники были проворнее и удержали вход открытым. На двор казармы въехали повозки. Тут же расчехлили взятые пулеметы и направили их на охрану казармы и на стоявших вокруг на дворе людей. «Под такой угрозой все замерли, и всякое сопротивление было сломлено». Член солдатского совета лейтенант Квер и кандидат в офицеры Нойманн, а также уполномоченные пулеметной роты и другие участники были арестованы.

Не менее быстро прошел и второй акт трагикомедии. Около 3 часов дня явился и еще один член солдатского совета Франке, приведя с собой к губернаторству около 50 вооруженных солдат из рекрутской роты 3-го батальона. Он вошел в рабочий кабинет губернатора и арестовал его и подошедшего туда же начальника штаба губернаторства. Однако в ходе переговоров мятежников удалось задержать, а затем и заставить очистить комнату губернатора.

Между тем капитан фон Шаурот до своего ареста позвонил в «княжеский лагерь» и смог направить к губернаторству маршем гвардейских стрелков и батарею. Кроме того, слух о взятии губернаторства частями солдатского совета дошел и до других солдат отряда. Вследствие этого друг за другом к зданию губернаторства быстро прибыли рота Куровски, гвардейские стрелки на автомобилях и батарея, а потому мятежники, если только их уже не отрезали, поспешно разбежались. К сожалению, исчез и руководитель мятежа Франке.

Тем самым восстание было окончательно подавлено. Остальные части гарнизона, подговариваемые матросами, были готовы к выступлению, чтобы освободить солдатский совет, однако отказались от этого намерения после обращения к ним более осмотрительных командиров и солдат. Лишь около 50 человек из 2-го батальона двинулись к дому, где сидели арестованные, чтобы их вызволить оттуда. Им удалось справиться с начальником арестантской команды и освободить двух задержанных членов солдатского совета. Лишь когда охрану арестованных и полицей-президиума принял на себя отряд Шаурота, установилось спокойствие. Освобожденные вновь были взяты под арест.

Таким образом, за счет быстрых действий истовых солдат было предотвращено большое несчастье, при этом не было пролито ни одной капли немецкой крови. Поэтому возникает мысль, что и на находившейся перед тяжелыми испытаниями Родине сложилось бы иначе и куда лучше, если бы и там действовали столь же быстро и решительно, исходя из чисто военной точки зрения на проблему.

Положение в Либаве после мятежа

Поначалу обстановка в Либаве все еще оставалась напряженной. Очищение и переформирование полка «Либава», а также роспуск гарнизонного солдатского совета и его замену уполномоченными сумели провести без излишних препятствий. Для добровольцев были опубликованы новые условия договора о службе. Они предусматривали восстановление командной власти начальства, строжайшую дисциплину, готовность к любым поручаемым миссиям, в том числе на фронте, взаимное отдание воинского приветствия. Военное министерство в целой серии распоряжений также выступило против препятствий со стороны добровольцев и указывало на командные полномочия губернатора, однозначно встав на сторону штаба корпуса.

Теперь уже стал раздаваться ропот среди латышских рабочих. Они еще в марте пытались взять штурмом станцию в Либаве, но этому помешало своевременное вмешательство бронепоезда № 5. Однако в губернаторстве вновь получили надежные сведения о планируемом латышскими рабочими восстании. Хотя его поначалу не последовало, губернаторство все же имело в виду дальнейшие попытки путча, к тому же главного подстрекателя из прежнего солдатского совета Франке до сих пор поймать так и не удалось. В этих обстоятельствах губернаторство посчитало необходимым не только оставить в городе отряд Шаурота и батальон пополнения Хенке, но и перебросить туда надежный и достаточно сильного состава батальон. Верховное командование «Север» в соответствии с данным им штабу корпуса поручением передало ему в подчинение вестфальский фрайкор Пфеффера, Баденский штурмовой батальон и Баденскую добровольческую батарею Медема. Вследствие этого отряд Шаурота и батальон Хенке можно было вновь отправить на фронт. Негодные к службе на передовой части батальона Хенке оставили в районе Гробина в качестве рекрутского депо.

Конфликты с временным правительством

Тем временем продолжались совещания с латышским правительством и иностранными специальными комиссиями.

Поначалу следовало разобраться с попытками правительства Ульманиса за счет так называемой принудительной мобилизации создать основания для укрепления своей власти. Эти стремления противоречили заключенным ранее соглашениям, согласно которым в ландесвер, то есть в вооруженные силы нового Латвийского государства, можно было принимать только добровольцев, а особенно опасно это было потому, что частей 6-го резервного корпуса едва хватало, чтобы проводить фронтовые операции. Между передовой и Либавой возникло пространство, защищаемое лишь небольшими постами, причем оно только росло по мере продвижения фронта на северо-восток. Если на этой территории латышским правительством вопреки договору будет проведена принудительная мобилизация, войска на фронте окажутся меж 2 огней, ведь формирование латышских воинских частей выльется в образование армии из большевиков. Правительство пыталось перечеркнуть направленные против принудительной мобилизации контрмеры штаба корпуса тем, что получило от своих английских друзей 5 тысяч винтовок и 200 пулеметов. Губернаторство, однако, добилось, чтобы пароход «Саратов», на котором прибыло оружие[130], встал на якорь во внешней гавани, но так и не смогло предотвратить периодического получения части оружия из его груза, под различными неблаговидными предлогами.

Несмотря на такое противодействие, к середине марта латышские вооруженные силы, не считая имевшего большое количество офицеров батальона Баллода (800 человек), состояли из 5 пехотных рот и одного кавалерийского отряда в военных лагерях под Либавой, из рекрутских депо в Нидербартау и Капзедене и одного резервного батальона в Газенпоте[131]. Общая численность латышских войск тогда оценивалась не менее чем в 3600 человек. Настроения в батальоне Баллода были антибольшевистские и националистически-латышские, а в различных новых формированиях, напротив, явно пробольшевистские и антиправительственные, хотя и подверженные пропаганде любого рода.

Помимо этих организационных усилий продолжалось назначение латышских комендантов на территории, занятой немцами. Один из них появился даже во взятой немцами Митаве и начал свою деятельность с того, что без всякого учета настроения войск и местных жителей издал явно антинемецкое воззвание – якобы по прямому приказу своего правительства. Когда прибыла недавно сформированная латышская саперная рота, он угрожал применением силы и поэтому его пришлось арестовать. Саперная рота по пути разграбила железнодорожный вагон с оружием и боеприпасами, однако награбленное вернула и вела себя лояльно. Ее отправили к батальону Баллода.

Комендант Дурбена пытался угрозами применения оружия вынудить немцев к возвращению реквизированных лошадей. Потребовался ультиматум штаба корпуса по всей форме, чтобы заставить латышское правительство вмешаться и обеспечить компенсацию. В конце марта немецким официальным инстанциям было направлено сложно выполнимое указание – назначение латышских чиновников «терпеть, однако превозмогать». Трения, как правило, были незначительны, особенно там, где с латышской стороны действовали люди образованные, однако так было далеко не всегда.

Помимо этого шли постоянные мелкие конфликты из-за остававшихся в стране германских материалов, систематического ущемления немецких собственников, не учитываемых немецкими войсками требований и т.д.

В ходе переговоров правительство Ульманиса уступало жестким требованиям, например, ультиматуму штаба корпуса от 16 марта, однако затем тут же возвращалось к старой тактике в других вопросах.

Личные заявления, в том числе в ходе визита премьер-министра к графу фон дер Гольцу 22 марта, при тяжелом характере латышского политика вели лишь к временной разрядке напряжения. В данном случае командующий корпусом пошел навстречу латышскому правительству настолько, что даже согласился на принудительное отступление в некоторых пунктах, и 26 марта была проведена граница между оперативным и тыловым районами по линии Гривайчен – Курзиттен – Фрауэнбург – Кабиллен – оз. Узмайтен – оз. Пуссен – Гросс-Ирбен. Округ комендатуры Виндавы должен был остаться в оперативном районе. В нем командиры фронтовых частей обладали всеми командными полномочиями. Сообщили, что к ним будут направлены латышские офицеры связи. Введение отдельных латышских комендатур в оперативной зоне было исключено, в ключевых пунктах тыловой зоны, как и на защите магистралей Либава – Муравьево – Митава и Прекульн – Шкуды остались германские комендатуры, а ландесвер охранял северокурляндские ветки.

Вопрос о принудительной мобилизации и формирование местных частей самообороны оставались спорными темами. Еще одно совещание представителей штаба корпуса, германской миссии и латышского правительства 4 и 5 апреля привело лишь к констатации противоположных мнений: латыши настаивали на принудительной мобилизации, немцы полагали это опасным и требовали вербовки только добровольцев. В итоге остались при сохранении действующего запрета, хотя для офицеров и унтер-офицеров было сделано исключение.

Переговоры со специальной комиссией англичан так и не вышли за рамки мелких конфликтов, при этом экономические вопросы, например, право собственности на заготовленные германской администрацией запасы древесины, оставались главным пунктом. Как и прежде, представители Антанты использовали проблему морского транспорта, чтобы реализовать в ограниченных масштабах вооружение латышей.

Штаб корпуса пытался добиться введения чрезвычайного положения в стране для борьбы с большевиками и их сторонниками, хотя бы в оперативной зоне.

Обострение отношений между балтийскими немцами и временным правительством

Базовая политическая проблема – позиция временного правительства по отношению к немцам в целом – к середине апреля обострилась из-за происшествий, связанных с политикой в этом вопросе. Их можно было объяснить ростом опасений балтийских немцев, что они подвергнутся притеснениям со стороны фанатичных латышей и поддерживающих их англичан.

Первым признаком вызванных этим беспорядков был инцидент со Стрыком, то есть миссия бывшего лифляндского предводителя дворянства фон Стрыка в Либаву и его попытки создать нейтральное единое прибалтийское государство. Так как он преследовал свои авантюристические цели чрезвычайно неосторожно, а латышам даже удалось захватить его бумаги и карту, чем были скомпрометированы многие видные лица, он поставил своих земляков в тяжелое положение. Это в конце концов привело к тому, что командующий корпусом, который вел себя по отношению ко всем попыткам Стрыка сблизиться весьма сдержанно, издал приказ об аресте Стрыка в интересах поддержания порядка и спокойствия и предложил свою охрану ради безопасности временного правительства, однако последнее от этого отказалось.

Запланированные латышами аресты видных балтийских немцев не состоялись. Стрык смог избежать ареста бегством, однако открытая вражда между латышским правительством и балтийскими немцами осталась. Конфликт с германскими оккупационными властями вслед за инцидентом со Стрыком вновь проявился в задержании служившего в германских частях связи офицера резерва по фамилии Шток. Шток, несмотря на неоднократные протесты, освобожден не был и в конце концов был силой вызволен из латышской темницы прибывшим в Либаву фрайкором Пфеффера. Затем фрайкор разоружил и находившиеся в военном порту латышские части, которые захватили двоих германских солдат. Латышское правительство тем самым посчитало, что в критический момент оно было лишено всякой опоры своей власти.

Национальный комитет балтийских немцев, в свою очередь, постоянно пытался прийти к компромиссу с правительством. Его попытки не увенчались успехом, хотя в выставленных им «14 пунктах[132]» содержались лишь весьма скромные требования. Ульманис заявил, что вопрос о требованиях балтийских немцев может быть решен только будущим Национальным Советом.

Эта неудача лишь подстегнула недовольство активистских элементов среди балтийских немцев, служивших главным образом в ударных частях ландесвера. Стало известно, что правительство готовит радикальный законопроект об изъятии земель, что самым серьезным образом задевало жизненные интересы балтийских немцев. Следовало считаться и с возможностью высадки англичан, а также очищения германскими войсками Курляндии и даже новым периодом большевистского господства.

Свержение правительства

В ландесвере и в ударных частях в частности все более проникались убеждением, что латышское правительство может уступить только силе и что поэтому так и следует поступить. Настойчивое воздействие командных инстанций, прежде всего опасавшихся обострения отношений с державами Антанты, не привело к тому, чтобы политизированные круги в ландесвере и за его пределами держали себя в рамках.

Пожеланиям этих кругов в целом соответствовало то, что ударные части в рамках общего плана по смене войск на фронте 15 апреля были отправлены в Либаву на отдых и пополнение. Туда они прибыли в тот момент, когда фрайкор Пфеффера вступил в конфликт с располагавшимися в военном порту латышскими частями и разоружил их[133]. Командующий ударными частями барон Ганс фон Мантойфель в этих обстоятельствах уже через день после прибытия войск в Либаву решился на подготавливаемое долгое время свержение правительства, заняв здание министерства и арестовав министров. Поспешное выполнение этого плана привело к тому, что из министров удалось схватить только министра внутренних дел Вальтерса. Остальные сумели скрыться. Министр-президент Ульманис нашел убежище в английской миссии. Весь переворот свершился в кратчайшие сроки и почти без кровопролития.

Еще менее, чем сам путч, его организаторы продумали его политические последствия. Национальный комитет в большинстве своем отрицательно отнесся к этим мероприятиям. Коалиционное министерство – в том числе благодаря ревностному противодействию бывшего премьер-министра – тут же образовать не получилось, а это было единственной надеждой удержаться. Поначалу все дела должна была взять на себя «Комиссия по безопасности фронтовых частей», однако сделать это она, разумеется, была не в состоянии. Полковник Баллод и князь Ливен в своем содействии отказали. Антанта же вмешалась и потребовала скорейшего формирования правительства, соответствующего истинному соотношению сил среди различных групп населения. Она угрожала Германии тем, что вынуждена будет вмешаться на стороне правительства Ульманиса.

(иллюстрации «Русские пленные», «Капитан фон Ягов, 1-й офицер Генштаба 6-го резервного корпуса», «Кирха Св. Троицы в Митаве», «Курляндский ландшафт (мельница у Платона)»)

Направленные на это усилия комиссии по перемирию были тем временем отвергнуты германским правительством.

Так как обстановка все более обострялась, генерал граф фон дер Гольц посчитал себя вынужденным выразить в прокламации свое подчеркнутое недовольство и предупредить любые попытки развязать гражданскую войну, резко указав на принадлежащую исключительно ему командную власть. Он отклонил требование Антанты о смещении капитана фон Пфеффера и барона Мантойфеля, однако также своим вмешательством помешал и дальнейшим самостоятельным акциям ударных частей ландесвера и установлению в стране анархии. Началась подготовка к выводу из Либавы фрайкора Пфеффера, который, без сомнения, был повинен в своеволии.

V. Ход военных событий вплоть до начала мая 1919 г

Реорганизация германских войск на Востоке

С завершением митавской кампании в военной сфере на передний план вновь выступили организационные вопросы.

Высшее командование стремилось устранить диспропорцию между большими штабами и незначительным боевым составом частей. 26 марта Верховное командование «Север» распорядилось в этом духе о полной реорганизации подчиненных ему частей. Согласно ей, задействованные на курляндско-литовском театре военных действий штабы и 52-е генеральное командование расформировывались. Части же их сводились в бригаду «Шавли» под командованием бывшего начальника штаба подполковника Энгелина. Фрайкор Брандиса входил в состав 6-го резервного корпуса.

В последнем из Железной дивизии и балтийского ландесвера образовывалась бригада «Курляндия» под командованием бывшего штаба Хагена.

Поначалу, конечно, у имевшихся соединений была масса дел, чтобы сохранить свой состав. Бригада «Шавли» уже на 2-й день после ее формирования заявила о непременно необходимом подкреплении всеми родами войск, в особенности артиллерией и частями для охраны железных дорог.

1-я гвардейская резервная дивизия в начале апреля доложила, что боевой состав опасно сократился из-за отпусков и увольнений. Эти сложности частично были вызваны трудностями снабжения, однако так же и ужесточившейся дисциплиной. Все люди, прибывшие в Прибалтику лишь «поживиться», возвращались разочарованными. Во многих частях, отряде Мальцана, эскадроне 16-го уланского будто бы «вновь начались проблемы»[134]. 1-й гвардейский резервный полк докладывал, что после того как отдохнули и получили возможность помыться в Митаве, настроение улучшилось, однако довольствие стало «еще хуже». Пополнения полку не выделялось.

Штаб корпуса понимал, что обстановка с размещением и довольствием на полностью разграбленной большевиками территории к востоку от дороги Скайсгирры – Митава становится особенно сложной. Подвоз снаряжения был недостаточным. Настроение было в целом неплохим, однако из выше описанной обстановки солдаты делали собственные выводы и подавали рапорты об увольнении. В часто цитируемом отчете тогдашнего капитана фон Рабенау можно прочесть: «В апреле войска внезапно уже не испытывали более желания служить, потребовалась целенаправленная пропаганда, чтобы они массово не увольнялись. В течение нескольких дней мы были в серьезной опасности, что фронт попросту распадется. По просьбе командующего в ходе этого кризиса я произнес со сцены городского театра в Митаве, в столь выделяющемся на местном фоне прекрасном здании в стиле барокко, чисто пропагандистскую речь перед заполнившими весь партер и ложи солдатскими делегатами. Я не без юмора ощущал себя в странной, двусмысленной театральной роли и не желал бы повторения ее когда-либо».

Удалось разъяснить войскам, что следует держаться в Курляндии.

«Помимо этого шла еще и антипатриотическая агитация. Спартакистские организации имели центральные бюро в Муравьево и Шавлях. Угроза заражения войск большевизмом была велика».

В Железной дивизии не хватало прежде всего обмундирования. В некоторых батальонах очень сильно сократился боевой состав из-за увольнения и отсутствия пополнения. Настроение частей оценивалось «как в целом хорошее». Так или иначе, ядро было здоровое, проникнутое сознанием важности задачи по борьбе с большевизмом и полностью доверявшее командующему дивизией.

Штаб корпуса в этих обстоятельствах 4 апреля обратился к Верховному командованию «Север» с настоятельной просьбой о скорейшей присылке надежных частей и повторил ее на следующий день, запросив подчинение готового к отправке в Штеттине отряда Пёнсгена.

При этом сам штаб корпуса делал все, что было в его силах, чтобы добиться крайне необходимого в связи с обстановкой на фронте увеличения боевого состава. Приказом по корпусу от 10 апреля были проведены ускоренное переформирование полка «Либава», подготовка батальона Хенке к отправке на фронт, распределение находящихся на подходе подкреплений – по одной тяжелой батарее из 1-го и 20-го армейских корпусов[135], саперной роты из 45-й резервной дивизии, отрядов матросов Штёвера и Рикхоффа, мобильных частей 64-го гвардейского резервного пехотного полка, эскадрона гвардейских драгун и пехотной роты из Гвардейского корпуса[136]. Временно 1-й гвардейской резервной дивизии передавались один батальон и одна батарея из 45-й резервной дивизии[137].

Отряд Шаурота был размещен к югу от Митавы в качестве резерва корпуса.

Постепенно стала ощущаться и деятельность созданной в Германии под именем «Вербовочное бюро «Балтенланд»» организации. Кроме того, ответственные инстанции и в мае отправили дополнительные соединения, например, фрайкоры Михаэля и Вайкхманна. И хотя тактическая ценность этих подкреплений была весьма различной, все же из теперь уже достаточно большого материала, имеющегося в наличии, командование сумело постепенно создать вполне эффективное орудие. Железная дивизия в течение мая достигла размеров, сравнимых с штатной численностью дивизии военного времени, в том числе за счет присоединения к ней фрайкора Пёнсгена. Численность состоявших на довольствии в 1-й гвардейской резервной дивизии составила почти 32 тысяч человек[138]. Штаб этой дивизии и в дальнейшем с особенным успехом стремился систематически повышать сознательность солдат дивизии, раз за разом доводя до них смысл и цель их присутствия в Прибалтике. Тогда широкое распространение получила и мысль о поселении в этих краях.

Не совсем желательное развитие получило и постепенное расширение латышского батальона Баллода в 1-ю латышскую бригаду. Это происходило, несмотря на отказ от принудительной мобилизации со стороны немцев и за счет постоянной переброски отдельных отрядов, образуемых в различных местах Курляндии латвийским военным министерством с помощью имевшихся рекрутских депо и вербовочных инстанций. Каким духом окрылялось это министерство, следует из того, что заключенное в свое время соглашение относительно мятежника Гольдфельда попросту никак им не выполнялось, а Гольдфельд и далее оставался командиром эскадрона. То, что он кроме того стремился отдавать предпочтение при снабжении оружием чисто латышским отрядам, привело к дальнейшему росту недоверия между латышами и немцами из Германии, хотя следует признать, что на фронте бригада вела себя вполне корректно.

Положение на фронте в начале апреля

Штаб 6-го резервного корпуса оценивал обстановку на фронте в начале апреля так, что контрнаступление русских 30–31 марта, задумывавшееся как крупное, может безусловно повториться. Тем самым следовало считаться, что русские вряд ли упустят возможность оттеснить фактически повисшее в воздухе под Бауском левое крыло 6-го резервного корпуса. Как только наступит оттепель, тогда и можно будет удержать защищенный серьезными препятствиями германский фронт.

Существенное облегчение принесло наступление эстонцев, которые в ходе освободительной борьбы 31 марта перешли в атаку на Штокманнсхоф – Якобштадт[139]. Кроме того, следовало также иметь в виду, что в преддверии ледохода вскоре могут начаться уже планировавшиеся атаки русских, хотя и бывшая якобы перспектива прибытия крупных подкреплений из-за сложной транспортной обстановки отложится на долгое время.

Новые атаки русских

В 1-й гвардейской резервной дивизии русские в конце марта на р. Аа сдвинулись ниже по течению от Графенталя[140]. Тем самым создавалась угроза предмостному укреплению, выдвинутому на правый берег р. Аа 2-м гвардейским резервным полком для охраны моста Фридриха-Августа под Штальгеном. Командир полка капитан резерва фон Плеве в связи с этим на 1 апреля приказал нанести удар силами 3-го батальона с линии Цемальден – Штальген в направлении на Кенсинсхоф. В то время как последнее было проведено без особенного труда, русские около полудня атаковали выдвинутую для охраны фланга 3-го батальона в Лэтше 6-ю роту и заставили ее отступить за Аа. При этом погибли остававшийся в Лэтше до последнего командир роты ротмистр Рефельд, прекрасно зарекомендовавший себя как на Востоке, так и на Западе офицер, а также еще два младших офицера, что стало тяжелой потерей для этой ведшей бои части.

5 апреля русские под Анненбургом вновь подошли к р. Аа. Атака на Пуце была отражена 10-й ротой 2-го гвардейского резервного полка. Вражеские отряды, которые под Цемальденом перешли через еще скованную крепким льдом Аа, были после небольшого боя отогнаны назад. Тем самым планы русских насчет моста Фридриха-Августа были сорваны.

Куда более серьезный оборот приняли бои на фронте Железной дивизии. Против ее правого фланга в ночь на 5 апреля крупные силы русских продвинулись до линии Катериненхофа[141]. В утренних сумерках они захватили врасплох полевые посты батальона Борке и к западу от Титтельмюнде вышли к р. Аа. Небольшой батальон посчитал себя вынужденным отойти за реку. Его обоз в Титтельмюнде частично достался большевикам. Однако в то же время в Катериненхофе очень слабые силы батальона Баллы смогли удержаться. Дальнейшее продвижение русских на запад в Аахофе предотвратили пулеметная рота отряда Петерсдорфа и рота Шёнфельдта в Балте. Кроме того, фланкирующее воздействие имело вмешательство с южного берега Аа артиллерии и пулеметов 1-й гвардейской резервной дивизии.

В течение дня с помощью переброшенных подкреплений – егерского батальона, роты Радена из балтийского ландесвера и бронепоезда № 5 – удалось вновь отбросить противника за Эккау. Части 1-го гвардейского резервного полка перешли через р. Аа и нанесли пулеметным огнем тяжелые потери отступающим от Титтельмюнде русским. 1-я рота еще вечером штурмовала деревню Титтельмюнде. Линия фронта по итогам боя была продвинута до Титтельмюнде – Цельме.

В течение всего этого дня к северу от Митавы русские под прикрытием артиллерии и броневиков пытались приблизиться к германским позициям на рижском шоссе и к западу от него. Однако они были повсеместно отражены огнем всех родов войск.

Для дополнительной поддержки Железной дивизии, а в боевых ее частях, согласно боевому журналу самой дивизии, уже сказывались вызванные боями последних недель нервозность и усталость, бригада «Курляндия» была переведена на западную границу участка дивизии, в Митаву же перебросили части отряда Ливена и ударников ландесвера.

У ландесвера русские с большой настойчивостью вновь атаковали в дефиле у Шлока[142]. После многочасовой артиллерийской подготовки они пошли в наступление на город вдоль железной дороги и по берегу. Кроме того, они попытались охватить правое крыло балтийских немцев со стороны Хольмхофа и Гате. Хотя атаки крупными силами повторялись до 5 раз, добиться успеха им было не суждено. Гарнизон под командованием капитана Мальмеде отразил все атаки. Ударившие им вслед отряды ландесвера захватили 2 пулемета. Подкрепления, подтянутые от Виндавы и от батальона Баллода, в дело введены не были.

На этом повторявшиеся наступательные намерения русских и окончились. 8 апреля удары к митавскому предмостному укреплению, а также в ночь на 9-е под Кальнцемом и Шлоком были отбиты без колебаний. Русские подкрепления, обнаруженные под Барберном и Шёнбергом[143], которые якобы должны были пойти в атаку в обход на Бауск, бездействовали. Мезотен, временно занятый русскими, вновь был ими оставлен. Удар, предпринятый капитаном фон Брандисом из Бауска, ни к какому прочному успеху не привел, однако прояснил обстановку.

Бои в северной Литве[144]

Атака, последовавшая еще южнее на занимаемый ротой литовцев Поневеж, осталась без последствий. Русские в ходе концентрического наступления на город все же отогнали литовскую роту, а также пришедшие ей на подмогу вопреки приказу бригады «Шавли» части отряда Рандова, однако затем преследовали лишь небольшими силами. Отряд Рандова поэтому смог удержаться на рубеже р. Шоя, а бригада своевременно подвела свои скромные резервы за правое крыло.

В дальнейшем в течение апреля много раз ожидавшиеся атаки большевиков на Бауск или Шадов так и не состоялись. Приходится оставить без ответа вопрос, было ли это вызвано плохим состоянием дорог или же недостатком атакующего порыва у войск. В частых рекогносцировочных вылазках германских отрядов того или иного размера они, как правило, одерживали верх. Русские отыгрывались за счет жестоких убийств и пыток попавших в их руки пленных и раненых.

Внутреннее состояние войск в бригаде «Шавли» было примерно таким же, как и в 6-м резервном корпусе. Дисциплина в некоторых отрядах по-прежнему оставляла желать лучшего. Роту Мерка, чувствовавшую себя задетой из-за увольнения ее командира, пришлось отправить домой. Прибывшая с Родины санитарная рота отказывалась подчиняться, так как нескольких ее солдат пришлось уволить из-за участия в тайных собраниях. В других отрядах личный состав сокращался в угрожающих масштабах из-за увольнений, вызванных весенними хозяйственными проблемами дома.

В 6-м резервном корпусе на всей линии фронта по р. Аа вследствие оттепели примерно 10 апреля установилось затишье. Постепенно нарастала деятельность только артиллерии, а вот у пехоты было все тише. На Аа пошел ледоход, Эккау также стала непреодолимой, лесистая местность заболотилась. Передвижения войск за пределами больших дорог были совершенно исключены. Небольшие предмостные укрепления к востоку от Аа были оставлены, правый фланг митавского тет-де-пона под Титтельмюнде загнули к Аа. Одновременно 1-я гвардейская резервная дивизия заняла там позиции до линии Аахофа. Слабейшим пунктом в линии развертывания 6-го резервного корпуса помимо митавского предмостного укрепления был район Бауска, где 1-я гвардейская резервная дивизия, учитывая слабость бригады «Шавли», могла быть в любой момент обойдена с восточного или юго-восточного направления. Отвод этого фланга штаб корпуса отклонил, ведь это лишило бы всех возможностей вести разведку и наступать. Кроме того, тогда исчез бы и единственный на данном участке вариант сравнительно хорошего размещения войск.

На участках, где это еще удавалось при тогдашнем состоянии почвы и дорог, началась так называемая «яичная война», то есть манера вести небольшие операции на вражеской территории не столько из тактических соображений сколь с целью пополнить за счет этого скудные продовольственные запасы, в том числе яиц.

Действия авиации

В связи с обстановкой на дорогах и водных путях, а также по мере улучшения погоды получилось так, что на передний план в последующие недели постепенно вышла деятельность авиации. Разведывательные полеты на большие расстояния и бомбардировки, особенно транспортных объектов, имели место почти ежедневно.

Взаимодействие летчиков и наземных войск приносило явные успехи. Так, 12 апреля состоялась совместная операция эскадрильи Захсенберга и отряда Йорка. Части фрайкора Брандиса и эскадрон 1-го гвардейского драгунского, после того как они рассеяли под Альт-Раденом 200 бывших уже на подходе большевиков, ночью окружили городишко Шёнберг. Они заставили гарнизон его, оставив множество убитых, бежать и взяли в плен командира 98-го пехотного полка. Одновременно летчики атаковали подходящие подкрепления, а также бегущих из Шёнберга большевиков, перемешав их окончательно. На обратном пути, который шел вдоль Неменека, отряд к востоку от Бруновишек разогнал еще одну большевистскую группу, пытавшуюся 12-го в этом районе переправиться через Неменек. Потери немцев при этой победоносной операции ограничивались 2 легко раненными. Кроме тактического успеха эта операция позволила получить также ценные сведения о противнике.

На противоположном крыле 23 апреля 433-й авиаотряд капитана Альта, который до того был придан Восточнопрусскому добровольческому корпусу и размещался под Мемелем, был переведен в Туккум и объединен с бывшей Либавской авиастанцией. Он занялся постоянными разведывательными полетами и бомбардировками в районе к юго-западу от Риги.

В остальном же фронт по реке Аа во второй половине апреля и в первые дни мая представлял собой знакомую по Великой войне картину спокойной позиционной войны с вылазками патрулей и налетами, причем немцы вследствие лучшего их вооружения и большего военного опыта в этом одерживали верх.

Новые бои под Бауском[145]

Более серьезные бои разгорелись лишь в конце апреля восточнее и юго-восточнее Бауска. Там русские 28 апреля атаковали крупными силами на участке Бауск – Штальген и одновременно отправили небольшие отряды в наступление между Мушей и Неменеком. Последние были отражены 9-й ротой 64-го гвардейского резервного полка уже на линии охранения под Бунгенхофом, а затем вели преследование вплоть до Бруновишек. Севернее Бауска противник также был отброшен и 12-й ротой 64-го полка вместе с эскадроном 16-го уланского изгнан из усадеб под Мемельхофом. Далее к северу 7-я рота 2-го гвардейского резервного полка под Мезотеном и две роты 1-го батальона 1-го гвардейского резервного полка под Анненбургом отбросили русских, нанеся им большие потери. Эскадрилья Захсенберга сбрасывала бомбы на обозы и скопления большевиков к северу от Бауска.

Особенно живое описание боев под Бауском можно найти в дневнике адъютанта фрайкора Брандиса: «Мы были очень рады, когда 22-го[146] прибыли, наконец, ребята из 64-го полка, который должен был нас сменить на следующее утро. «Вот уже с сегодняшнего дня мы будем отдыхать по-настоящему», – думал я себе, просыпаясь утром. Но тут – «с-с-с бумм…», «с-с-с бумм…», «кр-р-рах», черт побери, да еще как близко-то! Большевики сегодня были явно в ударе. Рано утром около 7 часов весь город разбудили гранатами. Да, это уже было что-то новенькое. Сегодня бумажки явно останутся лежать на столе. Повсюду в городе одиночные разрывы. Вместе с капитаном я бросился на чердак. Потом отовсюду послышался частый пулеметный огонь. Мемельхоф жестко обстреливала артиллерия, мы видели, как выехал резервный поезд Бёттихера. Тяжелые пулеметы, а также запасные поставили на позиции у моста Ландштурм. В городе Томсен трубили тревогу. Ударный отряд, который был на нашем участке, с топотом бежал по ступенькам к месту сбора. Тут еще и телефон зазвонил. «Да, что у вас там?». «Мемельхоф, полный финиш!». «Так, понятно. Следует ли нам открыть заградительный огонь?» – спрашивали артиллеристы. «Да». «Куда, сколько?». И так далее…

После близкого разрыва наши конюхи верхом на жеребцах выскочили из конюшен. Один из них подъехал и спросил, надо ли ему упаковываться. Я посмотрел, как капитан выходит из дому с толстым стеком. «Я еще погляжу, все ли на месте. Так, на бегу ничего понять не могу», – крикнул он мне. Я отправил своего денщика, который к этому моменту имел мало охоты сидеть на месте, к телефону и вновь поднялся на чердак. Тут я увидел, как матченцы, явно из-за жесткого обстрела, покидают Мемельхоф, отстреливаясь. Меня опять вызвали к телефону. Мой коллега из 64-го сообщил, что его роты будто бы отрезаны на участке между реками, где еще в сумерках началась смена. 98-й полк, согласно пленным, должен был взять Бауск с севера, вместе с 8-м и 99-м. «Итак, роты довольно легко удержались». «Что ж, сударь, а поезжайте-ка Вы верхом. Они ведь на своих трескучих повозках через Мушу поедут, так? Сначала запросить? Где? Мумпиц, подойдите сюда, поставьте свои орудия прямо у развалин. А стрелять из них уже буду я». Гром меня побери, это уже было серьезно. Я крикнул в лестничный пролет: «Господин капитан!». «А-а-а, Дельбрюк, хорошо, что Вы здесь. Слышите, как тут великолепно». «Да, но где же господин капитан?». «Я здесь, наверху, в старой разрушенной башне, где у Лахса[147] наблюдательный пункт. Безупречно. Однако эти … там вновь поставили свои гаубицы чуть восточнее Кёнигсберга (?). Да, теперь-то пойдут. Кстати, 2-я отходит из Мемельхофа. Там тоже слишком жарко. Я только что сказал капитану фон Бокельбергу из 64-го, что ради Бога не стоит ему там растрачивать свою роту, которая сменяется, ведь теперь в этом смысла нет. Сначала надо выйти из Мемельхофа, а затем я дам им жару отсюда. Если Вам интересно, подойдите сюда». И вот, там сидел капитан, и это было хорошо. Тут Рабенау[148] спросил по телефону, почему наши офицеры не прибыли согласно приказу на доклад. Я заявил, что уже 2 часа назад доложил, что здесь война идет вовсю. Неужто это так плохо? Да, судя по нему. Это было довольно отчетливо. А теперь он хотел бы прибыть к нам сам. Черт побери еще раз, ну и ладно. Он хотя бы обеспечит нам боеприпасы для артиллерии. Сделает. Так что теперь я приказал подать коня и выехал к развалинам, обеспечив, чтобы за меня приняли руководство наблюдением. Там, я взобрался на башню, где на опасно узком месте стоял посреди наблюдателей-артиллеристов и телефонистов капитан со стереотрубой.

Там, конечно, все было прекрасно, а часы, проведенные наверху, останутся незабываемыми. Как и прежде, отсюда было видно, как разыгрывается внизу на земле, в окрестностях города, великолепное зрелище. Чудесный тихий день ранней весны. По небу медленно тянутся мимо большие белые облака. Внизу на межах между оставшимися незасеянными бурыми полями первая нежная травка, а по долине течет себе Мемель[149]. Можно без помех смотреть на все 4 стороны. На севере река Аа, на ее берегах башни замков Борнсмюнде и Мезотен, Руэнтальский и Цоденский леса, а еще далее к востоку знакомая нам тригонометрическая башня Ламбертсхофа. Затем дорога в Альт-Раден и Шёнберг, на юге тонкая нить р. Муши, на склонах ее берегов последние клочки белого снега, тающие на солнце, на западе дорога в Шейме, а на ней все усадьбы знакомы уже и лес Кауцмюнде, а дальше виден, словно игрушечный отсюда, проезжающий мимо маленький поезд. «Буйная курляндка», – со смехом говорят в народе, ведь весна всегда так радостно разливается по полям. А внизу под нами – война, хотя и кажется отсюда, что это будто бы детская игра. И как в игре, мы не слышим крики «Санитары!» и не видим кровавые повязки, да и вообще зачем бы это все, зачем ссориться, там, внизу, ведь на земле так красиво, она такая обширная, что на всех хватит на ней покоя и радости?

«Ставьте 200, еще 20», – вырвал меня внезапно из раздумий наблюдатель, диктуя в телефон. И затем грохот. Прямо под нами залп батареи. Картины войны продолжали сменяться перед глазами. Согласно программе. Стрелковые цепи противника полегли под огнем, пока наступали, мы видели, как Бёттихер в ходе преследования вновь занял вместе с солдатами 64-го Мемельхоф, как оттуда покатились вражеские пушки и повозки, а за Цоденом, где их еще раз взяли в оборот наши пушки, они исчезли, видели также, как противник, уже явно не имея единого командования, атаковал на восток к Мемелю, причем 1-я рота с трудом от него отбивалась. Южнее Мемеля, где уже стоял 64-й полк, было тихо, а 98-й на сегодня получил достаточно.

Капитан и я оставались наверху до 4 часов. Лишь когда пушки отправили вслед бегущим свой последний залп, мы спустились вниз и пошли назад в город, где уже было чего порассказать, и воцарилось ликование. На этот раз они двинули против нас 3 полка, и все они получили предостаточно. Около 6 вечера я смог доложить: атаки отражены, 3-й батальон 64-го полка принял свой участок».

В завершение этих боев сменившийся на позициях фрайкор Брандиса при поддержке частей батальона Мальцана в ходе многочисленных стычек очистил сначала район Альт-Радена, затем пространство по обе стороны р. Муша до линии Константинов – Салаты и тем самым упредил еще одну атаку большевиков в обход Бауска. Литовские формирования, образованные самим капитаном фон Брандисом, с успехом принимали участие в боях на стороне немцев. Отряд в конце концов разместился в районе Кимяны и там прикрывал Бауск и тылы стоявших на р. Аа частей. Южнее его полк Хюникена из бригады «Шавли» пробился до Иоганнискеле и позднее занял также Константинов.

Нарастающее беспокойство в тылу

В то время как немцы на антибольшевистском фронте одержали убедительную победу, в тылу их, чего опасались уже давно, фактически образовался второй театр военных действий. Выделенные из состава фронтовых частей гарнизоны и разъезды не могли ни изгнать, ни по крайней мере все время держать под ударом банды грабителей, а также скрытых и явных большевиков в тылу. Кроме того, оставалась неясной позиция принудительно мобилизованных латышей, которых, по донесению в 1-ю гвардейскую резервную дивизию, призывали «к борьбе против балтийских баронов» с разъезжающих по округе броневиков. Эскадрилья Захсенберга сообщала о подобных инцидентах и в районе Рудбарена[150].

Так и оказалось возможным, что 17 апреля отряд из батальона Хенке в 50–60 человек, шедший без охранения из Гробина в Дурбен, рядом с последним вступил в полномасштабный огневой контакт с латышскими военными. При этом с обеих сторон были убитые и раненые. Наконец, германский отряд был отведен командованием в Гробин, чтобы избежать политических последствий.

Днем позже сообщили о сосредоточении латышей в районе Фрауэнбурга, так что пришлось предупредить части на фронте о возможной угрозе их тылу.

21 апреля комендант Газенпота сообщил, что 19 апреля в Рудбарене были предательски убиты 2 офицера и 3 солдата балтийского ландесвера. Одновременно был арестован прогермански настроенный помещик, замок Амботен разграблен, а мост через Виндаву у Шрундена блокирован.

Штаб корпуса, стремясь избежать поводов для конфликта с латышами, 23 апреля распорядился об объединении рассыпавшихся по стране мелких отрядов в боеспособные соединения. Даже такой важный железнодорожный узел, как Прекульн был в такой опасности, что, несмотря на напряженную обстановку в Либаве, 25 апреля пришлось перевести пулеметную роту из тамошнего добровольческого полка в Прекульн. Тайная полевая полиция из северной Курляндии сообщала о формировании вооруженных банд из отставших или бежавших из Риги красногвардейцев. Задачей их помимо большевистской пропаганды было, видимо, перерезать ветки Виндава – Митава и Либава – Митава. В Шлоке латышский комендант на глазах боевых частей – в этом случае, правда, из латышской бригады Баллода – позволил себе приказать расклеить подстрекательские плакаты против оккупационных властей и против ландесвера.

Акция по зачистке у Рудбарена

В этой ситуации командованию корпуса пришлось-таки в конце концов пойти на полномасштабную акцию по зачистке, ведь иначе обеспечить тыловые коммуникации фронтовых частей было невозможно. Проведение ее было поручено капитану барону фон Линкеру из самого штаба корпуса. Он должен был собрать солдат-латышей, проживавших в районе Рудбарен – Шрунден, и под руководством их офицеров отправить их маршем через Фрауэнбург в Туккум, где они должны были перейти в подчинение балтийского ландесвера.

Так как в первую очередь речь шла о том, чтобы избежать начинающейся войны с бандами, латышские части изначально как врагов не рассматривали, по возможности вступая с ними в переговоры. Там, где они к цели не приводили, приходилось со всей решительностью применять артиллерию. Убийство в Рудбарене было тщательно расследовано и справедливо рассмотрено в военно-полевом трибунале. Бывший министр Залит и ротмистр Гольдфельд должны были быть арестованы, в случае, если их уличат в содеянном.

Капитану фон Линкеру были выделены находившийся в процессе транспортировки на фронт штурмовой батальон фрайкора Пфеффера, а также отряд Медема, оба они выгрузились у Вайнодена.

Оттуда отряд и выступил маршем днем 26 апреля и без боя 28 апреля прибыл в Рудбарен и Шрунден. Латышские части отступили на северо-восток.

Преследование продолжил только отряд капитана фон Медема, ведь у батальона из фрайкора Пфеффера начались проблемы. И пока батальон перебрасывался на фронт по железной дороге, капитан фон Медем 29 апреля двинулся маршем с 25 конниками, 2 пулеметами и 2 орудиями дальше на северо-восток. Из-за пулеметов и орудий две латышских роты без сопротивления сдались. Они были разоружены и арестованы, а участвовавшие в рудбаренских убийствах офицеры и нижние чины под стражей отправлены в Либаву.

Отряд Медема 30 апреля без дальнейших инцидентов достиг Фрауэнбурга. Латыши вынуждены были очистить пройденную им местность в течение 3 дней под командованием старшего из офицеров. Отданное вскоре еще одно приказание штаба корпуса о масштабной акции по зачистке, при которой должны были концентрически наступать отряды из Газенпота, Гробина и Прекульна, было выполнено лишь частично, ведь отряд Линкера уже сделал все действительно существенное. Временно заняли Дурбен. Тамошние латышские части бежали.

Война с бандами в северной Курляндии

Тем самым в районе к востоку от Либавы до некоторой степени установилось спокойствие, а вот в далее к северу в тылу участка, занимаемого балтийским ландесвером, продолжалась война с бандами.

Так, 29 апреля патруль жандармов в районе Туккума подвергся нападению банды из 30 человек. В округе Тальсен действовало много банд, уничтожавших одиноких всадников, отряды телефонистов и местных жителей. В этом они опирались на добровольную или вынужденную поддержку местного населения и порой действовали в германской военной форме. В Плавене к западу от оз. Ангерн их жертвами 13 мая стали 7 человек из отряда Хана. У Раггазена на Рижском заливе 6 мая попытались высадиться так называемые партизаны. Масштабной акции по зачистке из-за занятости ландесвера на иных направлениях не состоялось. Только кавалерийский отряд Энгельгардта 2 мая предпринял рейд в районе оз. Узмайтен, где была обнаружена банда большевиков, однако существенных успехов не добился. В северной Курляндии сохранялось состояние общей неуверенности, ведь только систематическая оккупация страны при параллельном прояснении политической обстановки могла бы положить этому конец.

VI. Освобождение Риги

Планирование освобождения Риги

Освобождение Риги постоянно обсуждалось в качестве желаемой перспективы при предыдущих операциях, хотя относительно целесообразности его с чисто военной точки зрения высказывались сомнения. Ведь сдвинуть германский фронт на Двину и за нее означало бы усилить оборонительные его качества, однако это привело бы и к существенному растяжению его при и без того проблемных тыловых коммуникациях и еще большей опасности с оказавшегося повисшим в воздухе фланга германских частей. Следовало считаться с существенной угрозой и с моря, ведь в содействии Антанты были отнюдь не уверены. К тому же в тогдашней ситуации при возможном захвате такого крупного торгового города, как Рига следовало учитывать, что Антанта может жестко потребовать его очистить, хотя маршал Фош от имени французского правительства обещал полный нейтралитет и даже, исходя из гуманистических соображений, обещал содействие в снабжении Риги[151]. Верховное командование «Север» из лучших побуждений остановило в конце марта наступление германских частей на р. Аа, хотя тогда можно было с некоторой уверенностью рассчитывать на успех быстрого налета на город[152].

И если, несмотря на это, мысль о взятии Риги раз за разом возникала после появления в Прибалтике 6-го резервного корпуса, то решающую роль в этом играли не военные, а гуманитарные и политические соображения. Балтийские немцы и подданные рейха не могли отмахнуться от мысли, что в Риге отданы на произвол чудовищной жестокости фанатичных большевиков и латышей сотни и тысячи их соплеменников. И регулярно приходили из Риги слухи, а также достоверные известия о неслыханных притеснениях и массовых расстрелах родственников и друзей балтийских соратников. В донесении в Ставку от 20 апреля количество расстрелянных в Риге оценивалось в 4500 мужчин и 2500 женщин. После взятия Митавы всякому было ясно, какая судьба ожидает оставшихся в руках большевиков пленных. Попытка остановить бесчинства красных в Риге с помощью угрозы масштабных акций возмездия, предпринятая Железной дивизией на собственный страх и риск, имела лишь кажущийся успех. Большевиков мало заботила судьба их единомышленников, оказавшихся под властью немцев.

Другие заинтересованные в скором взятии Риги силы, в отличие от эмоциональных побуждений германской стороны, руководствовались вполне себе деловыми соображениями[153].

Правительство Ульманиса, в частности, вряд ли могло желать чего-либо лучшего, чем по возможности быстрого отвоевания столицы его страны немцами, причем с минимальными разрушениями. Тем самым оно получило бы доступ в южную Лифляндию, где обладало большим числом сторонников.

Наконец, интерес к взятию Риги выказывали порой и англичане, однако он был связан или с политико-экономическими причинами, или же с желанием поддержать находящегося под их протекторатом Ульманиса.

Позиция командования 6-го резервного корпуса и вышестоящих инстанций

Замысел наступления к Двине и за нее впервые был высказан в отчете штаба корпуса об обстановке уже 14 марта, где с учетом такой возможности запрашивали выделения необходимых для этого саперных и железнодорожных частей, а также материальных средств для переправы. Следует оставить без ответа вопрос, было ли последовавшее 20 марта указание Верховного командования «Север» ни в коем случае не переходить линию Шадов – Митава – Шлок ответом на этот запрос. В любом случае, оно отражает мнение, господствовавшее тогда во влиятельных инстанциях и в принципе отрицавшее дальнейшее расширение масштабов операции в Прибалтике, то есть позицию, которая при все еще хаотической тогда обстановке в Германии кажется вполне понятной.

Латышское правительство, напротив, 22 марта, явно под впечатлением от немецких успехов на фронте под Ригой, в ходе совещания премьера-министра с командующим корпусом выступало «за», на что получило ответ, что командующий может выступить за участие в этом германских войск, если только будет проведено точное разграничение взаимных полномочий, будет признана ценность германской помощи, в том числе и публично, а также обеспечено снабжение латышским правительством Риги провиантом.

Но на это положительного ответа латышское правительство пока что дать не могло.

Вмешательство англичан

На новой стадии вопрос о Риге встал лишь, когда 11 апреля командующий английскими военно-морскими силами в Балтийском море адмирал Синклер[154] в личном разговоре с командующим корпусом упомянул о возможном снятии блокады с балтийских портов в том случае, если немцы возьмут Ригу. Граф фон дер Гольц принял к сведению этот запрос и указал на существующие помехи, недостаточное количество войск, сложности с продовольствием, непроходимость местности во время таяния снегов. На свой отчет из Верховного командования «Север» он получил отрицательный ответ, который и передал 13 апреля адмиралу, заметив, что при сохранении морской блокады и при прекращении оттепели 6-й резервный корпус будет не в состоянии долгое время удерживать нынешние позиции.

Дальнейшая переписка, в которой англичане уже заявляли о своей готовности снять блокаду, если немцы позволят латышам провести мобилизацию, позволяет ясно ощутить, что англичане имели в виду не освобождение Риги и тамошнего населения, а исключительно поддержку своих латышских друзей. В этих обстоятельствах германская сторона вновь указала на перспективу очищения Латвии, если блокаду будут продолжать.

Английская комиссия по перемирию, к которой по вопросу о блокаде и обращалась немецкая, заявила, что переговоры – лишь недопонимание, и использовала эту возможность, чтобы в ультимативной форме потребовать восстановления свергнутого тем временем правительства в Либаве. Штаб корпуса подчеркнуто отклонил настояния англичан в присланном ими меморандуме, подчеркнув служебный характер визита адмирала Синклера и указав, что принцип невмешательства во внутренние дела Латвии и был соблюден и в ходе путча 16 апреля. Латышская принудительная мобилизация из-за пробольшевистской симпатии большинства латышского народа штабом корпуса была вновь охарактеризована как невозможная. Отправка вынужденно мобилизованных латышей на фронт привела бы к крушению, ведь они, скорее всего, массово перебегали бы к большевикам.

Осложнения во внутрилатышских делах

Внутриполитическая обстановка в Латвии[155] между тем развивалась далее так, что Комиссия по безопасности балтийского ландесвера 21 апреля сделала попытку образовать военную директорию во главе с полковником Баллодом и ротмистром князем Ливеном, которая бы реализовала освобождение Латвии от большевизма и организовала бы новое правительство. Директория так и не состоялась, ведь полковник Баллод в Либаву не приехал. Латышские части в Либаве были успокоены майором Зибертом.

Новый конфликт возник из-за того, что комиссии Антанты потребовали смещения капитана фон Пфеффера и барона Мантойфеля, а также образования латышского правительства, которое соответствовало бы по составу своему пропорции национальностей, то есть почти чисто латышское. Граф фон дер Гольц с согласия Верховного командования «Север» ответил отрицательно, однако обещал удаление фрайкора Пфеффера и ударного отряда, хотя об этом говорилось и до того в германском заявлении от 14 апреля, ведь их в последующие дни должны были сменить фрайкор Рикхоффа и батальон Мальмеде[156]. Относительно отзыва барона Мантойфеля граф фон дер Гольц советовал обратиться к Комиссии по безопасности, которая за это отвечала. Последняя по меньшей мере временно согласилась на это. Следствием этого было сильное возмущение среди военнослужащих ударного отряда, так что иногда оказывалось необходимым вмешательство германских частей против балтийских немцев. Этой крайней меры избегали за счет энергичного руководства со стороны командования – ни одна часть не должна была покидать своих квартир, а также за счет личного воздействия командующего корпусом.

В последний момент, еще до того как последовало требование Антанты, 26 апреля удалось-таки образовать кабинет министров, который под временным председательством латышского чиновника Борковски состоял на треть из балтийских немцев, а на две трети из латышей. Первой своей мерой он отказался от принудительной мобилизации. Кроме того, он вновь подтвердил гарантию предоставления прав латвийского гражданства для бойцов из-за рубежа и признал оккупационную власть германского правительства. В качестве своих целей новое правительство обозначало освобождение Риги и борьбу с большевизмом. Поначалу оно добилось некоторого успокоения, однако подковерная борьба со свергнутыми министрами и их приверженцами, к которым по личным причинам относились и командиры частей из принудительно мобилизованных латышей, продолжалась и с еще большим ожесточением.

В тот же день министр рейхсвера Носке прибыл в Либаву, чтобы выяснить обстановку. Удалось убедить министра в правильности в целом действий 6-го резервного корпуса. Он даже высказал свое удивление терпением, проявленным командованием корпуса и губернаторством в ходе событий в Либаве.

В то время как, казалось, возникла возможность более упорядоченного хода событий во внутренней политике Латвии, представительства Антанты, которые в те дни использовали как свой рупор руководителя американской делегации, настаивали на восстановлении у власти правительства Ульманиса, хотя и при включении в него нескольких балтийских немцев, и 3 мая выставили перед Национальным комитетом балтийских немцев соответствующий ультиматум. Так как, однако, штаб корпуса не оставлял никаких сомнений, что не сможет взаимодействовать с министерством Ульманиса, его переформирование не состоялось. Вместо этого руководство новым правительством 10 мая принял на себя дружественно настроенный по отношению к Германии пастор Ниедра[157]. Уже 14 мая он был, правда, похищен несколькими офицерами-латышами. Однако попытка латышского Народного совета свергнуть министерство за счет вырванного силой отказа Ниедры не удалась. Командование корпуса назначило заместителя Ниедры Купша, предоставив в его распоряжение батальон Мальмеде из балтийских немцев, а также, когда они вернулись с фронта, и германские части в качестве охраны. Все еще находившиеся в Либаве латышские соединения 22 мая «в целях лучшей выучки» были двинуты на фронт, где подчинены бригаде Баллода. Между тем премьер-министр Ниедра вырвался при самых приключенческих обстоятельствах и 16 мая смог вновь принять управление делами кабинета.

Эти трения достигли высшего накала в ходе требования комиссии по перемирию о смещении графа фон дер Гольца и о подчинении германских войск латышскому правительству в качестве вспомогательных частей, которое было отклонено германским правительством, причем оно ответило на это заявлением об очищении занятых территорий. Так как Антанта упорствовала в своем требовании, в данном вопросе все оставалось неясным. Нарастали разногласия и в другой сфере. 5 мая правительство Германии запретило вербовку добровольцев в пределах рейха, однако не сумело реализовать этот запрет. Приказы о вывозе встречали в войсках более или менее открытый отказ и лишь содействовали обострению и так отчетливо различимых трений между правительством и воинскими частями.

Изменившаяся позиция штаба корпуса по вопросу о Риге

Во время этой суеты продолжались, с одной стороны, вызванные ходом мирных переговоров размышления[158], а с другой – скрытая подготовка к операции против Риги.

Уже в первой половине апреля первые офицеры Генштаба 1-й гвардейской резервной дивизии, Железной дивизии и балтийского ландесвера с согласия их командиров встретились в Митаве и договорились, что будет подготовлено все необходимое для наступления на Ригу.

В конце апреля командующий ландесвером дал устное поручение о взятии Риги. Для реализации своего предложения он имел в виду предстоящее завершение таяния снегов, изменившийся боевой настрой русских[159], который удерживается только террором большевистских комиссаров, их подорванную боеспособность и предположительное пренебрежение подготовкой Риги к обороне. К этому добавлялось еще и настойчивое желание кабинета Ниедры, видевшего во взятии Риги вопрос, жизненно важный для дальнейшего его сохранения.

Граф фон дер Гольц в этих обстоятельствах решил поэтому выехать на фронт и в ходе устных совещаний подстегнуть подготовку к Рижской операции.

Результат был изложен в приказе по корпусу от 8 мая, согласно которому после «прояснения политической обстановки» операция против Риги должна была начаться через 5 дней после выхода этого приказа. Целью считался выход на линию Бруновишки – Нойгут – Икскюль – Кл. Егель – Малое Вайссенское оз. – нижнее течение р. Лифляндская Аа. Атаку следовало вести с выдвинутыми вперед флангами. При этом 1-я гвардейская резервная дивизия должна была принять на себя прикрытие фланга с востока под Нойгутом, перейдя выделенным для этого отрядом Двину у Икскюля; ландесвер, наступая южнее оз. Баббит, выходил на берег Двины от мостов у Риги до моря; Железная дивизия поддерживала наступление за счет ударов на Тильтен и Каккеданц, а также выдвинув бронепоезд № 5 к рижским мостам и за них. Баденский штурмовой батальон, батальон Рикхоффа и отряд Михаэля должны были перебрасываться по железной дороге, причем два первых из них становились резервом корпуса.

Отзыв 1-й гвардейской резервной дивизии

Прямо в разгар этой подготовки пришли известие о сообщении условий мира и приказ Верховного командования «Север» от 8 мая о немедленном выводе 1-й гвардейской резервной дивизии с фронта и сосредоточении ее у железных дорог Митава – Прекульн и Янишки – Шавли, а также у Радзивилишек для последующей переброски.

Апелляции штаба корпуса о том, что по меньшей мере следует взять Ригу перед переброской, оставались безрезультатными, ведь вышестоящие инстанции полагали, что дивизия им крайне необходима на польском фронте. Даже указание штаба корпуса на внутренние осложнения, которые должны возникнуть при выводе 1-й гвардейской резервной дивизии в связи с надеждами на будущее расселение, было тщетно. Вместо штаба 1-й гвардейской резервной дивизии Верховное командование «Север» передавало штаб 2-й пехотной бригады (полковник Фляйшер), которому теперь должны были подчиняться части, не входившие в состав дивизии согласно боевому расписанию. Командованию корпуса ничего не оставалось кроме как потребовать скорейшей переброски обещанных ему подкреплений, фрайкора Эйленбурга и полка «Балтенланд», а также отложить Рижскую операцию. Следствием этого было то, что вместо обещавшего почти верный успех планомерного проведения наступления позднее все пришлось поставить на достаточно рискованный внезапный набег на город. И это было тем более прискорбно, что в конце концов до применения 1-й гвардейской резервной дивизии на польском фронте так и не дошло.

Общее руководство оставшимися частями 1-й гвардейской резервной дивизии в качестве главы «штаба частей 1-й гвардейской резервной дивизии» принял на себя майор граф Йорк. На крайне правом крыле к нему примыкали части подкрепления, которые смог организовать капитан фон Брандис в виде латышского батальона. Его адъютант описывает создание последнего следующим образом:

«Пока мы в нашей тяжелой ситуации искали людей, капитан счел, что из жителей Бауска стоит создать немецкий бюргервер[160], полагая достойным подражанием подобный опыт в Позене. Да, хотя из этого не могло ничего получиться, ведь балтийские немцы и так уже все служили. Капитан сказал со смехом: «Конечно, евреев мне бы от них получить не хотелось. Однако латыши, почему они-то должны ничего не делать? Сколько их каждый день является ко мне? Если бы я всех их мог поставить на службу, у меня уже теперь была бы пара латышских рот. А этого я сделать не могу».

Об этом вскоре рассказывали в городе, замысел распространялся повсюду, ведь каждый в Бауске хотел бы помочь капитану. И потому вовсе неудивительно, что однажды – мы как раз сидели за столом – лейтенант Б., уроженец Курляндии, германский офицер резерва, теперь же бывший в соседнем эскадроне 16-го уланского, явился к нам и совершенно непосредственно заявил: «Нуждается ли господин капитан в еще трех ротах? Я могу их Вам предоставить». Тот вытащил свою саблю и сказал: «Разумеется, вот с этим. Что же это за парни?». «Латыши», – был ответ.

Затем мы еще немного обсудили проблему. Б. рассказал, что в городе есть несколько знакомых ему бывших русских офицеров, латышей, которые могли бы вербовать латышей-добровольцев, свести их в роты и предоставить их в распоряжение капитана для защиты Бауского округа; мы должны только помочь им с вооружением и оснащением. Капитан полагал, что если дело обстоит так, то ему нужны только готовые роты, он мог бы их немедленно взять и возглавить. Однако он выставлял 2 условия: 1. командир соответствующего батальона будет назначен из его офицеров, если только это не будет сам Б., и 2. будут приниматься только добровольцы. Он еще должен получить разрешение командующего дивизии.

Итак, дело пошло. Естественно, трудностей было хоть отбавляй. Офицер Генштаба дивизии фон Рабенау был сильно воодушевлен и по меньшей мере поначалу ожидал много хорошего от такой политики. Разумеется, принимали только добровольцев, причем отбирали их тщательно! Оплата, ах, ее еще надо будет достать, но мы должны сначала набрать людей, а уж потом получим деньги.

Первая щекотливая проблема была с этими «добровольцами», так как латышские офицеры тут же пришли с предложением о ложной мобилизации. Ведь латыши были осторожны, конечно, они являлись в большом количестве, однако им следовало обязательно иметь на руках бумагу, что они были призваны, чтобы в случае неудачи они могли ею прикрыться. Капитан так не хотел; ведь тогда все дело будет погублено. Однако латыши дали знать Совету: нужно привлечь и его. Но кем? Да, это было трудно. Комитетом по мобилизации! Конечно, имен называть мы не должны. «Тогда ни один человек не придет», – заявил капитан. «Ах, да они уже идут». От этого безымянного комитета следовало отправить распоряжения всем главам общин в Бауском уезде, насколько он занят нами, чтобы были предоставлены все молодые люди. Тогда прибыло бы около 1000 человек. Из них можно было бы взять только помещиков и сыновей управляющих, причем и из них только тех, кого комитет смог бы признать в целом надежными…

Командиром батальона капитан назначил лейтенанта Бёттихера, который помимо этого продолжал командовать ротой. Лучшего он отыскать бы не смог. Бёттихер, уже будучи комендантом Бауска, показал, как хорошо он находит общий язык с местным населением; он был уникален в своем роде – комендант, которого любили все! Он замечательно обходился со своими людьми, а в батальоне все – и офицеры, и солдаты – под конец просто восторгались им. Вот так и справились с делом. Для наших последующих боев мы уже рассчитывали на латышей».

К сложностям, возникшим у штаба корпуса в связи с переброской 1-й гвардейской резервной дивизии, теперь добавились еще и вызванные необходимостью вывода частей целиком. С самых разных сторон пытались «завербовать» людей из испытанной в боях дивизии, а возвращение в Германию означало бы отмену «прибалтийской» надбавки, а из этого возникала опасность, что с таким трудом сформированные соединения просто разбегутся, чего допустить было нельзя. И тем выше следует оценить то, что за счет увольнений сколько-нибудь существенных потерь не понесли.

Указания, необходимые для проведения смены 1-й гвардейской резервной дивизии, штаб корпуса отдал 9 мая. Они касались лишь частей, что входили в состав дивизии согласно боевому расписанию: 1-го и 2-го гвардейского резервного полков, 64-го гвардейского резервного полка, эскадронов 1-го гвардейского уланского и 7-го кирасирского, 1-го гвардейского резервного полка полевой артиллерии, 2-го дивизиона гвардейского резервного полка тяжелой артиллерии, 28-й саперной роты и боевой эскадрильи Захсенберга, а также необходимых им формирований по снабжению и связи.

Вследствие возобновившихся боев смена дивизии затянулась, а сложности на железной дороге замедлили ее транспортировку, причем на долгое время. Штаб дивизии был отправлен из Майтена лишь 28 мая и прибыл в Грауденц только 31 мая[161]. Так что части дивизии в ходе наступления на Ригу сумели воздействовать хотя бы в качестве завесы, находящейся за линией фронта и вводящей большевиков в заблуждение относительно численности имеющихся в Прибалтике германских войск.

Планы германского правительства

Еще до этого граф фон дер Гольц был вызван в Берлин, чтобы дать устный отчет о своей деятельности. Поводом к этой поездке стали, с одной стороны, требование Антанты об отзыве графа, а с другой – ураганный огонь критики в леворадикальной германской прессе из-за якобы реакционных устремлений действующих в Прибалтике командиров и солдат. Граф фон дер Гольц выехал 9 мая, его заместителем стал командующий 1-й гвардейской резервной дивизией генерал-майор Тиде.

Совещание с представителями германского правительства – министром Эрцбергером, министром рейхсвера и военным министром[162] имело место 11 мая, однако безусловной ясности достигнуто так и не было. Ведь правительство, как и прежде, отказывалось отзывать графа фон дер Гольца, но твердо придерживалось замысла вывода войск, хотя Антанта в своей последней ноте явно умышленно не касалась этого вопроса. Несмотря на прежние неудачи, оно надеялось, что сможет путем переговоров побудить большевиков к очищению нейтральной зоны шириной в 300 км, чем сам собою и будет улажен вопрос о Риге. Мысль, что германские части можно будет заменить оставшимися на собственный страх и риск добровольцами, также не отклонялась, как и вариант, что Рига будет занята латышскими частями. Граф фон дер Гольц из переговоров понял, что на освобождение Риги смотрят положительно, «однако тогда полагали, что ответственность на себя за это принять не могут». Действовали соответствующе.

Еще до того как состоялось это совещание в Берлине, в Либаве стало известно решение правительства Германии о том, что отзыв графа фон дер Гольца и применение германских войск в качестве вспомогательных в подчинении у зависимого от Антанты латышского правительства отклоняются, а теперь все вооруженные силы из Латвии и Литвы будут в кратчайший срок отозваны. Штаб корпуса этим посчитал себя вынужденным в телеграмме настоятельно просить Верховное командование «Север» воздержаться от подобной меры. Это означало гибель и уничтожение наших прибалтийских соплеменников и погребение всех надежд на расселение, а именно они вели многих германских солдат на борьбу с большевизмом в Прибалтике.

Несмотря на это, вариант вывода всех войск по-прежнему обсуждался, а 13 мая начали подготовку к выводу из тыловой области всех тех военных инстанций, что не были там настоятельно необходимы, в частности – и из Либавы, при этом все это должно было вестись вполне открыто, чтобы придать больший эффект угрозе правительства рейха о выводе войск.

Положение, созданное сообщенными Антантой условиями мира, штаб корпуса попытался оправдать посредством воззвания к войскам и личным указанием офицерам Генштаба. Первое увенчивалось требованием к войскам «и впредь беспрекословно выполнять свой долг, то есть то, что прикажет правительство рейха», а также сохранять строжайшую дисциплину. «В частности, мы не собираемся наказывать местное население за его преступления, ведь в этом будет обвинена Германия».

Указание офицерам Генштаба подчеркивало, прежде всего, невозможность вести войну одновременно против Антанты, Польши и Советской России, а также необходимость быть готовыми к военному выступлению Польши. Там настойчиво отговаривали от поспешных шагов, в частности – от самовольного наступления на Ригу.

Латышское правительство дает ландесверу указание взять Ригу

Едва это письмо попало в руки офицеров Генштаба, последовала новая перемена обстановки: заместитель похищенного премьер-министра Ниедры министр Купш обратился с просьбой о скорейшем наступлении на Ригу непосредственно к балтийскому ландесверу. Там эту мысль приняли с воодушевлением. Штаб корпуса тем самым оказался в стесненном положении и на фоне поступившего тогда же по телеграфу сообщения от графа фон дер Гольца о результатах его берлинского совещания нашел выход в том, что 15 мая предоставил ландесверу свободу действий, но отказал в участии в последних германским войскам.

Тем самым разработанный ранее план операции по взятию Риги в обход[163] отпадал. Только Железная дивизия получила указание принять меры, чтобы предотвратить «возникновение бреши из-за наступления ландесвера». Для этого следовало поддерживать контакт с ландесвером, выделив для данной цели все доступные резервы, а также бронепоезд № 5 и броневики. Был вполне одобрен и вариант, если войска будут тем или иным способом поддерживать наступление ландесвера, а при контратаках примут на себя охрану флангов и со стороны Риги. В 1-ю гвардейскую резервную дивизию сообщили, что подобную поддержку необходимо вести с помощью разведывательных рейдов и сковывания сил противника.

В целом же дело заключалось в следующем: избегать всего, что могло бы создать впечатление о взятии Риги путем спланированного наступления германских частей. Нужно было отказаться от всяких инициатив германских командных инстанций, а с другой стороны – приложить все усилия, чтобы не допустить поражения ландесвера. Таким образом, это было «с трудом мыслимой по сложности и крайне неблагодарной задачей», к тому же войска не вполне осознавали положение, в котором находятся. Штабу корпуса оставалось лишь за счет жестко сформулированных указаний предотвращать своевольные атаки местных командиров. Помимо этого были еще и тяжелые сомнения, ведь сказался бы и вывод – как было приказано 19 мая – 1-й гвардейской резервной дивизии, войска которой благодаря имеющемуся в них многочисленному офицерскому и унтер-офицерскому корпусу следовало рассматривать наравне «с лучшими из добровольческих формирований на охране восточной границы», а вот нижние чины в них были подвержены материалистическому воздействию тогдашней эпохи.

Между тем в полосе Железной дивизии и ландесвера возобновились бои. 18 мая противник атаковал одновременно у железнодорожного моста к северу от Митавы и под Кальнцемом. В то время как на первом из этих участков после продолжительного боя его удалось отразить, полевое охранение немцев под Кальнцемом вынуждено было с потерями отступать. Однако в ходе контрудара удалось вернуть потерянный было пулемет и отогнать противника на исходные позиции, нанеся ему существенные потери.

Реорганизация системы командования

Возникшая из-за вышеупомянутых событий, а также в связи с изменившимися планами командования пауза была использована для того, чтобы до некоторой степени прояснить более чем запутанную систему подчинения различных инстанций[164]. В то время как бригада «Курляндия» еще до недавних перемен получала очень подробные приказы в том числе и для действий после взятия Риги, у командира ландесвера майора Флетчера теперь были развязаны руки. Согласно письму из штаба корпуса 1-му офицеру Генштаба от 16 мая, он должен был «провести соответствующие совещания – в духе имеющихся там точек зрения», то есть отрегулировать взаимодействие с германскими частями. Бригада «Курляндия» получила указание, все соответствующие мероприятия рассматривать в качестве латвийских проблем, касающихся ландесвера. В случае латышской акции командование корпуса, то есть и бригада «Курляндия», должны были лишь терпеть ее, но не командовать. Его командная власть должна возобновиться лишь в том случае, если дело будет заключаться в отдаче распоряжения о том, как использовать создавшееся положение в интересах германских оборонительных позиций. Штабу бригады было указано, как и командованию корпуса, в ходе предполагаемых сепаратных акций на фронт не выезжать.

В действительности же, наконец, отправленный на фронт 1-й офицер Генштаба из штаба корпуса обсудил с офицерами Генштаба из частей на передовой операцию во всех деталях. Согласно плану войска должны были занять позиции:

2-я пехотная бригада, то есть оставшиеся на фронте части 1-й гвардейской резервной дивизии: Нойгут – Гросс-Эккау;

Железная дивизия: Баллинг – Нойхоф – Кляйн-Юнгферхоф – южная оконечность оз. Егель;

Ландесвер: оз. Егель – Магнусхольм.

Эти распоряжения с тактической точки зрения означали переделку первого варианта приказа, ведь теперь вместо правого главный удар наносило левое крыло. Это было вызвано тем, что отпали части 1-й гвардейской резервной дивизии. Большую ценность придавали ускорению процесса, ведь само присутствие 1-й гвардейской резервной дивизии следовало использовать, а сама она могла бы еще послужить резервом.

Основополагающие распоряжения ландесверу

Высший штаб ландесвера теперь смог 17 мая отдать приказ о подтягивании остававшихся в тылу формирований, включая предоставленный командованием корпуса батальон Мальмеде из Либавы, а 20 мая – о концентрации в ночь на 22-е задействованных в операции частей в составе 2 групп на дороге Эрзель – Кальнцем.

Приказ о наступлении предусматривал движение ландесвера тремя колоннами. Правая колонна, командование которой принял сам майор Флетчер, – ударный отряд, батальон Мальмеде, отряд Медема и приданные им части, – должна была в 1.30 ночи выступить через Граббе – Скангалль – рижское шоссе – предместье Ценненхоф – Дзильне; средняя колонна полковника Баллода – батальон Эйленбурга, основные силы бригады Баллода, отряд Ливена и приданные части – в 4.30 утра выдвигались из Огле через Петинг – Дзильне, частями через Русскую гряду – предместье Ценненхоф; а Шлокский отряд, – две латышских роты, эскадрон и батарея – наступал с фронта Каугерзен – Шлок между оз. Бабит и побережьем. Флотилия на р. Аа, которая была образована Железной дивизией, используя найденные суда, отправлялась к мостам у Нойбильдерлингсхоф. Всего, согласно латышским источникам, ландесвер для операции имел в распоряжении около 6 тысяч человек, 2 тысяч лошадей, 17 орудий и 156 пулеметов. Тот же источник оценивает силы противостоявших ему большевиков в 10–14 тысяч человек, 2 батареи тяжелых орудий и 1 гаубичную батарею, бронепоезд и 2 броневика.

Дальнейший ход операции был задуман так, что колонна Флетчера продвигается как можно быстрее, с юга выходит к дороге Блуаднек – Рига и затем, согласно данным на месте указаниям, двумя колоннами будет наступать через Пинкенхоф – Пупе и через Беббербек в Ригу. Отряд пулеметчиков-снайперов Клайнаха должен был силами латышской роты и эскадроном под Дзильне блокировать мосты через Аа у Бильдерлингсхофа[165] и дефиле между оз. Бабит и побережьем. Шлокский отряд по мере продвижения главной колонны должен был зачищать пространство между оз. Бабит и берегом.

В целом же все детали были урегулированы приказом, а в частности были приняты жесткие меры для поддержания строгой дисциплины.

Бои за Ригу

Наступление превратилось в победоносное шествие. Первое сопротивление к востоку от дюн на кальнцемском предмостном укреплении было сломлено стрелками ударного отряда. Ударный отряд, кавалерийский отряд Энгельгардта и батарею Медема ненадолго задержал и большевистский арьергард, действовавший под Скангалом. В ходе постоянного обстрела, в котором были задействованы и двинутые в переднюю линию орудия, неудержимо пошли через болото Тируль. Когда же на одном из участков Боленской дороги проходили через настоящее дефиле, сопротивление красных пришлось крушить сосредоточенным пулеметным обстрелом. В ходе дальнейших боев под Ценне колонна уже около 8 часов утра вышла к Дзильне. Отступавший перед фронтом колонны Баллода противник был отрезан. Он обнаружил Дзильне подготовленным для обороны со всех сторон и должен был обходными путями искать дорогу к станции Пупе.

Уже около 9.30 утра к Дзильне прибыл и авангард колонны Баллода, батальон Эйленбурга. Колонна, когда она в 5.30 утра выступила из Кальнцема, только под Визманом встретила небольшое сопротивление. Кавалерийский ее отряд – под командованием Хана – захватил 1000 пленных.

Между тем авангард колонны Флетчера под командованием капитана фон Медема около 10 утра самостоятельно двинулся от Дзильне на Ригу. Стрелки на повозках самым скорым темпом направились к мостам через Двину. Частью наступая на пятки бегущему противнику, частью обгоняя его, небольшой отряд около 11 утра вышел к поместью Шампетер. Усиленный отряд противника, который разворачивался со стороны Шварценхофа, был обойден, причем следовали замыслу скорейшего выхода к мосту через Двину.

Любекский мост захватили неповрежденным. Орудия и повозки с пулеметами, во главе с капитаном фон Медемом, бароном Мантойфелем и лейтенантом Шлагетером, однако ему навстречу прямо по центру из домов ударили выстрелы. Командир 1-го ударного эскадрона лейтенант Ольбрих был убит. Так что орудие выпало из передков. Когда удалось на минутку заставить умолкнуть огонь противника, на восточном берегу заняли небольшое предмостное укрепление. Около 12 часов мост был в руках немцев.

Едва это произошло, как капитан фон Медем и командир ударного отряда Ганс фон Мантойфель при орудии и с несколькими солдатами пробились через Старый город в цитадель, где томилась основная масса плененных балтийских немцев. Почти у самой цели барона фон Мантойфеля настиг выстрел. Он мгновенно погиб прямо в момент победы. Двери взломали топорами и ручными гранатами. Большевики бежали. У них уже не было времени убивать или угонять дальше пленных. Жертвы большевистского террора были освобождены из мучительного, длившегося месяцами заточения. Одной из целей достигли, хотя для этого потребовался последний вздох и людей, и лошадей. И с полным правом вознесли благодарственную молитву к небесам.

Между тем бой за мосты через Двину продолжался. Попытка взорвать мосты была предотвращена в последний момент. Около 12 часов, обгоняя свои войска на автомобилях, к мосту прибыл майор Флетчер, приняв командование на себя лично. Около 2 часов к нему присоединился капитан фон Ягов из штаба корпуса, а вскоре после него и командир Железной дивизии майор Бишоф, который также выехал на передовую к войскам на автомобиле. С помощью прибывающих частей из основных сил постепенно удалось подавить сопротивление противника. Засевшие в домах стрелки и специально приспособленные для уличных боев пулеметы на перекрестках были обезврежены, установлена связь с цитаделью, а также очищены подходы к ней. При этом тяжелые бои продолжались за главный вокзал и за Митавское предместье, а постепенно в них вмешались и передовые части Железной дивизии. С наступлением темноты почти весь город был в руках немцев. Железная дивизия и ландесвер заняли указанные им участки.

Тем самым до благополучного завершения была доведена одна из самых блестящих операций немецкого оружия. В тот день совершенно выдающимся образом и командование, и солдаты проявили быстроту, осмотрительность и мужество. Рядом с командующим ландесвером и его командирами на передовой в рядах батареи Медема был и лейтенант резерва Шлагетер, будущий мученик сопротивления в Руре[166], внесший решающий вклад в захват мостов через Двину за счет действий его орудия, чем добавил еще одну славную страницу к своим подвигам еще в Мировую войну.

Кроме бойцов с берегов Двины следует упомянуть и многих других военнослужащих ландесвера, исполнивших свой долг на менее заметных постах.

Так в боевом журнале ландесвера написано о Балтийском авиаотряде, который под командованием капитана Альта на 5 своих аэропланах совершил 35 боевых вылетов на врага, сделав в тот день для победы все, что было в человеческих силах, в ходе разведки, бомбометания, обстрела из пулеметов и при передаче сведений.

Именно батальон Мальмеде, будучи в арьергарде ландесвера, отразил все атаки крупных сил противника, которые пытались вслед за отрядом Флетчера проникнуть в Ригу.

Следует упомянуть и колонну Баллода, а в ее составе батальон Эйленбурга, который, свернув в соответствии со своей миссией от Дзильне на север, вынудил отступающих из района Шлока большевиков принять тяжелый бой, но еще вечером 22-го сумел, как и приказывали, прибыть в Ригу.

Наконец, не стоит забывать и о гарнизоне Шлока и об оснащенной орудиями и пулеметами и прикрывавшей, согласно приказу, флотилии на р. Аа. Небольшие силы, оставленные под Шлоком, еще днем 22-го должны были отражать атаки русских, а затем вместе с флотилией на р. Аа двинулись в наступление на Усть-Двинск.

Флотилия на р. Аа под руководством своего храброго командира лейтенанта русского флота фон Дуффинга сразу после выхода уже под монастырем Киш наткнулась на сопротивление. То же повторилось и под Шлоком и Бильдерлингхофом. Один из капитанов кораблей погиб. Несмотря на это, флотилия уже 22-го добралась до Больдераа, а 23-го – до мостов через Двину.

Трофеи в Риге захватили громадные. Более 60 паровозов, многочисленный подвижной состав как для германской, так и для русской колеи, огромные запасы продовольствия, оружия, боеприпасов и оснащения достались ландесверу.

Однако лучшей наградой было освобождение старого германского города Рига от ига большевизма, заслуга, которая не могла быть приуменьшена и тем, что спустя всего несколько недель город вновь сменил хозяев.

Командующий корпусом выразил свою особую признательность ландесверу и приданным ему частям в сердечной приветственной телеграмме. Его похвалы увенчивались заявлением, что ландесвер взятием Риги оставил по себе непреходящий памятник. С печалью вспоминал он и о командире ударного отряда, которому суждено было первым ворваться в освобожденную Ригу во главе своих войск. Самыми трогательными словами поблагодарил солдат ландесвера за их свершения и майор Флетчер, отметив в своей речи скорбными, но исполненными гордости выражениями участь барона Мантойфеля.

Бои Железной дивизии

Не менее важный вклад в победу под Ригой внесла и Железная дивизия, хотя тогда по политическим причинам это нельзя было соответствующим образом отметить.

Дивизия к середине мая за счет вхождения в ее состав компактных воинских частей и прибывающего пополнения примерно достигла изначально имевшегося в виду размера, соответствующего дивизии полного состава. Настроение было приподнятым, идея освобождения Риги весьма занимала личный состав. В нем была жива тяга к борьбе с большевизмом. Мысль о будущей колонизации уже дала первые всходы, так что интерес к будущей участи Латвии в связи с этим был достаточно живой.

Мысль – добиться изменения обстановки с помощью взятия Риги – была доведена до Железной дивизии в ходе ее посещения майором Флетчером 15 мая. Хотя уготованная дивизии роль по прикрытию фланга и удержанию своего участка фронта была не слишком благодарной, подготовка к операции велась, разумеется, со всей настойчивостью. В операцию включались и более активные действия патрулей, и заготовка материалов для переправы на различных участках течения р. Эккау.

Собственно приказ о наступлении майор Бишоф отдал 19 мая на основании прошедшего тем временем обсуждения с представителем штаба корпуса. Согласно ему, дивизия должна была поддерживать атаку ландесвера, а левое крыло 1-й гвардейской резервной дивизии – даже присоединиться к ней. Для этого дивизия должна была наступать в 4 колоннах к станции Гарросен, поместью Олай, Вимбе и Каккеданц. Атака последовала 22 мая внезапно и поначалу не пересекала линию Петерхоф – Олай – Гренхоф. Правая колонна после выполнения своей задачи под Гарросеном должна была подтянуться к соседней с нею слева колонне. Дивизия сознательно воздержалась от дальнейшего разделения на мелкие и мельчайшие отряды, ведь на непросматриваемой и не слишком богатой дорогами местности это показалось бы нецелесообразным. На высоте Олая командующий дивизией собирался вновь взять под контроль свои части. Приказ об атаке поэтому предусматривал, что после удавшегося прорыва войска дивизии будут стягиваться к Олаю через позиции по Эккау.

(иллюстрации «Эскадрон балтийского ландесвера в ходе наступления», «Последняя раздача приказов перед штурмом Риги. В центре у карты капитан граф Дона, барон Ханс фон Мантойфель и майор Флетчер (в шинели)», «На мосту через Двину под Ригой», «Погребение погибшего в Риге барона Ханса фон Мантойфеля»).

Ход наступления соответствовал плану. После краткой, эффективной артиллерийской подготовки 1-я, 2-я и 4-я колонны пошли в атаку, повсюду ворвавшись на позицию врага и за нее. 1-я колонна, состоявшая из 1-го батальона 2-го курляндского пехотного полка и 5-й полевой батареи, броневиков и бронепоезда капитана фон Либерманна, перешла через Эккау по мосту ветки Митава – Кройцбург и штурмовала станцию Гарросен. После краткого преследования она, согласно приказу, свернула на север и, несмотря на постоянное сопротивление со стороны засевших в лесистой местности стрелков при пулеметах, пробилась до Тильтена.

Вторая колонна – 2-й и 3-й батальоны 2-го курляндского пехотного полка, егерский батальон, 4-я и 6-я полевые батареи под командованием майора фон Клейста – переправилась через Эккау под Цельме и в ходе ожесточенных боев в лесу основными силами пробилась к Тильтену, а егерским батальоном – к шоссе в тылу сражавшихся к северу от Митавы русских.

Схожим образом проходил бой на левом крыле, где его вели 1-й курляндский пехотный полк, рота пулеметного отряда Петерсдорфа и 1-го дивизиона полевой артиллерии под командованием майора фон Лоссова.

Около 5 утра положение прояснилось настолько, что теперь и третья колонна – 3-й курляндский пехотный полк и 3-й дивизион полевой артиллерии капитана Пёнсгена – смогла перейти во фронтальную атаку по обе стороны шоссе на Ригу. Авангард взял штурмом после краткого боя проволочное заграждение на мосту по шоссе, а по нему маршем отправились и сама колонна, и сосредоточившиеся под Вальдеком резервы дивизии.

Дальнейшее продвижение проходило при незначительном сопротивлении со стороны противника. Ни переправа через заболоченный участок р. Миссе на возникшую еще в ходе Великой войны Олайскую позицию[167], ни очень малая пропускная способность узкой дороги между заболоченными лесами не были использованы русскими для организации серьезных арьергардных боев, хотя туда стекались многочисленные отставшие с различных участков. Кроме периодически подъезжавшего бронепоезда красных там ни один русский не показывался. По донесениям летчиков и из Риги никаких подкреплений не подходило. Русские явно ослабили свои силы на участке Железной дивизии, а теперь явно просто пробивались по лесам на восток. Однако и отправленные на восток отряды для преследования – конный полк графа Каница южнее, а 2-й курляндский пехотный полк и егерский батальон под командованием майора фон Клейста – к северу от Миссе – серьезного сопротивления так и не встретили, передовыми частями пробившись в район поместья Миссхоф. Конный полк смог рассеять отдельные группы большевиков и взять в плен штаб вражеской бригады[168].

Так что все безостановочно стремились к такой крупной цели, как Рига. Когда около полудня оттуда стал раздаваться звук канонады, все мобильные части – броневики, повозки с пулеметами, личные автомобили с посаженными на них стрелками – выдвинулись перед линией пехоты и пробились к юго-восточной окраине Риги, куда и прибыли на час позже ландесвера. Дивизия около 2.30 дня штурмовала железнодорожный мост и пробилась через юго-восточную часть города. Около 5 часов 3-й курляндский пехотный полк вышел на восточную окраину города.

Дивизия тем самым в полной мере выполнила свою задачу. Для еще довольно рыхлой по своему составу части такое свершение – 15 часов беспрерывных боев и маршей – должно быть оценено достаточно высоко, к тому же при не слишком выносливом конском составе у нее и близко не было тех возможностей быстрого преследования, каковые были у ландесвера.

Бои на участке 1-й гвардейской резервной дивизии[169]

Между тем тяжелые бои шли и в районе уже начавшей переброску 1-й гвардейской резервной дивизии. Туда 17 мая прибыл штаб 2-й пехотной бригады (полковник Фляйшер), а 21-го, поначалу еще под высшим руководством штаба 1-й гвардейской резервной дивизии, принял командование на участке дивизии. Он выдвинул две группы, справа под Бауском группу Йорка и слева на р. Аа вниз от Мезотена – группу Михаэля. Кроме того, южнее Бауска был и отряд Брандиса.

Противник с 17 мая по обе стороны р. Муша крупными силами, как выяснилось позднее – частью переброшенными с тыла, частью из района Риги, – вел ожесточенные атаки против отряда Брандиса, а также и на соседнем участке бригады «Шавли». Использовал ли он при этом предположительно ставшую ему известной смену 1-й гвардейской резервной дивизии или же собирался упредить германское наступление на Ригу, так и останется неизвестным.

Атаку отряд Брандиса поначалу отразил. На следующий день русские предприняли усилия повторно, теперь со своей стороны перейдя в обход по восточному берегу Муши. 5-й и 8-й латышские стрелковые полки после необычайно жесткого артобстрела атаковали и лишь после тяжелого боя и при существенных потерях с обеих сторон были отброшены, к тому же подоспевший на подмогу батальон группы Михаэля так и не смог выполнить свою задачу без пулеметов и артиллерии. Капитан фон Брандис прояснил обстановку 19 мая с помощью удара на восточном берегу Муши, причем неоднократно цитированный выше участник боев описывал это в своей темпераментной манере так:

«Капитан фон Брандис сказал: «Итак, слушайте, Д., ведь сейчас кое-что должно произойти. Дела у Бёттихера так дальше идти не могут… Теперь мы переправимся пониже, – и тут он через окно показал на Мушу, – а затем пойдем прямо на юг. Тогда сможем еще раз все-таки прижать парней под Кемянами. Берем с собой всю 1-ю роту, я уже отдал приказ, здесь, на этом берегу, кроме Кемян, ничего держать не будем. Выезжайте с одним орудием и с Вульффеном и двумя взводами. Около половины пятого мы уже должны быть на месте».

На этом он, вооруженный длинной перекладиной, пошел к реке, вместе с Полланке[170] перебрался по сходням на баржу и отплыл от берега. Муша на самом мелком месте была в добрый метр глубиной. «Придется так и сделать, ведь старые лодки для этого как раз подошли. Теперь скорее к ним, ставьте весла, отшвартовались», – приказал он. Тут же подогнали бревна, затем связки хвороста, затем дерн и солому, а когда около 4 часов прибыли первые, тут же сумели выступить на берег. Всем это доставило совершенно безумное удовольствие. Но только не для бедных лошадей. Ведь вода-то была весьма холодной, а дно – довольно болотистым. Пушки совсем скрылись под водой, повозки с пулеметами и боеприпасами, содержимое которых сгрузили в лодки, просели до сидений. Однако с необходимыми передками и в огромной спешке всех их смогли около 4.30 вытянуть…

Затем мы без промедления двинулись на юг. Полланке вместе с порученцами отправился на восток в качестве флангового прикрытия, отъехав на значительное расстояние влево. Под Помуше-Шилинга у нас была весьма трудная задача. Парни довольно крепко увязли. Однако после изрядного обстрела из пулеметов и артиллерии Томсену вместе с 1-й ротой удалось отогнать банду. Они бросили свои пулеметные повозки, однако, к нашему сожалению и ярости, перестреляли своих прекрасных лошадей.

Мы уже проехали поместье, когда на холме на другом берегу реки услышали страшные крики «Ура!». Это были красные, для которых наша перестрелка в их тылу уже была очень неприятна, поэтому они в дикой спешке теперь толпами стремились по дороге в Салаты, а следом за ними бежал долговязый фенрих со своим взводом. Это было в самой раз для нашей пушки, и пока наша рота двигалась дальше и уже исчезла в лесу, Лах[171] вслед бегущим сделал еще два хороших выстрела. Затем и он устремился в лес. Слева на нашем фланге еще стрелял какой-то пулемет. Но мы насчет этого не слишком беспокоились. Сегодня все слишком перемешалось, тут и свои, и враги.

Однако тут же дела приняли дурной оборот! Из 1-й и из пулеметной роты рядом видно никого не было. То есть они отошли уже довольно далеко вперед. Нас вел В., который здесь знал каждое дерево. И пока мы на лесной прогалине тихо катили пушку по песку, который был точь-в-точь как в сосновых лесах в Марке[172], вдруг на другой опушке леса, менее чем в 200 м от нас, внезапно показалась идущая маршем колонна противника. Тут же в секунду все поменялось. Тут же лошадей назад, прямо по воронкам в песке, тише некуда, разворот пушек, а мой Лах, совершивший сегодня свой подвиг, еще до того как русские осознали ситуацию, садил выстрел за выстрелом прямо перед носом. Но если даже большинство из них и рванулись дальше, то все же многие укрылись на обочинах, а когда они заметили, что у нас только пара всадников да одна пушка, открыли частый обстрел. Наши канониры в основном разбежались, продолжали стрелять только Лах и один унтер-офицер, а капитан вместе с нами вел огонь из карабинов. К счастью, Вульффен услышал перестрелку слева, а теперь прибыл к нам на одной пулеметной повозке. Тут же одну из лошадей ранило, но он со своим пулеметом встал на позицию и стал окатывать огнем всю банду с фланга, а они в дикой спешке разбежались, ведь возглавлявший их командир 5-го стрелкового полка был убит[173]. Это был уже четвертый командир полка, уничтоженный фрайкором.

Вот так мы из ловушки и выбрались. И очень вовремя, ведь в лесу-то было вчера чрезвычайно темно. Ведь наша цель, которую мы видели на другом берегу, была достигнута, а потому капитан приказал трубить сбор. Противник не нашел мужества достаточно быстро вернуть себе присутствие духа, а мы без помех, с пушкой впереди, под Шаркарнями прошли через брод, а оттуда все пошли на квартиры».

К северу от Мемеля противник подошел ближе к Бауску. Там он наткнулся на усиленный 2-м батальоном 2-го гвардейского резервного полка отряд Йорка.

20 мая в атаках вновь наступила пауза. Однако 21 мая последовало новое мощное наступление при развертывании крупных сил артиллерии. Кемяны и Намаяны были взяты большевиками, поместье Церраукст тоже пришлось очистить. 2-й батальон отряда Михаэля понес чувствительные потери. Под Бауском у русских тоже были некоторые успехи. Егеря Йорка были изгнаны из Мемельхофа.

Между тем штаб корпуса запросил отложить переброску 1-й гвардейской резервной дивизии, а 1-й батальон 2-го гвардейского резервного полка был двинут в Бауск.

2-я пехотная бригада тем самым была поставлена в необходимость перейти в контратаку 22 мая, одновременно с ландесвером и Железной дивизией. Отряд Йорка двинулся тремя колоннами из Бауска на восток и на север, а русские вновь оставили Мемельхоф и Туппинг. Под Рудзенкругом и Берсхофом было сломлено еще более мощное сопротивление, а потому противник в полном беспорядке отошел на восток. Вечером охранение группы уже находилось на линии Альт-Раден – р. Эккау и до станции Гросс-Эккау.

Тем самым русским была дана возможность продвинуться на запад во фланг и тыл обороняющих Ригу войск. Фрайкор Брандиса, усиленный батальоном Мальцана, по обоим берегам р. Муша отбросил русских на линию Бруновишки – Салаты. Во всех боях эскадрилья Захсенберга, производя разведывательные полеты и бомбардировки расположения противника, «образцово поддерживала и командование, и войска». Показания пленных утверждали, что противник стянул для своих атак на Бауск всю латышскую 6-ю стрелковую дивизию, 5 отдельных полков и недавно прибывший гаубичный дивизион.

Боевой журнал 1-й гвардейской резервной дивизии описывает эти бои так:

«Относительно высокие потери вполне соответствуют блестящим успехам отряда (Йорка) и чудовищной ярости и ожесточенности искусно спланированных и проведенных атак».

Но и Верховное командование «Север» признало свершения всех задействованных частей в особом приказе по армии, в котором в том числе говорилось: «На протяжении 4 тяжелых дней банды Троцкого, имея 10-кратное превосходство, вели яростные атаки на храбрые, испытанные в боях части графа Йорка фон Вартенбурга. Все атаки полностью провалились, более того, благодаря атакующему рвению командиров и частей, большевики, напротив, были отброшены далеко за пределы своих исходных позиций, а затем рассеяны. Особой признательности заслуживает храбрый фрайкор фон Брандиса, который вынес главную тяжесть боев. За выдающийся боевой подвиг от своего имени и от имени Отечества я выражаю благодарность защитникам Бауска и их испытанному командиру майору графу фон Вартенбургу».

Все соединения бригады внесли большой вклад в успех Рижской операции за счет их мужественной обороны в ходе русских атак, а также благодаря своим ударам, наносившимся, несмотря на недостаток сил. Если бы запланированный русский удар в правый фланг 6-го резервного корпуса удался, атака на Ригу стала бы невозможной. Железная дивизия была бы вынуждена отойти на юго-восток, прекратив прикрывать фланг ландесвера, а последний, в свою очередь, отказался от своей операции.

События на фронте бригады «Шавли»[174]

На фронте бригады «Шавли» атаки русских последовали позднее или, скорее, с опозданием. 22 мая они ударили под Поневежем по литовцам, которые обратились в бегство. Дальнейшие атаки под Маникунами к югу от Салаты наткнулись на 2-ю роту 1-го егерского, которая смогла удержаться под ударами значительно превосходящего ее противника.

25 мая бригада перешла силами северного крыла в контратаку и отбросила русских назад за р. Мушу. Заняли Салаты. Противник, понеся существенные потери, отошел на восток.

После взятия Риги

На собственно рижском участке фронта в дни, последовавшие за взятием города, проводились зачистка и обустройство, а также восстановление порядка строгими, но оправданными мерами. Вопрос снабжения голодающего населения был урегулирован при содействии американцев. Ландесвер выдвинул 23 мая свои посты до линии оз. Егель – Мюльграбен. Отряд Ливена очистил Магнусхольм и захватил там помимо многочисленных пленных еще и броневик. Батальон Мальмеде при поддержке частей Железной дивизии и флотилии на р. Аа атаковал Больдераа[175]. Ему удалось взять сам город и мосты в Усть-Двинск, рассеяв тамошний гарнизон, в том числе и 1-й латышский стрелковый полк, который всего днем ранее оказывал упорное сопротивление бригаде Баллода под Пинкенхофом. В Усть-Двинске были захвачены 40 железнодорожных вагонов с артиллерийскими снарядами.

24 мая ландесвер вышел на линию южная оконечность оз. Егель – нижнее течение р. Лифляндская Аа. При этом отряд Ливена провел успешный бой в районе Холлерсхофа, в котором тяжело ранен был его храбрый командир[176].

Железная дивизия использовала дни после взятия Риги прежде всего для того, чтобы очистить от врага местность по обе стороны Двины. При этом конный полк доходил до округи Икскюля, 2-й Курляндский пехотный полк – до линии поместья Бальдон – Мерцендорф, егерский батальон – до Миссхофа, откуда и была установлена связь со 2-й пехотной бригадой. На правом берегу Двины был в охранении 3-й курляндский пехотный полк, а затем 1-й курляндский – на линии Кляйн-Юнгферхоф – южная оконечность оз. Егель.

Соприкосновение с противником из-за его поспешного отступления было полностью утрачено. Очевидно, что еще до боев за Ригу он был ослаблен на других фронтах, а потому теперь смог легко отойти на восток. Из агентских донесений в Железной дивизии узнали, что противник на ее фронте будто бы уничтожил мосты через Огер и отошел на Ленневарден[177].

Штаб корпуса перебирается в Митаву

Штаб корпуса из новой обстановки сделал вывод, что в конце мая следует перенести штаб-квартиру в Митаву. Он оценивал успех в рижской кампании таким образом, что большая часть вражеских войск между Ригой и Митавой уничтожена. Только остатки укрывались еще в лесах. Якобы разгромлены и стянутые под Бауск крупные силы врага. Тем самым вся система организации противника будто бы рассеяна, а основных запасов военных материалов он лишился. В донесениях агентов сообщалось о продолжении наступления на Розиттен.

Внутреннюю обстановку в Риге штаб корпуса оценивал как удовлетворительную. Следовало еще подождать, сможет ли там найти желаемых приверженцев правительство Ниедры. И все же сам факт взятия столицы должен был на какое-то время поддержать кабинет. Тем самым, однако, влияние Ульманиса было отнюдь не ликвидировано. У него было еще довольно много сторонников, так что следовало и впредь считаться с возможными контрмерами с его стороны, тем более, что его в самых широких масштабах поддерживала английская миссия.

Американцы будто бы отнеслись к взятию Риги вполне благожелательно, чуть ли не немедленно озаботившись ее снабжением.

Официальной позиции англичан и французов по поводу взятия Риги так и не последовало.

VII. Итоговые размышления

При рассмотрении событий в Прибалтике в первые месяцы 1919 г. следует на передний план поставить тот единственный в своем роде факт, что всего через несколько недель после чудовищного крушения осенью 1918 г. вновь появились такие части, которые были в состоянии в самых тяжелых обстоятельствах вести наступательные действия на протяжении нескольких месяцев против хотя и безусловно менее боеспособного, однако численно превосходящего противника. Это не только придало сил соратникам и всем друзьям Германии за рубежом, вновь укрепив веру в ее будущее, но также явно дало Антанте повод к размышлениям. Ведь попытки отправить боеспособные части на борьбу с большевизмом, предпринятые в южной России и на других направлениях закончились полной неудачей[178].

Взятие Риги стало кульминацией военных свершений германских войск в Прибалтике. Оно продемонстрировало высший уровень военного мастерства как у командования, так и у войск.

Командование сумело ловко приспосабливаться к политическим обстоятельствам. Быстрота, с которой отказались от самого перспективного в оперативном отношении плана, когда по политическим причинам и из-за переброски наиболее боеспособных частей он оказался уже не исполнимым, вместо этого избрав иной, все еще доступный ему способ действий, говорит сама за себя. Изменения в плане, когда балтийский ландесвер был двинут на правый фланг на место 1-й гвардейской резервной дивизии и отправлен на Икскюль, были бы невозможны просто по временным причинам. Для подобного удара через большую реку во фланг и в тыл превосходящих сил противника ему едва ли хватило бы мощи.

Не следует недооценивать трудности, возникавшие из того факта, что высшее командование осталось в тылу, предоставив все, что происходило на передовой, своим младшим командирам. И это тем более заслуживает признания, поскольку никаких трений личного характера не возникло. Прискорбно лишь, что пришлось при этом несколько отодвинуть в сторону командиров и солдат из Германии, что можно объяснить только политическими соображениями. Однако это можно было компенсировать тем, что войска в Прибалтике и вовсе не могли рассчитывать на какое-либо понимание и благодарность за свои свершения со стороны тогдашней зараженной марксизмом общественности. Оценку их заслуг следовало отложить до лучших времен.

При критической оценке с чисто военной точки зрения даже сегодня в первую очередь следует упомянуть, конечно, подвиги балтийского ландесвера. Флетчер, Мантойфель, Медем и Ливен в ходе их удара от Кальнцема через лесистую и болотистую местность между Аа и Двиной и в при гусарском налете на мосты через Двину показали, чего можно добиться от боеспособных войск с помощью быстроты в решениях и на деле, за счет отчаянной дерзости и личного примера.

Блестящие подвиги Железной дивизии в боях и на марше все же равноценны успехам ландесвера. Ведь сколь выдающееся значение имеют для успеха операции в целом оборонительные бои 2-й пехотной бригады, уже было показано выше.

Представляется не слишком целесообразным подвергать специальному критическому обзору все технические мелочи принятых мер. Конечно, во всех соединениях использовались такие методы, в том числе и разделение на мелкие и мельчайшие колонны и отряды, которые сильно отличались от того, чему учили германскую армию до Великой войны и в ходе нее, однако это вполне соответствовало той специфической обстановке, что была в нашем лагере и у противника, и именно благодаря этому успех был куплен минимальным количеством жертв. Фактически образцовым представляется и использование той немногочисленной артиллерии, что была в распоряжении, причем малый запас снарядов делал продолжительную артподготовку по противнику, которого было нелегко обнаружить и еще сложнее накрыть, невозможной. А потому дорогу пехоте прокладывали прямой наводкой и прямо в рядах пехоты.

Как и в большинстве случаев, в операции под Ригой удача была на стороне смелых. Было попросту удачным совпадением, что в тот момент, когда небольшие силы германского левого крыла двинулись в атаку, русские со своей стороны провели резкое смещение сил влево, благодаря чему и не сумели оказать должного сопротивления отрядам Йорка и Брандиса. Именно так стало возможным, что атакующие, преодолев передовую полосу обороны русских, смогли без дальнейших упорных боев пробиться до своей цели в Риге, а потому их не сумели надолго задержать в ходе боев в дефиле, где боевые действия, из-за особенностей местности, были бы особенно тяжелы. Следует оставить за скобками вопрос, мог ли быть успех и еще больше, если бы штаб корпуса придерживался варианта с первоначально планируемой переправой у Икскюля. Если бы обстановка у противника была бы ясна так же, как это было уже после проведения операции, тогда можно было бы задуматься и о том, что при помощи частей Железной дивизии удар на Икскюль оставался вполне возможен и после вывода войск 1-й гвардейской резервной дивизии. Однако для этого не хватало – даже при своевременном их запросе – переправочных средств, а потому операция бы заглохла.

Наконец, на вопрос, следовало ли частям 6-го резервного корпуса за счет немедленного удара вслед врагу еще более развить свой успех, а потому придать иное направление позднейшим, тогда еще отнюдь не предугадываемым событиям, нужно ответить отрицательно. Недостаточное оснащение войск в Прибалтике мобильными средствами, которое ожидаемо привело бы к сложностям в снабжении и, прежде всего, к невозможности контроля над сильно разросшейся территорией в тылу, совершенно уж не считая позиции германского правительства и вышестоящих военных инстанций, при учете тогдашней напряженности с Польшей и Антантой, едва ли позволило продолжать неограниченный по масштабам рывок вглубь большевистской территории.

Столь же сомнительно, что удастся теперь, post factum решить, было ли правильно ограничиваться достигнутым под Ригой успехом.

Маловероятно, что подобная сдержанность и побудила большевиков остаться в Лифляндии или же отвоевать Ригу, чтобы это помогло обосновать последующее взятие Риги Антантой и эстонцами. В судьбоносные дни после взятия Риги воля балтийских немцев и правительства Ниедры к тому, чтобы распространить свое влияние и на южную Лифляндию, осталась непоколебимой. В соответствии с этим командующий ландесвера, а значит опосредованно и штаб корпуса поэтому и позволил своим войскам все же продолжить наступление за пределы рижского транспортного узла. Очевидно, что из-за этого куда ближе стала перспектива столкновения с приверженцами свергнутого премьер-министра Ульманиса и эстонцами.

Кроме того, германское командование должно было осознавать, что Антанта, если она того захочет, может в любой момент сделать невозможным даже простое пребывание германских войск в Риге за счет обстрела с моря. Если бы она использовала такой вариант, положение немцев оказалось бы тем более опасным, чем дальше они выдвинулись бы из Риги на север или на восток.

Особо следует отметить и те организационные и воспитательные меры, которые были предприняты в соединениях из балтийских немцев в течение 5 месяцев между позорным оставлением Риги в новогодние дни[179] и смелым воинским подвигом 22 мая 1919 г. Кто мог видеть жалкие остатки 8-й армии и слабые ростки будущего балтийского ландесвера, отступавшие за Двину, едва ли осмеливался надеяться, что спустя столь короткое время вновь образованные германские и немецко-балтийские части смогут загладить вину и провести победоносную операцию, которую можно было бы рассматривать как одну из самых смелых и тяжелых во всей военной истории.

Образование боеспособных отрядов из недавно расформированных соединений бывшей армии, а именно – из 1-й гвардейской резервной дивизии, создание Железной дивизии почти что из ничего и появление балтийского ландесвера из крайне неоднородных, частью даже не прошедших военную службу в мирное время элементов, являлись свершениями, которые следует оценить тем выше, что они состоялись при пассивном, а порой и при активном сопротивлении этому влиятельных на тот момент кругов на Родине. Воспитательные способности высших, а также средних и низших командиров, сумевших вновь сделать солдат из зачастую сомнительного качества личного состава, заслуживают высокой отметки. Именно благодаря этому, по крайней мере в Прибалтике, было столь быстро преодолено моральное крушение, которому тогда оказались подвержены самые бравые солдаты. Конечно, вновь сформированные соединения не следует судить по меркам довоенного времени и уж тем более сравнивать с армией образца 1914 года, лучшей, которую когда-либо видел мир, однако чисто военная эффективность ее была удивительна, давая повод к надеждам на лучшее, на восстановление германских вооруженных сил. И те пятна, которые бросает на общую картину поведение некоторых одиночек, могут быть полностью компенсированы за счет выдающихся свершений в целом. Все зависело от того, что ответственные инстанции смогли бы извлечь соответствующую пользу для Отечества из возникшего почти без их содействия инструмента.

Приложения

Приложение 1

Выписка.

Вербовочное бюро «Балтенланд».

(Инстанция вербовки генерального уполномоченного Германской империи по прибалтийским землям)

Центральное бюро:

Берлин, W35, Ам Карлсбад, 29I.

Телефон: Ноллендорф, № 3882.

Берлин, W35, дата на почтовом штемпеле

Для защиты немецкой Родины и Прибалтики от наступающих войск большевиков в Германии были сформированы добровольческие части.

В них могут быть зачислены как уже демобилизовавшиеся военнослужащие, так и все еще находящиеся на службе, из возрастов 1898 и 1899 гг., но только лишь те, кто уже прослужил два года.

Условия:

1. Зачисляемый принимает на себя обязательство оставаться в части на срок в 1 месяц при 14-дневном испытательном сроке.

2. Оплата:

а) Офицеры и чиновники получают подъемные, ежедневную прибавку в 5 марок из государственных средств, а также право на размещение и войсковое довольствие.

b) Унтер-офицеры и нижние чины получают довольствие согласно званию, по меньшей мере 30 марок ежемесячно, войсковое довольствие, далее ежедневную прибавку в 5 марок из государственных средств, кроме того премию за верность (по истечении каждого месяца), за первый месяц – 30 марок, за каждый последующий на 5 марок больше вплоть до высшей ставки в 50 марок

c) Кроме того, офицеры и чиновники, а также унтер-офицеры и нижние чины, как только они перейдут границу Германской империи, получают еще и боевую надбавку в 4 марки ежедневно из средств прибалтийских земель, наличными по истечении каждого месяца.

3. После 3-месячного срока службы каждый доброволец имеет право на 14-дневный отпуск.

4. Давая обязательство добровольно оставаться в составе войск, принимаемый на службу в качестве временно находящегося на военной службе снабжается по правилам военного довольствия.

5. Прошения о помощи семье и возмещении убытков будут перенаправлены и заново обоснованы. Срок службы добровольцем засчитывается в рамках обеспечения по инвалидности и старости на тех же основаниях, что и в кадровых частях.

6. После завершения боев для лиц, принимавших в них участие до конца, будут предоставлены условия, благоприятные для поселения в прибалтийских землях. Такие льготы получают и те военнослужащие, что оказались вынуждены выйти из строя не по своей вине, вследствие ранения или заболевания, а также и родственники павших или умерших.

7. Офицеры и солдаты обязуются беспрекословно повиноваться вышестоящим.

Добровольцы должны как можно скорее доложиться в ближайшем отделении вербовочного бюро «Балтенланд».

Такие отделения к настоящему моменту существуют:

Берлин, Вильмерсдорф, Кайзераллее, 1–12 (гимназия Иоахима-Фридриха),

Киль, Фельд-штрассе, 71,

Хамм, Лютерхаус, Кёниг-штрассе, 13,

Ганновер, Подбельски-штрассе, 328.

В центральное бюро вербовочной инстанции «Балтенланд» в Берлине, W35, Ам Карлсбад, 29, I следует обращаться только по организационным вопросам.

Я обязуюсь на выше приведенных условиях вступить в добровольческие части в прибалтийских землях. Один экземпляр условий был предоставлен мне для его подписания.

(Число, год)

(Имя, фамилия)

(Воинское звание)

(Профессия)

(Место жительства)

Приложение 2

Рига, 29 декабря 1918 г.

Договор между уполномоченным Германской империи и временным латышским правительством.

1. Временное латышское правительство заявляет о своей готовности обеспечить по их прошению полные права гражданства Латвийского государства всем тем иностранным военнослужащим, которые проведут в составе добровольческих формирований по меньшей мере 4 недели по ходу боев за освобождение латвийской территории.

2. Граждане Латвийского государства немецко-балтийского происхождения получают право вступать в германские добровольческие соединения.

С другой стороны, нет никаких возражений против участия германских офицеров и унтер-офицеров в составе немецких рот ландесвера в качестве инструкторов.

3. Предоставленное договором от 7 декабря балтийским немцам право на формирование 7 национальных рот и 2 батарей в составе ландесвера еще раз твердо гарантируется временным правительством, даже если § 2 настоящего договора должен будет привести к временному расформированию соединений из балтийских немцев.

При росте числа латышских рот ландесвера проводится соответствующее увеличение количества немецких рот.

4. Списки добровольцев, необходимые для исполнения § 1 настоящего договора, будут пересылаться временному правительству по меньшей мере один раз в месяц.

На основании этих списков заключившие договор стороны определят, какие из граждан Германской империи получают права гражданства согласно § 1.

Подписи:

Август Винниг, германский уполномоченный.

К. Ульманис, министр-президент.

Р. Паэгле, Й. Залит.

Приложение 3

Боевое расписание по состоянию на начало марта 1919 г.

Штаб 6-го резервного корпуса

Командующий: генерал-майор граф фон дер Гольц (он же губернатор Либавы).

Начальник штаба: майор Хагеманн.

1-й офицер Генштаба: капитан фон Ягов.

Корпусные части:

Провиантский корпусной отдел, депо боеприпасов и матчасти, саперный парк.

Либавский отдел полевой полиции, конные части жандармерии (2 легких пулемета).

Бронепоезда № 22, 5.

Командование авиагруппой 6-го резервного корпуса, 706-е командование группы связи, 706-е командование группы телефонистов, войсковая радиостанция (без матчасти).

15-я, 16-я добровольческие роты (по 3 тяжелых и 3 легких пулемета на роту), добровольческий отряд Бёкельманна (1 легкий пулемет).

Балтийский ландесвер

Командующий: майор Флетчер. 1-й офицер Генштаба: капитан граф цу Дона.

Батальон балтийских немцев Мальмеде[180]: 13-я и 12-я роты (в них по 3 тяжелых и по 3 легких пулемета), 5-я пулеметная рота (из губернаторства Либава, 5-й добровольческий батальон, в ней 25 легких пулеметов).

Отряд графа Эйленбурга: рота балтийских немцев фон Радена (2 тяжелых и 6 легких пулеметов), рота балтийских немцев фон Клейста (2 тяжелых пулемета).

Русский отряд князя Ливена (3 тяжелых и 2 легких пулемета).

Балтийский ударный отряд лейтенанта барона Г. Мантойфеля (3 тяжелых и 9 легких пулеметов).

Добровольческий егерский корпус Гольдинген капитана резерва Бердинга (в 2 ротах 3 и 8 легких пулеметов соответственно).

Русская рота.

Латышская рота (4 легких пулемета)[181].

Латышский батальон Колпака (5 тяжелых и 6 легких пулеметов).

Отряд броневиков (2 шт.).

Саперный отряд.

Балтийский пулеметный отряд Гольдфельдта (4 тяжелых, 3 легких пулемета).

Балтийский лыжный отряд Энгельхардта (2 легких пулемета, кавалерия)[182].

Балтийский кавалерийский отряд Хана.

Балтийский кавалерийский отряд Драхенфельс (7 тяжелых, 7 легких пулеметов, кавалерия[183]).

5-й кавалерийский отряд (добровольческий эскадрон Либавы, 4 тяжелых, 2 легких пулемета).

Латышский кавалерийский отряд Хартманна.

Добровольческая батарея полевой артиллерии Мюллера (4 орудия, из губернаторства Либавы).

3-я балтийская батарея Зиберта (4 тяжелых пулемета, 2 орудия).

2-я балтийская батарея Барта (2 орудия).

1-я балтийская батарея Эмке (2 тяжелых пулемета, 2 орудия).

45-я резервная саперная рота (из 45-й резервной дивизии, 3 броневика, 6 легких пулеметов).

Эскадрилья Фика из 427-го авиаотряда (из Железной дивизии, 6 пулеметов).

Железная дивизия

Командир: майор Бишоф, 1-й офицер Генштаба: капитан Бизе.

Батальон Дойна.

Рота Митавы (2 пулемета), рота Люнебурга (2 тяжелых, 3 легких пулемета), пулеметная рота (4 легких пулемета).

Кавалерийские отряды преследования: Драхенфельса (по 1 тяжелому и легкому пулемету), Нольде (тяжелый пулемет) – оба из балтийского ландесвера; фон Бессера (по 1 тяжелому и легкому пулемету).

Саперная рота Фолькмара.

Взвод полевой артиллерии Гэдике (2 орудия).

Отряд Хайберга.

Отряд пулеметчиков-снайперов Петерсдорфа (3 взвода, 22 пулемета, штаб, из 1-й гвардейской резервной дивизии).

Егерский батальон обер-лейтенанта Бюхнера (2 роты, пулеметная рота, 12 пулеметов).

Рота Шлезвиг-Гольштейна, рота Шёнфельдта (из батальона графа Каница, по 2 пулемета в роте).

Взвод полевой артиллерии Кишке (2 орудия).

Батальон Баллы: рота Белица из 45-й рд, 4 пулемета, рота Клодиуса из батальона графа Каница, 5 пулеметов, взвод полевой артиллерии Траппа.

Батальон фон Борке (пулеметный взвод, 2 роты, всего 8 пулеметов).

Отряд фон Либерманна (саперный отряд, пулеметная и 1-я роты, взвод полевой артиллерии Шиллинга).

Батальон графа Каница[184].

Кавалерийский отряд Преецманна (4 пулемета).

Радиостанция Железной дивизии, отряд телефонистов Железной дивизии, штаб связистов Железной дивизии.

427-й авиаотряд (без эскадрильи Фика, 13 аэропланов).

Депо и лазарет для конского состава, полевая мясобойня, 20-й хлебопекарный обоз, половина полицейской роты из Риги, обозы, конный отряд жандармерии, 383-я полевая почта, отряд санитаров.

1-я гвардейская резервная дивизия

Командир: генерал-майор Тиде, 1-й офицер Генштаба: капитан фон Рабенау.

1-я гвардейская резервная пехотная бригада: полковник барон фон Шрёттер.

1-й гвардейский резервный полк майора фон Бредерлова.

1-й батальон (капитан барон фон Боденхаузен): 3 роты и 1 пулеметная, взвод связи, офицерский ударный отряд, 28 пулеметов).

2-й батальон (капитан барон фон дер Хорст): 3 роты и 1 пулеметная, взвод связи, 27 пулеметов.

3-й батальон (капитан фон Шаурот): добровольческие роты гвардейских полков, отряд пулеметчиков-снайперов фон Бредерлова, 25 пулеметов.

Фрайкор гвардейских стрелков обер-лейтенанта фон Арнима (3 роты, 21 пулемет).

2-й гвардейский резервный полк капитана резерва фон Плеве.

1-й батальон капитана Херрляйна (3 роты, 1 пулеметная, 15 пулеметов).

2-й батальон капитана фон Штюльпнагеля (3 роты, 1 пулеметная, 18 пулеметов).

3-й батальон капитана фон Унру (3 роты, 1 пулеметная, 24 пулемета).

Отряд пулеметчиков-снайперов Петерсдорфа[185].

Штаб 2-го драгунского полка майора графа Йорка.

Добровольческие эскадроны 7-го кирасирского, 16-го уланского, 1-го гвардейского уланского полков, гвардейский эскадрон фон Бредова (16 пулеметов).

Штаб 1-го гвардейского резервного полка полевой артиллерии майора фон Шмоллера.

2-й дивизион Гвардейского полка тяжелой артиллерии капитана Верига, 6 орудий.

Добровольческая батарея 40-го полка полевой артиллерии, 2 орудия.

2-й дивизион 1-го гвардейского резервного полка полевой артиллерии капитана фон Бомсдорфа (3 батареи, 18 орудий, легкий парк).

Добровольческая саперная рота Граурока, добровольческая рота 28-го саперного батальона (6 пулеметов).

17-я дивизионная радиостанция.

401-й отряд телефонистов, 401-й дивизионный отряд связистов.

102-й добровольческий аэростатный взвод.

Боевая эскадра Захсенберга: 417-я эскадрилья боевых самолетов, 416-я истребительная эскадрилья, 413-й авиаотряд.

875-я полевая почта, дивизионная автоколонна, мясобойня, полевая хлебопекарня, обозные части, штаб тыла.

Губернаторство Либава

Губернатор: генерал-майор граф фон дер Гольц, начальник штаба подполковник Газен фон Газа.

Комендатура Либавы.

5-й добровольческий батальон (4 роты, 54 пулемета[186], командир – Тённигес).

6-й добровольческий батальон (3 роты, 8 пулеметов, Берлин).

9-й добровольческий батальон (3 роты, кавотряд, 10 пулеметов).

Добровольческая батарея (4 орудия), 5-й кавалерийский отряд[187].

Жандармская часть, полицейское управление Либавы, половина полицейской роты Риги, добровольческий отряд телефонистов Либавы.

Депо и лазарет конского состава Либавы, полевой лазарет Либавы, полевая хлебопекарня, обозы, 168-я полевая почта, хозяйственные роты.

52-е генеральное командование

Командующий: генерал-лейтенант Велльманн, начальник штаба подполковник Энгелин, 1-й офицер Генштаба майор Фризе.

Корпусные части.

54-й батальон тяжелой артиллерии (из 45-й рд), конные части полевой жандармерии, 652-е групповое командование связи, групповой отряд телефонистов, 325-я радиостанция.

408-й и 409-й авиаотряды (7 аэропланов), добровольческие эскадроны 18-го драгунского и 2-го гвардейского драгунского, 2-я рота самокатчиков 1-го егерского, добровольческая рота Крайллинга.

45-я резервная дивизия

Командующий: генерал-майор Гюндель, 1-й офицер Генштаба: капитан Роос.

210-й резервный пехотный полк.

1-й батальон (3 роты[188], 11 пулеметов), 2-й батальон (3 роты, 24 пулемета), 3-й батальон (3 роты, 21 пулемет).

212-й резервный пехотный полк.

1-й батальон (3 роты, 30 пулеметов), 2-й батальон (3 роты, 30 пулеметов).

2-й батальон 211-го резервного полка (рота, 24 пулемета).

12-й добровольческий эскадрон, 45-й резервный кавалерийский отряд.

Штаб 45-го резервного артиллерийского полка.

54-й батальон тяжелой артиллерии[189].

1-й дивизион 45-го полка полевой артиллерии (3 батареи[190], 15 орудий).

149-я дивизионная радиостанция, 445-й отряд телефонистов, 445-й отряд связистов.

Огнеметная часть, 45-я резервная саперная рота[191], саперная рота Бёттхера.

857-я полевая почта, полевая пекарня, полевой лазарет, 445-й лазарет конского состава, 732-я дивизионная автоколонна.

45-й резервной дивизии были приданы:

Отряд Вайерганга (остатки 86-й пд), штаб 341-го пехотного полка (подполковник Вайерганг), 1-й дивизион 86-го полка полевой артиллерии (8 орудий), 1-й батальон 341-го полка (4 роты, 34 пулемета).

Отряд фон Брандиса

Командир: капитан фон Брандис.

1-я и 2-я добровольческие роты, добровольческая рота Мерка, пулеметная рота (3 орудия, 20 пулеметов).

Отряд Фишера

Командир: майор Фишер.

7-я, 8-я, 9-я (из 2-й пехотной дивизии) добровольческие роты, 1-я пулеметная рота (12 пулеметов), добровольческий уланский эскадрон.

Отряд фон Рандова

Командир: капитан фон Рандов.

1-я – 5-я добровольческие роты (20 пулеметов), 2-я и 3-я добровольческие роты, отдельная комендатура Лидовяны, 6-я добровольческая рота (саперы), добровольческая рота С (14 пулеметов).

Кавалерийский взвод Фолльхазе, добровольческий драгунский взвод.

Части эрзац-батареи 1-го полка тяжелой артиллерии, а также эрзац-батареи 37-го полка полевой артиллерии (по 2 орудия).

Радиостанция фон Ройтера, взвод телефонистов, штаб связистов.

Приложение 4

Боевое расписание по состоянию на 20 мая 1919 г.

Штаб 6-го резервного корпуса.

Командующий: генерал-майор граф фон дер Гольц (он же губернатор Либавы).

Начальник штаба: майор Хагеманн.

1-й офицер Генштаба: капитан фон Ягов.

Корпусные части:

Провиантский корпусной отдел, депо боеприпасов и матчасти, саперный парк, депо вооружения и материалов, 4-е картографическое депо, Либавский отдел полевой полиции, конные части жандармерии (2 легких пулемета).

Бронепоезд № V[192], 7-я групповая автоколонна, в том числе авторемонтная мастерская.

706-е групповое командование связистов (радиостанция приема и передачи, телефонисты, тяжелая радиостанция Виндава, морская станция Либава).

Взвод ПВО, 102-й аэростатный взвод, 37-я авиагруппа, 4 гидросамолета и 2 аэроплана, 433-й авиаотряд[193].

Добровольческая батарея тяжелой артиллерии 20-го ак, 1-го ак (во 2-й пехотной бригаде и в Железной дивизии соответственно), Баденский добровольческий батальон Медема (в балтийском ландесвере), эскадрон 12-го конно-егерского полка[194], отряд Грабовски (15-я и 16-я добровольческие роты)[195].

Отряд Михаэля – 1-й (корветтен-капитан Фатер), 2-й (капитан Рихтер) батальоны, саперная рота капитана Лукманна.

Баденский штурмовой батальон Курляндия (в том числе взвод связистов).

Комендатура Виндава (добровольческая рота «Северная Курляндия», саперный взвод), рекрутское депо Вайкхманна, фрайкор Вайкхманна (4 роты, кавалерийский отряд, 15 пулеметов).

501-я мобильная тыловая комендатура.

Добровольческий егерский корпус Гольдинген (Бердинг).

1-я гвардейская резервная дивизия

Командир: генерал-майор Тиде, 1-й офицер Генштаба: капитан фон Рабенау.

1-я гвардейская резервная пехотная бригада полковник барон фон Шрёттер.

1-й гвардейский резервный полк майора фон Бредерлова.

1-й батальон (капитан барон фон Боденхаузен): 3 роты и 1 пулеметная, взвод связи, рота Арндта, рота Рихерта, морская штурмовая рота, 46 пулеметов.

3-й батальон (капитан фон Шаурот): 3 добровольческих роты гвардейских стрелков, отряд пулеметчиков-снайперов фон Бредерлова, 46 пулеметов.

Фрайкор гвардейских стрелков обер-лейтенанта фон Арнима (2 роты и 1 пулеметная рота, самокатчики, 21 пулемет).

2-й гвардейский резервный полк капитана резерва фон Плеве.

1-й батальон капитана Херрляйна (4 роты, 20 пулеметов).

2-й батальон капитана фон Штюльпнагеля (3 роты, 18 пулеметов, 2 броневика).

3-й батальон капитана фон Унру (3 роты, 14 пулеметов).

64-й гвардейский резервный полк капитана Шаумбурга.

1-й батальон капитана Бернарда (3 роты, 24 пулемета).

2-й батальон капитана Химпе (4 роты, 28 пулеметов, 2 броневика).

3-й батальон капитана фон Бокельберга (3 роты, взвод связи, 27 пулеметов).

В смешанной 2-й пехотной бригаде находятся:

Отряд капитана фон Брандиса (3 роты, пулеметная рота, эскадрон 2-го гвардейского драгунского, добровольческая батарея 3-го ак, 18 пулеметов, 5 орудий).

Батальон капитана Гравенштейна (3 роты, 1 пулеметная, самокатчики).

Батальон обер-лейтенанта барона фон Мальцана (из 5-го гвардейского резервного пехотного полка, 2 роты, 1 пулеметная, броневик).

Штаб 2-го драгунского полка майора графа Йорка.

Отряд снайперов-пулеметчиков 11-го уланского, добровольческий эскадрон 2-го драгунского, гвардейский кавалерийский эскадрон Бредова, отряд 7-го кирасирского, эскадрон 1-го гвардейского уланского, добровольческий эскадрон 16-го уланского полков.

Отряд Штевера (батареи Вальдау и фон Веделя по 4 орудия, пулеметная рота).

1-й гвардейский резервный полк полевой артиллерии майора фон Шмоллера.

1-й дивизион капитана фон Куцлебена (2 батареи, 12 орудий).

2-й дивизион капитана фон Бомсдорфа (2 батареи, 12 орудий).

3-й дивизион капитана Хильдебранда (батарея, 6 орудий).

2-й дивизион гвардейского полка тяжелой артиллерии капитана Верига (две батареи и еще одна во 2-й смешанной пехотной бригаде).

2-я добровольческая батарея 26-го полка полевой артиллерии, добровольческая батарея 40-го полка полевой артиллерии, батарея Вальдманна, 108-й добровольческий аэростатный взвод ротмистра Зеера (все в составе 2-й смешанной пехотной бригады).

Боевая эскадра обер-лейтенанта-цур-зее Захсенберга (штаб 5-й боевой эскадрильи, 417-я эскадрилья боевых самолетов, 416-я истребительная эскадрилья, 413-й авиаотряд).

Саперное командование капитана Хойманна (добровольческая саперная рота 28-го полка), 1-я рота 7-го саперного батальона.

17-я дивизионная радиостанция, 401-й отряд телефонистов, 401‐й дивизионный отряд связистов.

1201-й добровольческий штаб тыла капитана Шелленберга: 875-я полевая почта, дивизионная автоколонна, мясобойня, полевая хлебопекарня, жандармерия, обозные части, санитарные и ветеринарные части.

Бригада «Курляндия»

Командир: подполковник фон дем Хаген, 1-й офицер Генштаба капитан фон Кюхлер.

Бригадные части: связисты, телефонисты, радиостанция, эскадрон 12-го конно-егерского полка.

Балтийский ландесвер

Командующий: майор Флетчер. 1-й офицер Генштаба: капитан граф цу Дона.

1-й боевой батальон балтийских немцев – ударный отряд Мантойфеля (3 роты, 1 пулеметная, 14 пулеметов, броневик).

2-й боевой батальон балтийских немцев капитана Мальмеде (4 роты, 1 пулеметная, 12 пулеметов, 2 орудия)[196].

3-й боевой батальон балтийских немцев ротмистра графа фон Эйленбурга (2 роты, 1 пулеметная, 27 пулеметов).

Латышская боевая бригада полковника Баллода (2 батальона, пулеметная рота, взвод связистов, 30 пулеметов).

Русский отряд князя Ливена (3 роты, 1 пулеметная, 13 пулеметов).

Отряд пулеметчиков-снайперов капитана барона фон Хайнаша.

Части из Либавского добровольческого полка, рота балтийских немцев из губернаторства Либава, кадры рот из Туккума и Тальсена.

Кавалерийские отряды Хальма, Паппенхайма, Драхенфельса, Энгельхардта, латышский и русский кавалерийские отряды.

Русская батарея (Рёля), 3 батареи балтийских немцев (Эмке, Барт, Зиверт), гаубичная батарея балтийских немцев, Баденский добровольческий дивизион Медема (в составе корпусных частей).

433-й авиаотряд.

Балтийские радиостанция и телефонисты, латышские телефонисты, саперный отряд Штромберга, латышская саперная рота.

Штаб тыла ландесвера (майор Вёльки), парки и обозы, лазарет, санитарная рота и автоколонна, ветеринарные части, хозяйственные роты, отряд охраны железных дорог.

Железная дивизия

Командир: майор Бишоф, 1-й офицер Генштаба: капитан Бизе.

1-й пехотный полк майора фон Лоссова.

1-й, 2-й (Грёбен), 3-й (Хайберг) батальоны из 3 пехотных и 1 пулеметной рот, всего 55 пулеметов, броневик.

2-й пехотный полк майора фон Клейста.

1-й батальон (Либерманн), 2-й батальон (Балла), 3-й батальон (Хенке), всего 51 пулемет, броневик.

3-й пехотный полк капитана Пёнсгена.

1-й батальон, 2-й батальон, 3-й батальон Рикхоффа[197], всего 63 пулемета, взвод связистов.

Отряд пулеметчиков-снайперов Петерсдорфа (штаб и 35 пулеметов).

Егерский батальон (4 роты, пулемет и орудие).

Кавалерийский полк майора графа Каница.

Командующий артиллерией майор Сикст фон Арним.

1-я батарея (капитан Ауэрбах, 5 орудий и 6 пулеметов), 2-я батарея (капитан Циммерманн, 6 орудий и 6 пулеметов), 3-я батарея (3 орудия и 6 пулеметов), добровольческая батарея тяжелой артиллерии 1-го армейского корпуса[198] (2 батареи, 8 орудий).

427-й авиаотряд.

425-я саперная рота, 1-я саперная рота Фолькмара, минометный взвод, связисты, радиостанция, телефонисты, инстанция подслушивания, отряд броневиков.

Депо и лазарет для конского состава, полевая мясобойня, 20-й хлебопекарный обоз, половина полицейской роты из Риги, автоколонны, рота охраны железной дороги, полицейская рота, бронепоезд V, обозы, конный отряд жандармерии, 383-я полевая почта, отряды санитаров, тыловые части.

Смешанная 2-я пехотная бригада

Командир: полковник Фляйшер, адъютант: капитан Хоффманн.

Отряд капитан-лейтенанта Михаэля: 1-й батальон (корветтен-капитан Фатер, 3 роты, 4 орудия), 2-й батальон (капитан Рихтер, 3 роты, 6 орудий), саперная рота, 4 орудия капитана Лукманна, кавалерийский взвод.

Баденский штурмовой батальон «Курляндия»[199] майора Бёкельманна (3 роты, пулемет, связисты).

Отряд капитана фон Брандиса: латышский батальон (3 роты), добровольческая батарея 3-го ак (3 орудия), эскадрон 2-го гвардейского драгунского полка (2 пулемета), 2-й батальон 24-го пехотного полка (3 роты, 1 пулеметная, 18 пулеметов).

Отряд Грабовски: 15-я и 16-я добровольческая роты (12 пулеметов), батальон капитана Рикхоффа (3 роты, 1 пулеметная, 21 пулемет, связисты), батальон капитана Гравенштайна (3 роты, 1 пулеметная, 12 пулеметов, самокатчики), батальон обер-лейтенанта барона фон Мальцана (из 5-го пехотного гвардейского полка, 2 роты, 1 пулеметная, 8 пулеметов, броневик).

Штаб 2-го драгунского полка майора графа Йорка[200].

1-й добровольческий эскадрон 16-го уланского полка, добровольческий эскадрон 2-го драгунского полка, отряд пулеметчиков-снайперов 11-го уланского полка.

2-я батарея Гвардейского полка тяжелой артиллерии, 6 орудий.

Добровольческая батарея 40-го полка полевой артиллерии, 6 орудия.

Добровольческая батарея тяжелой артиллерии 20-го ак, 4 орудия.

Батарея Вальдманна, 4 орудия[201].

2-я добровольческая батарея 26-го полка полевой артиллерии.

Добровольческая рота 28-го саперного батальона.

17-я дивизионная радиостанция.

Части дивизионных связистов: 401-й отряд телефонистов, 401-й дивизионный отряд связистов.

108-й добровольческий аэростатный взвод.

Части боевой эскадры Захсенберга.

875-я полевая почта, дивизионная автоколонна, мясобойня, полевая хлебопекарня, обозные части, штаб тыла[202].

Губернаторство Либава

Губернатор: генерал-майор граф фон дер Гольц, начальник штаба майор Хайнерсдорф.

1-й батальон Хайн (3 роты, 11 пулеметов), 2-й батальон Хильперт (3 роты, 9 пулеметов), добровольческий полк Либавы – 3-й батальон Тённигеса (3 роты, 34 пулемета, броневик).

Рота охраны 2-й смешанной пехотной бригады, балтийская рота (при ландесвере), фрайкор Вайкхманна (3 роты, кавалерийский отряд, 15 пулеметов, 12 орудий), фрайкор Эйленбурга[203] (3 роты, взвод охраны, кавалерийский отряд).

Жандармская часть, полицейское управление Либавы, половина полицейской роты Риги, добровольческий отряд телефонистов Либавы.

Отряд броневиков (при Железной дивизии).

Кавалерийский эрзац-взвод, полевая батарея Титца, депо и лазарет конского состава Либавы, полевой лазарет Либавы, полевая хлебопекарня, обозы, 168-я полевая почта, хозяйственные роты, тыловая комендатура Гробин, ремонтная мастерская.

Бригада «Шавли»

Командир: подполковник Энгелин, офицер Генштаба: капитан Крато.

Командир пехоты: подполковник Штольц.

Добровольческий батальон майора барона фон Бюлова (3 роты, 24 пулемета), рота связистов.

Отряд капитана фон Рандова (4 роты, 24 пулемета, броневик, минометная рота, пулеметная рота Жене – 12 пулеметов).

Полк майора Хюникена: 1-й батальон капитана Эрбе (3 роты, 1 пулеметная рота, 3-я рота еще формируется), 2-й батальон майор Мюллера (3 роты, 1 пулеметная рота).

Отряд конных порученцев, конный отряд Фолльхазе, 2-я рота 1-го егерского батальона, смешанный эскадрон Фейерабенда.

Штабная группа Драудта: бронепоезд VII[204], 10-см пушка, 2 9-см орудия, 2 пушки настильного огня, 4 тяжелых орудия, взвод, минометный взвод.

Штаб 54-го батальона тяжелой артиллерии: 1-я батарея 16-го полка, 2-я батарея 37-го полка, 2-я батарея 54-го полка (приданы из 1-го, 20-го армейского корпуса, из бригады «Северная Литва»).

9-я групповая автоколонна (2-й и 19-й взводы, Тильзит и Шавли).

408-й авиаотряд.

Отряд телефонистов, радиостанция, связисты.

Автоколонна, картографический отдел, 9-я добровольческая рота охраны железных дорог, комендатура Шавли (полевая жандармерия, сборное депо), 1201-я санитарная часть (половина санроты и полевой лазарет).

В армейском резерве: пехотное командование «Северная Литва» (90-я резервная пехотная бригада).

Штаб Рорбека (12 пулеметов, 1-й батальон (3 роты, 30 пулеметов), 2-й батальон (3 роты, 20 пулеметов), 45-я резервная саперная рота, штаб 3-го дивизиона 45-го полка полевой артиллерии, 2-я батарея 86-го полка, 1-я батарея 54-го полка.

Том 3

Бои в Прибалтике после второго взятия Риги, май-декабрь 1919 г

Предварительное замечание

Предлагаемый вниманию третий том «Описания послевоенных боев германских войск и фрайкоров» раскрывает события в Прибалтике во второй половине 1919 г. А они до сих пор вызывают горячие дискуссии среди еще живых участников, причем куда больше нежели прочие события послевоенного времени. Мнения относительно постановки военных и политических целей в ходе операций в Прибалтике и оценки деятельности руководивших ими личностей и сегодня зачастую находятся в достаточно резком противоречии друг с другом.

Поэтому военно-исторический исследовательский отдел вооруженных сил стремился остаться в стороне от данной борьбы мнений и, выслушав ее участников, попытался построить на основе доступных источников сравнительно беспристрастную оценку и дать, при всей необходимой краткости, ясную и полную картину событий. Он осознает при этом, что не сможет соответствовать всем высказанным или возникшим дополнительно пожеланиям, однако надеется, что предлагаемая публикация, подготовленная в рамках поставленной перед ним задачи, поведает германскому народу о свершениях всех участников в этот особенно сложный период послевоенной германской истории и представит их в правильном свете.

I. Бои за южную Лифляндию

Балтийские войска после взятия Риги

Со взятием Риги самым насущным вопросом стал, что же теперь делать германским войскам в Прибалтике. Некоторые добровольцы из балтийских немцев, но также и отдельные немцы из рейха склонялись к тому, чтобы считать главную свою миссию выполненной. Другие, к которым относились и командиры Железной дивизии, полагали нецелесообразным упорное преследование большевиков, так как тем самым при некоторых обстоятельствах был бы устранен противник, для разгрома которого германские войска и оставались в Прибалтике. Однако, по мнению штаба корпуса, исходя из военных соображений, о перемирии не могло быть и речи. Следовало использовать достигнутые успехи и нанести разбитому противнику максимально возможный урон так, чтобы Рига могла оставаться под контролем латвийского правительства без всяких помех. В остальном же по очевидным причинам надо было избегать безграничного продвижения на широких просторах северо-западной России. Верховное командование «Север», по указанию политических инстанций, запретило заходить дальше Риги.

Так что командующий корпусом вынужден был вновь искать выход в компромиссе. 24 мая он распорядился удерживать линию Муша – Бауск – Линтен (восточнее Цодена) – Саласкауль (южнее Гросс-Эккау) – Бальдон – Берземюнде – Гетлингсмоор – оз. Егель. Решение о том, как должен проходить фронт на крайне левом фланге, должен был принять командир этого участка, то есть командующий ландесвером. Оборону на указанных рубежах следовало в любом случае вести активно, постоянно контролируя их предполье до линии Шёнберг – Фридрихштадт – Венден за счет рейдов, чтобы по меньшей мере тревожить противника. Особое значение командование корпуса придавало тому, чтобы как можно скорее были нанесены удары с применением бронепоездов, броневиков и грузовиков на Нойгут, Фридрихштадт, Венден и Вольмар.

В качестве разделительной линии между еще присутствовавшей тогда 1-й гвардейской резервной дивизией и прибывавшей на ее место 2-й пехотной бригадой и бригадой «Курляндия» была установлена продолжающая прежнюю границу линия Лаишев – интендантский склад – через поместье Аутцен – Гросс-Эккау – Рингмундсхоф. В рамках нее бригада «Курляндия» должна была занять границу между Железной дивизией и ландесвером таким образом, чтобы пришлось двинуть на северный берег Двины как можно меньше частей Железной дивизии.

Штаб бригады «Курляндия» был распущен 29 мая, а командир ее принял на себя обязанности губернатора Либавы[205].

Результаты выполненного по приказу рейда были почти везде одни и те же: бывший ранее противник исчез. Вопрос, отказались ли тем самым русские от борьбы за Прибалтику вовсе, оставался, разумеется, открытым. С другой стороны, в связи с запретом Верховного командования «Север» и при проблемах на тыловых коммуникациях овладеть южной Лифляндией вплоть до ее естественной границы – р. Эвст – было невозможно. Поэтому, как и столь часто уже бывало в этой кампании, пришлось остановиться на не особенно устраивающем вынужденном варианте действий.

В частности, отправленные в рейд отряды из 2-й пехотной бригады – из Баденского штурмового батальона и батальона Рикхоффа – вышли к Шёнбергу и Нойгуту. В начале июня вся территория на восток до линии Радзивилишки – Фридрихштадт и к северу от Двины до Огера была свободна от противника. В полосе Железной дивизии две усиленные колонны, отправленные на Фридрихштадт, 31 мая дошли до Бирсгалена и Рингмундсхофа. У последнего пункта части 1-го Курляндского пехотного полка и полка полевой артиллерии выдержали ожесточенный бой с переброшенным с Украины 24-м стрелковым полком. Затем отряд в ходе небольших стычек занял Фридрихштадт. Противник отошел на Якобштадт. 4 июня от перебежчиков узнали, что штаб Латышской Красной армии переехал в Великие Луки (на железной дороге Якобштадт – Москва), а 2-й дивизии красных – в Режицу.

Действия ландесвера

Cогласно заметкам в боевом журнале, в балтийском ландесвере из приказа командования корпуса сделали вывод, что «предоставлена свобода действий по овладению всей Латвией как только это станет возможным». Это, в конце концов, соответствовало и мнению командующего корпуса, ведь он уже сразу после взятия Риги потребовал от майора Флетчера безостановочного преследования разбитого противника. Однако реализовать этот замысел не удалось, ведь «ландесвер в первые дни после взятия Риги был полностью занят тем, чтобы обеспечить удержание занятых позиций, а также проведением настоятельно необходимых работ по зачистке и охране города». Кроме того, следовало урегулировать вопросы администрации и снабжения горожан, а также позаботиться об избавлении от укрывшихся в Риге «красноармейцев»[206] ради безопасности войск и благонамеренного населения. А между тем майор Флетчер 29 мая полагал, чтобы «можно бы перейти к последнему удару по большевикам в Латвии». Он выпустил приказ об образовании трех летучих отрядов, которые «наступали бы на пятки противнику, чтобы смелым рейдом через южную Лифляндию освободить угнетенное население и организовали бы борьбу против большевизма». В качестве цели он обозначил линию оз. Любань – Чудское озеро (примерно в 120 км к северо-востоку от Альт-Шваненбурга). Таким образом, он сознательно выходил за рамки поставленной штабом корпуса задачи, что было бы возможно лишь вследствие своеобразной и двойственной позиции ландесвера, бывшего и частью вооруженных сил Гольца, и структурой, подчинявшейся латышскому правительству, что в свою очередь было вызвано обусловленной политическими соображениями сдержанностью штаба корпуса. Не было достигнуто взаимопонимания и с Железной дивизией.

Поначалу казалось, что все идет хорошо. Три отряда – на юге части бригады Баллода, в центре части ландесвера и русского отряда Ливена под командованием ротмистра фон Йена[207], а на севере отряд Медема и части ландесвера под командованием капитана фон Медема[208] – к 3 июня вышли к Аллашу, Рамоцкам и Кляйн-Роопу, так и не встретив серьезного сопротивления. Русские безостановочно отступали на восток за линию Кройцбург – оз. Любань – Чудское оз., оставив свои позиции также и на эстонском фронте на полпути между Венденом и Валком.

Ознакомившись с эстонскими сводками, в главном штабе ландесвера 30 мая узнали, что «эстонские части объединились с латышскими войсками, верными правительству Ульманиса»[209]. Это сообщение имело тем большее значение, так как касалось сомнительного эпизода с эскадроном из бригады Баллода. Несмотря на это, поначалу о боевых действиях против эстонцев никто и не думал.

Германия после передачи ей условий мира

Между тем за счет передачи условий мира Антантой[210] положение в Германии обострилось до крайности. Следовало учитывать возможность возобновления боевых действий и начало боев с частями Халлера[211]. Представлялось необходимым стянуть все доступные силы на угрожаемые участки фронта. Поэтому в конце мая была произведена переброска 1-й гвардейской резервной дивизии в Западную Пруссию. За нею в начале июня последовали другие наиболее боеспособные части – отряд пулеметчиков-снайперов Рёдера, батальон Эйленбурга (из Либавы). Следовало считаться и с тем, что Антанта в этой изменившейся ситуации будет энергично настаивать на выводе войск из Прибалтики, к тому же и в Англии возобладало мнение, что борьба против большевиков, особенно с помощью немцев, нежелательна[212]. Ведь с исчезновением большевиков, в конце концов, и вовсе не осталось бы врага, в изгнании которого из Прибалтики Антанта была бы заинтересована. Военные успехи немцев в борьбе против Советской России, а уж тем более против ее сторонников в Прибалтике для Антанты могли быть только нежелательными. Антанта имела рычаги для того, чтобы сделать любые победы немцев невозможными. Следовало ожидать, что она ими воспользуется. Вариант – упредить ее в этом и после устранения прямой угрозы со стороны большевиков добровольно оставить Прибалтику – также нельзя попросту сбрасывать со счетов.

В соответствии с этим Верховное Главнокомандование рассматривало проект постепенного вывода войск со всех территорий за пределами рейха, план, которому воспротивилась в своей ноте Комиссии по перемирию от 25 мая Антанта. В ней она требовала продлить пребывание германских войск на их позициях в Литве и Латвии до тех пор, пока военные организации этих стран не получат должного развития. Действительно конструктивный вариант решения вопроса о Прибалтике для германского правительства, находившегося под прессом событий вокруг заключения мира, да еще и после замены бывшего министра иностранных дел графа Брокдорфа на депутата от социал-демократов Мюллера[213], на повестке дня не стоял.

С другой стороны, Верховное командование «Север» запретило продвижение германских частей за Ригу[214], а штаб корпуса приказал ландесверу не выходить за линию Егельской позиции, а позднее этот приказ был изменен в описанном выше смысле.

Результатом этих противоречивых устремлений было то, что ландесвер поначалу оказался предоставлен в южной Лифляндии самому себе. Ему смогли передать только те части, которые к тому обязывались, как, например, Баденский штурмовой батальон, или же те, что этого пожелали, предварительно официально уволившись, как это сделал отряд Петерсдорфа. Явившиеся в Риге около 3 тысяч добровольцев были скорее обузой, нежели подкреплением, так как они были в той или иной степени необученными.

Штаб корпуса по приказу свыше должен был пока оставаться в Митаве, а потому смог послать в Ригу лишь офицера для связи майора Генерального штаба фон Вестернхагена. Однако он сохранил определяющее влияние на дальнейшие операции.

Ситуация в Риге

Главный штаб ландесвера, таким образом, должен был помогать себе сам, а потому занялся помимо военных операций и установлением необходимого порядка в Риге, а также администрированием. К тому же правительство Ниедры перебралось в Ригу не сразу, явно не обладая ни необходимым опытом, ни силами для решения этой задачи. Особенно досаждал тот сброд в военной форме, который стал давать о себе знать уже после взятия Митавы и теперь стремился попасть в Ригу, где его тяжело было взять в оборот, чем наносился серьезной урон репутации германских войск. Так как, кроме того, сложно было расправиться и с укрывшимися в Риге переодетыми большевиками, командование ландесвера столкнулось с ненавидящими его различными элементами, которые с благодарностью приняли освобождение от большевиков, однако вовсе не были настроены теперь позволить командовать собой ландесверу. Такие настроения пронизывали, разумеется, и бригаду Баллода, которая до сих пор билась плечом к плечу с балтийскими немцами против большевиков, однако теперь все более попадала в фарватер националистических латышских течений. Из-за этого неизбежно страдала и репутация правительства Ниедры. А для воздействия в противоположном духе не хватало ни времени, ни подходящих личностей.

Для главного штаба с его единственным офицером Генштаба даже чисто военное руководство было тяжелой обузой. Передача главнокомандования военному министру кабинета Ниедры д-ру Ванкину и назначение начальником его штаба бывшего русского генерала Тимрота[215] ничего не изменили. Сам доктор Ванкин был благоразумным, неустрашимым человеком, однако при этом совершенно незнакомым с военным делом. Начальник его штаба за краткое время его пребывания на посту не смог приобрести какого-либо влияния. В целом же по политическим причинам созданная штабом корпуса система оказалась ошибкой, которая отрицательно сказалась, прежде всего, в ходе позднейших боях за Венден.

Положение к югу от Двины

Особенно опасным пунктом даже после победоносного завершения рижской кампании оставалась Либава. Там постепенно собрались все военные суда Антанты, которые в случае возобновления боевых действий могли бы овладеть городом, полностью открытым с моря, поставив гарнизон в крайне тяжелое положение. Поэтому, невзирая на возражения посольства, следовало готовить очищение города в пределах 48 часов.

Так как к юго-западу от Двины пока что все оставалось спокойным, штаб корпуса попытался использовать это время для повышения боеспособности частей и 31 мая отдал необходимые для этого указания. Следовало также готовиться к необходимому обучению войск всем нюансам предстоящей переброски на Родину.

Первые столкновения с эстонцами и латышами Земитана

Очень скоро выяснилось, однако, что установившееся после взятия Риги спокойствие было затишьем перед бурей.

3 июня ландесвер повсеместно наткнулся на эстонцев и так называемых латышей Земитана[216]. На участке центральной колонны (Йена) в Рамоцках объявилась на двух (!) бронепоездах эстонско-латышская офицерская делегация и настаивала на отправке переговорщиков в Венден. Уже тогда эстонцы[217] потребовали прекращения наступления колонн балтийских немцев, потому что их войска будто бы еще 3 июня в ходе наступления на юго-запад вышли к Альт-Пебальгу и хотели бы избежать «ненужных пересечений маршрутов». Значение этого инцидента очевидно. Оно было только подчеркнуто перестрелками на ветке Рамоцки – Венден, а также бесконтрольным распространением слухов внутри ландесвера. Проходившая до того примерно по линии Хайнаш – Валк языковая граница теперь стала восприниматься и как государственная граница между Эстонией и Латвией, а потому появление эстонцев в районе Вендена без ведома соответствующих инстанций можно было рассматривать как, без сомнения, враждебный по отношению к правительству Ниедры акт, который, по всей вероятности, мог последовать только при согласовании его с англичанами. Ульманис и его сторонники решились вести вооруженную борьбу в рамках гражданской войны с освободителями Риги и стоявшим за ними кабинетом Ниедры, причем с помощью державы, которая до сих пор не слишком благоволила национальным интересам Латвии. В этом они не стеснялись в средствах, что вскоре и получило подтверждение в том факте, что перебежчики из числа красноармейцев без проволочек принимаются в войска формирующегося «Северного фронта».

Значимость нового противника основывалась не на военных его доблестях – эстонцы до того держались против большевиков исключительно оборонительно[218], а на его тесных связях с англичанами, а также на и без того сложном положении латышских частей. В любом случае, при скромных размерах имевшихся сил требовалась осторожность. Поэтому майор Флетчер остановил свои войска и согласился на предложение эстонцев, к тому же к нему присоединились и представители Антанты в Риге. Это вполне соответствовало мнению германского правительства, которое вскоре в письме к Верховному Главнокомандованию заявило, что «столкновения между левым флангом частей балтийских немцев и западным крылом эстонцев существенно осложняют позицию правительства рейха».

На переговорах в Вендене ландесвер отстаивал требование, чтобы вся Латвия была оставлена латвийским войскам[219], в то время как эстонцы настаивали, чтобы латышские отряды были отведены за линию Ной-Шваненбург – Зегевольд – р. Лифляндская Аа в течение 12 часов. Латвийское контрпредложение, предусматривавшее постепенный отход эстонцев за языковую границу, было отклонено эстонцами по чисто формальным поводам.

Начало боевых действий эстонцами

Еще до того, как на этом переговоры окончились провалом, эстонцы перешли к открытым боевым действиям. Днем 4 июня эстонский бронепоезд появился в районе Рамоцки и несколькими гранатами обстрелял окрестности. Когда на следующий день бронепоезд повторил этот маневр, в охранение против него двинулся эскадрон[220] из ударного отряда и был обстрелян оттуда из орудий и пулеметов. На огонь ответили, а переговоры были прерваны. Условия, переданные делегацией в Венден, противной стороной приняты не были. Поэтому главный штаб отдал приказ о взятии Вендена.

Его должны были осуществить центральная и левая колонна ландесвера под общим командованием ротмистра фон Йены. Ротмистр фон Йена отправил свои войска во фронтальную атаку через Муиснек – Медерсхоф, а также в обход через Вейсенштейн[221]. Дошло до боя, в ходе которого эстонцы и латыши упорно обороняли усадьбы к югу от Вендена. Лишь в 1.30 дня противник после почти 5-часового боя отошел в направлении на Лоде – Ленценхоф. Венден был занят балтийскими немцами.

Тем самым возобновилась полномасштабная война. Перспективы ее для правительства Ниедры и для ландесвера были неблагоприятны. Штаб 6-го резервного корпуса, который до сих пор справедливо рассматривал события в южной Лифляндии как очевидно внутреннее дело Латвии, пытаясь удержать в стороне от боев с эстонцами германские части, находившиеся за рамками ландесвера, теперь все же посчитал себя вынужденным попытаться сгладить конфликт. Кроме того, уже началась переброска подкреплений, на которые претендовал ландесвер[222], однако она существенно затягивалась из-за трудностей на железной дороге, предположительно вызванных саботажем латышских железнодорожников. Пока еще остававшиеся в составе 2-й пехотной бригады части фрайкора Михаэля – 2 батальона и рота саперов – были отправлены в Ригу пешим порядком.

Новый раунд переговоров

7 июня граф фон дер Гольц обратился к эстонскому главнокомандующему, указав ему на угрозу возможных боев между эстонскими и латвийскими войсками, которые поставили бы под сомнение все достигнутые до этого успехи в борьбе с большевизмом. Поэтому он со своей стороны потребовал отвода эстонских войск за языковую границу по линии Гайнаш – Валк и совместных действий эстонских и германских войск на большевистском фронте. Германское командование, в свою очередь, гарантировало соблюдение латвийскими частями предлагаемой линии разграничения (Гайнаш – Валк – Изборск), ответа ожидали к полудню 8 июня.

Эстонский главнокомандующий ответил на телеграмму графа фон дер Гольца еще 7 июня радиограммой, в которой он претендовал на овладение веткой Вольмар – Рамоцки – Альт-Шваненбург – Штокманнсхоф и предлагал, чтобы латвийские войска заняли линию Кройцбург – Ной-Шваненбург. Как только латвийские части займут фронт на своих границах против большевиков, эстонские войска будто бы очистят северную Латвию.

Несмотря на эти переговоры, эстонцы и латыши, верные правительству Ульманиса, 8 июня вновь атаковали немецкие позиции под Венденом и продолжили боевые действия и на следующий день. Атаки были отражены с тяжелыми для них потерями.

В этой ситуации граф фон дер Гольц повторил свое требование об отходе и предупредил, что в случае необходимости оно будет выполнено со всей возможной энергичностью. Для снабжения в его распоряжении оставалась ветка Валк – Альт-Шваненбург. При этом железную дорогу Вольмар – Рамоцки оставлять было никак нельзя. Так как германские части могли привлекаться только для боев с большевиками в Латвии, он поручил ландесверу взять на себя дальнейшие переговоры. Он рекомендовал отправить офицера из эстонского штаба, который и принял бы функции парламентера. Но теперь эстонский главнокомандующий стал утверждать, что он обязан контролировать тылы своей армии, то есть северную Латвию. Для обороны по линии Кройцбург – Шваненбург ему нужны были бронепоезда, а из-за различной длины колеи они могли бы проехать только через Рамоцки.

Несмотря на эти противоречия, 9 июня при посредничестве двух прибывших в Венден офицеров Антанты было заключено своего рода перемирие, а 10-го начались переговоры, причем руководил ими не особенно благоволивший балтийским немцам американский полковник Грин. В них участвовали в качестве представителей Латвии доктор Ванкин, майор Флетчер[223] и капитан граф Дона, а Эстония прислала начальника штаба полковника Ринка и латышского полковника Калнинга[224]. Поначалу все складывалось благоприятно. Представители Антанты предложили несколько общих соображений для согласования их обеими сторонами, причем в них подчеркивались преобладающее значение борьбы с большевизмом, совместная оборона на антибольшевистском фронте и необходимость избежать гражданской войны. Представители обеих сторон в целом согласились с этими предложениями. Однако при обсуждении деталей тут же возникли жесткие разногласия, вызванные связями эстонцев с правительством Ульманиса. Представители эстонского главнокомандования попросту вернулись к прежним требованиям своего командующего и потребовали отвода латвийских войск на линию Хинценберг – Зегевольд. Когда же затем делегаты Антанты в рамках посредничества выступили за то, чтобы эстонцам была передана железнодорожная ветка Валк – Рамоцки – Ной-Шваненбург, а они бы обязывались оставить значительную часть занятой ими латвийской территории, латвийские представители на это вполне согласились, а вот эстонцы и латыши Ульманиса сослались на отсутствие у них соответствующих инструкций от правительства, хотя именно в этот решающий момент по радиотелеграфу были переданы нужные для этого полномочия от эстонского главнокомандующего.

Поэтому переговоры пришлось отложить, а перемирие было продлено с помощью дополнительного соглашения. И все же результат был не столь уж неблагоприятен для ландесвера.

Вмешательство генерала Гофа

И до сей поры в Германии так и не знают, что же происходило за кулисами политики в последующие два дня. Так или иначе, когда 13 июня переговоры в Вендене возобновились, латвийская делегация застала уже совершенно иную обстановку. То было время, когда Антанта стремилась заставить Германию принять диктат Версаля. А для этого очень не подходили даже столь малые уступки в Прибалтике, а уж тем более пусть и небольшой, но успех немцев в дипломатической и военной сферах.

Вместо американца и француза теперь от Антанты переговорами руководил английский полковник Таллентс. Истинным же противником немцев стал только что прибывший в Ревель глава межсоюзнической военной миссии английский генерал Гоф. Какова была его позиция, лучше всего видно из приводимой ниже телеграммы, якобы отосланной 10 июня, однако на переговорах ее огласили только 13 июня:

«Ревель, 10 июня 1919 г.

Генералу фон дер Гольцу.

Будучи главой военной миссии в государствах Прибалтики, я приказываю Вам:

1. Отвести находящиеся под Вашим командованием вооруженные силы к югу от линии севернее р. Аа – Зегевольд – Ной-Шваненбург.

2. Отправить в Германию половину имеющихся у Вас в данный момент вооруженных сил.

3. Предоставить господину Ульманису сформировать национальное правительство и, не вмешиваясь в латвийские дела, позволить сосредоточить, организовать и обучить латышские войска.

4. Уважать общественную и частную собственность в тех районах, которые ныне заняты Вашими войсками.

5. Извиниться за задержание британского офицера, как того требует адмирал Коуэн.

6. Снять орудия, контролирующие порт Либавы.

Приведенные выше требования вступают в силу немедленно. Я возлагаю на Вас личную ответственность за их исполнение».

Эта телеграмма дополнялась «указаниями», которые были переданы через представителей Антанты в Вендене. Они были направлены на разобщение ландесвера и немцев из Германии и для сохранения перемирия повторяли уже известные требования: отход за многократно уже упоминавшуюся линию Хинценберг – Зегевольд и очищение полосы железной дороги Валк – Рамоцки – Альт-Шваненбург – Якобштадт.

Майор Флетчер пытался объяснить союзникам особенности своего двойного подчинения – как германскому Верховному командованию, так и латвийскому правительству. Также в связи с изменившейся обстановкой для ответа на новые требования он попросил время на раздумье до 18 июня. Этой просьбе пошли навстречу в том смысле, что вплоть до поступления от генерала Гофа новых указаний должен был сохраняться режим прекращения огня.

И пока таким образом ландесвер поддерживал связь с эстонцами и союзниками, граф фон дер Гольц, получив телеграмму Гофа 13 июня в Риге через майора Флетчера, полагал, что должен в первую очередь позаботиться о достоинстве и репутации своей страны. Он ответил Гофу:

«…Я со всей решительностью отклоняю всякую возможность отдания Вами мне приказов. Я – германский генерал и приказы принимаю только от вышестоящих германских инстанций.

Данное послание будет передано моему командованию. Его ответ будет передан Вам по дипломатическим каналам».

Граф фон дер Гольц вполне учитывал находившиеся тогда в стадии кульминации переговоры о мире с Антантой. Он явно мог отклонить формальное нарушение английским представителем рамок полномочий, однако считал, что должен сохранять видимость нейтралитета в эстонско-латвийском конфликте. А потому для него исключалась возможность лично принять на себя руководство военными операциями. В качестве вспомогательной меры пришлось сохранить командование в руках латвийского военного министра и его помощников. Если бы удалось таким образом побыстрее создать более благоприятное положение для правительства Ниедры, то вероятно возникла бы возможность заставить смириться с этим фактом и англичан.

Официально же граф фон дер Гольц должен был ограничиться донесением вышестоящему командованию и предоставить всякую инициативу действий латвийскому правительству (Ниедры). В своем донесении он указывал на то, что требуемые Гофом меры представляют собой одностороннюю уступку эстонцам и латышам Ульманиса, кроме того, еще и пойдут только на пользу предстоящему, судя по различным сведениям, большевистскому контрнаступлению. Эвакуация Латвии в этот момент означала бы уничтожение в стране всех, кто имел немецкую кровь, отказ от всех успехов и моральное разложение обманутых в своих ожиданиях войск, возбуждение которых сдержать бы уже не удалось.

В датированной тем же днем, составленной лично им «Оценке обстановки» граф фон дер Гольц приходил к выводу, что в качестве ответа на английские требования можно было бы сказать только «Нет». Ландесвер должен был предоставить эстонцам короткий срок, к которому они обязаны были отвести свои войска с территорий, указанных в первом предложении Антанты. Если же этого не произойдет, ландесвер должен был атаковать латышские части, верные Ульманису, под Венденом. И как только выяснится, что последние частично сформированы из большевиков[225], в этом смогли бы принять участие и германские части[226]. Наступление же против эстонцев могло рассматриваться только в том случае, если последние вмешаются в бои на стороне латышей Ульманиса. Штаб корпуса для этого, считавшегося вполне вероятным, случая собирался сосредоточить под Хинценбергом два батальона, эскадрон и три батареи из Железной дивизии, которые должны были бы атаковать эстонцев в обход с запада.

Верховное командование «Север» лишь частично пошло навстречу пожеланиям и запросам из 6-го резервного корпуса. Оно придерживалось отданных ранее приказов – не переходить линию Салаты – Бауск – Гросс-Эккау – оз. Егель – р. Лифляндская Аа – и запретило переносить штаб-квартиру корпуса из Митавы в Ригу.

Переход германских частей на латвийскую службу

Так как на запросы из штаба корпуса ответа не получили, там пришли к решению, что Железная дивизия должна на 14 дней перейти на службу к правительству Ниедры, что, разумеется, могло бы произойти только через заключение договора и лишь с согласия ее командиров. Верховное командование «Север» по телефону заявило о своем согласии на такой вариант. При этом граф фон дер Гольц не знал, что почти в это же время германское правительство с учетом позиции Антанты решило, что германским солдатам, каждому в отдельности, будет позволено перейти на службу к прибалтийским государствам только после их официального увольнения и полного прекращения их обязательств перед Германией, а вот переход на службу иностранного государства целых воинских частей был запрещен вовсе. Не мог он знать и о том, что известие о прибытии двух советских дивизий под Двинск ложное, а потому активизации боевых действий можно не ожидать по меньшей мере с этой стороны. Иначе он, скорее всего, не оставлял бы значительную часть войск Железной дивизии на левом берегу Двины, а отправил бы в Лифляндию всю дивизию.

В действительности, немцы из Германии оставались главным образом только во 2-й пехотной бригаде. Поэтому и штаб 18 июня смог без проблем доложить, что германские части отведены за указанные им рубежи. Для командования постоянные политические колебания представляли собой существенные осложнения, а страдала от этого, прежде всего, Железная дивизия. У нее уже не оставалось времени для тщательной подготовки к предстоящим ей задачам, а в тогдашних обстоятельствах в них входило и «введение войск в курс дела».

Боеспособность войск

В этой тяжелой ситуации сомнительной была и боеспособность войск, которые должны были принять участие в конфликте с эстонцами и латышами. Ландесвер был соединением из людей, рвущихся вперед, привыкших к постоянным победам, однако не обученных в должной мере для участия в действительно тяжелых боях. В Железной дивизии царило настроение, что в северной Латвии придется сражаться за чуждые или по крайней мере менее близкие интересы, причем такую позицию добровольцам постоянно прививала пропаганда как из самой Германии, так и со стороны Антанты.

Как и прежде, непростым был вопрос с командованием. Командующий корпусом с начальником штаба и 1-м офицером Генштаба 16 июня выехали-таки в Ригу, но только для прояснения обстановки и для опосредованного руководства переговорами с эстонцами. Предварительно отданный приказ о наступлении штаба корпуса был латвийским военным министром принят и подтвержден. Последний должен был продолжать руководить, к тому же подчинение одного командующего равному ему по рангу другому казалось непрактичным.

Защита Либавы и Риги

Между тем положение войск в Прибалтике стало осложняться и в другом отношении. Находившиеся к югу от Двины войска не имели перед собой крупных сил противника, а разведывательные отряды из 2-й пехотной бригады и Железной дивизии беспрепятственно доходили до линии Шёнберг – Якобштадт. Однако в эти, крайне напряженные и нервные из-за хода переговоров о мире, дни следовало считаться с тем, что в будущем открытым врагом может стать и Антанта. Пунктами, где Антанта и действительно могла бы атаковать в Прибалтике, были Рига и совершенно открытая с моря Либава[227]. Было ясно, что если Антанта и правда соберется атаковать в Прибалтике, 6-й резервный корпус не сможет оказать упорного сопротивления, однако отражение этого рейда было бы возможно лишь имеющимися в распоряжении ограниченными средствами. Подготовку к такому случаю, называемому «Морской шторм», штаб корпуса предпринял еще 16 июня. При этом, не считая варианта с оставлением Либавы[228] в случае провала мирных переговоров, имели в виду, прежде всего, защиту Риги с помощью блокады устья Двины минами[229], кроме того, Железную дивизию побудили подготовить орудия навесного огня, а также выделить гарнизоны для форта Магнусхольм. Для Либавы на случай вывода из нее германских частей имели в виду, что полицейские функции в ней возьмут на себя латвийские войска[230]. Кроме того, гарнизон из германских частей должен был остаться в ближайших окрестностях Либавы. Распоряжение об активных действиях против Антанты ОХЛ недвусмысленно оставило за собой. Следовало неотступно наблюдать за комиссиями Антанты и другими военнослужащими иностранных армий. Но задерживать их можно только по приказу свыше.

Положение в Курляндии и на большевистском фронте

21 июня Верховное командование «Север» распорядилось об оставлении Либавы, хотя разрыва с Антантой так и не последовало. Позднее это было признано чрезмерным и нецелесообразным. Но критики забывают, что командные инстанции на Востоке были крайне недостаточно осведомлены о событиях в Германии. Штаб 6-го резервного корпуса, в частности, полагал, что необходимо рассчитывать на отказ от версальского диктата и, соответственно, с атакой Антанты на Либаву[231]. В такой ситуации перешли к исполнению упомянутого выше приказа по армии, хотя относительно сдачи Либавы существовали самые серьезные сомнения. Положение, в конце концов, ухудшилось еще и из-за того, что русские из отряда Ливена, которые поначалу пытались придерживаться нейтралитета в конфликте между Ниедрой и Ульманисом, уже 22‐го позволили солдатам Ульманиса войти в Либаву.

Между тем третий противник – большевики – тоже вновь дал о себе знать. 14 июня последовала большевистская атака на фронт эстонцев Кройцбург – оз. Любань, чем было вызвано отступление стоявших там латышей Земитана. Полковник Баллод в ответ на это попросил разрешения вмешаться силами латвийских частей. По очевидным политическим причинам ему в этом было отказано. Премьер-министр Ниедра увидел в этом возможность обратить внимание Антанты на последствия того, что часть латвийских сил скована эстонцами, и потребовал вернуться к высказанным в Вендене предложениям.

Майор Флетчер и англичане

В том же духе к генералу Гофу обратился и майор Флетчер. Но последний потребовал от майора, чтобы тот укреплялся своими частями на линии Кройцбург – оз. Любань и прибыл 20 июня на совещание в Валк или же встретился с ним на борту английского крейсера в открытом море.

Майор Флетчер, исходя из вполне оправданной осторожности, на такое не пошел, несмотря на все заверения в свободном проезде, а выступил с инициативой провести встречу в Рыцарском собрании в Риге, но на это не согласился уже английский представитель. В конце концов, с согласия графа фон дер Гольца, латвийского правительства и Национального комитета балтийских немцев майор Флетчер в двух радиограммах главнокомандующему эстонской армией и генералу Гофу вновь потребовал очищения территории Латвии эстонцами и безоговорочного принятия сделанных в Вендене предложений[232]. При этом он указывал на прикрытие эстонцами проводимой в северной Латвии принудительной мобилизации, прием в войска красногвардейцев, расстрелы эстонцами многих граждан Латвии. Ответ требовали дать к 10 вечера 18 июня. Майор Флетчер заявил, что в противном случае перемирие будет считаться оконченным с 19 июня. Так как ответа на этот ультиматум не последовало, боевые действия возобновились.

Возникал вопрос, следовало ли так быстро и так резко прерывать переговоры, не было бы возможно лучшим вариантом продемонстрировать определенную уступчивость в ответ на пожелания англичан, ограничившись удержанием Риги. Однако командующий балтийским ландесвером в отправленном почти сразу после событий меморандуме вполне справедливо отстаивал мнение, что дальнейшие переговоры могли привести лишь к свержению правительства Ниедры и вовсе без борьбы. Всякое откладывание решения вопроса было опасным и с военной точки зрения, ведь оно должно было привести лишь к усилению эстонцев и союзных им латышей Ульманиса, да еще и делало более вероятным вмешательство в бои Антанты с моря. Во влиятельных в Латвии кругах полагали, что после военных успехов, так же как и после событий 16 апреля[233] Англия примет создавшееся положение, и надеялись, что если удастся выгнать эстонцев из Латвии, правительство Ниедры удержится.

Взаимоотношения между воюющими сторонами

Для лучшего понимания последующих событий необходимо отметить взаимоотношения обоих соединений, привлекаемых к борьбе против эстонцев и латышей Ульманиса – ландесвера и Железной дивизии. Последняя после официальных сводок о предшествующих боях чувствовала себя обойденной. Предлагавшаяся исходя из политических соображений версия, по которой все это было сделано в большей или меньшей степени только латвийскими войсками, была в общем и целом не понята ни рядовым составом, ни даже некоторыми офицерами. Различный путь формирования частей, особенности ландесвера и специфика состава Железной дивизии давали о себе знать. Ошибки и промахи обеих сторон посодействовали дальнейшему ухудшению ситуации. Попытки раз за разом вербовать военнослужащих из германских частей вынудили вмешаться как латвийские инстанции, так и штаб корпуса. Кроме того, добровольцы из Германии выказывали не особенно много осознания причин конфликтов, связанных с предстоящими боями. Они были завербованы для борьбы с большевизмом. Если же борьба окончена, они хотели либо реализовать свои планы по расселению, либо отправиться домой, особенно если Родина подвергалась самой серьезной опасности со стороны поляков и Антанты. Пусть эстонцы и латыши, бароны и пролетарии, Ульманис и Ниедра, – если только дело не дойдет до раздачи земли немецким крестьянам, – улаживают свои споры сами.

Наконец, не следует забывать, что боеспособность ландесвера отнюдь не повысилась из-за включения в его состав многочисленных более или менее необученных солдат из пополнения, а среди них было много студентов высших школ в Риге.

Те же проблемы возникали и у Русского отряда князя Ливена, который до того верно бился бок о бок с ландесвером, а теперь заявил о своем нейтралитете. Русские добровольцы и их храбрый командир не осознавали, что зависимые от Англии окраинные государства просто не могут быть расположены к действиям в интересах чаемой ими новой России[234]. То, что весьма сдержанны полковник Баллод и его латыши, было еще объяснимо, ведь теперь речь шла о действиях не только против эстонцев, но и против их земляков – латышей Земитана. В конце концов, избранная ими линия поведения привела к тому, что они встали на сторону Ульманиса, что в целом соответствует характеру латышей[235]. Так как после взятия Риги значительная часть сильно разросшейся латышской бригады оставалась в этом городе, оттуда ландесверу стала грозить новая опасность, а потому, несмотря на небольшие силы последнего, следовало принять меры и против нее тоже.

Сведения о противнике

На момент возобновления боевых действий о противнике в предстоящих боях имелись крайне неточные сведения. И при недостатке развитой разведывательной службы у ландесвера это было отнюдь неудивительно. Все, что имелось на этот счет, было направлено против большевиков, и за короткий срок развить активность против нового врага было невозможно. Было известно, что с 10 июня противник постоянно усиливает свое присутствие под Венденом. В частности, предполагали: 3 тысячи человек под Вессельхофом, 200 человек в Роннебурге, 2400 человек между Нойхофом и железной дорогой к югу от станции Лоде, три эстонских полка, по-видимому, формировались далее к северу от магистрали и на р. Аа.

Кроме того, многочисленные мелкие соединения были под Лемзалем, а на станции Лоде стояли два бронепоезда. Сообщалось о передвижении войск южнее Лемзаля и под Сен-Матте[236]. Согласно иному донесению, полученному латвийским командованием, под Лемзалем были лишь очень небольшие силы ополчения.

Опасения вызывало то, что помимо обнаруженных ранее тяжелых орудий, видимо, прибывали и другие. Так, только на венденском участке сообщалось о переброске 12 новых английских орудий.

В целом же, как выяснилось позднее, противника существенно недооценивали, в том числе и в отношении боеспособности его войск.

План наступления

Руководство операциями и впредь возлагалось на латвийское командование. Ему были приданы германские офицеры Генштаба майор фон Вестернхаген и капитан барон фон Линкер[237]. Само собой, такое решение было вынужденным и обусловлено своеобразной военно-политической обстановкой, в которой проходила вся эта кампания. Штаб корпуса, как и прежде, сохранял определяющее влияние на ход операции.

Согласно приказу по корпусу, отданному на случай провала переговоров в Вендене, сосредотачивались:

в Вендене и его округе – находившиеся там и до этого силы ландесвера под командованием майора Флетчера,

под Хинценбергом – 4 батальона, один эскадрон и по меньшей мере 2 батареи Железной дивизии под командованием майора Бишофа.

Замысел наступления имел в виду, что Железная дивизия через Ленценхоф охватит западное крыло эстонцев[238], и только после этого (на второй день атаки) ландесвер пойдет в атаку под Венденом. Возможные попытки эстонцев упредить наступление следовало отразить артиллерийским огнем.

Ландесвер должен был также принять на себя прикрытие фланга со стороны Роннебурга и Смильтена. Для вывода из боя эстонских бронепоездов ему была передана из состава Железной дивизии батарея тяжелых орудий. Отряд Бишофа должен был главными силами наступать по дороге Хинценберг – Кляйн-Рооп – Ленценхоф – Вольмар и в первый же день выйти к Гросс-Роопу. Фланговый отряд обязан был отбросить обнаруженные на дороге Хинценберг – Лемзаль войска и затем продолжать наблюдение за ними.

В дополнительном приказе латвийского главнокомандующего выступление отряда Бишофа было назначено на утро 19-го. Штаб заявил, что 20-го переберется в Венден.

Вся эта операция – хотя бы из-за чрезвычайной слабости имеющихся в распоряжении частей – уже казалась чрезвычайно рискованной. Можно было лишь сожалеть, что штаб корпуса заранее не приказал сменить находившиеся южнее Двины части Железной дивизии силами 2-й пехотной бригады. Наконец, привлечение этих войск к операции запросил в ночь на 21 июня еще остававшийся в Риге 2-й офицер Генштаба Железной дивизии, однако при больших расстояниях и при недостатке коммуникаций это решение оказалось уже запоздалым.

Дополнительное осложнение представляла собой и сама местность в полосе наступления Железной дивизии. Многочисленные и обширные болота и леса предоставляли самые разнообразные варианты для засад и налетов. Население, настроенное враждебно и вооруженное эстонцами и их английскими друзьями, чтобы доставить весьма существенные проблемы даже более крупным силам, должно было всего лишь использовать открывающиеся возможности, угрожая или перерезая тыловые коммуникации. Зачистка территории уже по ходу наступления по всем ведущим от р. Аа на север дорогам была исключена из-за недостаточного количества войск. Предложение майора Бишофа – вести наступление сосредоточенными силами через Лемзаль, за счет чего по меньшей мере можно было бы выйти противнику во фланг, – командование отклонило, ведь под Лемзалем якобы были лишь достаточно слабые части неприятеля. На деле же это привело бы к полному распылению сил ландесвера, дав эстонцам возможность разбить обе колонны по отдельности.

Наступление Железной дивизии

Реализация намеченной операции откладывалась, ведь персонал и материалы для постройки моста через Аа под Хинценбергом прибыли с запозданием. Вследствие этого левофланговый отряд, батальон Бланкенбурга, вышел к Кольцену без соприкосновения с противником лишь 20 июня. В 9 вечера капитан Бланкенбург доложил, что он начал наступление от Ладенхофа на Лемзаль.

Между тем днем и главная колонна, три батальона под командованием майора фон Клейста, выступила маршем от Хинценберга на Гросс-Рооп[239]. Однако существенно за р. Аа он так и не продвинулся.

Преждевременное выступление балтийского ландесвера

И пока в полосе Железной дивизии наступление еще только начиналось, командующий, очевидно, еще не зная о возникших под Хинценбергом проволочках, распорядился о выступлении утром 20‐го колонны Бишофа (в действительности – Клейста) от Граше на Ленценхоф, имея в виду наступление на Вольмар 21-го числа. Соответственно, ландесвер распорядился о сосредоточении трех атакующих групп к 4 утра 20 июня, а именно:

Группа Екуль (фон Йена) – 3-й балтийский полк с приданной батареей, гаубичной батареей Вайкхманна, эскадроном Вайкхманна, саперный отряд Штромберга – между Екулем и железнодорожным мостом через Рауне;

Группа Вейсенштейн (Мальмеде) – 2-й балтийский полк, отряд фон Медема, отряд фон Петерсдорфа с пушечной батареей Вайкхманна, саперной командой – в районе Конше – Вайссенштейн – Дубински;

Группа Дроббуш (Бёкельманн) – Баденский штурмовой батальон[240], отряд Михаэля с тремя батареями, эскадрон Михаэля – в районе Кунзинг – Дзерве – Либет.

В распоряжении командира в Вендене оставались кавалерийский отряд Драхенфельса и пулеметный отряд Хайнаха. Ударный отряд (1-й балтийский полк) должен был поддерживать в Риге порядок.

В качестве путей подхода были указаны: группе Бёкельманна – Кунзинг – Каупен – Роннебург – Байдинг – Штюрценхоф – Нойзакенхоф; группе фон Йены – шоссе Венден – Вольмар.

Центральная группа (Мальмеде) должна была сама отыскать себе путь между обеими фланговыми колоннами. Достигнув Нойзакенхофа, отряд Мальмеде должен был действовать в обход через Сеценек и взять Вольмар, отряд Бёкельманна высылал летучий отряд и занимал Трикатен Эгле, перерезав железную дорогу Валк – Вольмар.

Атака должна была последовать, как только колонна Клейста подойдет на 3 километра к Ленценхофу с юго-запада, и развиваться постепенно, начиная с правого фланга. Группа Йены обязана была производить демонстрацию атаки широким фронтом, для этого сильно растянувшись. При успехе начинаемой операции тем самым был бы осуществлен двойной охват эстонцев, который вполне мог привести к тяжелейшему поражению противника.

Так как условия для атаки – прибытия Железной дивизии в район к юго-западу от Ленценхофа еще 20-го – создано не было, атака ландесвера в тот день не состоялась. Однако с учетом широкого охвата через Роннебург, несмотря на возражения главы ландесвера, атака была назначена командованием уже на утро 21-го. Так как Железная дивизия к этому моменту уже никак не могла вмешаться в бои к северо-западу от Вендена, атаки обоих соединений последовали в разное время. Чтобы операция не провалилась, победить должна была каждая из обеих групп.

Столкновение под Венденом

В связи с этими распоряжениями 21 июня начались бои, в которых эстонцы, особенно их артиллерия, выказали совершенно иной уровень боеспособности, нежели прежние противники ландесвера. Лишь днем колонна Мальмеде смогла прорвать фронт противника под Нойхофом и, несколько выйдя за рамки плана, пробиться до Штюрценхофа. Справа от нее отряд Бёкельманна уже под Штайде наткнулся на упорное сопротивление, которое смог сломить только после многочасового боя. Штайде взяли, а поздно вечером добрались до пасторства Роннебург. Отступающий противник сбился в толпу на пути отхода и понес существенные потери от огня пулеметов и орудий. Слева отряд Йены расширял на северном берегу свое предмостное укрепление.

Таким образом, положение к вечеру первого дня боев оставалось еще невыясненным, однако в опасениях не было недостатка, ведь не скованный на другом участке противник мог охватить небольшие группы ландесвера и оттеснить или даже окружить их. Командование поэтому посчитало себя вынужденным подтянуть к Вендену стоявший под Хинценбергом резервный батальон Железной дивизии. Все зависело от того, сможет ли вмешательство в бои Железной дивизии в достаточной мере и своевременно облегчить положение.

Но его не последовало. Поэтому продвинувшаяся далее всех колонна Мальмеде, а также и специально придерживавшийся позади отряд Йены утром 22 июня были атакованы сильно превосходящими их силами с западного направления, однако смогли удержаться. Докладывали, что на подходе и войска из района Липскальна. Бронепоезда и тяжелые английские (как и предполагалось) орудия поддерживали эстонское наступление. С помощью переброшенных по железной дороге из Лоде войск пытались выйти во фланг отряду Мальмеде. Они временно ворвались в Лейман, однако за счет контрудара лично сопровождавшего колонну майора Флетчера были вновь выбиты и тем самым освободили тылы отряда Мальмеде.

Попытка левой колонны (Йены) продвинуться вдоль железной дороги провалилась из-за действий эстонских бронепоездов и переброшенных подкреплений. В самом же Вендене из-за отвода оттуда резервов и благодаря преувеличенным слухам среди отставших от своих частей возник настоящий кризис. Опасались прорыва эстонцев от р. Аа к тыловым коммуникациям. Тамошние переправы заняли обозные солдаты. Ландесвер вынужден был отвести свой центр и левое крыло за р. Рауне, однако надеялись, что после вмешательства Железной дивизии можно будет возобновить наступление с линии Роннебург – Нойхоф. Отступление оказавшейся в наиболее опасном положении центральной колонны шло через Сарин на Прекун с небольшими боями, однако в полном порядке. Несмотря на это, латвийский военный министр поздно вечером передал вызванный событиями в Железной дивизии приказ – отступать за линию Аммат и удерживать ее.

Самая восточная колонна Бёкельманна 22-го продолжала преследовать своего противника и все еще наступала, когда ее майор фон Вестернхаген доставил приказ об отступлении. Вечером она легко оторвалась от противника и без помех отошла на Дроббуш.

События в полосе действий Железной дивизии

Что же тем временем произошло в Железной дивизии?

Ее левофланговый отряд – 2-й батальон 3-го Курляндского пехотного полка капитана Бланкенбурга – при наступлении от Ладенхофа на Лемзаль вечером 20-го попал в засаду, однако отразил нападавших и 21-го неоднократно атаковал противника, стоявшего под Лемзалем на мощной позиции, причем неожиданно крупными силами. В ходе последнего штурма капитан Бланкенбург был тяжело ранен, но успел перед смертью доложить, что он вынужден под напором крупных сил противника отступить на Виддрич, причем ему как можно скорее требуются подкрепления. Войска понесли тяжелые потери. Следующий по старшинству офицер обер-лейтенант фон Реден вынужден был отвести батальон на Кольцен в полном порядке. Там после сообщения о событиях под Лемзалем командование принял поспешивший на передовую капитан Кивиц[241]. По обе стороны от Кольцена он сформировал новый фронт и в течение всего 22 июня отражал там атаки наседающих эстонцев. Не дала результата и попытка остававшегося в тылу в Риге 2-го офицера Генштаба дивизии перебросить по железной дороге батальон из 1-го полка, бывшего в районе Икскюля[242].

Так что главный отряд Клейста с самого начала оказался в опасности. Он утром 21 июня прибыл под Гросс-Рооп, изгнав оттуда эстонскую пехоту. Однако эстонцы разместили на высотах под Гросс-Роопом крупные силы артиллерии. Начался ожесточенный и сначала шедший с переменным успехом бой, в который с эстонской стороны бросали все новые силы. Западное крыло противника постоянно растягивалось. Но и далее к востоку, между Гросс-Роопом и Венденом, появились вражеские войска. Охват вследствие этого оказался невозможным. В течение дня по ходу немецких атак наступление развивалось. Предпринятый эстонцами с западного направления контрудар к югу от Наббы был отражен с тяжелыми для них потерями.

Несмотря на это, положение отряда Клейста стало критическим. У ландесвера не было возможности вмешаться в бой с востока. Напротив, по ходу дня отряд был атакован во фланг с востока. Стоявших под Хинценбергом резервов, которые командование имело в виду для поддержки ландесвера, теперь не хватало Железной дивизии.

В этих обстоятельствах командир дивизии отдал приказ прервать бой и отступать в Хинценберг. Этот тяжелый маневр благодаря твердому руководству майора фон Клейста и мужеству и выдержке отряда Кивица удалось успешно провести в ночь на 22 июня. Утром 22-го отряд, несмотря на страшное перенапряжение, уже был под Хинценбергом в хорошем состоянии и с бодрым настроем. Было ли возможно удержаться еще далее впереди, примерно на рубеже р. Брасле, и тем самым облегчить ландесверу выход из все еще тяжелого положения, останется нам неизвестным.

Результат боев под Венденом – Гросс-Роопом

А в это же время ландесвер все еще полным ходом вел бои севернее и восточнее Вендена. Верховное командование так и не смогло скоординировать операции обоих подчиненных ему соединений. Балтийский ландесвер также пришлось отвести, ведь его нельзя было подвергать опасности быть отрезанным с запада[243]. В этих обстоятельствах было очевидно, что результат боев под Венденом – Гросс-Роопом равносилен чувствительному поражению. Верховное командование существенно недооценило численность и боеспособность противника, а вот от своих ослабленных частей ожидало слишком многого. Распределение насчитывающих около 4 тысяч штыков ландесвера и Железной дивизии на имеющем в лучшем случае 50 км фронте – от района восточнее Вессельхофа до южнее Лемзаля – против имевшего двойное превосходство противника было риском, который, вероятно, еще мог быть допустим против насильно мобилизованных большевиками, но не против сравнительно организованных частей с по меньшей мере равноценной артиллерией. И мог ли результат быть существенно другим, если бы с самого начала вся Железная дивизия была бы двинута на северный берег Двины, разумеется, теперь уже нельзя установить с уверенностью. Но несогласованность в командовании могла приобрести определяющее значение лишь только потому, что сил повсеместно не хватало. Сказывалось и то, что на некоторых участках наблюдался выход из строя отдельных все еще непрочных добровольческих формирований и частей молодого пополнения ландесвера, которые не смогли пройти тяжелое испытание поражением. Однако твердая уверенность могла быть только в том случае, если бы все излишние на южном берегу Двины войска были по возможности сведены под единое командование штаба корпуса для очистки северной Латвии вплоть до языковой границы с эстонцами. По всей вероятности, англичане при таком варианте развития событий вынуждены были бы смириться со свершившимся фактом.

Естественно, на такой исход операции под Венденом повлияла и линия поведения ответственных инстанций на Родине, а потому и вожжи управления в Прибалтике держали в руках недостаточно твердо. Однако на этом могло сказаться то, что тогда из-за событий в Версале и связанных с этим опасностей правительство было в страшном напряжении[244], а угроза со стороны Польши была куда более близка. Ведь если не рискнули отвоевать провинцию Позен, то как раз было куда удобнее благополучно завершить не столь трудозатратную и менее опасную операцию в Прибалтике. При этом было бы пролито отнюдь не мало крови лучших немцев как из рейха, так и балтийских. Как вскоре было показано, тем самым можно было бы избежать и многих политических трудностей для германского народа и его правительства. Подобное решение требовало по меньшей мере освобождения 1-й гвардейской резервной дивизии для польского фронта, что было бы возможно, только если бы в высших станциях точно знали, чего они хотят. Но так как в последний момент заколебались между вариантом сопротивляться или полностью покориться, не дошло ни до отвоевания провинции Позен, ни до решения прибалтийского вопроса. Когда же, наконец, возобладало мнение об отказе от атаки на провинцию Позен, тем временем исчезла и возможность оставить открытым для германского народа путь на восток через Прибалтику.

С тактической точки зрения, решение прервать бои под Венденом в связи с событиями к западу от р. Лифляндская Аа следует признать оправданным. Было ли действительно необходимо реализовывать его в такой спешке, так и останется неясным.

Продолжение отступления

Отступление немецко-балтийских войск в ночь на 23 июня прошло повсеместно без трудностей, однако потребовало от войск серьезных усилий. Ландесвер в течение 23-го дошел до линии Зегевольда ради того, чтобы восстановить связь с Железной дивизией.

Противник не преследовал, хотя взрывы мостов, о которых распорядилось верховное командование, сумели провести лишь весьма небрежно. Передовые его части воздушной разведкой были обнаружены на р. Брасле, выдвинутые вперед посты – под Кольценом и Гурке. Ландесвер на латвийской стороне стоял в районе Струпаль – Хинценберг – Саре. Железная дивизия встала на предмостную позицию перед Хинценбергом и Кремоном, заняв Энгельхардтсхоф, Гравехоф и Эрнстхоф.

Там днем и последовал удар от укрывавшихся в лесах эстонских отрядов. Поначалу он привел к прорыву на позиции и к потере одной батареи, однако за счет немедленного контрудара 2-й роты Курляндского егерского батальона и 11-й роты 2-го Курляндского пехотного полка положение было восстановлено, а батарея отбита.

Но поскольку командующий дивизией полагал, что части колонны Клейста переутомлены, а предмостное укрепление к северу от Аа счел ненужным, он запросил об очищении последнего, что и было проведено в ночь на 24 июня.

Эти события и донесения о неблагоприятном настроении в отдельных частях побудили было латвийское верховное командование сначала отдать приказ о продолжении отступления на Егельскую позицию, то есть на заградительный рубеж по линии ручей Кляйн-Егель – оз. Егель – нижнее течение Лифляндской Аа. При этом ландесвер и Железная дивизия должны были поменяться флангами. Позднее приказ по представлению штаба ландесвера, который полагал, что сможет удержать прежнюю линию фронта, был изменен таким образом, что немедленное отступление на Егельскую позицию – существовавшую в основном на карте – не состоялось. Железная дивизия должна была и дальше держаться на р. Аа от Шаггара до устья, сосредотачивая сменившиеся с фронта части восточнее Хильхенсфера и под станцией Роденпойс. Два батальона должны были прикрывать район между Двиной и Гросс-Егелем на линии устья Огера, ландесвер – участок ручья Церриба от Барги и вплоть до р. Аа и дальше по ней до Шаггара. Артиллерия Железной дивизии оставалась на позиции как можно большими силами. Взгляд на карту показывает, что такую линию развертывания хотя бы из-за ее протяженности в 75 км даже при вполовину серьезных атаках удержать было нельзя. Но таковых пока что не случилось, а потому смогли без дополнительных трудностей провести необходимую перегруппировку. Последовавшие позднее под станцией и поместьем Хинценберг мощные атаки эстонцев были полностью отражены. Выяснилось, что атакующий порыв эстонцев, понесших в ходе боев под Венденом весьма крупные потери, был уже невелик. Однако и в латвийских частях – еще не слишком спаянных формированиях – дали о себе знать вызванные утомлением признаки разложения. Имели место отказы выдвигаться из резерва, а одну роту пришлось разоружить.

Положение 25 июня

Так что положение латвийских вооруженных сил стало весьма сложным. До сих пор так и не состоявшееся фронтальное наступление эстонцев в этот день все же последовало вдоль петербургского шоссе, причем с применением броневиков. Однако вечером частям Баденского штурмового батальона и фрайкора Михаэля вновь удалось не дать атакующим достичь желаемого продвижения на местности. В течение этих боев был ранен в ногу командир штурмового батальона майор Бёккельманн. Он вынужден был передать командование над своим отрядом обер-лейтенанту Хенну. Кроме того, приходилось теперь считаться и с угрозой со стороны моря. Англичане были вполне в состоянии высадить войска их эстонских друзей в устье Аа или же прорваться к входу в Двину, преодолев слабое охранение, выдвинутое в Усть-Двинск и Магнусхольм[245].

В тылу была Рига, где обстановка день ото дня становилась сложнее, а пробольшевистски настроенная часть латышского населения готова была в любой момент восстать вместе с формированиями латышского пополнения. Под впечатлением от доносящихся с фронта противоречивых слухов раздражение выросло до чрезвычайной степени и среди балтийских немцев. Переход отправленного в Либаву русского отряда князя Ливена на сторону Антанты[246], о чем в тот момент стало известно в Риге, произвело самое угнетающее впечатление. Характерно для этой ситуации было и то, что 26 июня ехавший по дороге броневик Железной дивизии был обстрелян из винтовок из латышской казармы на Александр-штрассе, а затем в него бросали гранаты, на что пришлось ответить огнем. Попытку путча латышских рекрутов удалось упредить, однако число случаев нападений на немецких солдат и офицеров продолжало расти. Все менее предсказуемым в последние дни стало поведение бригады Баллода. Ее командир отправился в Ригу и завязал там сепаратные политические переговоры. Несмотря на запрет штаба корпуса, он попытался привлечь на свою сторону находившиеся во 2-й пехотной бригаде латышские части[247]. Офицеры его бригады 27 июня даже арестовали в Майоренхофе несколько министров правительства Ниедры, но по приказу графа фон дер Гольца они были вновь освобождены.

На левом берегу Двины 2-я пехотная бригада почти без усилий удерживала фронт против большевиков. До боев, не считая перестрелок патрулей, так и не дошло. А вот в тылу, напротив, возобновились попытки сформировать новые силы против немцев, как из рейха, так и балтийских, набрав их из рекрутов, взятых в ходе принудительной мобилизации. Латышские коменданты в округе Гольдингена и Фрауэнбурга вновь стали проявлять неприятную активность. Немногочисленные кавалерийские отряды, имевшиеся для патрулирования тыловой зоны, были фактически бессильны против этих действий хотя бы из-за больших расстояний.

Наконец, по приведенным выше причинам[248] 23 июня была проведена эвакуация Либавы. Бывший гарнизон удерживал рубеж Двирбаков – Гробин – Бернатен. В Либаве порядок поддерживал специально для этого введенный туда отряд князя Ливена, в зародыше подавляя любые бунты. Его командир полковник Янович[249] затем, однако, без колебаний заявил о подчинении англичанам и позволил им использовать свои войска как декорации при въезде Ульманиса и Гофа в город. Позднее в благодарность за это небольшой отряд был отправлен в русскую Северную армию (Юденича) в Ингерманландию и там разделил тяжелую, в чем были виноваты англичане, судьбу последней[250]. Англичане восстановили у власти в Либаве правительство Ульманиса без наиболее левых из его министров – Залита и Гольдмана – и начали переброску сформированных в Эстонии частей Земитана. Премьер-министр Ниедра под защитой прежнего германского гарнизона выехал и заявил о своем решении не отступаться и потребовать от Антанты гарантий относительно учета позиции балтийских немцев и имеющих правые взгляды латышей при формировании нового правительства. Начатые в связи с этим переговоры с англичанами поначалу привели к некоторому успеху.

Снижающаяся боеспособность войск

Впрочем, куда хуже этих угрожающих со всех сторон опасностей было падение боеспособности германских и балтийских войск. Хотя ядро частей ландесвера и Железной дивизии держалось и в самых тяжелых обстоятельствах, однако переутомление, кровавые потери и убыль по другим причинам подрывали их боеспособность. Многочисленные вызванные ходом мирных переговоров увольнения, помимо значительных кровавых потерь, сократили боевой состав. Однобокая преданность фрайкоров только своему командиру теперь проявилась со своей теневой стороны, когда их вождь не выказывал должных качеств перед лицом врага или же если он выбывал из-за ранения. В таких случаях часть теряла устойчивость, и ее приходилось отводить. В некоторых формированиях чуждые старой германской армии представления о сути солдатского ремесла дали довольно странные побеги, как, например, в одном соединении, которое прямо посреди боев под Венденом заявило, что договор с ним истек, и отступило, не обращая внимания на товарищей.

Но и в других воинских частях стал ощущаться недостаток сплоченного, прошедшего серьезную подготовку еще в мирное время офицерского корпуса. Генерал граф фон дер Гольц 25 июня вызвал командиров, «чтобы воспрепятствовать всякому пессимизму, всякому ослаблению выдержки, всякой коварной вражеской агитации ценой мощнейшего напряжения нервов». Его оценка каждого из германских офицеров зависела от способности того или иного «прекратить панику в любых обстоятельствах, твердо держа в руках свои части и в полном порядке отведя их к новому месту назначения». Каждому командиру он рекомендовал образовать при себе лейб-гвардию, которая при необходимости должна была поддерживать дисциплину с оружием в руках. Все ненадежные элементы должны были быть немедленно уволены, а из остатков следовало сформировать несколько крепких соединений под твердым руководством[251].

Сам же штаб корпуса занялся обоими важнейшими для военной сферы пунктами – Ригой и Митавой, назначив майора Сикста фон Армина[252] и подполковника Боде как гарантии поддержания порядка. А в самой же Риге, как в конечном пункте контролируемой немцами железной дороги, командующий корпусом ввел осадное положение.

И сколь бы ни были целесообразны эти меры, все же нельзя рассчитывать, что они сразу же могли привести к полной перемене в ситуации. Из-за быстрого хода событий они явно запоздали.

Новые бои на правом берегу Двины

На утро 27 июня латышское верховное командование распорядилось все же занять позицию оз. Егель – Малое Вайссенское озеро – Лифляндская Аа. Железная дивизия должна была двинуть свои основные силы к востоку от оз. Егель для возможного контрнаступления. Баденский штурмовой батальон и отряд Медема были переведены в Ригу, отряд Михаэля двинулся маршем ко 2-й пехотной бригаде, отряд Брандиса и батальон Либавского полка были подтянуты к Железной дивизии.

Штаб корпуса с учетом ситуации в тылу запросил о «скорейшем» подтягивании 4–5 батальонов с артиллерией, по возможности из 1-й гвардейской резервной дивизии, добавив, что вследствие заключения мира[253] настроение войск стало в целом неблагоприятным для ведения боев. Запрос повторялся неоднократно и был затем расширен до переброски всей 1-й гвардейской резервной дивизии.

В остальном же командующий корпусом еще 27 июня в своей оценке положения был того мнения, что «в тактическом смысле занятая теперь позиция должна считаться в целом благоприятной», однако добавил, что сложно понять, насколько поведение и настроение войск позволит использовать такое удачное развертывание.

И все же ход событий на фронте поначалу не был неудачным. Перегруппировка 26–27 июня проходила в целом без помех. Только 2-й Курляндский пехотный полк, который не смог своевременно узнать об отходе ландесвера, утром 27-го был атакован эстонцами под Бергсхофом, однако в ходе контрудара отбросил их за Гросс-Егель и без дальнейших инцидентов вышел на указанную ему позицию за Кляйн-Егелем.

До ожесточенных боев дошло в полосе действий ландесвера. Последний 25-го и 26-го вынужден был вывести с фронта различные приданные ему формирования из-за их ненадежности, так что для обороны на новой позиции по линии восточная оконечность оз. Егель – станция Роденпойс – Войдул в основном могли быть задействованы только небольшие части самого ландесвера. Последние 26‐го днем отразили мощную атаку эстонцев под Роденпойсом.

В ночь на 27-е последовал отход на избранную в качестве основной и соответствующе оборудованную позицию по линии оз. Егель – Малое Вайссенское оз. – Лифляндская Аа.

27-го днем начались мощные атаки, особенно против державшегося к северу от оз. Егель штурмового отряда, однако также и под Холлерсхофом и Царникау. Несмотря на утомление войск, все они, причем порой в ходе контрударов, были отражены.

28 июня последовало несколько вялых ударов по обе стороны оз. Егель.

И 29 июня прошло для Железной дивизии в целом успешно. 2-й батальон 1-го Курляндского пехотного полка за счет атаки в обход на поместье Амалиенхоф добился отрадного успеха. Эстонцы понесли существенные потери, их преследовали целый километр. Дивизия продолжила свою подготовку к более масштабной атаке с выдвинутым вперед правым крылом.

Однако еще до того, как ее можно было бы провести, исход был определен на другом фланге германо-балтийского фронта. Там эстонцы под Царникау и Рингенбергом прорвались за р. Аа. В то время как около последнего небольшим силам охранения ландесвера удалось купировать прорыв противника, эстонцы под Царникау стали продвигаться далее на юг. Так как резервов для контрудара в распоряжении не было, командующему ландесвером не оставалось ничего иного, как распорядиться об отходе на линию оз. Егель – оз. Штинт – Мюльграбен.

И вновь последний был проведен без особых проблем. Ландесвер распределил свои силы между оз. Егель и устьем Двины, а также принял на себя от войск губернаторства Рига охранение еще и со стороны моря. Однако из-за этого отступления отпала всякая возможность содействовать, фланкируя, наступлению Железной дивизии с запада. Кроме того, была потеряна и Рижская насосная станция.

Было понятно, что удержание такой линии фронта является лишь вынужденной мерой, причем при длительном пребывании на этом рубеже германо-балтийские части оказываются в величайшей опасности. Никаких сомнений в этом не оставляли начавшийся 1 июля обстрел города и дефиле под Егелем с моря с эстонских, а главным образом с английских кораблей под эстонским флагом[254]. Такое положение не изменило и то, что 1 июля Железная дивизия успешно отразила неоднократные атаки эстонцев между Кирххольмом и оз. Егель, а также были сорваны попытки эстонских судов войти в устье Двины.

Переговоры с эстонцами

В этих обстоятельствах влиятельные военные и гражданские инстанции решились завязать переговоры. Попытки начать их предпринимал, подвергая себя лично большой опасности, бывший русский капитан 1-го ранга фон Таубе, однако поначалу они проваливались, а ландесверу, вступившему в контакт с эстонцами через Либаву, потребовалось больше времени.

Поэтому вновь начались бои. Железная дивизия, которой штабом корпуса было отказано в назначенной на 1.30 ночи 2 июля атаке, утром того же дня отразила внезапное наступление противника на Куртенхоф[255], отбросив его за исходные позиции далее к югу. На другом фланге ландесверу пришлось оставить Мюльграбен. После троекратного отражения эстонских попыток высадить десант, прежде всего из-за обстрела с моря был оставлен Усть-Двинск, однако затем полк Мальмеде взял его обратно.

Тогда поздним вечером 2 июля эстонцы заявили о своей готовности вести переговоры о перемирии с представителями бригады Баллода, ландесвера и германским главнокомандующим. Теперь уже не ясно, было ли это внезапное решение вызвано истинным человеколюбием и стремлением к миру, слабостью или же страхом перед угрозой атаки силами Железной дивизии.

Переговоры проходили в ночь на 3 июля на Егельском мосту к северу от Штрасденхофа[256]. Штаб германского корпуса был представлен на них майором фон Вестернхагеном и капитаном фон Яговым.

Позицию латвийских делегатов на этих переговорах существенно осложняло то обстоятельство, что латвийское верховное командование из-за явно преувеличенных опасений распорядилось, чтобы вопреки прежним приказам и вне зависимости от исхода переговоров в ночь на 3 июля была проведена переправа на левый берег Двины. Железная дивизия должна была сделать это по железнодорожному мосту. Следовало выставить небольшое охранение на окраине города и занять предмостное укрепление силами сформированных губернаторством войск вдоль позиций фронтовиков, а последние по окончании переправы заняли бы широким фронтом левый берег Двины. Проходившие через Ригу части сохраняли образцовый порядок. Многочисленные мародеры и большевики, а также сбросившие теперь свои маски латыши Баллода нигде так и не осмелились что-либо предпринять против них. Продолжали стоять посты на окраинах и внутри города.

Перемирие

Согласно достигнутым тем временем договоренностям, с утра 3 июля боевые действия на земле, в воде и в воздухе прекращались. Германские солдаты и балтийские немцы должны были оставить Ригу к 6 часам вечера 5 июля. Эстонцы же обязывались не переходить далее позиций, которые они занимали по состоянию на 3 часа ночи 3 июля. Дальнейшие действия ландесвера теперь направлялись главой союзной военной миссии. Прочие условия касались оставления Латвии немцами, охраны вывоза германских запасов из Риги, сообщения по линии Рига – Либава и временной администрации города Риги.

Штаб корпуса на основании условий перемирия распорядился, чтобы части губернаторства Рига, отряд Брандиса, отряд Медема, Баденский штурмовой батальон и 3-й батальон Либавского полка по возможности оставили город уже днем 5 июля и затем приняли бы на себя охрану складированных в Торенсберге[257] запасов.

Перемирие в целом соблюдалось обеими сторонами. Только под Усть-Двинском и Больдераа бои возобновились, когда повторился обстрел из тяжелых орудий. Полк Мальмеде еще раз изгнал ворвавшихся было в Усть-Двинск эстонцев и отразил попытку высадки десанта под Больдераа. Штаб корпуса и верховный штаб ландесвера заявили представителям союзных держав свой протест по поводу этого нарушения перемирия.

С отступлением за Двину Железная дивизия и ландесвер вновь поступили под командование 6-го резервного корпуса. Последний попытался удержать по меньшей мере Торенсберг. Когда же это не удалось из-за возражений англичан, граф фон дер Гольц 5 июля распорядился об отводе Железной дивизии на позиции по Эккау. Передовые части должны были оставаться на Двине до 6-го в качестве прикрытия фланга ландесвера, заняв в скором времени Олайские позиции. Ландесвер отводился к 9 июля в район Шиукст – Кальнцем – Шлок – Брезильген – Заатен.

Командующий корпусом пытался разъяснить значение и смысл операций в предшествующие недели охваченным вполне понятным беспокойством добровольцам из Германии. Он выразил свою признательность войскам, участвовавшим в недавних боях. «Везде, где царила испытанная немецкая дисциплина, мы смогли выстоять против значительно превосходящих по численности и вооруженных современным английским оружием эстонцев». Правда, в другом месте граф фон дер Гольц заявлял, что эту похвалу нельзя отнести на счет всех германских формирований и что сам он переоценил боеспособность некоторых непрочных соединений, однако это было сделано только для полноты картины, в качестве объяснения общего хода событий.

Размышления

Эта признательность, которую вполне оправданно следует распространить и на ландесвер, никак не меняет того факта, что с оставлением Риги рухнули все планы и надежды, выходившие за рамки задачи непосредственного прикрытия границ Германии от большевистского нашествия. Нельзя теперь с уверенностью выяснить, можно ли было в последний момент добиться перелома ситуации за счет назначенного на 2 июля удара Железной дивизии, как тогда казалось и в штабе корпуса. В своей оценке обстановки последний соглашался с тем, что после того как ландесвер отвел свои части за р. Лифляндская Аа на линию оз. Егель – Мюльграбен[258], а «эстонский» флот начал форсирование устья Двины, принимать на себя ответственность за эту атаку уже не следовало. Но то, что ландесвер уже из-за своего отступления с р. Аа был виновен в отказе от наступления Железной дивизии, не верно. Его численность была слишком невелика, нервы командиров и солдат были на пределе. Настроение в войсках было испорчено и прочими политическими передрягами, начавшимися среди балтийских немцев из-за того, что тем временем согласились на версальский диктат.

Итак, неудовлетворительный исход последних боев под Ригой, а также и результат стычки под Венденом следует – даже не считая обычных человеческих слабостей и упущений, а без них в таких ситуациях никогда не обходится – отнести на счет недостатков организации верховного командования, вызванных политическими мотивами; следует учитывать также и недостаточную численность и материальное оснащение задействованных войск. Только ввод в действие всех участвовавших в митавской кампании частей под единым командованием опытного боевого командира при ориентирующемся в обстановке штабе мог бы привести к тому, что решили бы как задачу изгнания большевиков из Курляндии и Риги, так и несравнимо более сложную миссию по завоеванию южной Лифляндии. Полная победа тогда смогла бы решить в пользу германства и политические вопросы будущего Прибалтики по обе стороны границы, насколько это вообще позволили бы победители в Версале. Совершенно неверным является еще и сегодня распространенное, особенно среди многих латышей, мнение, что будто бы в боях под Венденом было покончено с еще одним германским завоевательным планом. Неудачное начертание линии германской границы и ранее не позволяло таковые строить, не говоря уже о том, что в форме, приданной ей в Версале, всякое расширение Германии на северо-восток было исключено[259].

И как бы в действительности ни обстояли дела, бойцам под Венденом и Гросс-Роопом, под Егелем и на р. Аа все же было утешительно, что второй раз они смогли уйти из немецкого города Рига совсем по-другому, нежели в 1918 г.[260]: с поднятой головой, со щитом и сохранив честь оружия. Великая цель освобождения Прибалтики от большевизма была достигнута. Но и те, кто воспользовался германскими жертвами и победами, уже и подумать не могли, что повторится кровавая оргия зимы 1918/19 гг. или же столица их страны будет оставлена на произвол красных. Те, кто подвергся страшной жестокости большевиков, были отмщены. Советам пришлось отказаться от того, чтобы подчинить своей всесокрушающей системе такую древнюю землю германской культуры, как Прибалтика. Даже у ненемецкого населения вновь создаваемой Латвии были все основания убедиться: без немецкого мужества и профессионализма они бы безвозвратно канули в красном море большевизма. Германским же войскам казалось при этом, что раз именно там, где остатки Восточного фронта постигла особенно постыдная слабость, и были образованы начатки новой армии, которым суждено было завоевать первые лавры на свои стальные шлемы, значит занимается заря новых, лучших дней.

II. Перемирие и начало вывода войск

Трения из-за перемирия

С вступлением в силу перемирия жесткие разногласия, порожденные предшествующими конфликтами, естественно, вовсе не устранились сами собой. Весьма характерно, что в начале июля, то есть как раз в то время, когда в Прибалтике заключили перемирие, а во всем остальном свете воцарился мир, глава латышской делегации, объясняясь перед комиссией по заключению мира, заявлял:

«Отношение Латвии к Германии в будущем останется таким же, каким оно было последние 700 лет. Национальные, экономические и культурные интересы Латвии находятся в полном противоречии с таковыми у Германии.

Германский «натиск на Восток» означает постоянное угнетение и подавление латышской нации».

Германская миссия при правительствах Латвии и Эстонии на основании опыта экономических переговоров сообщала, что «латышское правительство полностью идет в фарватере англичан и без всяких оговорок соблюдает заявленный им принцип, согласно которому для Латвии вопрос о политическом взаимодействии с Германией даже не ставится, ведь не существует взаимных интересов, а задача Латвии – по поручению Англии – помешать экономическим, политическим и военным путем единению между Германией и Россией».

До тех пор, пока в руководящих инстанциях царили такие настроения, неизбежны были и вполне естественные трения и инциденты со стороны подчиненных им ведомств. Германских солдат неоднократно обстреливали и подвергали унижениям латыши, грабя или конфискуя германское имущество. 4 июля латыши Баллода силой оружия остановили один пароход из флотилии на р. Аа и разоружили около 30 немецких солдат. На следующий день в Торенсберге дошло до стычек между отрядом Брандиса и латышами Ульманиса. Далее к востоку также продолжали объявляться латышские отряды, с которыми многочисленные и порой кровопролитные стычки имели разъезды 2-й пехотной бригады и бригады «Шавли»[261]. В лесах, в том числе в районе Бирсгаллена, были обнаружены отставшие от своих частей большевики. Они выживали там с помощью местных жителей, снабжавших их продовольствием.

Местом особенно интенсивных конфликтов стал Шлок, который, с одной стороны, был занят охранением из германских частей, а с другой – имел латышскую комендатуру, которая, разумеется, взаимодействовала со своими земляками. Так, 24 июля в районе Шлока была атакована и похищена латышами германская радиостанция, которая будто бы была доставлена туда из Ревеля. Отправленный в преследование эскадрон атаковал латышей, нанеся им потери. Английские офицеры постарались уладить инцидент. 11 июля на фронте Железной дивизии под Олаем и к северу от него шли небольшие бои.

Далеко не всегда достигали цели и жалобы в комиссию Антанты. Лишь после того как граф фон дер Гольц 25 июля договорился с английским генералом Бёртом о создании нейтральной зоны, наступило относительное затишье. С 27 июля латышские войска не должны были пересекать линию Тауеркальн – Кл. Юнгферхоф – правый берег Двины до Шуке – Винтнап – Ассерн[262], а немцы – линию Радзивилишки – Бергхоф – Бирсгален – р. Миссе до поместья Олай – Кальнцем – Лапемеш.

В конце июля германской стороне возвратили попавших в ходе боев в руки латышей пленных в обмен на латышский батальон, находившийся в отряде Брандиса в районе Бауска.

Участь ландесвера

Вследствие состава из добровольцев из балтийских немцев и немцев из рейха с весьма специфическими трудностями был вынужден справляться ради обеспечения своего будущего Балтийский ландесвер. А после того как с заключением перемирия под Штрасденхофом правительство Ниедры ушло в отставку[263], судьба его оказалась в более или менее подвешенном состоянии.

Его военнослужащие из балтийских немцев задавались нелегким вопросом, должны ли они отправиться за пределы своей страны или же в той или иной форме продолжать конфликтовать с Антантой и единственным теперь существующим правительством Ульманиса. В первом случае они бы воссоединились с уже существующими или же формирующимися в тот момент белогвардейскими русскими частями. Тогда им грозила бы судьба, постигшая отряд Ливена и армию Юденича[264]. Но и в самом благоприятном случае, если бы удалось создать небольшевистскую Россию, будущее оставшихся балтийских немцев, а также их собственности оставалось крайне неясным.

Единение же с немцами, которые рано или поздно обязаны были покинуть Прибалтику, также привело бы к сдаче всех позиций прибалтийского германства и предоставило бы решение судьбы отдельных его представителей латышскому правительству, отягощенному самыми разными заботами, но ни в коей мере не исполненному благоволения к балтийским немцам, а в связи с согласием на версальский диктат и из-за царившей тогда в Германии обстановки для не являвшихся ее гражданами военнослужащих ландесвера и вовсе не удалось бы сделать ничего. Генерал граф фон дер Гольц и майор Флетчер предостерегали от обоих выше упомянутых вариантов.

При том, как обстояли дела, при численном превосходстве противника и угрозе с моря, возобновление боевых действий было исключено. Об операции, предпринятой впоследствии Железной дивизией и Западной русской армией, тогда не было и речи. А хотели ли и могли ли балтийские немцы поставить все свое будущее на столь рискованную карту, теперь уже установить нельзя.

Итак, 11 июля в Риге приступили к предусмотренным соглашением о перемирии переговорам между уполномоченным Балтийского Национального комитета – бароном Фирксом, советником права Ройсснером и капитаном 1-го ранга фон Таубе – и генералом Гофом и американским полковником Доули. При этом балтийским делегатам удалось не допустить роспуска ландесвера, к чему явно стремилась латышская сторона. Однако для дальнейшего его существования пришлось принять условия англичан:

Подчинение его английскому командующему, исключение из его рядов всех немцев из Германии, применение только в боях против большевиков.

Реализация всех необходимых для этого мероприятий будет проходить под руководством прежнего его командующего таким образом, что все его части будут разделены на собственно балтийские и германские, а в их рамках и будут сформированы боеспособные соединения.

Детали этого разделения были более или менее приемлемо урегулированы задействованными германскими, балтийскими и межсоюзническими инстанциями.

Ландесвер был сведен в полк из 3 батальонов с одним эскадроном и одной батареей и 25 июля перешел под командование английского полковника Александера. Прежний его командующий майор Флетчер попрощался со своими войсками 23 июля и вернулся на Родину. Его преемник, барон Таубе, в ярких выражениях поблагодарил его и его офицера Генштаба графа Дону за их заслуги в судьбе балтийских немцев и поклялся показать, что эти труды были не напрасными. Замысел – еще на некоторое время оставить при ландесвере германских офицеров в качестве инструкторов – встретил резкие возражения командующего корпусом. Полк до начала сентября оставался в районе Туккума. Затем он был отправлен в Латгалию и там успешно действовал против своих старых врагов – большевиков, пока в марте 1920 г. не был включен в состав латвийской армии как 13-й Туккумский пехотный полк.

В 6-м резервном корпусе оставались:

Отряд Медема: 1 батальон (Баденский штурмовой), один пулеметный отряд, 2 батареи (изначально германские части);

Отряд Петерсдорфа: рота, взвод кавалерии, 4 пулеметных роты (также германские части);

Отряд пулеметчиков-снайперов Хайнаха (германская часть);

Отряд Йены: 2 роты, отряд пулеметчиков-снайперов, одна батарея, один минометный взвод (образован из уволенных из ландесвера немцев из Германии);

Батарея Лёве (германская часть).

Во главе этих формирований был поставлен штаб полка под руководством майора барона фон Хюне.

Вопрос о выводе войск

Между тем с завершением венденской кампании и подписанием мирного договора весьма насущным стал вопрос о выводе войск. У него уже была немалая предыстория. На совещании графа фон дер Гольца с представителями ОХЛ и иностранного ведомства 10 и 11 мая 1919 г. договорились, что очищение занятой на Востоке территории должно медленно и планомерно подготавливаться, чтобы можно было увезти или продать все военное имущество. Кроме того, латвийское правительство – тогда еще Ниедры – следовало оставить в таком положении, чтобы оно располагало средствами защитить себя. Затем Верховное командование «Север» 18 мая направило в ОХЛ предложения по выводу войск. Ставка 24 мая заявила, что в целом с последними согласна, однако комиссия по перемирию 26 мая – явно учитывая слабость тамошних друзей Антанты – потребовала, чтобы все сражавшиеся в Латвии и Литве германские части пока что оставались там. И хотя помимо этого еще и правительство Ниедры выступило со встречными предложениями, не считая вывода 1-й гвардейской резервной дивизии, поначалу в вопросе о выводе войск ничего не изменилось. Рассматривались только варианты с вывозом из Латвии немецкого населения, оценивавшегося Ставкой в 50–60 тысяч человек. Предполагали, что из-за блокады морского пути вывоз населения со всем его имуществом потребует значительного времени.

А потому поначалу взяли паузу. Лишь когда обстановка на Родине в связи с переговорами о мире стала все более обостряться[265], ОХЛ вернулось к вопросу об эвакуации Латвии и потребовало от Верховного командования «Север», чтобы «все подходящие для службы на Родине части были бы предоставлены в распоряжение Ставки как можно быстрее». Кроме того, надо было довести до сведения латвийского правительства, что теперь уже ни в коем случае не следует рассчитывать на участие в боях к востоку от Риги подкреплений из германских частей с Родины.

Приказ об оставлении всех занятых территорий Ставка передала Верховному командованию «Север» 22 июня. Тут же были достигнуты соглашения с латвийским правительством относительно вывода войск из Либавы и Виндавы. Так как, однако, этот приказ совпал по времени с боями под Венденом, по крайней мере относительно Латвии выполнен он пока что не был. Ставка вынуждена была даже решиться на распоряжение о переброски в обратном направлении – в Курляндию – трети 1-й гвардейской резервной дивизии, а позднее, правда, в целях смены ее, позволили отправить туда и фрайкор Дибича[266]. Кроме того, негласно заявили о согласии на временный переход войск Железной дивизии в подчинение Ниедре. Тем самым командованию корпуса не осталось ничего кроме как идти своим путем, положившись на свои умения и совесть.

Лишь в июле вышестоящие инстанции, причем на этот раз военное министерство, вернулись к вопросу о выводе войск. Соответствующий приказ в связи с мерами по формированию новых вооруженных сил рейха распределял войска, находившиеся за пределами Германии, по корпусным округам, в частности, 6-й резервный корпус должен был стать 35-й бригадой рейхсвера, бригада «Шавли», отправляясь в 9-й корпусной округ, – 36-й бригадой рейхсвера[267].

В противовес этому Ставка[268] в датированной 2 июля телеграмме в иностранное ведомство ставило принципиальный вопрос, можно ли будет в последний момент избежать крушения всех планов немцев по расселению в Прибалтике за счет формирования из умеренных партий коалиционного правительства (в Латвии). Если же это невозможно, следовало отправить новые части в Курляндию и откладывать эвакуацию Латвии так долго, пока будущее этой страны нельзя будет урегулировать в рамках соглашений с Россией. Иностранное ведомство сочло, что предварительные к этому условия отсутствуют, а вот Верховное командование «Север» в согласии с ОХЛ отложило очищение Латвии до 11 июля.

Но весь этот обмен мнениями лишился смысла, когда в начале июля ушел в отставку кабинет Ниедры, а правительство Ульманиса тут же, 6 июля, вернулось к власти, удалив лишь несколько наиболее радикальных министров. Приходится оставить без ответа вопрос, было ли и тогда возможно и совместимо с интересами Отечества «нанести, несмотря на притязания Антанты, смертельный удар большевизму вместе с Деникиным и Колчаком, чтобы тем самым устранить опасность большевизма для Германии, открыв нам обширные хозяйственные просторы и обретя в будущей России нового друга в союзе против держав Запада»[269]. В любом случае предпосылкой для столь далеко идущих планов было прочное взаимодействие всех влиятельных инстанций. Но его не было ни среди командующих в Прибалтике, не говоря уже и о незаменимом единстве в германских руководящих кругах. Граф фон дер Гольц все же и в этот период последовательно настаивал на выводе войск, пусть и медленном и поэтапном. Насколько при этом роль играли внутриполитические мотивы, в данном случае обсуждать не следует.

Вмешательство англичан

И уж особенно сложным стал вопрос о выводе войск, когда в него начал вмешиваться (в качестве главы английской миссии) генерал Гоф, причем явно имея в виду обеспечить господство английского влияния в новых государствах вопреки всем прочим воздействиям.

Первые нападки последовали 9 июля, когда делегация английских офицеров, указывая на обмен нотами между маршалом Фошем и германским правительством, потребовала от начальника штаба 6-го резервного корпуса данные о составе германских войск и о точном сроке их вывода. Майор Хагеманн отклонил эти требования и заявил, что на ноты Фоша будет отвечать германское правительство. Граф фон дер Гольц заявил о своей готовности взаимодействовать с английской миссией в менее важных вопросах.

Затем состоялись два совещания с генералом Гофом, 19 июля и 2 августа, в Винтнапе на дороге Рига – Митава. При этом сразу же выявились противоречия в точках зрения на данный вопрос: командование германского корпуса рассчитывало, – естественно, при соответствующих гарантиях, – что при максимально эффективной работе железных дорог потребуется всего 214 поездов, то есть вывод войск займет 74 дня. Этот срок можно было бы уменьшить вполовину, если бы должным образом улучшилось положение на транспорте. При этом следовало иметь в виду практически полное прекращение пассажирского сообщения, совершенно не учитывая нужды вывоза беженцев и значительного количества имущества гражданского населения.

И если 19 июля переговоры прошли в относительно деловом ключе, когда было до некоторой степени учтено реальное положение дел, то 2 августа генерал Гоф уже выступил как более резкий начальник, попросту оставляя без внимания вполне дельные возражения и потребовав окончания вывода войск к 20 августа, что было, по его мнению, возможно. Граф фон дер Гольц не согласился исполнять подобный приказ, заявив, что эвакуация Латвии к 20 августа технически невыполнима. Он отказался и от вывоза войск морским путем через Усть-Двинск. Граф фон дер Гольц просил снять его с поста в том случае, если придется проводить эвакуацию по распоряжениям Гофа, ведь он тогда не сможет принять на себя ответственность за безопасность своих войск при враждебном в целом отношении к ним населения и правительства Латвии.

Верховное командование «Север» было того мнения, что 6-й резервный корпус должен придерживаться своих планов вывода войск. Мирный договор, на параграфы 433 и 440 которого ссылался генерал Гоф, – причем по мнению немцев необоснованно, – тогда еще не вступил в силу[270]. Граф фон дер Гольц и ответил в этом духе на переданные ему при переговорах в Винтнапе письма. Но и последующая попытка заместителя английского уполномоченного, генерала Бёрта, добиться более быстрого вывода войск была отклонена графом фон дер Гольцем на совещании 5 августа, хотя на этот раз генерал Бёрт ссылался на телеграмму маршала Фоша германскому правительству. Граф вновь отказался принимать приказы от любых иных инстанций, кроме своего начальства.

Чем же в остальном занималась английская военная миссия, видно из заметки в прессе, которую дал лично генерал Бёрт в Риге. В ней говорилось, что «работа английских инструкторов, офицеров и унтер-офицеров, занятых военным обучением вновь мобилизованных солдат, приносит свои плоды».

Ход вывода войск

Вполне естественно, что при таких колебаниях в данном вопросе сам вывод войск проходил лишь весьма постепенно. 8 июля Верховное командование «Север» запросом в штаб 6-го резервного корпуса попыталось прояснить, какие части необходимо вывести и какие собираются окончательно остаться в Латвии. 23 июля штаб корпуса приказал подать списки с количеством бойцов в отправляемых частях. Лишь 25 июля Верховное командование «Север» затребовало у 6-го резервного корпуса план по выводу войск, сообщив окончательные пункты назначения (35-я бригада рейхсвера в 7-й корпусной округ, 36-я бригада рейхсвера в 10-й корпусной округ). От первоначально предполагавшегося сосредоточения 6-го резервного корпуса в Инстербурге отказались.

В действительности же после совещаний о выводе войск поначалу состоялись следующие передвижения:

Отряд «Курляндия» из 1-й гвардейской резервной дивизии – 4 батальона, 2 легких и 2 тяжелых батареи, взвод саперов и часть отряда телефонистов под командованием капитана фон Плеве – в период с 7 по 12 июля прибыл в Курляндию и был размещен к югу от Митавы в качестве резерва корпуса.

Фрайкор Дибича 26 июля – 1 августа силами в 3 батальона, один эскадрон и 2 батареи выгружался под Шавлями. К этому добавились из выведенной бригады «Шавли» 2 батальона, один эскадрон, одна легкая батарея, а также различные части связистов, авиации и хозяйственные роты. Смена бригады «Шавли» прошла вполне гладко. 13 августа подполковник фон Дибич принял командование на прежнем участке этой бригады. Вывоз сменившихся на фронте частей был окончен 18 августа. За ним последовали войска губернаторства Либава и уже распущенного губернаторства Рига. На их место под Прекульном заступил 2-й гвардейский резервный полк и приданные ему части. К 13 августа переехали в Митаву штаб Хюне, отряд фон Йены и Баденский штурмовой батальон.

Можно было предполагать, что и впредь вывоз тех частей, которые прибыли в Прибалтику лишь по приказу или из практических соображений, будет проходить гладко. Однако дело весьма осложнится, если дойдет до целого ряда частей, где роль сыграли замысел поселения или же воля к борьбе – против большевизма, а то и тяга к необремененной иными соображениями солдатской жизни. Было вполне понятно, что самыми различными инстанциями по-всякому прорабатывался вопрос о том, не найдется ли все-таки возможность использовать эти силы на благо Отечества, а в конце концов и поставить их на службу европейской цивилизации в целом в борьбе против большевизма. Все еще остававшиеся в Германии сотни тысяч русских военнопленных и тогда еще боеспособные армии Колчака, Деникина и Юденича не позволяли считать подобную общеевропейскую операцию против Советов авантюрой.

В продолжение вывода имели в виду целый ряд мелких соединений и 3-й Курляндский пехотный полк. На тот случай, если потребуется ускоренный вывод, штаб корпуса приготовил особый приказ под кодовым названием «Родина». При его вступлении в силу все способные передвигаться войска собирались в районе Биржи – Поневеж – Шадов – Лидовяны – Шавли – Муравьево – Янишки и должны были бы отступать пешим порядком.

Помимо транспортов с войсками беспрерывно шли поезда и с огромными запасами военного имущества, скопившегося за эти годы.

Тем самым к середине августа вопрос о выводе войск казался уже всесторонне урегулированным. Сомнения вызывали только поставленные для дальнейшей эвакуации сроки. Одобренный Верховным командованием «Север» план по выводу войск предусматривал продолжение эвакуации в период с 20 августа по 8 октября. Соответствующие приказы, в частности – об образовании арьергардов по всей линии Йоганишкеле – Бауск – северо-восточнее Митавы – Паульсгнаде – Доблен, были отданы штабом корпуса 20 августа. Времени оставалось так мало, что надеялись на продолжение эвакуации без помех. Но на последнее рассчитывать не приходилось, что вскоре и было продемонстрировано. Уже во второй половине августа обычным делом стали всевозможные акты саботажа, диверсии на железнодорожных мостах. Дурно управлявшиеся германские железные дороги были попросту не в состоянии последовательно принимать прибывавшие из Прибалтики поезда с эвакуированными. Штабы корпусных округов на Родине также чинили препятствия из-за проблем с размещением эвакуированных из Прибалтики войск.

Положение в тылу 6-го резервного корпуса

Для полноты картины остается еще бросить взгляд на то, что творилось позади фронта на оккупированной территории и на растянутых открытых флангах в течение полутора месяцев после того, как было заключено перемирие.

Важнейшим пунктом в этом районе как раз после ее оставления стала Либава, ведь по-настоящему активному противнику она предоставляла возможность в любой момент оказывать сильное давление на тыловые коммуникации стоявших на рубеже р. Аа германских войск. Но весьма показательно для тактики англичан, что такой попытки предпринято не было[271]. Германские части прикрытия – сначала Либавский полк, затем 2-й гвардейский резервный полк капитана фон Плеве – оставались в своем районе размещения под Прекульном совершенно нетронутыми. Зато вновь завладевшие Либавой латыши стали проводить там весьма недружественную политику по отношению сначала к русским, оставшимся в качестве обеспечения охраны порядка, а затем и по отношению к остававшимся в Либаве частным или официальным порядком немцам, как балтийским, так и из Германии. Так, уже 9 июля в одном из объявлений на стенах от всех германских военнослужащих потребовали, чтобы они покинули город. Транспортировка русских, оказавших весьма большую услугу в Либаве как Антанте, так и латышам, проходила при самых жестких условиях: им был выставлен ультиматум сроком в 6 часов, а при транспортировке у них конфисковали все оружие[272].

Стоявшие в порту Либавы германские пароходы Антанта произвольно конфисковывала для своих целей, в том числе, правда, для вывоза гарнизона Виндавы и беженцев из Риги.

В остальной части Курляндии, не занятой фронтовыми частями, постепенное очищение не нужной для достижения германских целей территории проходило без особенных помех. 13 августа была оставлена северная Курляндия вплоть до линии Раггазен – Туккум – Заатен – Вормен. Прикрытие со стороны оставленной территории было обеспечено за счет создания согласованной с латышами нейтральной зоны.

В остававшейся под оккупацией части Курляндии в целом сохранялось спокойствие. Только в Митаве, где помимо немецких и русских частей находилось еще и довольно много латышей, вновь дошло до инцидентов, спровоцированных, как правило, вызывающим поведением латышей, однако их раз за разом сглаживало командование германского корпуса. Приходилось постоянно бороться и со спартакистскими настроениями, отправляя подозрительных как в гражданской, так и в военной форме назад в Германию. Несмотря на это, тайные спартакистско-большевистские организации продолжали действовать. Они давали о себе знать, в том числе взорвав 22 августа мост на железнодорожной ветке Митава – Шавли в районе Майтена. Состояние войск в ходе наступившего периода затишья улучшилось за счет учений, спортивных мероприятий и просветительской работы.

Положение на литовском фронте[273]

В период после заключения мира весьма явственно обострилась обстановка на литовском фронте. Если до того литовцы выступали как союзники немцев[274], то теперь ненависть их во все большей степени обратилась против германских оккупационных властей. Исчезновение страха перед большевизмом, падение престижа Германии из-за Версальского диктата и поражения в лифляндской кампании, неподобающее поведение некоторых воинских частей и желание присвоить как можно больше из остававшегося в этой стране военного имущества – вот факторы, содействовавшие такой перемене настроения. Обострению конфликта помогло и появление в районе Шавлей русских соединений под германским командованием. В Шавлях население собралось на акцию протеста против дальнейшего пребывания там немцев, в ней принял участие и литовский комендант города. Большевистские симпатии масс, особенно в городах, явно крепли. В этих обстоятельствах отнюдь неудивительно возросшее число нападений на отдельных германских военнослужащих, обстрелов постов, грабежей и т.д. Это была тем более нездоровая ситуация, что вплотную за тонкой линией германского охранения проходила железная дорога Митава – Шавли – Лаугсцарген, а на беспрепятственном ее использовании и основывался проходивший тогда процесс вывода войск.

Конечно, порой делаются и обратные заявления, согласно которым антинемецки была настроена лишь зараженная коммунизмом часть местных жителей, в то время как помещики и прочие имущие слои населения чуть ли не приветствовали присутствие там немцев. Так как между тем за спиной первых явно стояло правительство в Ковно, то ни в коем случае нельзя было недооценивать опасность, которая здесь, с востока, угрожала выводу германских войск. К тому же вследствие замены бригады «Шавли» на фрайкор Дибича прикрытие германского фланга тут было существенно ослаблено. Для охраны находившейся в полосе выводимой бригады «Южная Литва» части железной дороги Шавли – Лаугсцарген оставался лишь небольшой отряд, состоявший из добровольческой роты самокатчиков 7-го егерского батальона и одного эскадрона в Юрборге.

Общая обстановка в середине августа

В целом же положение германских войск в Курляндии в середине августа, казалось, укрепилось внешне, а успешное продолжение эвакуации представлялось обеспеченным. Как это видели в войсках, говорится в очень ценном донесении штаба корпуса, подготовленном на основании впечатлений от совещания с командирами частей 11 августа, где помимо прочего сообщалось:

«В полном объеме подтвердилось то, о чем командование корпуса узнавало из соответствующих донесений и о чем оно часто сообщало в Верховное командование «Север», – в войсках опасное брожение.

Поводы к нему прежние: разочарование в планах расселения в Прибалтике, предстоящее увольнение, препятствование переходу на русскую службу со стороны германского правительства и лишь пустые обещания последнего, ведь до сих пор оно никакими реальными усилиями в интересах добровольцев не отметилось.

В войсках планы правительства по снабжению увольняемых солдат рейхсвера оценивают так: «Правительство мечется от одной меры к другой. Энергичный приказ, отдаваемый около полудня, вечером под лживые усмешки из-за страха перед спартакистами поспешно вновь отменяется. Даже если бы имелся вариант устройства на работу, многочисленные спартакисты сделали бы адом место работы для любого бывшего военнослужащего рейхсвера. Однако в возможность устроиться солдаты не верят. Они доверяют отпускникам, которые возвращаются из Германии, куда более, чем военным инстанциям и правительству. А эти отпускники рассказывают только о безработице и проблемах с жильем в Германии».

С учетом опасного раздражения во всех добровольческих соединениях командование корпуса просит о скорейшем четком разъяснении. Попытки утешений лишь ухудшат общую ситуацию.

Англичане и латыши вместе с сильной агитацией спартакистов только и ждут момента, когда проявится отсутствие сплоченности в войсках, чтобы вмешаться словом и делом и вызвать этим беспорядочный развал вместо упорядоченной эвакуации. Части, которые… из-за тревоги за свое будущее легко поддаются натравливанию, при быстрой отправке штаба корпуса тут же выдвинут обвинение в том, что высшее командование вывозят первым, чтобы после этого бросить войска на произвол судьбы…

Я вполне осознаю, что скорейший мой отзыв отсюда может иметь некоторые политические преимущества, однако полагаю, что на мне лежит ответственность за успешный вывод войск».

Несмотря на эти предупреждения, командная инстанция «Кольберг» 14 августа приняла решение, что командование 6-го резервного корпуса «должно незамедлительно отбыть на территорию Германии». Настаивали на вызове командующего и начальника его штаба для доклада в Кольберг.

Вскоре и было продемонстрировано, что проявленная таким образом оценка обстановки в Прибалтике не вполне учитывает реальные обстоятельства.

III. Конфликт

Для лучшего понимания событий второй половины августа необходимо более подробное освещение двух до сих пор упоминаемых лишь вскользь фактов: стремления солдат в Прибалтике к расселению и возникновения так называемой русской Западной армии.

Планы бойцов в Прибалтике по расселению

Мысль о том, что участники войны из Германии должны будут расселиться в Прибалтике, имела два совершенно различных источника: данное еще в 1917 г. обещание балтийского рыцарства[275] – предоставить часть своих земельных владений для колонизационных целей; и многократно упоминавшийся договор между правительством Ульманиса и штабом 8-й армии и комиссаром Германской империи на Востоке от 29 декабря 1918 г.[276] Готовность балтийского рыцарства выделить землю для расселения никогда сомнению не подвергалась. Расселение нескольких тысяч германских солдат делу бы не помешало, ведь Курляндия имела достаточно редкое население, а при стремлении латышей в города и вовсе опустела бы.

Договор от 29 декабря 1918 г. содержал обещание «обеспечить по их прошению полные права гражданства Латвийского государства всем тем иностранным военнослужащим, которые проведут в составе добровольческих формирований по меньшей мере 4 недели по ходу боев за освобождение латвийской территории». То была попытка привлечь германских солдат к борьбе с большевизмом и прежде всего к защите Риги. На практике же предоставление прав гражданства было равносильно разрешению на поселение. Ведь зачем германским бойцам в Прибалтике права гражданства без возможности получить землю? А без нее они вместе со своими семьями могли лишь пополнить ряды латвийского пролетариата.

По свидетельству представителей германской миссии и члены латвийского правительства, сначала Ульманиса, а потом и Ниедры, никогда не оставляли никаких сомнений, что новым гражданам будет предоставлено право на получение земли в том же объеме, что и местным уроженцам. Выходившее за рамки этого право на поселение или же только стремление получить его при содействии официальных инстанций с неизбежностью привело бы немцев к конфликту с любым латвийским правительством и прежде всего с Англией, которая усмотрела бы в этом опасность для желаемой ею торговой монополии в отношениях с Россией и государствами-лимитрофами. Да и сами русские, которым мнилось восстановление былой царской империи, вряд ли могли желать слишком серьезного усиления немецкого элемента.

Работавшее по поручению германского комиссара на Востоке вербовочное бюро «Балтенланд» тем временем включило в условия приема германских добровольцев предложение: «После завершения боев для лиц, принимавших в них участие до конца, будут предоставлены условия, благоприятные для поселения в прибалтийских землях»[277].

Простые бойцы в Прибалтике, несмотря на осторожную формулировку этого предложения, делали из него вывод о предоставлении им права на поселение. Непростая ситуация на Родине только укрепляла их в желании получить землю, поэтому самые дельные и активные из ветеранов войны особенно желали найти себе применение за пределами границ Отечества.

Крах надежд на расселение

Надежды этих солдат-колонистов казались уже близкими к осуществлению с установлением прогерманского правительства и с взятием Риги. Штаб корпуса основал колонизационное общество, а также учебные курсы, тем самым только подкрепив планы тех, кто стремился расселиться. И тем большим было разочарование, когда после неудачи под Венденом и повторного прихода к власти правительства Ульманиса[278] и его сторонников все это вновь оказалось под вопросом. На совещании 15 июля представитель латвийского правительства дал разъяснение, что не признает эти договоры (?) о предоставлении латвийского гражданства. Представитель Антанты генерал Гоф на втором совещании 19 июля отстаивал позицию, что параграфы 292 и 293 мирного договора отменяют все договоры между Германской империей и Россией[279], а также частями бывшей Российской империи, и прекращают все вытекающие из них особые права. Возражение, что каждый германский солдат в отдельности получил личное право от правительства Ульманиса, при существовавшем тогда раскладе сил отстоять не удалось. Указания на ожидающиеся в связи с этим недовольства разочарованных солдат также не поколебали англичан. Так как помимо этого германское правительство приняло принципиальное решение об эвакуации Прибалтики, то поселенцы должны были бы остаться в чужой стране без всякого силового и политического прикрытия. Поэтому командование корпуса раз за разом предупреждало, что не следует вкладывать деньги и труд в планы по поселению вплоть до прояснения обстановки. А вот позиция германского правительства по вопросу о расселении, напротив, была по меньшей мере неясной. Одну посланную к нему делегацию от желающих поселиться, невзирая на большевистскую опасность и ненависть латышей к немцам, чуть ли не поддержали в ее планах. И уж никак нельзя было избежать, что колебания в вопросе о расселении будут использованы в своих целях постоянно ведущейся спартакистской пропагандой. Солдатам говорили, что свержение тогдашнего германского правительства устранит и все имеющиеся препятствия, которые якобы последнее и чинит всей затее по расселению.

Естественно, что сторонники идеи расселения, а за это время она стала чрезвычайно популярной, в этих обстоятельствах стали искать возможность воплотить свои пожелания. Генерал граф фон дер Гольц, лично весьма скептически относившийся к планам по расселению, тогда все же стремился по меньшей мере раздобыть для этого финансирование на Родине или же искал на случай провала варианты расселения в Германии, однако не имел успеха ни в первом случае, ни во втором. А потому теперь, казалось, представилась новая перспектива – присоединения к так называемой русской Западной армии.

Возникновение русской Западной армии

Возникновение этого соединения уходит корнями в события лета 1918 г., когда монархически настроенные русские офицеры искали контактов с немцами, ведь тогда рассчитывали на наступление последних на Петроград[280]. Переговоры из-за нерешительности с обеих сторон к цели не привели. Те добровольцы, что прибыли, сыграли не самую выдающуюся роль в ходе боя под Псковом 26 ноября 1918 г.[281] и затем рассеялись[282]. Только в Эстонии остался отряд полковника фон Нефа, из которого позднее была образована Северная армия генерала Юденича, а в Курляндии был отряд князя Ливена, присоединившийся к балтийскому ландесверу.

Новое формирование «Западной армии» затем проводилось в Германии несколькими русскими офицерами, которые пытались вербовать добровольцев в лагерях военнопленных[283]. Эти усилия наталкивались на большие трудности. Безучастность Антанты, опасения германского правительства, разобщенность русских эмигрантских кругов и, не в последнюю очередь, противодействие большевиков[284] не давали существенно продвинуть реализацию этих планов.

Корпус графа Келлера (1-й Западный корпус)[285]

Лишь в мае 1919 г. между князем Ливеном и различными группами русских были заключены соглашения, которые привели к образованию трех смешанных отрядов под командованием полковников Бермондта, Вырголича и Соболевского. 30 мая с согласия центрального управления пограничной охраны «Восток»[286] в Курляндию был отправлен первый транспорт с 300 солдатами отряда Бермондта. Правительство Германии поначалу поддерживало формирование русских отрядов, ведь оно приветствовало любые меры по сокращению количества остающихся в Германии военнопленных, кроме того, в них также видели замену германским войскам, которые не могли быть постоянно задействованы за пределами территории рейха. Однако по самым различным причинам германское правительство не имело сколько-нибудь далеко идущих планов по совместной, плечом к плечу борьбе против большевизма вместе с армиями Колчака, Деникина и других, ведшими тогда войну с переменным успехом. Зато большое значение этому замыслу придавали в кругах оппозиции. Однако практическое значение это могло бы иметь при условии понимания или хотя бы согласия на это Антанты, прежде всего Англии. Тем не менее, все пережитое за последние недели и месяцы свидетельствовало об обратном. Вопрос о финансировании подобной операции также оставался совершенно открытым. Если правительство Германии не протянет Западной русской армии руку помощи, последняя окажется совсем ни с чем.

Момент для решения этого базового вопроса конечно еще не настал. Поначалу штаб 6-го резервного корпуса уже провел приготовления и распорядился о размещении и снабжении русских, в связи с общностью целей – уничтожение большевизма – по возможности пойдя навстречу их пожеланиям, а также всячески подвигая вперед дело их организации и оснащения. Прибывающие добровольцы формально включались в состав отряда Ливена из ландесвера[287], однако имели в виду их самостоятельные действия по мере нарастания численности. Признанным лидером этих частей был упоминавшийся выше полковник Бермондт[288], которого благодаря его родственным связям называли также князем Аваловым. Он провел Мировую войну на относительно невысоких постах[289] и затем участвовал в попытках формирования в южной России антибольшевистских войск. После крушения гетманского режима[290] Бермондт прибыл в Германию и там присоединился к активно действовавшим русским монархическим группировкам. Он был ревностным сторонником императорской династии. Его фантазии истого южанина приводили к тому, что он легко терял почву фактов, а потому не слишком годился ни как организатор, ни тем более как командующий войсками. Его окружение также не содействовало какой-либо компенсации данных недостатков. Не хватало усердных, трудолюбивых работников, которые, возможно, и смогли бы справиться со всеми этими необычайными трудностями. К тому же, русские военнопленные в Германии, привыкшие годами ничего не делать[291] и впечатленные разыгрывающимися вокруг революционными событиями, в массе своей вовсе не были склонны положить свою жизнь на весьма непростую в любом случае борьбу с большевизмом.

Следовательно, и формируемый Бермондтом 1-й Западный корпус графа Келлера в организации своей продвинулся не слишком, а потому он месяцами стоял в бездействии под Митавой. Ценность его с военной точки зрения было сложно установить. Внимательный наблюдатель писал о личном составе корпуса:

«Теперь он (князь Авалов-Бермондт) собирал отпущенных из наших лагерей военнопленных, которые, не имея никакой возможности добраться на Родину, вполне охотно вербовались, чтобы уж по меньшей мере получить довольствие. Было вполне понятно, что с такими солдатами, как и с германскими авантюристами, вступавшими в русские роты, нельзя вести войну с шансами на успех. Ведь они по большей части были из наших добровольческих формирований, которые из-за тех или иных упущений увольнялись из своих частей. Но Бермондт все же верил, что из этих людей можно будет сделать хороших солдат с помощью железной дисциплины в сочетании со строгой русской системой наказаний, и когда на улицах Митавы увидели чрезвычайно воинственную и бравую манеру русских держать себя, можно было бы и вправду надеяться, что его планы себя оправдают»[292].

Корпус Вырголича (2-й Западный корпус)

Вскоре после собственно бермондтовских частей в северной Литве появился и небольшой корпус полковника Вырголича, однако литовцы вовсе не желали встречать его с распростертыми объятиями. Такое разделение надвое оказалось тем более вредным, что ни один из обоих командующих не желал подчиняться другому, а потому потребовались продолжительные и трудные переговоры, пока Вырголич, бывший жандармский офицер[293], не подчинился Бермондту хотя бы формально. Так как Бермондт по крайней мере в отношении боевого духа имел превосходство, а кроме того знал, как противодействовать всем разногласиям в собственном лагере, то в конце концов он все же стал командующим «Западной армией», причем на этом посту он должен был оставаться, «пока в Западнорусском военно-политическом совете (собрание известных русских политиков[294]) не подтвердят выбор главнокомандующего».

В целом же относительно состава 2-го Западного корпуса существовали еще более серьезные сомнения, нежели относительно корпуса графа Келлера. Возникло даже подозрение, что спартакисты проникли в его ряды в том числе и в качестве офицеров[295].

Намерения и планы Западной русской армии

Руководящий замысел Бермондта был таков: в зависимости от стратегических и политических обстоятельств нанести своими частями, по возможности как можно больше укрепившимися за счет германских вспомогательных сил, удар на Москву или Петроград, чтобы в союзе с угрожавшими Советскому государству со всех сторон белогвардейскими армиями свергнуть режим Ленина – Троцкого.

Нет сомнений, что летом и вплоть до осени 1919 г. обстановка для такой операции была в целом благоприятной. Южная армия (Деникин) в августе подходила к Москве[296]. Курляндия с ее портами и Литва с немцами в их тылу вполне подходили как база для операции на московском направлении. При этом Бермондт избежал попыток Антанты убрать из Курляндии русские части с помощью пребывающего под их влиянием генерала Юденича, чтобы затем воссоединить их в составе уже тогда находившейся в очень сложном положении Северной армии[297]. Он отклонил и предложение генерала Бёрта прибыть на переговоры в Ригу. Безрезультатным осталось и требование к нему англичан удалить из состава его корпуса всех немцев.

Следует признать весьма удачным ходом Бермондта и то, что он установил контакт с Литвой, чтобы принять на себя один из участков в запланированном наступлении против Советской России поляков и литовцев. Конечно, при этом было весьма сомнительно, что Антанта согласится на такой вариант.

С самого начала вызывала опасения позиция Антанты – ведь дружественная по отношению к Германии Россия для ее политики не подходила, а также и германского правительства, которому авантюристы вроде Бермондта были не по нраву, тревожили и многочисленные проблемы финансового плана и недостаточная численность Западной армии. При этом следует, разумеется, упомянуть и то, что четкую позицию по отношению к армии Бермондта правительство рейха никогда и не занимало. Уже за несколько месяцев до этого намерения лидера русских эмигрантов были изложены графу фон дер Гольцу действовавшими по собственной инициативе личностями. Кроме того, правительство рейха позволило вербовку в лагерях военнопленных в Германии, оснащало и кормило русских добровольцев, выделив деньги на жалованье русским. Таким образом, вовсе не удивительно, что после этого командиры частей в Прибалтике воспринимали отрицательную позицию германского правительства как не вполне серьезную[298].

Когда же и последнее в конце августа отвернулось от русских, уже очень скоро выяснилось, что без помощи Германии никакое упорядоченное финансирование корпуса невозможно. Командованию германского корпуса приходилось также раз за разом помогать и с обмундированием, оснащением и вооружением. Настоятельная потребность в помощниках командира не могла быть удовлетворена, ведь в этой неясной ситуации направить туда германских офицеров Генштаба было нельзя. Ощущался и сильный недостаток лошадей. Прирост личного состава не отвечал масштабам поставленных крупных целей.

Намерения перейти на службу в германских войсках в Прибалтике

Поэтому для русских выдающееся значение имело то, что сразу же после неудачи операции под Ригой среди германских солдат, видимо, вполне сама по себе появилась мысль перейти в состав формирующихся тогда русских соединений. Схожие планы возникали и в германских деловых кругах. Уже 13 июля в приказе по корпусу говорилось о «бесчисленных солдатах и даже целых формированиях», обратившихся к командованию корпуса с соответствующими запросами. Последнее хотело бы помочь русским частям укрепиться и нарастить численность, а потому не возражали против перехода отдельных солдат, если они уволятся из своих частей в установленном порядке, однако обращали внимание на то, что их увольнение должно проходить на свой страх и риск, что повлечет за собой утрату статуса германского военнослужащего.

А вот граф фон дер Гольц тогда со всей настойчивостью возражал против перехода целыми соединениями, ведь он полагал, что это будет означать ослабление собственно германских позиций при предстоящем наступлении латышей и эстонцев. Командование корпуса считало, что подходящий момент для перехода на русскую службу наступит лишь тогда, когда русские командующие будут в состоянии платить германским добровольцам, и если можно будет предполагать, что данные русскими командующими обещания будут иметь ценность в глазах будущего русского правительства, которое будет настроено эти обещания выполнить.

С другой стороны, генерал граф фон дер Гольц не считал правильным, чтобы отдельные командиры прямо вели пропаганду против перехода на русскую службу. Ведь было слишком важно, чтобы на место эвакуируемого 6-го резервного корпуса пришли бы другие воинские части и приняли бы на себя задачу борьбы с большевизмом на уже освобожденных германскими войсками территориях. Он приказал, чтобы такой агитации жестко препятствовали.

Но вскоре выяснилось, что подобная точка зрения разделяется далеко не всеми младшими командирами и солдатами. В войсках воцарился настоящий «русский психоз», однако против перехода по одиночке зачастую были многочисленные весомые аргументы. Опасались, что тем самым окажутся на положении солдат Иностранного легиона[299]. Из этого неизбежно мог возникнуть конфликт, который при существовавшей своеобразной ситуации с дисциплиной не разрешился бы попросту с помощью приказа. И среди германских солдат уже закрепилась мысль, что на Родине искать или ждать теперь нечего. В этих обстоятельствах хотели положиться на удачу. А потому могли при случае перейти к принципу «война сама себя кормит».

Командование корпуса и правительство по вопросу о переходе на другую службу

Командование корпуса теперь собиралось «стерпеть» переход, чтобы сохранить контакт с Россией и удерживать большевизм подальше от границ Германии[300]. Командующий корпусом в связи с этим на совещании с командирами частей 22 июля распорядился определиться, кто именно собирается остаться в Прибалтике. Он еще раз указал, что нельзя позволить переходить целыми подразделениями вместе с материальной частью.

Но жизнь тут же внесла коррективы. Вскоре штаб корпуса получил известия, что при проведении эвакуации некоторые командиры фрайкоров, называли, в частности, главу отряда пулеметчиков-снайперов Петерсдорфа, планируют действовать по своему усмотрению. Стало известно также, что этот отряд сформировал собственное депо в Шавлях и пытается его пополнить за счет проходящих мимо на Родину транспортов с солдатами. Существенного значения таким известиям явно не придавали, ведь иначе командующий корпусом и его начальник штаба определенно не собирались бы одновременно выехать в Германию в августе месяце.

Лишь после отъезда графа фон дер Гольца стала преобладать более серьезная оценка сложившейся ситуации[301]. Его заместитель полковник Фляйшер 17 августа в отчете в Верховное командование «Север» настоятельно просил о начале переговоров с фрайкорами. Они должны были начаться с четкого заверения, что на Родине позаботятся обо всех офицерах и нижних чинах. Если кто-либо после этого откажется эвакуироваться, тогда он может быть спокойно отпущен на русскую службу.

Правительство, по меньшей мере самые влиятельные его члены, между тем было резко против любого перехода из страха перед Антантой и независимыми социал-демократами, которые называли борьбу с большевизмом реакционной политикой. Иностранное ведомство желало бы, чтобы военные инстанции вообще никак не поддерживали переход к русским. Все переговоры следовало предоставить германской миссии, что, естественно, было невозможно. Правительство официально остановило все перевозки материалов и войск в 6-й резервный корпус. Однако при тогдашних обстоятельствах было вполне понятно, что подчиненные инстанции вовсе не собирались поддерживать эту негативную позицию и все более, хоть и опосредованно, участвовали в развитии операций русских и частей из балтийских немцев. Так, вплоть до августа целые батальоны и роты, оказавшиеся ненужными на защите границы или на Родине, отправлялись в качестве составов с пополнением в Железную дивизию и там использовались не столько для пополнения имевшихся, сколько для формирования новых частей. Были даже южногерманские и австрийские отряды. Правительство молчаливо соглашалось и на оплату русских формирований из казенных средств, более того, в ходе совещания с графом фон дер Гольцем в Веймаре оно четко заявило об оплате финансовых обязательств вплоть до конца сентября.

Само собой, подобное противоречивое поведение руководящих инстанций крайне затрудняло командирам на фронте принятие ясных решений в интересах общего дела. Офицер Генштаба писал тогда: «Следует добиться, чтобы нас или поддерживали всем сердцем, или не поддерживали вовсе. Эта половинчатость выводит из себя… У меня впечатление, что там – в военном министерстве – испытывают по отношению к нам все меньше интереса».

Планы Железной дивизии

Между тем, хотя в командовании корпуса этого не знали, ситуация в других формированиях зашла уже очень далеко. В штабе Железной дивизии еще в конце июля пришли к тому, что на свое усмотрение будет действовать вся дивизия. Они – как видно из, судя по всему, не отправленного дальше штаба дивизии отчета 2-го офицера Генштаба – исходили из того, что латвийская политика германского правительства со свержением кабинета Ниедры полностью провалилась. Если германские войска в соответствии с Версальским миром покинут Латвию, связь с Россией будет разорвана, а Германия окажется в кольце проантантовских государств. Дивизия планировала сохранить мост между Германией и Россией, а для этой цели установить контакт с находившимися в Митаве русскими. При этом полагали, что поддержка Верховного командования «Север» и Центрального командования пограничной охраны «Восток» им обеспечена. Хотя перспективы успеха плана были сомнительны, все же следовало попытаться.

Поэтому надо было рассматривать вариант оставления Железной дивизии в Прибалтике и против воли германского правительства, а также и переход на русскую службу, хотя последний следовало считать невозможным до тех пор, пока не будет обеспечено финансирование всего бермондтовского предприятия.

Автор меморандума полагал, что справедливые требования дивизии – вроде расселения и т.п. – могут быть достигнуты только при переходе всем соединением. То, что при этом столкнутся с самым жестким сопротивлением Антанты, в особенности англичан, было ясно, как и то, что командование корпуса, которое буквально на днях выпустило уже подготовленные ранее приказы об эвакуации прибалтийских провинций, имеет иную точку зрения.

Внутреннее состояниеЖелезной дивизии

Существенную роль в последующих событиях сыграло внутреннее состояние Железной дивизии. В ходе наступившего после оставления Риги затишья в боях оно весьма существенно улучшилось. Помимо впервые полученной возможности отдохнуть и пройти обучение, прибывавшие относительно многочисленные транспорты с пополнением позволили восполнить имевшиеся бреши в рядах, а также провести масштабное увольнение из них неподходящих элементов, если только последние сами не уехали под впечатлением от тяжелых боев под Венденом – Гросс-Роопом. Дисциплина улучшилась, так как в частях дивизии смогли наладить отдельное судопроизводство. Удаление ненадежных элементов, которые продолжали появляться вместе с новыми военными эшелонами, и впредь проводилось с величайшей осторожностью. При этом, конечно, не смогли помешать тому, чтобы отправляемые обратно создавали известные трудности на железных дорогах, продолжала расти и армия шатающихся по всей стране мародеров. Зачастую репутации войск в Прибалтике вредили и те, кто возвращались домой, ведь в них видели истых представителей сражающихся на Востоке соединений.

Сплоченность остающихся на фронте добровольцев и вера в своих командиров, прежде всего в командующего дивизией, только росли. Даже у раненых было в высшей степени отрадное настроение. Один из германских офицеров медицинской службы даже смог написать о них следующее:

«И уж совсем особое дело было с нашими ранеными в Прибалтике. В Мировую войну любой даже с легким ранением в руку или в ногу проводил до четверти года в лазарете, там ему делали массаж и электропроцедуры, а когда его выпускали, он проводил еще довольно значительное время в запасной части, пока не считался вновь годным к отправке на фронт. В Прибалтике даже с тяжелыми ранениями в легкие и в живот долго на Родине не задерживались, и когда, например, фельдфебель Ф. получил свое тяжелое ранение в спину, а сержант М. – три пули навылет в руку, они провели максимум несколько дней в обозе. Несмотря на это, я не могу сказать, что раны залечивали менее тщательно, чем прежде».

Только снабжение войск обмундированием, оснащением и продовольствием оставляло, как и прежде, желать лучшего. Это обстоятельство наряду с тем, как обходились с вернувшимися из Прибалтики в Германии, способствовало ухудшению отношения к правительству, а без учета этого понять последующие события невозможно. Кроме того, и идея о расселении нигде не пустила столь же глубоких корней и не поддерживалась столь же энергично командирами, как в Железной дивизии[302].

Далее и весьма смутные надежды, что из Прибалтики последует национальное возрождение, поспособствовали тому, что среди солдат появилось достаточно много сторонников «действий в духе Йорка»[303]. Командующий всеми войсками в Прибалтике в эти недели ревностно стремился найти приемлемое и соответствующее пожеланиям своих солдат и надеждам национальных кругов в Германии решение проблемы балтийцев. В конце концов он счел, что уже не может нести за это ответственность, в том числе и в финансовом отношении[304]. Прочие нити завязывавшихся тогда событий находятся уже за рамками данного описания. Следует лишь сказать, что время для переориентации политической обстановки в Германии тогда еще не пришло[305].

Свидетельством сколь хаотической тогда была ситуация, царившая как в Германии, так и в Прибалтике, является то, что в эти недели Железная дивизия имела собственного уполномоченного представителя в Берлине, который там пытался установить контакт с  национальными кругами и раздобыть денежные средства[306].

Решительный час

Момент принимать решения настал во второй половине августа, когда должен был начаться вывоз Железной дивизии вместе с 3-м батальоном 3-го Курляндского пехотного полка (фрайкор Рикхоффа). Явно неверно понятое известие, что дивизия должна будет вывозиться не в Штаде единым составом, а будет отправлена в самые разные части Германии[307], обострило обстановку окончательно. Теперь вбили себе в голову, что правительство не собирается исполнять данные дивизии обещания, переформировав ее в особую бригаду рейхсвера, и стали опасаться, что военнослужащие дивизии на Родине останутся без куска хлеба, что и бросило их в объятия радикализма. В штабе дивизии возникли сомнения и в истинных намерениях командующего корпусом. Были даже сделаны некоторые заявления, что приказы об эвакуации были отданы скорее для виду. Делались и попытки разъяснить сомнения, однако в отсутствие командующего корпусом и начальника штаба результатов они не дали. Поэтому влиятельные лица вынуждены были действовать по собственному усмотрению и из лучших побуждений. Они надеялись тем самым дать возможность командующему, когда он вернется, принять собственное решение.

В этих обстоятельствах командующий дивизией 23 августа решил не исполнять приказа о выводе войск. По телеграфу он дал указание 3-му батальону 3-го Курляндского пехотного полка выгружаться в Шавлях, что и было сделано, невзирая на протесты коменданта станции[308].

На этом, как было написано в боевом журнале дивизии, «камень и покатился с горы». Вскоре стало казаться, что обстановка развивается именно в том направлении, как и предполагали в штабе дивизии. Поначалу была видимость, что все идет хорошо. На прошедшем 24 августа совещании все командиры сплоченно выступили в поддержку командующего дивизией. Согласие изъявил и командир полка «Балтенланд» капитан-цур-зее Зиверт. Фрайкор Вайкхманна, который должен был выезжать вслед за батальоном Рикхоффа, также отказался от эвакуации. Среди солдат, узнавших из призыва майора Бишофа о его решении, тут же воцарилось ликование. Вечером в Митаве они устроили для командира дивизии факельное шествие. К этому движению присоединились и многие не входившие в состав Железной дивизии соединения. Вслед за факельным шествием в Митаве дело дошло до тяжелых столкновений с находившимися там латышскими частями. Военнослужащие полка Йены и батальона Дорна (из корпуса графа Келлера) ворвались в казармы и разоружили латышей.

Командование корпуса, куда майор Бишоф лично сообщил о своих распоряжениях, как и ожидалось, заняло негативную позицию. Полковник Фляйшер, заместитель графа фон дер Гольца, потребовал немедленного отзыва запрета на эвакуацию, майор Бишоф упорствовал в своем мнении. Вся ситуация оставалась в подвешенном состоянии вплоть до возвращения командующего корпусом, последовавшего 25 августа[309].

Граф фон дер Гольц в Кольберге и Веймаре

А он тем временем в ходе проходивших 18 и 20 августа совещаний в Кольберге и Веймаре сумел найти достаточно твердую поддержку его точки зрения[310], в частности, предотвратив вывод штаба корпуса в Восточную Пруссию. Командование в Кольберге также признало важность русского вопроса.

Представитель Верховного командования «Север» полностью солидаризовался с точкой зрения графа фон дер Гольца. Он настойчиво указывал на то, что войска в Прибалтике не могут оцениваться мерками довоенной армии. Длительную эвакуацию – до середины октября – он считал вполне оправданной в данной ситуации. Ведь иначе войска отойти упорядоченно не смогут. Далее он выступил с предложением, чтобы штаб корпуса был отведен в тыл только до Янишек, откуда все же можно было поддерживать прямой контакт и с войсками, и с германской миссией. Там командование корпуса и должно было оставаться до вывоза Железной дивизии, то есть до середины сентября, а затем отправилось бы в Тильзит. В вопросе о расселении он выступил за вариант предоставления земли на германской территории.

И если на совещаниях в Кольберге дошло до столь далеко идущего согласия между собой военных инстанций, на переговорах с германским правительством в Веймаре все так и осталось более или менее неясным. Правительство рейха хотело бы сохранить пассивность как по отношению к остающимся в Прибалтике солдатам, так и относительно снабжения для русских, одобрив оплату и довольствие для них на сентябрь месяц. Министр рейхсвера обратил внимание на возможность осуществлять снабжение через частные фирмы. Германский комиссар на Востоке и обер-президент Восточной Пруссии Винниг и ведущий советник из иностранного ведомства должны были оказывать содействие графу фон дер Гольцу.

Неоднократно высказывавшиеся в прессе, а также сторонниками правительства опасения, что из Прибалтики придет новая волна империализма и реакции, встретили решительные возражения командующего корпусом. Он сумел рассеять и всякие подозрения в связи с пассивным сопротивлением 6-го резервного корпуса процессу эвакуации.

Так что граф фон дер Гольц смог-таки вернуться из Берлина с впечатлением, что эвакуацию можно будет провести согласно его представлениям о ней. Личная составляющая прибалтийского вопроса привела к тому, что и маршалу Фошу в ответ на его повторные настояния пришлось ответить, что граф фон дер Гольц возвращается не в Митаву, а лишь примет по дороге свой штаб корпуса.

Требования войск в Прибалтике

Все эти перспективы и возможности рухнули разом, когда в Шавлях от выехавшего ему навстречу 1-го офицера Генштаба штаба корпуса граф фон дер Гольц получил донесение о событиях в Митаве, а в Майтене майор Бишоф и капитан Зиверт доложили ему о пожеланиях войск. Они были сведены воедино в записке майора Бишофа[311], главные положения которой гласили:

«Представляется, что германское правительство не намерено защищать права офицеров, унтер-офицеров и солдат, самопожертвованию которых оно обязано своим существованием.

Поэтому я, основываясь на мнении войск, полагаю своим долгом выступить в защиту их прав. Я собираюсь приложить все усилия, чтобы они оправдались. Поэтому я запретил дивизии эвакуироваться в Германию. Я вполне осознаю ту ответственность, которая в связи с этим на меня ложится. Подчеркиваю:

Мой поступок не направлен против правительства. Я не собираюсь устраивать контрреволюцию. Однако я позабочусь, чтобы мои войска получили то, что им полагается, и то, что они – видит Бог – заслужили.

Поэтому я требую соответствующих гарантий от германского правительства:

1. Зарезервировать не менее 30% мест офицеров, унтер-офицеров и солдат в тех новых бригадах рейхсвера, которые будут окончательно сформированы на Родине.

2. То же касается и мест в формирующихся частях полиции, жандармерии и гражданского ополчения.

3. Дивизия остается существовать в прежнем составе до полного устройства ее военнослужащих, но при этом по меньшей мере на три месяца, считая с 1 октября, получая полное жалованье и снабжение от инстанций рейхсвера.

4. Дивизия компактно размещается у восточнопрусско-литовской границы в качестве части, охраняющей границу.

5. Решение вопроса о расселении в Германии.

6. Подавление движения бойкота, развернутого профсоюзами и предприятиями против войск, охранявших границу, а также их травли в леворадикальных газетах.

7. Гарантия полного освобождения от судебного преследования всех офицеров, унтер-офицеров и солдат дивизии, действовавших исключительно по моему приказу, приказу, всю ответственность за который я беру на себя.

8. Контроль исполнения этих условий возлагается на офицеров, унтер-офицеров и солдат дивизии».

Первую часть этих требований отклонял ставший известным в Железной дивизии отчет Верховного командования «Север». Вопроса о расселении намеренно не касались. Рассчитывали на разрыв с правительством Германии, а за счет этого надеялись избавить Родину от нажима Антанты. Определение дальнейшей судьбы дивизии и без того зависело вовсе не от правительства рейха, а от самих войск и их русских союзников, с одной стороны, и от Антанты – с другой[312].

В целом же этот документ можно было рассматривать как объявление войны правительству, который следовало либо отозвать, либо же он приводил к разрыву.

То, что руководителями тогда двигали совсем иные, куда более далеко идущие планы, едва ли обсуждалось на служебных совещаниях, однако здесь, для верного понимания обстановки, их следует упомянуть: их занимало обеспечение германского влияния в Прибалтике, а также, чтобы «ворота на Восток оставались открытыми», хотя в этом они не могли встретить понимания ни на Родине, ни тем более у Антанты.

Наряду с этими служебными совещаниями шла и акция доверенных лиц из числа солдат, которые, явно с согласия своего непосредственного начальства, пытались воздействовать на влиятельные инстанции на Родине. В таком духе и последовала телеграмма рейхспрезиденту[313], рейхсканцлеру, министру рейхсвера и Национальному собранию следующего содержания:

«Все германские части, представленные здесь, в Митаве, сегодня своими делегатами, решили остаться в этой стране. Они желают исполнения обещаний о предоставлении гражданства и права на расселение, попросили своих командиров о поддержке и готовы и впредь оборонять передовые рубежи Отечества, особенно Восточную Пруссию от большевизма.

Они просят и ожидают, что правительство, исходя из соображений и обсуждений, которые проведет наша комиссия[314], незамедлительно перейдет к защите их прав и на деле покажет, что обещанное им право – осесть на этой земле – будет реализовано.

От собрания делегатов

Подписали Энгелль, Пион».

Телефонограмма того же содержания была отправлена и обер-президенту Виннигу с припиской: «Представители частей просят Вас, бывшего ранее комиссаром Германии, и впредь отстаивать наши права и помочь обустроить наше будущее в Прибалтике под крышей собственного дома».

Решение графа фон дер Гольца

Командующий 6-м резервным корпусом тем самым был поставлен перед чрезвычайно тяжелым решением. После того как почти все фрайкоры присоединились к Железной дивизии, ему не хватало ресурсов силой подавить открытый отказ войск исполнять отданные приказы. Хватило ли бы его авторитета, чтобы добиться продолжения эвакуации, сомнительно. Граф фон дер Гольц не пошел на подобную попытку. Предоставить войска самим себе, что казалось более простым вариантом, генерал не желал, ведь он предполагал тяжелейшие последствия этого как для них, так и для всей Германии. Поэтому он решил остаться в Митаве и вернуть войска к повиновению за счет личного на них воздействия.

Чтобы как можно скорее и по возможности без ущерба уладить дело, он запросил, чтобы войскам постарались пойти навстречу, согласившись на требования 1–4 и, если возможно, на пункты 5–7. Кроме того, он просил подготовить средства облегчить переход солдат в Прибалтике на русскую службу, что станет «громоотводом для правительства».

Самим же войскам граф фон дер Гольц охарактеризовал их выступление как противодействие отданным приказам и нарушение дисциплины, которое он должен самым серьезным образом осудить, однако добавил, что войска были раздражены тяжелым ущемлением их прав – в вопросе о расселении. Поэтому он не может бросить их на произвол судьбы и передаст их условия германскому правительству. Однако в обмен на это он требовал безусловного повиновения и дисциплины.

После этих увещеваний следующие дни прошли относительно спокойно, хотя уж совсем без инцидентов не обошлось, однако главными их зачинщиками были русские. Опасения, что латыши вскоре, естественно, узнают о беспорядках и используют их для нарушения перемирия и удара со стороны Риги, не оправдались. Латыши даже со своей стороны более или менее добровольно очистили комендатуры в Нойенбурге, Фрауэнбурге и Доблене, ведь они уже не чувствовали себя в безопасности рядом с раздраженными германскими войсками.

1 сентября под Митавой прошел парад остававшихся частей Железной дивизии, на котором у командующего корпусом сложилось благоприятное впечатление о дисциплине и оснащении войск. В своей речи он еще раз изложил позицию командования корпуса по вопросу о поддержании дисциплины и насчет заботы о нуждах войск.

Позиция официальных инстанций на Родине

Между тем вышестоящие инстанции были весьма обеспокоены событиями в Митаве. Верховное командование «Север» признало целесообразность временного пребывания графа фон дер Гольца в Митаве, да и в целом согласилось с мнением командования корпуса. Оно рекомендовало правительству Германии заявить о согласии на требования № 1–4, 6 и 7 Железной дивизии, однако выступило против компактного размещения 6-го резервного корпуса в Восточной Пруссии и распорядилось о начале военно-судебного расследования в отношении майора Бишофа и капитана-цур-зее Зиверта[315]. Кроме того, штаб армии закрыл границу Восточной Пруссии для всех военных, которые собирались выехать к 6-му резервному корпусу: то была мера, вызвавшая самые разнообразные трения, а потому долгое время осуществлять ее было нельзя.

Командная инстанция «Кольберг» также заявила о своем согласии на временное пребывание графа фон дер Гольца в Митаве, однако потребовала скорейшего переноса штаба корпуса в Янишки и объявила, что выполнение выставленных войсками условий совершенно исключено. Она настаивала на безусловном подчинении, хотя это и не исключало, что генерал Грёнер заступился перед правительством за некоторые из их требований.

Командующие войсками в связи с требованиями командной инстанции «Кольберг»

Командующий корпусом сообщил об этом решении всем командующим частями и потребовал от них донести, намерены ли они выполнять поставленные командной инстанцией «Кольберг» требования или нет.

На основании этого запроса капитан-цур-зее Зиверт от имени стрелкового полка «Балтенланд», фрайкоров Брандиса и Штевера, отряда Медема, группы Йены, Баденского штурмового батальона, австрийского разведывательного корпуса, 426-го авиаотряда и боевой эскадрильи Захсенберга заявил, что не присоединялся к требованиям Железной дивизии и не отказывался подчиняться. 25 августа он лишь сообщил, что полк «Балтенланд» поддерживает пожелания Железной дивизии. Однако еще в тот же день полк заявил, что целью фрайкоров является только получение разрешения на борьбу с большевизмом. Капитан Зиверт, принявший тогда на себя командование объединившимися в Немецкий легион фрайкорами, в этом же духе обратился и к министру рейхсвера, через капитана Медема попросив его распространить «Воззвание немецких фрайкоров к германскому Отечеству и всем культурным народам Земли»[316]. В нем правительству и зарубежным странам пытались разъяснить, что для фрайкоров дело заключается исключительно в том, чтобы «защитить границы нашего Отечества от неслыханных бедствий, которые принесло бы нашему народу вторжение большевистских орд».

«Если мы и хотели бы упорно держаться здесь и далее, то делаем это не из империалистических или реакционных причин: мы намерены выполнить неуклонный долг перед Отечеством и принятую на себя миссию перед всем человечеством!».

В сопроводительном письме министру рейхсвера можно найти и такие, еще и сегодня[317] заслуживающие внимания, фразы:

«Мужчины, дисциплинированные внутренне и внешне, вставшие на путь борьбы с большевизмом, не могут не быть проникнуты убеждением, что это явление должно быть уничтожено, чтобы не исчезла культура всего мира, в том числе и Германии. Чудовищная нищета, которую несет с собою большевизм, пробирает до самого сердца. Большевизм нельзя постигнуть теоретически, только тот, кому довелось пережить его, постиг и ненавидит его. Мы убеждены, что большевизм автоматически проникнет в тот вакуум, который образуется в Курляндии после ухода немецких солдат, а она, безусловно, падет жертвой той ядовитой бациллы большевистской пропаганды, что может проникнуть через любой фронт.

Вторым мотивом нашего воззвания, пусть и не высказываемым столь открыто, является национальный. Германия духовно, морально больна и истощена. По нашему убеждению, она исцелится не партийно-политическими движениями справа или слева. Это должно исходить из глубины ее, из души каждого из нас в отдельности. Германии надо вновь показать подвиги идеалистического самопожертвования ради идеи и направить ее на это».

Несколькими месяцами спустя капитан-цур-зее Зиверт своей кровью заплатил за такое идеалистическое понимание своего долга.

Майор Бишоф 27 августа от лица Железной дивизии доложил, что отход от прежних требований был бы равносилен полному распаду. Чтобы не допустить этого и спасти Латвию и Родину от несчастья, он и сделался глашатаем воли солдат. 29 августа он подчеркнул свою позицию тем, что вновь не позволил провести повторно приказанный вывоз 3-го батальона 3-го Курляндского пехотного полка (фрайкора Рикхоффа). 5 сентября он озвучил заявление, что мог бы отказаться от выставленных правительству требований экономического рода, если бы этим можно было добиться гарантий Железной дивизии для дальнейшей борьбы с большевизмом.

Поначалу это давало свои плоды. Но и настойчивое указание офицера-связного в Митаве на угрожающее положение на эстонско-латышском антибольшевистском фронте, а под Псковом мог последовать настоящий прорыв[318], по-видимому, было проигнорировано инстанциями на Родине. Эвакуация, не считая составов с матчастью и отправки небольших формирований, была прервана. Когда и в какой форме Антанта вернется к своему требованию о выводе войск, было неизвестно.

Министр рейхсвера 5 сентября телеграфировал в командную инстанцию «Кольберг»:

«Остаюсь при решении относительно быстрого очищения Курляндии. Иных гарантий солдатам на Востоке, кроме их вступления в рейхсвер, дано быть не может. Выставленные войсками в Прибалтике требования по большей части невыполнимы. От офицеров и нижних чинов следует требовать безусловного подчинения приказам германского правительства. Упорствование в отказе от него будет иметь следствием разрыв отношений, прекращение выплат и довольствия, а также юридическое преследование».

Размышления

И сегодня очень тяжело найти точку зрения на события августа 1919 г., которая устраивала бы все заинтересованные стороны.

Можно вполне понять, что правительство Германии, недавно подписавшее Версальский мирный договор, вынуждено было избегать любых возможностей нового конфликта с державами Антанты, которые частично мирный договор еще не ратифицировали[319], а потому не были связаны в выборе своих средств. В этом оно учитывало настроение подавляющего большинства германского народа. Однако, несомненно, можно представить и правительство с более выраженным национальным чувством и более твердой волей, которое, вероятно, использовало бы возможность с самого начала похоронить мертвящий эффект от версальского диктата. Какого бы результата добились этим и удалось ли бы вновь воодушевить на национальный подъем народ, большинство которого было увлечено совершенно иными целями, сегодня уже выяснить невозможно.

Военные инстанции на Родине – военное министерство, командная инстанция «Кольберг» и Верховное командование «Север» – в отношении вопроса о Прибалтике единую позицию выработать не смогли. Их поведение порой отличалось известными колебаниями. Некоторые подчиненные инстанции иногда выходили за рамки планов вышестоящих органов. В любом случае давали себя знать последствия от 5-летней войны[320] и глубокого потрясения от революции.

Войска и их командиры уже не могли быть так просто удержаны в рамках железного подчинения, как это было в военное и довоенное время, а до того было воспитано за две сотни лет прусско-германской выучки солдат. Они ощущали самих себя ответственными за судьбу своего Отечества и полагали, что обязаны действовать так, чтобы не ошибиться в выборе средств. Возможно ли было в вопросе о выводе войск учесть мнение хотя бы ответственного за него в первую очередь командующего корпусом или по меньшей мере подождать до предстоящего уже накануне его отзыва, остается неизвестным. Дела обстояли так, что командиры прибалтийских частей должны были под давлением любви к Отечеству решиться на формальное несоблюдение субординации.

Как следует оценивать такие соображения на фоне высоких патриотических целей, которыми руководствовались в те дни командующий Железной дивизии и его помощники – капитан-цур-зее Зиверт и командиры отдельных фрайкоров, их мужественное выступление в защиту подчиненных – а они полагали, что последние оскорблены и находятся в опасности, – придется оставить на усмотрение солдатской совести. Именно поэтому майор Бишоф и принял тогда на себя всю полноту ответственности за свое решение. Он и сегодня несет ее перед судом истории[321]. Однако каждый немец, который вообще может представить себе, что такое самостоятельные действия в столь сложной ситуации, может только пожалеть, что бойцам в Прибалтике и их командирам в отличие от Йорка[322] не суждено было оправдаться за счет победного итога. Им пришлось утешаться лишь тем, что они стремились свершить великое.

Весьма примечательна и позиция командующего корпусом, который сразу же по своему возвращению столкнулся с необычайно острым кризисом. При всей сумятице той вышедшей из берегов эпохи он сумел сохранить убеждение в непременной необходимости железной дисциплины и поэтому не мог одобрить поступок своих подчиненных. Он отдал приказ о выводе его войск и теперь увидел, что его намерения были перечеркнуты «снизу». Несмотря на это, он не бросил своих боевых товарищей. Ведь в нем жило не менее горячее желание извлечь из всей прибалтийской затеи максимум пользы для народа, Отечества и прибалтийских соплеменников, а также стремление позаботиться об участниках продолжавшихся вот уже 7 месяцев боев с большевиками. Он с симпатией относился к далеко идущим планам русских во главе с Бермондтом, однако оценивал обстановку куда более трезво, нежели большинство бойцов в Прибалтике, исходя при этом из реальных возможностей. После участия в переговорах в Германии он уже понял, что на действенную поддержку оттуда рассчитывать не приходится.

Если же, несмотря на подобную оценку обстановки, он все же не бросил вверенные ему войска, то это было сделано в соответствии с глубоко укоренившимся в нем наследием прусского офицерского корпуса. Он нисколько не сомневался, что тем самым рано или поздно окажется в конфликте с вышестоящими инстанциями, в особенности с германским правительством, а потому это также не пойдет войскам на пользу. Следовало предугадывать трагический финал.

Размышления относительно событий 23 августа никак нельзя завершить без того, чтобы не выразить слов признательности всем, кто тогда последовал за своими командирами в неприглядное будущее. Если у некоторых из них и давал себя знать авантюристский дух, а также иные ощущения и настроения, принявшие новые формы в ходе действий в Прибалтике, то все же у большинства, особенно у командиров, определяющей была мысль о Германии. Служить ей, ее восстановлению, положить на это жизнь, поставить на карту свое военное, да и гражданское будущее. Если же цель и не была достигнута, то все же, в конце концов, они были не самыми плохими солдатами Мировой войны!

IV. Под русским флагом

Состояние неопределенности

На рубеже августа и сентября 1919 г. события в Прибалтике вновь привели к столь характерному для нее подвешенному состоянию. Никто, ни германское правительство, ни Антанта или окраинные государства, ни большевики, ни в конце концов различные белые русские армии не могли и не хотели переходить к решительным действиям. В Митаве появлялись один за другим германские политики и пытались побудить командование корпуса и его младших командиров держаться в Прибалтике или уж толкнуть их на вовсе авантюристические предприятия.

На фронте благодаря нейтральной зоне было относительно спокойно. И все же напряжение нарастало, ведь латыши видели в самостоятельной немецко-русской армии опасность куда большую, нежели от рано или поздно выведенных германских частей. И если, несмотря на это, до стычек пока не доходило, то это было вызвано неясной ситуацией на фронте против большевиков и внутриполитическими осложнениями, с которыми Ульманис тогда пока не мог справиться. 10 сентября в Риге состоялась конференция министров прибалтийских государств при участии представителей Антанты, где официально вели переговоры о различных экономических вопросах, однако вполне вероятно строили и антигерманские планы. Обстановка была прояснена отказом в просьбе Западной русской армии об использовании литовской железнодорожной сети для снабжения на двинском направлении. Из-за этого инспирированного, видимо, Англией решения правительства в Ковно[323] отпал и план совместной атаки на Западный фронт большевиков[324].

Германские войска в процессе вывода их на Родину сохраняли дисциплину. Даже перенос штаба корпуса в Саткуны (1-го эшелона) и Янишки (2-го эшелона) проходил без помех. Спокойно продолжался и вывод тех немногих частей, что не присоединились к выступлению Железной дивизии[325].

Совещание командиров 10 сентября

И все же сколь напряженной была обстановка, видно по ходу совещания командиров, которое провел в Митаве 10 сентября граф фон дер Гольц. На него не прибыл командир фрайкора Брандиса. Выяснилось, что он самовольно отошел в Бауск, чтобы поучаствовать в смене правительства в Литве и тем самым создать политические, финансовые и военные предпосылки для продолжения бермондтовского проекта. Командующему корпусом, за счет самого энергичного вмешательства, удалось остановить операцию и удержать фрайкор около Шейме. Для лучшего понимания данного инцидента следует отметить, что капитан фон Брандис в ходе всех этих событий выбрал самостоятельную линию поведения, об оправдании которой еще можно было бы говорить, однако реализовать ее он был не в состоянии. Он неизменно прочно держался замысла борьбы с большевизмом и вполне сносно ладил на своем участке с латышами и литовцами[326] это видно в том числе и из того, что он смог включить в состав своих войск вполне боеспособные латышские формирования[327]. Он никак не поддерживал ни политику по расселению, ни однобокую линию балтийских немцев по отношению к латышам.

Когда же возникла настоятельная необходимость свернуть весь прибалтийский проект, Брандис предоставил себя в распоряжение русских и потребовал скорейшей отправки на фронт против большевиков. И так как это могло произойти только через Литву, он полагал, что следует получить приглашение от некоторых литовских лидеров правой ориентации, а потому он должен поддержать запланированное свержение левого правительства в Ковно. Для этой цели он вступил в переговоры с другими фрайкорами. Так как последние не смогли решиться на участие в этом, он по собственной инициативе выступил со своих позиций к северу от Бауска в район Шейме, однако там ему воспрепятствовало принявшее меры командование корпуса. К нему были высланы капитан-цур-зее Зиверт и капитан фон Шаурот. Между тем литовское правительство было свергнуто и с другой стороны, а сменил его еще более левый и проанглийский кабинет[328]. Имелись ли перспективы успеха у проекта Брандиса, теперь уже вряд ли можно определить. Несомненно, однако, что без поддержки со стороны последовательно действующего военно-политического верховного руководства эта сепаратная акция была обречена на провал.

В этом смысле и воздействовал на своих подчиненных граф фон дер Гольц, ведь обстановка требовала непременной концентрации войск. Никак нельзя было допускать, чтобы кто-либо выпал из общих рамок. Негодные элементы, в том числе и среди младших командиров, должны были быть удалены, любая пропаганда, будь то латышская или большевистская, – подавлена, а солдатам надо было дать новую цель. А она гласила: спасение Отечества, борьба с большевизмом и спартакизмом.

В качестве пути к этой цели рассматривались: вступление в рейхсвер, что он мог лишь рекомендовать; переход единым целым на службу к русским, но никак не расселение, которое в данный момент является бесперспективным.

Он указал на сложности, грозящие проекту Бермондта со всех сторон, особенно от Англии, а также на ответственность, которую принимают на себя командиры по отношению к своим солдатам. Следует своевременно оценить, когда операция станет бесперспективной, а потому возникнет необходимость в отходе на Родину. Последнее касается и того случая, если войска будут использоваться лишь в интересах Англии. Переход на службу к латышам граф фон дер Гольц расценил как «совершенно обычную измену Родине».

Относительно себя лично командующий корпусом заявил, что он останется до тех пор, пока сохраняется дисциплина. Он не согласился принять на себя командование немецко-русскими операциями, ведь он никак не мог оказаться под командованием своего бывшего подчиненного Бермондта и, кроме того, имя его для Англии словно красная тряпка для быка. Он намерен пытаться и в дальнейшем оказывать поддержку своим войскам из Германии.

Переход к новой системе субординации можно рассматривать лишь, когда закончится отправка в Германию тех, кто намерен туда выехать, а те части, что хотят остаться, пусть доложат об этом.

Подготовка к борьбе против большевиков

Эти рассуждения, по меньшей мере для присутствовавших на совещании командиров, внесли определенную ясность. Войска должны были готовиться к тому моменту, когда надо будет активно включиться в борьбу с большевиками. И хотя бы из-за особенностей климата этот срок должен был наступить довольно скоро.

Что касается подготовительных мер в организационном плане, у немцев они прошли гладко. Помимо Железной дивизии, уже достаточно сплоченной, основная масса оставшихся в Прибалтике фрайкоров вошла в Немецкий легион под командованием капитана-цур-зее Зиверта, офицером Генштаба у него стал капитан Вагенер.

Кроме этих соединений, соответствовавших дивизиям по силе, в Курляндии и северной Литве были еще группа Плеве и фрайкор Дибича.

Первая, ядро которой образовывал 2-й гвардейский резервный полк, присоединилась к выступлению Железной дивизии и Немецкого легиона. Как и прежде задачей ее оставалась защита Либавы.

Основные силы фрайкора Дибича, который на протяжении всего своего существования занимал самостоятельную позицию, так и не решились на переход на службу к русским, а продолжали выполнять особую задачу – охрану ветки Шавли – Лаугсцарген и правого фланга 6-го резервного корпуса. Командующий же откладывал решение до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное соглашение с русскими.

Граф фон дер Гольц воспротивился прибытию ставших уже ненужными в самой Германии фрайкоров[329], причем представителям последних он попытался в ходе своего пребывания в Берлине разъяснять совершенную неясность обстановки в Прибалтике[330]. А потому отправка в Прибалтику ограничивалась немногочисленными и мелкими исключениями. Всего в конце сентября главнокомандующий русской Западной армией имел в распоряжении около 30 тысяч немцев и 6–8 тысяч русских[331], то есть такие вооруженные силы, которые на фоне армий, ведших борьбу против большевизма, выглядели – в первую очередь в связи с уже проведенными ими боевыми операциями – весьма выигрышно. Неплохим было и техническое оснащение. Только в Немецком легионе имелось 56 полевых орудий, 96 тяжелых и 60 легких пулеметов. Продовольствия в богатой Курляндии, благодаря хорошему урожаю, вплоть до следующего лета было достаточно, да и войсковых запасов пока что хватало. В свое время в ходе «Великой войны»[332] огромное их количество было размещено на этой территории. Плохо было только с транспортными средствами и с военной формой. Весной солдаты фрайкоров шли в бой с тем, что только было в животе, а летом уже несли с собой поклажу. Пополнения за счет реквизиций на территории достать было нельзя, ведь жителям, ограбленным большевиками прошедшей зимой, самим носить было нечего. Таким образом, командующие с тревогой ожидали будущей зимы.

Поначалу соглашения с русскими все не было, ведь основание для него – ясная и однозначная позиция официальных инстанций в Германии – отсутствовало. Лишь 26 сентября министр рейхсвера заявил о своем согласии, что командование войсками под Митавой будет передано русским, а солдатам была поставлена альтернатива: перейти на собственный страх и риск на службу к русским или же вернуться в Германию по железной дороге или пешим порядком. Далее в телеграмме говорилось: «Надо отдать соответствующие приказы. Объявить войскам, что те, кто не эвакуируются в поставленные сроки тем или иным путем, уже не могут претендовать на получение средств из Германии. При дальнейшем промедлении с выводом войск американцы угрожают самыми жесткими экономическими мерами, прекращением поставок продовольствия, отказом предоставлять займы».

По содержанию этой телеграммы командование 6-го резервного корпуса поняло, что позиция германского правительства и теперь еще не отличается единством. В войсках, особенно в Немецком легионе, также было ощущение, что по меньшей мере рейхспрезидент и министр рейхсвера[333] с симпатией относятся к планам солдат в Прибалтике, в то время как министр иностранных дел Герман Мюллер[334], видимо, полагает, что должен учитывать «мнение своих товарищей по партии за рубежом».

В действительности еще до отправки телеграммы от 26 сентября между правительственными инстанциями в Берлине уже было достигнуто известное согласие, что следует уступить нарастающему давлению Антанты. 24 сентября министр рейхсвера сообщил иностранному ведомству, что в Прибалтику отправлен специальный офицер для выяснения обстановки[335], а также отдано распоряжение о скорейшей эвакуации Литвы и Латвии, против отказывающихся от этого частей будут применены самые жесткие меры. На следующий день правительство рейха приняло решение об отзыве графа фон дер Гольца, а также о согласии на образование комиссии Антанты по выяснению обстановки в Прибалтике и о прекращении выдачи денег войскам. Тем самым оно вновь уступило пожеланиям Антанты, чему вполне могло поспособствовать и неприятие всеми левыми «балтийцев». Вряд ли можно удивиться, что такое решение всем патриотически настроенным кругам населения показалось отнюдь не впечатляющим, да и сегодня кажется так же.

В полном противоречии с этим было мнение командиров фрайкоров, которое один из них – правда, уже в 1937 г. – описал следующим образом: «Всем нам, командирам фрайкоров, было вполне ясно, что так называемое правительство на Родине вовсе не желает, чтобы мы действительно победили, а потому и не сможет устоять под нажимом коалиции вражеских держав. Поэтому нашей задачей, как командующих войсками, было оценить, чего мы сможем добиться нашими силами военным путем, а затем поставить правительство Германии и все прочие инстанции, которые вообще следовало принимать во внимание, перед свершившимся фактом, чтобы затем из этого можно было бы выйти наилучшим путем. Только этим убеждением в необходимости создания новой обстановки и объясняется вся наша дальнейшая борьба. Мы хотели дать Германии свободный проход на Восток, а также устранить большевистскую опасность. Нам было понятно, что Англия противится этому. При незначительной ценности местных английских интересов по сравнению с ее прочими задачами во всем мире мы определенно были уверены, что можем рассчитывать, что и Англия смирится со свершившимся фактом. Следовало лишь сделать так, чтобы у вражеской коалиции не было никакого повода отомстить за наши деяния Родине. Поэтому мы постоянно противились пожеланиям оттуда, вплоть до выхода из состава германских вооруженных сил и основания Северо-Западного русского государства[336]».

Русские принимают на себя командование

Решение германского правительства от 25 сентября стало известно по служебным каналам через Верховное командование «Север» лишь 27 сентября, а потому командующий корпусом на основании первой части телеграммы от 26 сентября и тех переговоров, что он вел в Берлине и Митаве с русскими, смог отдать необходимые распоряжения о переходе командования на фронте в руки русских. В том числе предусматривалось принятие главнокомандования генералом Юденичем, как признаваемого полковником князем Аваловым-Бермондтом главы русской Западной армии[337], в момент эвакуации штаба 6-го резервного корпуса. Еще до этого русские должны были занять участок фронта к северу от Митавы, а добровольно остающиеся немцы поставить себя в распоряжение русских командиров. Следовало заключить необходимые для этого договоры с русской Добровольческой Западной армией, подтвердив их со стороны русского Военно-политического Совета. Командование корпуса полагало, что переход Железной дивизии и группы «Балтенланд» Немецкого легиона на русскую службу уже состоялся. От них, а также от фрайкора Дибича, группы Плеве, корпусных частей и частей из губернаторства потребовали сообщить о возможном переходе некоторых из них к русским. На случай, если русские на их участке будут атакованы латышами или другими войсками еще до отъезда соединений, оставшихся на германской службе, было обещано участие в боях и все еще присутствующих германских частей.

Граф фон дер Гольц известил главу миссии Антанты и латышей о последовавшем 21 сентября выступлении русских на фронт. Он настоятельно указывал английскому генералу, что действия русских направлены на обеспечение возможности вывода освободившихся германских частей. Если же, однако, угроза войскам, ожидающим отправки, будет нарастать, то эвакуация немцев из-за этого вновь может замедлиться. Он просил посодействовать, чтобы эстонцы отошли за линию Лемзаль – Венден – оз. Любань, а латыши – за свои передовые посты на Двине.

Кроме того, были предприняты меры для перехода на службу русским оставшихся войсковых учреждений.

Новый поворот событий

Казалось, на этом было сделано все, чтобы переход всех участников прибалтийского проекта к русским прошел гладко. Однако уже довольно скоро выяснилось, что балтийский сфинкс не хочет так быстро отпускать от себя немцев. Объяснение тому заключалось в чрезвычайном осложнении обстановки из-за многоплановости интересов и конфликтов, скрестившихся в Прибалтике.

Менее всего выделялись при этом бывшие изначально главным противником большевики. В конце августа они нанесли поражение армии Юденича под Псковом[338] и взяли Ямбург. Если бы они продолжили свое наступление, окраинные государства оказались бы вынуждены положиться на Западную русскую армию и по возможности запросить ее поддержки. По не слишком очевидным причинам, видимо из-за каких-либо внутри– или внешнеполитических нужд, Советская власть предпочла договориться со своими западными противниками, в первую очередь с эстонцами[339]. Было заключено перемирие, и начались переговоры, которые и освободили эстонско-латышские войска для борьбы против немцев. Насколько при этом роль сыграло то соображение, что окраинные государства после ухода немцев и так подпадут под власть большевиков, а потому следует сначала изгнать немцев, установить не удалось.

Из собственно прибалтийских государств после перемирия в Штрасденхофе[340] Эстония стала, естественно, отходить на второй план. Теперь ее можно было рассматривать как вспомогательную для правительства Ульманиса силу, причем в том объеме, насколько это соответствовало желанию англичан. При этом между эстонцами и латышами были существенные противоречия, вызванные спорами о границе[341].

Латышское правительство под впечатлением от митавских событий вело себя крайне сдержанно.

Поначалу даже английская миссия, помимо нескольких жалоб на инциденты с участием инспектировавших Курляндию английских офицеров, вела себя сравнительно спокойно.

Соглашение от 26 августа

Между Западной русской армией и окраинными государствами при содействии англичан 26 августа было даже заключено соглашение о совместном наступлении русских, прибалтийских стран и поляков на большевиков. Оно должно было начаться 15 сентября, при этом Западная русская армия шла бы от Двинска на Великие Луки. Чтобы это было возможно, германская граница должна была быть открыта для снабжения, разрешено использование железной дороги Тильзит-Шавли для военных нужд, а германским добровольцам позволено остаться у русских.

И хотя казалось, что это соглашение отвечает как немецкой, так и русской, и прибалтийской позициям, все же этот план имел мало шансов на успех, ведь крестовый поход против Советов начинали столь пестрые по составу вооруженные силы, где одна часть не доверяла другой. Западная русская армия, которой при наступлении на Советы явно отводилась передовая роль, чем далее она продвигалась бы восток, тем более оказывалась бы обреченной на милость или немилость ее «союзников». Кроме того, расстояния, недостаток дорог и личного состава, условия климата привели бы к тому, что операция на московском направлении оказалась бы чрезвычайно сложным делом, а без налаженного снабжения, и прежде всего пополнения людьми, представлялась почти невозможной. Если же, несмотря на такие соображения, видные тогда фигуры и сегодня еще полагают этот план выполнимым, то исходят они из того, что Антанта уступила бы, столкнувшись с твердой волей – и прежде всего со стороны германского правительства. Тогда, конечно, можно было бы представить себе и то, что снабжение из Германии и вообще финансирование было бы отнесено в счет репараций, а также и прибытие существенного числа германских добровольцев.

Однако у англичан симпатия к подобным операциям оказалась весьма кратковременной. Мысль, что ни при каких обстоятельствах нельзя позволить быстрого усиления Германии бок о бок с оправившейся Россией, подавляла любые иные соображения и возобладала даже над той линией, которая до сих пор обеспечивала дружественную позицию английских представителей. Теперь можно лишь предполагать, насколько роль сыграл и страх французов перед быстрым взлетом Германии с последующим разрывом Версальского договора. Обусловленная этим политика жесткого нажима со стороны Антанты была еще облегчена и тем, что с заключением мира руководство германской внешней политикой перешло из рук профессиональных дипломатов в руки парламентариев, которым мешали партийно-политические соображения[342].

Поначалу, спустя несколько дней, только англичане начали саботировать дело собственных рук. Для этого они использовали находившихся под их сильным влиянием литовцев и генерала Юденича. В то время как первые всеми средствами противились проезду или проходу Западной армии через северную часть своей территории, последний предпринял еще одну – тщетную – попытку перебросить и подтянуть части Бермондта к своим войскам под Нарвой. В целом же оба Западных корпуса, пока они состояли из русских, из-за недостатка лошадей и оснащения, – а это было вызвано позицией Антанты и проблемами поставок из Германии, – как и прежде были почти небоеспособны. Возникавший порой в германских инстанциях план – вне зависимости от Рижских договоренностей отправить русских в район к югу от Двинска, выдвинувшись там на фронт, – окончился неудачей из-за выше указанных обстоятельств и сопротивления литовцев.

Обострение обстановки в середине сентября

Между тем, однако, обстановка в целом развивалась так, что наступление через Двинск теперь уже едва ли стояло на повестке дня.

Латыши, которые в начале сентября были заняты их внутренними конфликтами, в середине месяца вновь сблизились с эстонцами. Проходившие 10 сентября в Риге и Ревеле переговоры привели к тесному сотрудничеству в политической и экономической сферах, а по мнению штаба корпуса, дошло до настоящей entente cordiale[343], острие которой было направлено и против России, но в первую очередь против Германии, что вполне соответствовало планам англичан. В Валке затем начались и открытые переговоры о мире с большевиками. Целью новой политики для Советов было обеспечить себе свободу действий против Колчака и Деникина[344], а для окраинных государств и их заказчиков добиться непременного разделения немцев и русских. Латышскому правительству при этом надо было хоть как-то заретушировать безрадостное внутриполитическое и экономическое положение. Возвращаясь теперь к политике борьбы против немцев, надеялись, что по опыту Вендена в союзе с эстонцами это вполне удастся. Ульманис полагал, что вовсе не обязан обращать внимание на те антибольшевистские настроения, что, несомненно, имелись среди латышской буржуазии и в войсках Баллода.

Менее понятной была обстановка у литовцев, сближение которых с Англией было вызвано полонофильством доминировавших до сих пор французов. С другой стороны, литовцы из-за их отношения к Польше не были чужды и попыток достижения взаимопонимания с русскими белогвардейцами, если только будет гарантирована их независимость.

Детали тогдашней обстановки в Прибалтике приведены в отчете графа фон дер Гольца в Верховное командование «Север», откуда мы приводим следующие строки: «…По донесениям агентов, латышское правительство планирует сменить на фронте частями ландесвера 7 тысяч солдат Баллода и сосредоточить их под Туккумом. Эстонская дивизия должна сосредотачиваться между Ригой и Венденом. Вызваны ли эти мероприятия планируемым наступлением или же являются лишь средством обороны от ожидаемых с нашей стороны атак, пока еще не ясно. Латыши и эстонцы будто бы весьма рвутся в наступление…

Местные большевики все смелее поднимают головы на освобожденных нами территориях. Нападают на поместья и крестьянские усадьбы, грабят их под угрозой насилия. Банда численностью в 200 человек, которая бродит по округе Тальсена, имеющая будто бы 2 орудия, пулеметы и винтовки, постоянно вешает красный флаг над своими стоянками и через определенные промежутки собирает митинги, где появляются и представители латышских комендатур. Банда предполагает стать ядром большевистских войск.

…Министерский кризис в Латвии преодолен лишь частично. Ульманис лично возглавил военное министерство, сельского хозяйства – Калнин, министерство внутренних дел все еще вакантно. Тот факт, что Ульманис стал военным министром, показывает: уступать он не намерен ни при каких обстоятельствах. Следует избегать демократизации этого, на данный момент важнейшего, ведомства любой ценой. …Вероятность агрессивных действий латышей как против немецких, так и против русских частей вполне существенна. Ненависть ко всему немецкому и ко всему русскому является в настоящий момент единственным средством удерживать воедино латышское государство, а потому она самым действенным образом поддерживается руководящими инстанциями…

Из-за отказа литовцев позволить русским транспортам проходить по литовским магистралям положение последних осложнилось… Юденич назначил полковника Бермондта командующим всеми русскими вооруженными силами на нашем фронте и заявил о будущем его производстве в генерал-майоры после первых же военных успехов».

В датированном 24 сентября отчете отправленный в Прибалтику генерал-майор фон Борриес оценивал общее положение немецко-русских частей чрезвычайно пессимистически. Помимо прочего он писал:

(иллюстрации «Балтийский ландесвер на наплавном мосту через Аа под Бильдерлингсхофом», «Штаб немецко-русского отряда», «Курляндский хутор», «Немецко-русская батарея в ходе зимних боев в Курляндии»)

«Эстонцы, латыши и литовцы в настоящий момент ведут переговоры о союзе окраинных государств, к которому хотят привлечь и Финляндию. Одновременно ведутся и мирные переговоры с Россией. Если союз и мир состоятся, вся военная мощь эстонцев и латышей, накопленная после прежних боевых действий, обратится против вторгшихся немцев, с особенной яростью, если поучаствует и Литва. Англичане будут наблюдать за этим с удовлетворением. Возможно, что мира с большевиками им и не обещали. Если только союз будет образован, в нынешней ситуации мало что изменится; куда большую опасность для немцев представляет мирный договор.

Пребывание немецких войск в Курляндии – это авантюра, основанная на крайне ненадежной базе. Против этого как свое же правительство, так и враждебное местное население, а также воля Антанты. К настоящему моменту никакого просвета, позволившего бы разглядеть благополучный исход или удачный поворот дела, не просматривается. Авантюра может легко завершиться ужасным финалом, то есть уничтожением германских войск в Прибалтике или же суровыми мерами Антанты в отношении Германии.

Неясная политическая обстановка перекрывается ненадежной экономической ситуацией. Войскам вскоре уже не хватит денег, как нет их сейчас у русских. Сколько еще будет платить германское государство, совершенно непонятно; будут ли привлечены частные средства – не ясно еще более.

Поэтому наилучшим вариантом было бы эвакуировать германские войска из Прибалтики и оставить вопрос о связи с будущей Россией на более поздний срок. Против этого вполне выраженная воля войск остаться в Прибалтике. Таким образом, обстановка подталкивает к насильственному решению вопроса, хотя последствия этого предугадать пока невозможно».

Инцидент с главой английской миссии

К этой и так напряженной со всех сторон ситуации добавился еще и личный конфликт, который генерал Бёрт, по-видимому, допустил не без умысла. 16 сентября он направил графу фон дер Гольцу письмо, где требовал переслать ему список солдат, которые не стали подчиняться и «сами поставили себя вне закона». Граф фон дер Гольц отказался выполнять это требование, добавив: «Я усматриваю в таком обращении тяжелое оскорбление себе и немецкому национальному достоинству. Поэтому я советовал бы Вам не выставлять в будущем подобных претензий ни мне, ни моим подчиненным. Иначе я вынужден буду прервать всякие сношения с Вами, а также выслать всех англичан из занятой германскими войсками территории, ведь безопасность комиссии, которая намеренно и грубо задевает национальное достоинство немцев, обеспечена быть не может».

Он добавил, что, по его мнению, на такие возмутительные обращения соответствующий ответ должно дать англичанам германское правительство через официальных представителей Германской империи, то есть министра иностранных дел.

В этом предположении, если только оно действительно имело место, граф фон дер Гольц ошибся. В любом случае, о том, чтобы иностранное ведомство Германии предпринимало бы необходимые шаги, ничего не известно. При этом есть предупреждение оттуда в министерство рейхсвера, где выдвигается претензия, что граф фон дер Гольц своим ответом генералу Бёрту пытался столкнуть иностранное ведомство с англичанами.

В связи с этими событиями прояснилась и позиция германского правительства по прибалтийскому вопросу. Министр рейхсвера решил «теперь положить конец», то есть войска должны были или вернуться, или выйти из германского гражданства и перейти к русским. Но против его воли и вопреки прусскому военному министерству[345] правительство Германии пошло еще дальше и приняло 26 сентября решение об отзыве графа фон дер Гольца и его замене на генерал-лейтенанта Эберхардта, которого планировали назначить командующим 20-й бригадой рейхсвера.

Со стороны Антанты тем временем при активном участии маршала Фоша, несмотря на эти меры германского правительства, на войска в Прибалтике оказывался все более жесткий нажим. 28 сентября ответственная межсоюзническая комиссия по перемирию писала, что Германия пытается уклониться от условий договора о перемирии, который из-за неоконченной ратификации мирного договора все еще действует. Антанта никак не может согласиться с тем, что Германия не имеет никакой власти над войсками в Прибалтике. Она вновь потребовала вывести все войска из Прибалтики и принять меры для вывода из состава русских частей уже перешедших туда немцев. Письмо завершалось так: «Пока не будут выполнены требования союзников, ни один запрос о снабжении Германии продовольствием и сырьем удовлетворен не будет. Всякие финансовые послабления отклоняются».

Вполне понятно, что совершенно беззащитная, потрясенная внутренней смутой Германия уступила этим угрозам, хотя тот способ, которым сообщили об этом бойцам последнего фронта, вызвал самые горестные ощущения.

Распоряжения министра рейхсвера

Сначала 3 октября командование 3-й группой рейхсвера[346] телеграммой сообщило штабу 6-го резервного корпуса, где говорилось: «В связи с ужесточившимися требованиями Антанты следует отодвинуть на второй план возможность повторного вторжения большевиков в Латвию по сравнению с необходимостью ускоренной эвакуации Прибалтики. Всем военнослужащим 6-го резервного корпуса следует внушить, что их долг защитить Германию от уже начатых Антантой мер за счет повиновения приказам правительства». Командование группой добавляло, что 6-й резервный корпус должен незамедлительно провести вывод войск как по железной дороге, так и пешим порядком. Транспортировку по железной дороге с учетом латышской угрозы Митаве следовало начинать с линии Радзивилишки – Шавли – Прекульн. Отправка основных сил по этой ветке должна была последовать немедленно с выдвижения арьергарда на р. Мушу. Командующего корпусом просили приложить все свое влияние ради повиновения и порядка.

За этой телеграммой в тот же день последовала вторая редакция телеграммы от 26 сентября[347]. Вслед за этим сообщили, что штаб 6-го резервного корпуса распускается, а все его дела в дальнейшем будет вести отдел по ликвидации во главе с начальником штаба. Отдать необходимые приказы и начать исходные (для эвакуации) мероприятия должен был еще граф фон дер Гольц, однако затем командование всеми находящимися к востоку от германской границы войсками принимал на себя генерал-лейтенант фон Эберхардт.

Наконец, из министерства рейхсвера прибыло еще и дополнительное указание – о повторном разъяснении войскам всей опасности для Родины угроз Антанты, о незамедлительном отводе войск в район Шавлей, требовали также и начала отправки в Германию. Боеприпасы и военное имущество, отправка которых без замедления войсковых транспортов была невозможна, следовало уничтожить. Необходимо было обязательно избегать уничтожения железнодорожных мостов, телеграфных линий и прочего казенного и частного имущества, если только обратного не потребуют тактические обстоятельства.

Все военнослужащие, кто не присоединится к отходу, более никаких выплат уже не получат. Командование 3-й группы добавляло, что надежды на финансирование русского проекта, по его данным, не оправдываются. Это следовало непременно довести до сведения войск.

Еще одна, отправленная 5 октября телеграмма министра рейхсвера запрещала до сих пор разрешенный, а то и даже поддерживаемый переход на службу к русским. Уже сделавшим это немцам предъявлялось требование – без всякого наказания – вернуться, но впредь переход будет наказываться, а следствием его окажется утрата всяких прав на гражданство. Эти распоряжения 7 и 8 октября были еще более ужесточены телеграммами, где требовали предавать суду командиров и вводить личную ответственность для тех инстанций, которые до сих пор выплачивают жалованье войскам в Прибалтике. Более жестко блокировали и границу в Восточной Пруссии. Озлобление войск только усилилось из-за отправки туда для этих целей криминальной полиции.

Впечатление от приказов об эвакуации в войсках и у Антанты

Такое нагромождение приказов на одну и ту же тему, к которым добавилось еще и подписанное всеми членами правительства и имевшее мало успеха воззвание германского правительства, можно было объяснить лишь меняющейся позицией внутри самого кабинета и стремлением избежать чреватого тяжелыми последствиями вмешательства Антанты. При этом правительство совершенно не понимало настроения в войсках, которые уже сделали решительный шаг и выступили за продолжение операций в Прибалтике. Оно не учитывало и то, что по меньшей мере весь сентябрь сохранялось молчаливое согласие вышестоящих инстанций на проходившие тогда переговоры, а также, прежде всего, тактическую обстановку, не говоря уже и о положении немцев из Германии и балтийских немцев, да и все еще остававшиеся там запасы военного имущества, стоимостью в миллионы. Эти распоряжения, если бы им следовали буквально, привели бы к массовому поспешному бегству, то есть именно к тому, чего стремились избежать уже несколько месяцев. Они вовсе не учитывали истинного положения дел и имели в виду тот уровень дисциплины и самоограничения, на который, учитывая имеющийся опыт, рассчитывать не приходилось.

Кроме того, данные действия германского правительства не достигли и основной их цели – удовлетворения союзников. 10 октября в ответ на предпринятые против собственных войск меры и на повторную просьбу о скорейшем формировании смешанной комиссии по выводу войск они холодно констатировали целесообразность принятых мер и повторили заявление, что промедление с эвакуацией со стороны Германии было намеренным. Прекращение предпринятых штрафных мер было поставлено в зависимость от отчетов тогда еще даже не существовавшей комиссии, то есть отложено на совершенно неопределенный срок. Уже тогда надо было усомниться в том, что можно будет чего-либо добиться отказом нести ответственность за войска, уже перешедшие на службу в Западную русскую армию, на фоне столь жестко проводимой позиции. Позднее Антанта и отправленная ею комиссия отклоняли всякие намеки в этом духе.

Командующий корпусом, а также и 1-й офицер Генштаба 6-го резервного корпуса в личных письмах к начальнику штаба и 1-му офицеру Генштаба командования 3-й группы рейхсвера[348] высказали свои серьезнейшие сомнения против такого образа действий. Граф фон дер Гольц указывал, что уже последовавший переход германских войск на русскую службу на основании телеграммы от 26 сентября столь укрепил позиции русских в Латвии и Литве, что Западнорусское правительство сможет привлечь под русский флаг и окраинные государства, гарантировав им автономию, а также выпустит собственную валюту, обеспеченную лесными богатствами. Вывоз германских частей и вышедших из состава русских частей германских граждан уже идет, но полное прекращение (немецко-русского проекта) уже невозможно. Германские войска отправляются ежедневно и находятся в резерве лишь на случай неудачи. Сам он хотел бы остаться за кулисами, чтобы не вносить беспокойство в войска. Все остальное же идет через Западнорусское правительство. Он готов положить всего себя на благо великой цели спасения Германии из антантовского угнетения.

Предпосылками успеха он называл: 1. Деньги, 2. Военные успехи, 3. Подвоз любого рода, особенно обмундирования и маркитантских товаров, 4. Несколько старших офицеров Генштаба, 5. Успокоение Антанты, которая «не будет негативно относиться к Западнорусскому правительству при неучастии и отзыве германских войск».

Вскоре, однако, выяснилось, что такое мнение было слишком оптимистичным. Граф Гольц в выше приведенном письме сам вынужден был упомянуть сообщение майора фон Кесслера, что никакого снабжения для русских корпусов из Германии не допустят. Он добавил, что из-за этого в ноябре корпуса развалятся.

Капитан фон Ягов отмечал, что последовавшее недавно воззвание германского правительства о возвращении в Германию было широко распространено по радио и в газетах, однако эффект имело небольшой. Хотя взгляды весьма противоречивые, но настроение явно против правительства, которое обвиняют в недостатке порядочности, а также за то, чтобы остаться, ведь на Родине никакого выхода нет. Он полагал ситуацию весьма серьезной, к тому же и на фронте в любой момент могли начаться стычки.

На Родине положение правительства и особенно занимавшегося прибалтийским вопросом министерства рейхсвера становилось все сложнее. Вывезли из Прибалтики не так много. К тому же 8 октября пришли сообщения о новых боях под Ригой, масштабы которых поначалу были не ясны, так же как и то, что германские части в них не участвуют. Политические группировки в Берлине использовали эту возможность, чтобы высказаться – и порой в резкой форме – «за» или «против» прибалтийского проекта. В поле обсуждения в прессе попала и личность графа фон дер Гольца, и вопрос о его дальнейшей службе в рейхсвере[349]. Появились и эмиссары Западнорусского правительства, пытавшиеся завоевать симпатии к своей миссии.

12 октября Антанта ввела блокаду в Балтийском море. Рассчитывали и на дальнейшие жесткие репрессии.

Обострение военной обстановки

А военная обстановка во второй половине сентября и действительно стала принимать весьма угрожающие очертания. Нейтральную зону и тыл постоянно беспокоили латышско-большевистские банды, держа в страхе население северной Курляндии, причем они знали, как ловко возложить ответственность за свои бесчинства на немцев. 18 сентября – несмотря на перемирие – последовала атака крупных сил латышей на германский пост на Миссе под Скрайде[350]. В тылу литовский комендант Тауроггенского уезда, угрожая применением оружия, требовал очищения немцами этого населенного пункта. Нарастало количество попыток диверсий на железных дорогах и телефонных станциях.

Приходившие в середине месяца сведения о передвижениях войск позади латышского фронта позволяли сделать вывод о грядущей атаке латышей и эстонцев на Митаву. Сообщалось о переброске эстонской дивизии из Валка в Ригу. На олайском участке фронта показались мелкие эстонские отряды. Там будто бы видели и танки[351]. В Риге ходили слухи о предстоящем наступлении. 23 сентября командование корпуса сочло, что обстановка прояснилась настолько, что можно рассчитывать на эстонско-латышское наступление примерно 1 октября. Крупные эстонско-латышские силы, должно быть, сосредотачивались по обе стороны дороги Рига – Олай, а одна эстонская дивизия – под Штокманнсхофом. И если при этом речь шла не об оборонительных мерах, то штаб корпуса ожидал атаку в обход обоих флангов германского развертывания, а потому направил действия своей разведывательной службы на наблюдение за дорогами, ведущими к Штокманнсхофу, Кальнцему, Шлоку и Туккуму. Он оценивал силы противника в 25 тысяч человек и, из-за решивших вступить в состав рейхсвера воинских частей, считал помехи эвакуации, начавшейся 27 сентября, вполне возможными.

В соответствии с этим командование корпуса стремилось двинуть русские формирования на фронт. 25 сентября были достигнуты соответствующие договоренности с полковником Бермондтом.

Распоряжения о немецко-русском контрнаступлении[352]

Наконец, 30 сентября командующий корпусом отдал тайный приказ, согласно которому на случай эстонско-латышского наступления, которое теперь ожидалось к 6 октября, когда в Риге должно было пройти заседание Народного совета, следовало готовиться к контрнаступлению, получившему кодовое название «Удар молнии». Для этого корпус Вырголича сменял половиной войск фрайкор Дибича на охране железной дороги, а другой – сосредотачивался под Янишками в качестве резерва, группа «Балтенланд» (Немецкий легион) с приданными ей частями располагалась в районе Бауск – Гросс-Эккау для наступления на Кеккау – Торенсберг и для прикрытия восточного фланга под Нойгутом – Шёнбергом, Железная дивизия и корпус графа Келлера оставались в готовности в районах прежней дислокации. Кроме того, в качестве резерва корпуса в Фридрихсхоф выдвигался усиленный батальон из группы Плеве.

В связи с этими распоряжениями мысль о крестовом походе против Советов была практически оставлена. Ведь вскоре выяснилось, что быстро устранить латышскую опасность на левом фланге нельзя. Не было бы более целесообразным сначала позволить латышам атаковать, как предлагалось, представляется сомнительным. В политическом отношении в этом случае предстали бы в более выгодном свете, однако военные перспективы существенно ухудшились бы. Латыши, сосредоточив ресурсы, явно были бы в состоянии прорвать сильно растянутые позиции Западной армии, если только не упредить их своим наступлением.

Независимо от этих, вызванных перспективой эстонско-латышского наступления, мер, несший теперь в одиночку всю полноту ответственности командующий немецко-русскими соединениями полковник Бермондт принял решение атаковать на рижском направлении. Им руководила мысль, что латышей и эстонцев, а они так и не дали никакого ответа на его попытки с ними договориться, следует силой принудить к переговорам и заставить дать проход на большевистский фронт. Ведь и действительно, наступление или железнодорожный маневр за Двниском были совершенно исключены до тех пор, пока к югу от Риги стоят латыши и эстонцы, имея тяжелое вооружение и будучи готовы к атаке. Моральное и формальное право Западной армии атаковать вытекало из того факта, что после вывода германских войск status quo, то есть суверенитет царской России над Остзейскими провинциями восстановлен, а на фронте из-за ежедневных нападений латышей, несмотря на перемирие, было фактически состояние войны. Кроме того за счет прослушки разговоров латышского военного министра выяснили, что латыши намерены подождать лишь прибытия уже отправленных эстонских войск, чтобы затем со своей стороны перейти в наступление на Митаву.

Латвия как база для русских

Но еще до того как дошло до открытой борьбы, полковник Бермондт предпринял решающий политический шаг, ведь 6 октября он заявил, что вся латвийская территория является базой для русских войск, назначив административный совет при Добровольческой русской Западной армии под председательством сенатора Палена. Тот передал собственно местную администрацию латышской Директории. Одновременно полковник Бермондт потребовал от латышей и литовцев борьбы с большевиками, «ведь вообще невозможно понять, как с этими бесчестными людьми можно заключать мир», гарантировав предоставление обеим странам впоследствии полной автономии. Не было никаких сомнений, что это приведет к разрыву с обоими окраинными государствами. Если относительно латышей Ульманиса это было и так неизбежно, то насчет литовцев более компетентный знаток тамошней ситуации рекомендовал бы более осторожную политику. Путь на фронт против большевиков теперь пролегал через северную Литву. Если его придется проложить силой оружия, то это в любом случае означает излишний расход сил. Кроме того, отправка корпуса Вырголича в район Шавлей и его выступление против находившихся там литовских чиновников и охранения обострили обстановку без всякой на то необходимости. Следствием этого было сосредоточение литовских войск между Шадовым и Радзивилишками, а тылы свои они пытались обезопасить за счет переговоров с большевиками. В любом случае ситуация на данном участке пока что оставалась в подвешенном состоянии.

Состояние немецко-русских войск

Для оценки возобновившихся тогда тяжелых боев следует иметь в виду, что в войсках Бермондта воля к наступлению была, однако в военном отношении они были далеко не равноценны. В чисто русских частях, а также и некоторых фрайкорах боеспособность оставляла желать лучшего.

Ни в коей мере не соответствовало требованиям вероятно затяжной длинной кампании в условиях северного климата Прибалтики и оснащение.

Несмотря на все новые усилия и в те времена, когда еще не было запрета на снабжение, запросы войск выполнить не удалось, так что личный состав зачастую был в летней форме, без шинелей, а также в обуви в совершенно неудовлетворительном состоянии. В чем была ошибка, установить тяжело; но сам факт этого был для войск тем более непонятным, что русские и латыши, с которыми непосредственно контактировали войска, зачастую были оснащены куда более хорошим германским обмундированием. И сколь сильное разочарование этим вызывалось, в том числе видно и из того, что 3 октября немецкие солдаты одного из постов предприняли отбитую, правда, атаку на склад обмундирования в Митаве. А так как теперь подвоз с Родины прекратился совсем, рано или поздно дело и вовсе должно было дойти до катастрофы. Сначала, конечно, войска в их порыве вперед не давали себя остановить этим трудностям.

Положение в стане противника

На другой стороне теперь уже стало заметно течение, которое могло бы существенно улучшить позицию немецко-русских войск: мирные переговоры окраинных государств с Советским правительством[353] встретили очень жесткое неприятие консервативных и буржуазных элементов, да и в лучших из латышских частей – бригаде Баллода – это привело к истовому напряжению, которое весьма характерно проявилось в попытках сближения с ландесвером, а также в многочисленных перебежчиках к германским войскам в районе Якобштадта. Поэтому предполагали, что войска Баллода едва ли примут участие в открытой борьбе против немцев и русских. Начатая мобилизация в больших городах – Риге и Либаве – окончилась полной неудачей и привела лишь к усилению антиправительственных настроений, особенно в рабочей среде.

Кроме того, бывший германский ротмистр Гольдфельд образовал фрайкор – частью и из немецких дезертиров, боеспособность которого оценивалась штабом германского корпуса как довольно высокая. Остальные части противника за продолжительное время войны и за счет имевшихся в последние месяцы возможностей для обучения также, без сомнения, улучшились. Они получили из-за рубежа существенное количество оружия и боеприпасов, за чем явно стояла Англия. Согласно латышским источникам, только в октябре прибыли 22 орудия, 124 пулемета, 30 артиллерийских снарядов и существенное количество ручных гранат и винтовочных патронов.

В оперативном плане во вторую неделю октября латыши внешне готовились к обороне. 3 октября с помощью подслушки было установлено, что латышская сторона объявила повышенную боеготовность. Затем 6 октября последовала не вполне развившаяся атака на Олайскую позицию, которая ввела в заблуждение относительно истинных намерений латышей и старательно ими скрывалась.

Для немецко-русских войск благоприятно было и то, что Литва, несмотря на нажим со стороны Англии, поначалу отказывалась от активного наступления против восточного фланга Западной армии. Стянутые под Шадов литовцы выказывали мало желания воевать, они представляли бы серьезную опасность лишь в том случае, если бы латыши и эстонцы сумели добиться тактического успеха.

Наступление немецко-русской армии[354]

И все же командование русской Западной армии полагало, что его база напротив Олайского фронта из-за сосредоточения латышско-эстонских войск в такой опасности, что уже не желало откладывать общее наступление против находившихся к югу от Двины войск прибалтийских государств. Главнокомандующий, «вследствие перехода через демаркационную линию и неоднократных нападений на его подразделения, отдал приказ о контрнаступлении».

Приказ предусматривал, что части 2-го русского Западного корпуса (Вырголича), а также отряды Петерсдорфа, Рикхоффа и Брандиса прикрывали восточный фланг под руководством штаба майора Гётце из полка «Балтенланд», наступая на Шёнберг – Нойгут, в то время как 8 октября Немецкий легион с 4 усиленными батальонами наступал от Эккау на Кеккау, Железная дивизия, усиленная 1-м Пластунским полком[355], – по обе стороны шоссе Митава – Рига, еще одни русский отряд – от Кальнцема и Шлока по обе стороны оз. Бабит, а третий русский отряд должен был прикрывать от действовавших под Туккумом латышских банд.

Атака Железной дивизии повсеместно наткнулась на яростное сопротивление. Болотистая почва добавляла куда больше сложностей, нежели прошедшей весной. Порой всем трем колоннам, которыми наступала дивизия, приходилось идти по шоссе, чтобы продвинуться вперед. Артиллерия смогла открыть огонь лишь из нескольких орудий на дороге, а также на некоторых островах в болоте, в то время как латыши, хорошо ориентируясь на местности, использовали это, чтобы постоянно беспокоить с фланга наступающие колонны немцев. По фронту латыши жестко держались на хорошо оборудованной Олайской позиции по обе стороны Янсона. Лишь поздно вечером 3-му Курляндскому пехотному полку удалось взять штурмом и сам населенный пункт. Оттуда полк уже ночью продвинулся по построенной в ходе Мировой войны мощеной дороге на северо-восток. Его 2-й батальон с тяжелыми боями утром 9 октября под Рудзе вышел на дорогу Кеккау – Торенсберг. Фланговый удар латышей с северо-западного направления был отражен с большими потерями.

На рижском шоссе Баварская железная горстка[356] под командованием капитана авиации Бертольда и части 2-го пехотного полка также еще ночью пробились до Тюрингсхофа, однако под постоянными атаками по фронту и во фланг, при поддержке броневиков, вынуждены были вновь отойти. При этом часть раненых осталась на поле боя, а днем позже их обнаружили со следами жестоких издевательств, сделанных руками латышей.

1-й пехотный полк без серьезных столкновений вышел к Шварценхофу[357]. Но решительного результата там из-за болотистой местности не добился.

Итак, 9 октября на фронте установилось затишье, однако продолжавшийся 24 часа ледяной дождь предъявил к войскам, почти не имевшим укрытия, едва ли меньшие требования, чем атаки предыдущего дня. 2-й пехотный полк удерживал Янсон, в то время как части 1-го пехотного полка, Пластунского полка и егерского батальона были двинуты на правый фланг и там в течение дня шаг за шагом и от дюны к дюне оттеснили упорно оборонявшегося противника на северо-запад.

Решающий результат могло принести только вмешательство с обоих флангов. Северный из них, где был корпус графа Келлера, с тяжелыми боями продвинулся от Блуаднека на Пинкенхоф, однако далее последнего пункта уже не продвинулся.

На правом фланге группа Эккау – основные силы Немецкого легиона – в ночь на 8 октября окончательно сосредоточилась на р. Миссе к северу от Мисхофа. В 6 утра она начала наступление на Кеккау. Фрайкор Брандиса под Бальдоном обеспечивал охрану правого фланга.

Командир фрайкора Штевер писал: «Было уже очень прохладное осеннее утро, когда 8 октября в 6 утра после последнего совещания с капитаном Зиверт пошли в наступление по мосту через р. Миссе к северу от Гросс-Эккау. Все продрогли, мы бивакировали лишь несколько часов, а в предшествующие дни шли усиленными переходами, ведь от мест нашего размещения до района сосредоточения было более 90 километров. И все же настроение было превосходное, ведь мы наконец-то должны были взяться за ненавистных латышей! Авангард с ликованием схватился за винтовки – Баденский штурмовой батальон, фон Медем, Дамм, – ведомый ротмистром Крауссе д’Ави, а я с моим штабом с нетерпением ждал. «Вот теперь пора», – доложил мой адъютант через час, и я, будучи командиром основных сил, пошел вперед с «Балтенландом», фрайкорами Вайкхманна и Штевера. Дорога туда была унылой, широкой и совершенно неухоженной, с обеих сторон – сосновые леса и болота, то тут, то там кое-как построенные крестьянские дома, жители которых с удивлением смотрели на нашу растянувшуюся более чем на 5 километров колонну.

Да и в любом другом месте наша вереница произвела впечатление: форма пехотинцев, кавалеристов, артиллеристов, вперемешку германская и зарубежная! Кому-то не хватало нижнего белья, другому – шинели, третий и вовсе шел почти босой, ведь никаких обмоток уже не было, а в жестких башмаках разбить себе ноги ему не хотелось. Чтобы иметь возможность покрывать маршем большие расстояния, каждая рота обзавелась парой крестьянских телег для поклажи. Тут правил заморенной клячей латыш с перекошенным лицом, а на поклаже сверху сидела долговязая крестьянская девчонка, которой, насколько можно было судить по ее раскрасневшемуся лицу, эта вынужденная военная служба была не так уж и неприятна».

Авангард главной колонны под командованием ротмистра Крауссе д’Ави обнаружил, что высоты южнее Кеккау заняты противником. Он незамедлительно фронтально атаковал по обе стороны от дороги, а также выслал отряд в обход на Ламс. Батальон из основных сил был отправлен в охват справа на Нойхоф.

Латыши держались недолго. Как только стал сказываться двойной охват, они отошли на Кеккау. Около полудня туда же подошел и Баденский штурмовой батальон. Потери, конечно, были не столь уж малы. Командир Немецкого легиона выразил радость и признательность за достойное поведение войск, при этом сведя воедино в «полк «Баден»» под командованием ротмистра Крауссе д’Ави Баденский штурмовой батальон и отряд Медема».

В течение дня авангард по обе стороны дороги в Торенсберг раз за разом сталкивался с противником. Около 4 часов дня капитан Зиверт двинул свои основные силы в атаку на Пляунека, однако был остановлен там сопротивлением латышей, ведь развертывание германской пехоты было невозможно: справа Двина, слева болото. Попытка прорваться с наступлением темноты по дороге провалилась под огнем латышей, а также из-за прочности препятствий. Смертельно усталые войска отразили ночной контрудар.

9 октября и у Немецкого легиона наступило относительное затишье.

В последующую ночь отряд Брандиса доложил, что противник на его участке отошел за Двину. Затем, оставив охранение на Двине, подтянулись к Кеккау и в течение 10 октября очистили от противника остров Дален.

Немецкий легион и правое крыло Железной дивизии в тот день предприняли совместную атаку через Роменсхоф, но теперь латыши оборонялись куда упорнее. В бой, фланкируя, вмешался и бронепоезд с ветки Рига – Рингмундсхоф. Когда в 4 часа дня надо было идти в решающую атаку, вместо этого последовал мощный удар латышей в стык между обеими дивизиями. С помощью резервов Немецкого легиона удалось все же спасти положение, становившееся порой угрожающим. Когда же затем во фланг латышам были двинуты еще и небольшие отряды вдоль Двины, то они под прикрытием сумерек прервали бой.

О боях этого дня корветтен-капитан Штевер в своей живописной манере писал: «С первыми утренними лучами донесение от Брандиса: латыши оттеснены за Двину, завтра утром[358] он будет зачищать остров Дален. Так что, благодарение Господу, в тылу свободно, да и впереди тут же радостные крики, ведь позицию перед нами латыши тоже оставили! Мои возницы чуть ли не верхом на орудиях, бедные лошади простояли нераспряженные чуть ли не всю ночь на обочине дороги: «Господин капитан, давайте пехоту не ждать, а то мы этих собак больше уж не достанем». «Парни, вы сможете?» – крикнул я, и вместо ответа все двинулись вперед, где рысью, где галопом, тремя батареями вдоль дороги на Ригу. До моста было еще добрых 10 километров. Без какого бы то ни было охранения, старый Мольтке[359] был бы вряд ли вполне согласен с таким способом ведения боевых действий. Тут, прямо перед Роменсхофом, последней деревней на пути к мосту через Двину, ровное шоссе, по обеим сторонам широкие канавы, ударили по другому берегу Двины. «Вумм! – Вууй! – Бац!» – и прямо рядом с шоссе разорвалась тяжелая граната из железнодорожного орудия. За ней вторая, третья, но не помогло, нам пришлось отойти, и в пользу хорошей выучки моих моряков говорит то, что мы в такой ситуации вынуждены были развернуть свои дрожки, причем нам удалось это сделать, не понеся каких-либо потерь. Вступление в дело орудий с железной дороги было нашей удачей, иначе на окраине Роменсхофа мы попали бы под огонь с «позиции на дюнах» и несомненно были бы перебиты.

Я встал артиллерией на позицию южнее Роменсхофа, а следующая за нами пехота – к северу от него. Против нас была хорошо оборудованная позиция в дюнах по обе стороны от дороги в 3 километрах от Торенсберга, где был мост. Неподалеку бой и замер на месте. Около полудня мы, наконец, установили контакт с наступавшей по дороге Олай – Торенсберг Железной дивизией. Около 4 часов дня результат должно было принести подготовленное огнем всей имевшейся артиллерии наступление в обход силами Железной дивизии и Легиона. Мое орудие в быстром темпе расстреляло последние снаряды, придержали на крайний случай всего 5 штук, а затем двинулась наша пехота, которая наткнулась на умело проведенную латышскую контратаку. Я могу сказать, что когда я стоял там, скрипя зубами и сжав кулаки, схватка шла за то, «быть или не быть». Но тут напряжение разрядилось, немецкие крики «Ура!» и сигналы белыми ракетами удалялись все более».

Все время порываясь вперед, Баденский штурмовой батальон и 2-й батальон 3-го Курляндского пехотного полка добрались до позиций латышей. Они продолжали наседать и к 10 вечера вышли к Торенсбергу. Разгоревшиеся там ночные уличные бои были прерваны по приказу командования. Артиллерия встала на позиции таким образом, чтобы взять под обстрел с юга мосты через Двину.

Когда стало рассветать 11 октября, противник уже в основном оставил город. В ходе небольших стычек с отставшими от своих частей вражескими солдатами он был окончательно занят.

Тем самым были еще отрезаны и латыши, сражавшиеся южнее Больдераа, которые отступили перед 1-м Западным корпусом. Все, кто нашел себе место на имевшихся плавательных средствах, спаслись за Двину. Положение латышей стало критическим. Их командующий, полковник Земитан, распорядился об оставлении левого берега Двины и об укреплении на правом.

С немецко-русской стороны командование отказалось от наступления через мосты через Двину в Ригу, хотя по всем признакам на серьезное сопротивление латышей рассчитывать не приходилось. С военной точки зрения, здесь решающим было дважды проверенное соображение, что Ригу удерживать очень тяжело, да еще и только на выдвинутых вперед позициях, что требовало крупных сил, и что Антанта имеет под рукой свои суда, чтобы в любой момент изгнать из Риги не устраивающий ее гарнизон этого города.

Кроме того, было еще и желание Западнорусского правительства добиться в ходе переговоров с окраинными государствами соглашения, чтобы затем иметь возможность выступить на восток, то есть против большевиков, а этот замысел уже очень скоро оказался невыполнимым.

Так что при занятии левого берега Двины немецко-русскими войсками центр тяжести усилий был смещен вправо в район Фридрихштадта[360], где штаб Западной армии рассчитывал и на вмешательство эстонцев. Там должен был стоять в готовности усиленный Немецкий легион, чтобы или фронтально встретить эстонское наступление, или же ударить во фланг противнику, двинувшемуся на Шёнберг и южнее его.

Железная дивизия получила приказ нести охранение на Двине от устья Берзе до устья Двины, сосредоточив крупные резервы за своим правым крылом, чтобы иметь возможность при необходимости вмешаться в бои Немецкого легиона.

Латышский контрудар за Двину

Это оказалось даже избыточным. Однако все же силы на участке фронта по Двине шириной в 30 км были столь невелики, что латыши, которые поспешно стянули все доступные резервы с большевистского фронта под Ригу, попытались 14 октября прорваться за Двину к юго-востоку от Риги. Сначала они тщетно пытались это сделать на нескольких участках ранним утром, однако затем ударили через реку по рижским мостам, а также между пасторатом Каттекальн и виллой Бинберг при содействии бронепоездов и нескольких броневиков, заняв Роменсхоф и Рудзе. Там возникло предмостное укрепление глубиной в два и шириной в несколько километров. Между тем немедленно перешедшим в контратаку частям Железной дивизии удалось к вечеру оттеснить противника на всех участках, где он прорывался. Егерский батальон, части 1-го и 3-го Курляндских пехотных полков, Конный полк и артиллерия соревновались между собой в удали в ходе наступления на латышей. Командующий дивизией смог доложить, что «все участвовавшие сегодня в оборонительных боях войска, в том числе отряд броневиков, вновь действовали отлично. Тем самым провалилась широко задуманная атака и попытка выйти на левый берег Двины».

Одновременное наступление более крупных эстонско-латышских сил от Фридрихштадта явно было задумано в качестве отвлечения внимания с фронта на Двине. Вражеские войска еще в тот же вечер были отогнаны силами отряда Рикхоффа.

Тем самым борьба за рубеж Двины подошла к определенному финалу. Немецко-русские части вновь не только продемонстрировали в бою превосходство, но и показали выдержку в трудных условиях и на фоне всяческих лишений, добившись тактического успеха, который можно было бы поставить в один ряд с самыми блестящими военными подвигами Великой войны.

Положение Западной армии во второй половине октября

Несмотря на это, масштабный план русской армии в середине октябре следовало признать провалившимся. Основные ее силы были вынуждены вести непростую оборону на двинском участке фронта. Остальных частей хватало только на то, чтобы кое-как прикрывать ее фланги против эстонцев, латышей и литовцев. Необходимые для этого распоряжения от 24 октября предусматривали, что в дальнейшем рубеж Двины должны были удерживать Железная дивизия и Немецкий легион. Корпус графа Келлера обязан был выдвинуть на Якобштадт смешанный отряд, чтобы принять участок «большевистского фронта». Корпус Вырголича с одним батальоном из Немецкого легиона должен был в районе Радзивилишек заступить на место перебрасываемых частей фрайкора Дибича, а остатки этого фрайкора, а также фрайкор Брандиса под Шавлями должны были соединиться под командованием капитана-цур-зее Зиверта. Группа Плеве, которая к тому моменту находилась у Гробина, была подчинена Железной дивизии.

Надежды на образование единого фронта против Советов оказались впоследствии тщетными. О переговорах с латышами, – а только с их помощью можно было бы освободить для борьбы с большевиками основные силы имевшихся в распоряжении войск, – судя по опыту октябрьских боев, нечего было и думать. Ведь и дальнейшие военные успехи, которые могли привести к повторению венденской кампании, ничего не изменили бы, если только не удалось бы побудить Антанту к отказу от ее прежней позиции по данной проблеме. То, что латыши сами пойдут на уступки, было поистине маловероятно. Смещение настроенного антинемецки главнокомандующего Земитана и военного министра Симонсона и их замена на более сдержанного в своих политических воззрениях, а также более сведущего в военном деле полковника Баллода, напротив, должны были указывать на желание продолжать бой до последнего, с привлечением боеспособных частей Баллода. Нельзя было рассчитывать и на имевшиеся, без всякого сомнения, трения между эстонцами и латышами до тех пор, пока нити прибалтийской политики были в руках англичан.

К этому добавлялось и все более сложное положение со снабжением. И если правительство Германии упорствовало в своей блокаде границы рейха – а в этом после принятых решений сомневаться не приходилось, – то в кратчайший срок должен был сказаться недостаток в самых необходимых поставках. Конечно, не следовало ожидать и гарантий снабжения от интендантства Западной Русской армии, хотя это было бы весьма кстати.

Финансирование бермондтовской затеи с помощью уже начавшегося выпуска временных купюр (так называемых «бермондтовских денег»), номинально покрытых стоимостью курляндских лесных угодий, долгое время продолжаться не могло, если только Западная армия не сможет состояться в политическом и военном отношении. Иначе крах угрожал и в этой сфере. Ведь запрошенная тогда же министром рейхсвера из Берлина конфискация большей части уже напечатанных купюр оказалась самой серьезной помехой делу.

V. Литовский инцидент

Смена командования в 6-м резервном корпусе

12 октября новый командующий 6-м резервным корпусом генерал-лейтенант фон Эберхардт прибыл в Прибалтику и принял командование. Его предшественник, генерал граф фон дер Гольц, все же последовал приказу германского правительства о своем отзыве, хотя ему было вполне ясно, что его отъезд из Прибалтики должен будет пошатнуть доверие войск к их верховному командованию. Несмотря на соображения в пользу военной дисциплины, им руководили сомнения в том, что если он останется, это повредит всей операции на западе России в глазах Антанты, а также надежда, что он сможет воздействовать на своих товарищей в Берлине. Так как он ничего не добился, граф фон дер Гольц ушел в отставку и уже в качестве частного лица вернулся на полигон своих действий еще раз на 48 часов, но без того, чтобы при тогдашнем положении Западнорусского правительства суметь существенно посодействовать делу борьбы с большевизмом. Масштабный план, с которым он выступил в ходе своей миссии в Прибалтику[361], провалился из-за враждебности Антанты и из-за недостатка понимания со стороны собственного правительства.

Генерал-лейтенант фон Эберхардт был знаком с ситуацией в Прибалтике благодаря своей деятельности как командира Добровольческого резервного корпуса в течение нескольких месяцев[362], и, кроме того, его подробно информировали об обстановке в Берлине и Кольберге. От него не укрылось, что различные распоряжения германского правительства и министерства рейхсвера едва ли не порождали недопонимание, а тон отдельных указаний сильно раздражал войска. Прусский военный министр описывал его задачи так:

1. Вывод германских и русских войск в Германию;

2. Охрана и вывод имеющего немецкое происхождение или подвергнутого угнетению населения;

3. Безопасность и вывод балтийского ландесвера, в случае если эта мера окажется необходимой или будет желательной;

4. Вывоз всего военного имущества или же его уничтожение, чтобы оно не могло попасть в руки большевиков.

В ходе различных переговоров, в особенности с присутствовавшим в Берлине начальником штаба 6-го резервного корпуса и с представителями балтийских немцев, генерал-лейтенант фон Эберхардт пришел к убеждению, что при такой общеполитической обстановке и в связи с позицией правительства Германии необходимо провести вывод войск из Прибалтики и ликвидировать весь западнорусский проект. Он надеялся, что «при свертывании этой операции, по меньшей мере, можно будет сохранить для Родины на будущее здоровое ядро – дух победоносных войск, тысячи носителей идеального настроя, который сохранялся в них».

Установление контакта с Западнорусской армией

Когда 13 октября в Митаве генерал-лейтенант фон Эберхардт установил контакт с Западнорусским правительством и сообщил ему о своей задаче, последнее было в приподнятом настроении из-за успехов на рижском фронте. Из-за этого его сомнения не встретили понимания у Главнокомандующего Западной армией, пришлось ограничиться заявлением о готовности оказать помощь в случае изменения военной обстановки.

Генерал фон Эберхардт передал майору Бишофу, как старшему из находившихся в Митаве германских офицеров, указание германского правительства подчиниться ему и выполнить приказ об очищении Прибалтики. Бишоф отклонил это на том основании, что он и другие командиры фрайкоров теперь связаны договором с Западной русской армией и подчиняются князю Авалову. Генерал фон Эберхардт в ответ на это объяснил, что он тогда уже не рассматривает Бишофа и его войска как состоящие на службе рейха и должен будет прибегнуть по отношению к ним к указанным ему принудительным мерам. Но он заявил, что имеет в виду тот случай, что Бишоф еще изменит свою точку зрения.

В остальном же генерал-лейтенант фон Эберхардт ясно осознавал, на сколь слабых основаниях, даже несмотря на одержанные победы, покоится вся затея Бермондта. Для нее не хватало почти всего, что могло бы привести к прочному успеху. Прежде всего, бросалась в глаза разнообразность целей, которые преследовал каждый из командиров в отдельности: борьба против большевизма, свободное расселение, восстановление царской империи. Однако и насчет внутреннего состояния войск, куда пришли из фрайкоров отнюдь не только идеальные их составляющие, командиры, по мнению генерала фон Эберхардта, впадали в величайшее заблуждение. Помимо хороших и верных солдат там были и перебежчики, и солдаты удачи, и самые темные элементы. К их развалу мог привести самый незначительный повод, при этом над частями, словно Дамоклов меч, висел вопрос об оплате. Вскоре надежда на печатный станок лопнула, как мыльный пузырь.

Положение на литовском фронте

Так как при столь значительном расхождении во мнениях о соглашении с командирами немецко-русских соединений об их переброске поначалу и речи быть не могло, генерал фон Эберхардт приступил к выяснению обстановки на литовском фронте. Там недавно было обнаружено сосредоточение войск под Байсогалой и Шадовым, которое представляло собой угрозу для единственной подходящей для вывода войск магистрали Митава – Шавли – Лаугсцарген.

Генерал-лейтенант фон Эберхардт попытался добиться доброго согласия с литовцами и в особенности компромисса между ними и Западной русской армией. Для этой цели через посредничество германского уполномоченного в Ковно он обратился к литовскому правительству и стремился достичь соглашения в ходе личных бесед с литовским делегатом[363]. Однако уже очень скоро у него возникло ощущение, что стоящая за литовцами и латышами Антанта стремится вовсе не к очищению Прибалтики, а к уничтожению Западной русской армии и захвату ее запасов. Поэтому он настаивал перед литовцами на овладении узлом Радзивилишки[364], который литовцы хотели сохранить якобы для связи с антибольшевистским фронтом, где, однако, находились также и значительные склады немецко-русских соединений и аэродром, и потребовал отвода войск под Байсогалой и Шадовым 17 октября. В случае, если этого не произойдет, он угрожал «принять силами войск Германской империи все необходимые меры для урегулирования процесса вывода».

Характерно, что в тот же момент, когда в Литве занимали явно антинемецкую позицию, литовский министр Меркис пытался получить от германских военных представителей в Ковно военные материалы для борьбы с большевиками, причем потому, что поставку их одобрила Антанта (!).

Командующий корпусом был полон решимости при необходимости и с боями обеспечить свободу отступления, а на основании точного знания ситуации в Литве он был убежден, что литовская армия при первом же серьезном натиске попросту разбежится. На всякий случай он подтянул к Шавлям фрайкор Брандиса.

Срок, к которому следовало добиться непременной ясности, был установлен 19 октября, в этот день должен был начаться вывоз фрайкора Дибича. Вплоть до этого вывозом возвращающегося домой личного состава Железной дивизии и Немецкого легиона была полностью загружена железная дорога[365].

Конфликты с литовцами

Между тем война нотами с литовским правительством продолжалась, при этом последнее раз за разом заверяло, что не имеет никаких враждебных по отношению к немцам из рейха намерений, и защищает исключительно свой суверенитет от Западной русской армии. Литовское правительство 16 октября в качестве своего рода знака доброй воли отказалось от очищения Радзивилишек немцами.

В действительности же литовские войска подходили к железной дороге на опасную и все более близкую дистанцию. Под Лидовянами дело дошло до постоянных нападений на германские части. Генерал фон Эберхардт поэтому вынужден был 19 октября принять решение приостановить отправку фрайкора Дибича и потребовать от литовского правительства соответствующего отвода его войск на линию Гринкишки – Розалин – Клаваны. Он вновь подчеркнул свое намерение пробиться любыми средствами. Силы стянутых к магистрали литовских войск оценивались в 10 тысяч человек.

20 октября генерал фон Эберхардт посчитал себя вынужденным повторить свое требование в ультимативной форме, так как литовские патрули обстреляли германские посты на ветке Радзивилишки – Лидовяны. Литовский главнокомандующий[366] вновь ответил заверением, что никаких планов атаковать оставляющие территорию германские войска не имеет и обещал отвести свои части на линию Клаваны – Розалин – Вормяны – Мажеле – Боргойле.

Поскольку данный рубеж не учитывал германские требования, 21 октября фрайкор Дибича с подчиненным ему отрядом Брандиса начал наступление в восточном направлении, чтобы оттеснить литовцев за указанную им линию. Так как последние повсеместно отступали, до серьезных боев дело не дошло. Отряд Брандиса, командир которого всегда находился с литовцами в хороших отношениях[367], попытался побудить последних с помощью переговоров оставить указанные ему в качестве места размещения деревни. Однако еще до того как был достигнут результат, литовская артиллерия внезапно открыла огонь. Одна граната, к несчастью, попала в роту, которая как раз зашла в деревню для раздачи пищи. Итогом этого была гибель 1 офицера и 6 солдат, 6 офицеров, сам капитан фон Брандис и еще 20 солдат были ранены. Капитан фон Брандис, оставшись в строю, теперь уже перешел в наступление и изгнал литовцев из спорных деревень.

Вне зависимости от этого инцидента предательское нападение на стоявшую там добровольческую самокатную роту 7-го егерского батальона последовало и в Шимкайце[368], при этом 6 самокатчиков были жестоко убиты и изувечены.

Тем самым началось состояние войны. Несмотря на это, переговоры с литовским главнокомандующим и его правительством продолжались. Они вращались вокруг требования об удовлетворении за убийство егерей под Шимкайце и вновь о треугольнике железных дорог под Радзивилишками, на который претендовали литовцы, в то время как генерал фон Эберхардт полагал необходимым расстояние в 15 км от литовских постов до магистрали Митава – Лаугсцарген.

Так как в эти переговоры пытался вмешаться и английский представитель в Ковно, генерал фон Эберхардт, в конце концов, предложил образовать нейтральную зону, литовской границей которой была линия Гринкишки – Старые Алькснупы – Розалин – Клаваны, а немецкой – Шидлово – Рамишки – Вельце – Жиборты – Юшканы – Покрой. На следующий день он заявил о готовности оставить также и деревни Вельце и Некрашуны[369], тем самым спорный треугольник оказывался в нейтральной зоне. Но и это предложение литовский главнокомандующий отклонил и настаивал на неблагоприятном для немцев прохождении разделительной линии. Жалобу на убийство германских егерей явно пытались отложить в долгий ящик.

Договор в Радзивилишках

Лишь когда по инициативе командования германского корпуса договорились об еще одном раунде устных переговоров в Радзивилишках, а об удовлетворении из-за убийства егерей в Шимкайце немцы позаботились сами, когда отряд Шаурота взял в заложники командира виновной в этом части и 70 его солдат, 30 октября на совещании между заместителем начальника штаба 6-го резервного корпуса капитан фон Ягов и литовский военный министр Меркис достигли соглашения, по которому были установлены приемлемая для обеих сторон нейтральная зона и демаркационная линия для защиты магистрали Шавли – Лаугсцарген и дороги Шавли – Пожеруны. Кроме того, было решено произвести обмен пленными, а также расследование убийств в Шимкайце смешанной комиссией.

При той степени, которой достигло взаимное раздражение, было вовсе неудивительно, что в нейтральной зоне и в дальнейшем с переменной интенсивностью продолжались стычки и жалобы друг на друга. И все же создание нейтральной зоны не только до некоторой степени обеспечило отправку в рейх немцев, но и сделало невозможным вспышку боев между русской Западной армией и литовцами.

Попытка литовских войск перерезать вторую германскую коммуникационную линию под Русским Кроттингеном – Байореном вызвала в ответ разоружение литовских гарнизонов в Шкудах, Русском Кроттингене и Дорбжанах.

Возобновление транспортировки

31 октября штаб корпуса распорядился о возобновлении транспортировки с 4 ноября. Она распространялась на все части фрайкора Дибича за исключением 51-го батальона и разведывательных формирований, а также на батальон Шаурота, который, однако, пока что оставался на охране южной части железной дороги Шавли – Лаугсцарген. Далее к северу охрану принимали на себя части Немецкого легиона. Для приема возвращающихся из Прибалтики частей командование 1-го военного округа по приказу сверху отправило в район Тильзит – Лаугсцарген отряд силой в 4 батальона, 2 эскадрона и 3 батареи под командованием генерал-майора Ребеля.

Транспортировка была окончена 11 ноября, точно в установленный правительством рейха срок[370].

Положение на фронте на Двине

На двинском фронте после второго сражения под Ригой началась своего рода позиционная война, которая должна была повредить миссии Западной армии сразу во многих отношениях. До тех пор, пока войска ее оставались скованными под Ригой, об ударе по большевизму думать не приходилось. Чем больше проходило времени, тем больше было у Англии возможностей подготовить и снабдить для финальной схватки своих латышских и эстонских вассалов, тем слабее становилась опора в виде частей из рейха, и приближалось то время, когда решающие операции с немецко-русской стороны стали бы невозможны, тем более исчезала фланговая защита, то есть Двина, а пока что она позволяла сохранять путь для возможного наступления на восток открытым. Но и переход главнокомандования латышской армии в руки имевшего военный опыт и вообще дельного офицера – полковника Баллода – уже вскоре должен был сказаться самым неприятным образом.

Из-за строго организованного контроля на границе рейха все сильнее стал сказываться недостаток всего необходимого для ведущей войну стороны, в конце концов, отразившись и на ее способности к операциям, исчезла даже возможность транспортировки войск. Недостаток обуви, нижнего белья и боеприпасов был в порядке вещей. То, что попадало через границу, проходило через руки евреев по контрабандистским тропам. Однако этим не удавалось покрыть даже самую малую часть потребности. Ощущалась и нехватка относительно стабильной валюты. Пополнения для личного состава не было. Отпускники задерживались на границе. Более 3 тысяч военнослужащих Железной дивизии и Немецкого Легиона добровольно вернулись обратно на Родину.

13 октября адмирал британского флота в Балтийском море в высокомерной радиограмме «командиру немецких[371] войск в Усть-Двинске и Митаве» потребовал немедленного отвода войск с позиций под Усть-Двинском к полудню 15 октября, так как они представляют собой угрозу судам союзников в устье Двины. Так как это условие не было выполнено, 15 октября английские и французские корабли под латышским флагом обстреляли Усть-Двинск, высадив крупные силы латышских войск, части Латгальской дивизии. Германская же сторона страдала не только от малочисленности артиллерии, но и от недостатка боеприпасов. Поэтому десантировавшимся войскам удалось оттеснить стоявший там 1-й пластунский полк. Одновременно яростный артиллерийский обстрел был направлен и на Торенсберг. На следующий день части десанта продвинулись через Больдераа на Торенсберг, однако были отброшены войсками Железной дивизии; Больдераа было отбито. Такая же ситуация была и на следующий день.

Далее к востоку 17 октября в наступление на латышские войска, получавшие подкрепления из Риги по железной дороге, под Фридрихштадтом перешли Немецкий легион, фрайкоры Рикхоффа, Йены и Петерсдорфа под командованием майора Гётце. Из-за неблагоприятной погоды и отвратительного состояния дорог атака серьезно осложнилась. Несмотря на это, войска 17-го достигли цели своих атак и 18-го подошли вплотную к Фридрихштадту. 19-го были штурмом взяты позиции под городом, а мост через Двину уничтожен огнем артиллерии. При последнем штурме в первых рядах пал ротмистр фон Йена. Из-за недостатка опытных в военном деле старших офицеров гибель этого выдающегося командира стала тяжелой потерей для немецко-русского дела. Решающему успеху на этом направлении помешал яростный огонь эстонских пулеметов и артиллерии с правого берега Двины. Майор Гётце вывел свои войска из предела их досягаемости.

Вследствие этого фрайкор Вайкхманна отвел свои войска из-под Фридрихштадта. Основные силы Немецкого легиона сосредотачивались в районе Бауск – Бруновишки. На участке берега Двины, контролируемом Железной дивизией, в последней трети октября дошло лишь до местных боев.

Подготовка к общему отступлению

Между тем вывоз войск продолжался. Приказ по корпусу от 10 октября определял порядок отхода всех немецких и русских вооруженных сил за линию Виндава – Дубисса на тот случай, если военно-политическая обстановка сделает необходимым такой маневр. Он должен был проходить одновременно по 4 дорогам, за Немецким легионом шел корпус Вырголича, за Железной дивизией – корпус графа Келлера[372], а группа Плеве обеспечивала в районе Шкуды фланговую защиту со стороны Либавы. Но практического значения этот приказ поначалу не имел.

Планы и надежды Западной русской армии

То же касается и переговоров, которые продолжал вести генерал-лейтенант фон Эберхардт с Западнорусским правительством и его лидерами. У командиров Железной дивизии, а также у главы правительства графа Палена он встретил полное понимание своих вызванных военным положением сомнений, однако наткнулся на ожесточенное сопротивление полковника Бермондта. В то время как граф Пален надеялся на посредничество германского правительства перед Антантой, Бермондт тешился самыми амбициозными проектами и мечтами.

Поводом к продолжению боевых действий – помимо нашептывания отдельных безответственных представителей Антанты – стали также новости из лагеря окраинных государств относительно критического положения в Риге, о принятии главнокомандования стремившимся к соглашению полковником Баллодом, об отставке радикально настроенного полковника Земитана[373] и ему подобных. В конце концов, отправили через посредничество французского капитана телеграмму во французскую миссию в Берлине, в которой просили его признать Западнорусское правительство и о посредничестве перед Англией и Латвией, однако ответа на эту телеграмму так и не получили. Из-за этого было напрасно потеряно время, а оно было дорого. Граф Пален, наконец, решился в конце октября поехать в Берлин лично, чтобы там установить контакт с германским правительством и с миссиями Антанты – попытка, которая между тем также не привела ни к какому позитивному результату.

Так что у Западной армии еще оставалась надежда объединиться с литовцами. Этот замысел, который питал главным образом представитель графа Палена барон Нолькен, с тогдашним, полностью шедшим в фарватере Антанты, литовским правительством воплотить было нельзя. Поэтому Нолькен пытался опереться на прогерманские или пророссийские элементы в литовском народе и армии, а также установить связь с поляками, чтобы вести борьбу с большевизмом силами широкой коалиции. Эти планы, а также попытка привлечь на их сторону командующего Западной армией и большинство командиров фрайкоров, провалились из-за недостатка средств и противодействия Антанты.

Ухудшение военного положения

Части Западной русской армии все еще были скованы на фронте, и, так как среди находившихся на контролируемой немцами территории магистралей рокадных дорог не было, они никак не могли быть сконцентрированы в сколько-нибудь важных пунктах. Еще одним важным источником ослабления было то, что в перспективе войска из Германии должны будут покинуть Литву, а после заключения договора в Радзивилишках это последовало бы совсем скоро. Тогда для Западной армии не оставалось бы ничего другого, как самой принять на себя охрану своей единственной жизненно важной артерии – магистрали Митава – Лаугсцарген, чем она оказалась окончательно скована.

Военные инстанции и правительство рейха

На фоне всех этих устремлений и противоречий командование 6-го резервного корпуса оставалось в большей или меньшей изоляции. Оно могло рассчитывать на поддержку и понимание лишь в непосредственно руководившей ею военной инстанции. Однако и там вынуждены были приспосабливаться к часто меняющимся воззрениям зависящего от внутри– и внешнеполитических обстоятельств правительства. Ясность относительно его политики была лишь в той степени, что оно должно было обязательно приспособиться к пожеланиям Антанты, выраженным в ее ноте от 10 октября. Оно не остановилось бы и перед самыми строгими мерами по отношению к своим же землякам[374]. Из осознания этого и возникали такие меры, как введение пограничного контроля чиновниками криминальной полиции, вмешательство правительства рейха в переговоры с литовцами, последовавшая 29 октября смена начальника штаба 6-го резервного корпуса на бывшего 1-го офицера Генштаба штаба 3-й группы войск рейхсвера майора барона фон Фрича[375], отказ в крайне необходимом для защиты магистрали от литовцев снабжении, в особенности в поставках сапог, постоянное повторение требования вернуть штаб 6-го резервного корпуса в Германию, хотя само присутствие командующего корпусом в Прибалтике, по его глубокому компетентному мнению, было настоятельно необходимо особенно в этой, постоянно меняющейся, обстановке и по ходу важных переговоров с Западной русской армией. Лишь с трудом генерал-лейтенанту фон Эберхардту удалось добиться, чтобы его оставили хотя бы в связи с последним из этих аргументов, а перевод штаб-квартиры корпуса в Бернайтен под Тильзитом был отложен до 9 ноября.

Записи полковника фон Тэра и генерал-лейтенанта фон Эберхардта

Трудности, возникавшие из-за противоречивых мнений, лучше всего видны из двух записей начальника штаба 3-й группы войск рейхсвера[376] полковника фон Тэра и самого генерал-лейтенанта фон Эберхардта.

Первый писал о результатах совещания с тогдашним начальником Войскового управления в министерстве рейхсвера генералом фон Сектом: генерал отнюдь не недооценивал катастрофические следствия крушения Западной русской армии[377]. Однако здесь уже ничего нельзя было изменить, только если ее представители не смогут найти общего языка с миссиями Антанты, а перспективы этого не было. Правительство рейха самым определенным образом заявило Антанте, что Германия не будет оказывать поддержки делу Западной русской армии. Все военные инстанции получили приказ непременно соблюдать это обещание. Если те, кто поддерживают германо-русский проект, выразят повиновение, то вернувшиеся солдаты будут без проблем вновь взяты в германские части. Санкции будут применены только в отношении старших офицеров. Снабжение для этих солдат можно будет иметь в виду, лишь если они по предложению Его Превосходительства фон Эберхардта (?) будут отведены за реку Мушу. Они будто бы и до сих пор в состоянии идти маршем и сражаться.

Для послушных и готовых к выводу частей можно было бы обеспечить снабжение в небольшом масштабе, который посчитает необходимым и предоставит Его Превосходительство фон Эберхардт, но таким образом, чтобы не передать доставленное в руки русским и балтийским немцам.

Генерал-лейтенант фон Эберхардт, в свою очередь, в своем составленном непосредственно после событий отчете о результатах писал дословно следующее: «Выполнение моей задачи было весьма существенно осложнено той неизвестностью, которая царила в Берлине относительно действительного положения дел в Прибалтике, и теми внутриполитическими трениями, что приводили к мерам, делавшим в худшем случае вывод даже сохранивших верность германских частей и вовсе невозможным. Таким образом, была не только закрыта граница, прекращено железнодорожное сообщение, остановлено или же поставлено под каверзный контроль, делавший всякую заботу о войсках невозможной, снабжение, но и оставлялись без всякого внимания все отчеты и обращения за помощью. Если бы не проявленное командованием 1-го военного округа в Кёнигсберге и командованием группы войск рейхсвера в Кольберге, а также 8-й инспекцией военных железных дорог понимание[378] и нуждающаяся в самой серьезной благодарности поддержка штаба корпуса, катастрофа стала бы неминуемой».

Теперь, спустя некоторое время, уже тяжело определить, насколько оправданной была эта критика. Отечественные инстанции, в особенности министерство рейхсвера, очевидно, стремились следить за развитием ситуации. Начальник Войскового управления, генерал фон Сект, в конце октября лично отправился в Восточную Пруссию, чтобы обсудить с тамошними ведомствами и разъяснить им, «в чем, собственно, здесь дело». Однако ему не удалось «довести до находившихся там то тяжелое положение, которое вынуждает нас оставить Прибалтику, последовав требованиям Антанты»[379]. Здесь дошли до того пункта, в котором друг друга понять уже не могли.

Если же был необходим и еще один аргумент, его бы обеспечила отправка войск с востока Германии, которые могли быть двинуты в Прибалтику в момент, когда потребовалось бы добиться решительного результата по отношению ко всему западнорусскому проекту. В связи с царившими тогда настроениями может лишь удивлять, что нацеленный на это план был на деле реализован только фрайкором Россбаха.

С другой стороны, некоторые круги в правительстве, во главе с министром Эрцбергером[380], только ухудшили положение ненужной грубостью. В том числе 30 октября он добился решения кабинета министров, согласно которому вывод войск должен был быть осуществлен к 11 ноября. Подобные решения, касавшиеся и тех частей, что перешли на русскую службу, остались в подвешенном состоянии, ведь их вовсе не собирались исполнять. Они вызвали протесты в Митаве, в ходе которых выпущенное правительством Германии воззвание было расценено как признак слабости. «Не следует нас удерживать от того, чтобы мы послужили Германии так, как сочли нужным, и так, чтобы будущая Германия поблагодарила нас за это. Умудренные тяжелым опытом, мы уже не можем полагаться на обещания германского правительства, столь же мало могут смутить нас и угрозы насилия».

Вступление германских формирований в Прибалтику

О возможности своевольного выступления некоторых воинских частей в Прибалтику в инстанции 17-го армейского корпуса сообщали еще в середине октября. Основания таких намерений следует искать в предстоявшем сокращении армии, в опасениях угрожавшей безработицы и в разочаровании мирным договором. Усилия командных инстанций упредить выступление тех частей, которых подозревали в этом – штурмового отряда Россбаха и 3-го батальона 21-го пехотного полка, за счет их перевода из Торна в Пелплин и Прауст, успеха не имели. 20 октября и в ночь с 21 на 22 октября из Торна отправились 6 офицеров и около 120 солдат, а из Кульмзее выступил отряд Россбаха. Попытки остановить их на пути или же вернуть к повиновению провалились, так как даже оставшиеся в распоряжении командования части рейхсвера не желали применять силу против своих товарищей. Весь отряд, который за счет пополнений разного рода разросся до 1200 человек, под Тауроггеном 31 октября перешел границу и 11 ноября в самый драматический момент прибыл на участок фронта Железной дивизии. В качестве второй группы к этому маневру присоединились из Ангербурга по одному эскадрону из 9-го и 10-го конно-егерских полков общими силами в 3 офицера, 120 нижних чинов и 157 лошадей. Они уже вечером 4 октября выступили из гарнизона и усиленными переходами по 30 часов, когда покрывали по 120 километров, вышли к Неману севернее Гумбинена, переправились через него по бродам и при самых приключенческих обстоятельствах пробились через германские блокадные линии. Затем они погрузились в Батоцки и уже утром 11 октября прибыли в Митаву. 9-й егерский присоединился к Немецкому легиону, 10-й вошел отдельным 5-м эскадроном в Курляндский конный полк. Они верно держались все последние бои вплоть до самого трагического конца.

Министерству рейхсвера оставалось лишь вновь выпускать строгие запреты на переход чинов кайзеровской армии и рейхсвера на русскую службу, на вербовку третьих лиц к русским, на вербовку в лагерях русских военнопленных и на участие германских военнослужащих в сборе материалов для русских формирований.

VI. Последний акт

Положение в начале ноября

К началу ноября в обстановке в Курляндии назрел решительный перелом. Положение было во всех отношениях благоприятным для латышей. Кровавые потери, заболевания, мороз и недостаток во всем, что необходимо для ведения войны, значительно ослабили боеспособность Западной русской армии. Ее собственно русские национальные части показали себя не готовыми к требованиям, выставляемым такой войной, в особенности к эффекту от обстрела из тяжелых корабельных орудий. На пользу латышам пошло и то, что русские стояли именно на том участке, где еще было возможно воздействие с моря. Смена их на немецкие соединения или же только сосредоточение резервов за угрожаемым крылом были невозможны, ведь германское правительство запретило переброску войск по курляндским железным дорогам[381].

Латышам следовало использовать эту ситуацию, чтобы собрать как можно большие трофеи перед предстоящими переговорами с все еще не прибывшей Межсоюзнической Прибалтийской комиссией.

До начала ноября подготовка к контрнаступлению шла при молчаливом содействии англичан. Однако на этот раз эстонцы уже были не готовы принимать участие в предстоящих боях крупными силами, тем не менее, поддержки бронепоездами, артиллерией и прочим оружием, а также угрозы обоим флангам Западной армии со стороны литовцев и флота союзников было достаточно, чтобы обеспечить латышам перевес над ослабленными выводом германских соединений русскими немцами. Они могли с известной уверенностью рассчитывать на успех при переходе в наступление на всем фронте от побережья до Фридрихштадта, так как Двина, из-за начала необычайно ранних и сильных морозов, уже очень скоро перестала быть препятствием.

Стычка под Торенсбергом

Бои начались 1 ноября на нижней Двине ударом латышей под поместьем Дюнхоф юго-западнее Икскюля, который без труда сумели отразить части 2-го Курляндского пехотного полка.

3 ноября вслед за этим, явно в качестве отвлекающего маневра, последовала планомерно поддерживаемая флотом союзников атака на левое крыло Железной дивизии к северу от Торенсберга. Латыши, имея крупный перевес, порой наступая по замерзшим болотам, продвинулись вплоть до высоты под Даменсхофом[382], где их удалось остановить небольшим резервам дивизии. На восточном крыле немецко-русских позиций под Бирсгалленом и Бауском также состоялись в качестве отвлекающего маневра атаки на группу Гётце из Немецкого легиона.

На следующий день атаки продолжились. Войска, 1-й и 3-й Курляндские пехотные полки, держались, однако вследствие чудовищного напряжения и сильного мороза силы их были на исходе. Запрошенную майором Бишофом переброску отряда Россбаха по железной дороге штабу корпуса пришлось из-за блокады железной дороги по распоряжению правительства отклонить. Только лишь для защиты жителей Митавы немецкого происхождения штаб смог усилить Олайские позиции двумя батальонами Немецкого легиона[383], хотя и на фронте последнего уже было оживленно.

5 ноября и в последующие дни латыши вели атаку за атакой, переходя по льду и по торенсбергским мостам Двину. Однако все эти удары были отражены, хотя боевые силы Железной дивизии таяли на глазах. Кровавые потери и болезни, а также обморожения разъедали личный состав частей. Продолжающееся расширение обходного маневра латышей на Запад поставило под угрозу фланг и тыл сражающихся под Торенсбергом войск. Несмотря на это, бои с перерывами продолжались. Немецко-русские части порой добивались даже небольших успехов, однако натиск латышей постоянно возрастал. 9 ноября они вышли к дороге Рига – Кальнцем.

11 ноября передышку левому крылу Железной дивизии принес контрудар с участием прибывшего, наконец, пешим порядком отряда Россбаха. Но прежде, чем он последовал, 10 ноября в атаку под Торенсбергом и западнее перешли латыши. Начались яростные, с переменным успехом бои к юго-западу от города, в которых, в конце концов, одолели латыши. Помощи от стоявших восточнее Шлока русских не было. Не смог добиться перелома и подтянутый из Немецкого легиона полк «Балтенланд». Вечером расположенный на южной окраине Торенсберга дом для душевнобольных перешел в руки латышей, так что защитники города оказались отрезаны.

Но прибывший под Торенсберг и тут же брошенный в контрудар отряд Россбаха сумел все же отбить больницу для умалишенных и освободить окруженные в Торенсберге части. Существенных успехов добился и перешедший к контрудару на левом фланге фронта боев егерский батальон.

Несмотря на это, положение было не спасти. Командование Западной армии, где майор Бишоф принял обязанности начальника штаба, вынуждено было 11 ноября приказать очистить Торенсберг и распорядиться об отступлении на Олайские позиции. А именно: корпус графа Келлера должен был занять район Шлок – Туккум, Железная дивизия сосредотачивалась вокруг Паульсгнаде, Немецкий легион (без отряда Брандиса) держался на линии Нойгут – Гросс-Эккау – Бауск, отряд Брандиса и дальше обязан был обеспечивать защиту железной дороги у Радзивилишек, корпус Вырголича стягивался к Тауэркальну и обеспечивал тылы отряда Плеве, прикрывая со стороны Виндавы.

Ту же задачу под Тальсеном имел 2-й пластунский полк корпуса Келлера. Оставленные под Виндавой и в Митаве части корпуса, германский батальон Лютгенхауса и отряд Адамовича, были подтянуты.

На основании этого приказа были сначала очищены лазареты и склады в Торенсберге, а затем под защитой державшего мосты через Двину арьергарда отходили и сами войска. Егерский батальон прикрывал левый фланг, в то время как отряд Россбаха вплоть до вечера держался на южной оконечности Торенсберга. В самом городе весь день напролет шли яростные бои с вторгшимися туда с северо-запада латышами с тем результатом, что удалось без существенных помех отойти. Последним покинул Торенсберг штаб 3-го Курляндского пехотного полка. Причем, даже когда наша артиллерия открыла огонь по городу, примерно с 30 солдатами и всеми повозками ему удалось прорваться через наступающие цепи латышей.

В ночь на 12 ноября и в этот день Железная дивизия без дальнейших помех вышла на р. Эккау[384] по обе стороны от Митавы. Она была занята небольшими силами, большая часть войск разместилась на квартирах в тылу.

Так как противник по фронту не наседал, для сильно потрепанных частей Железной дивизии возникла, пусть и короткая, передышка. На обоих флангах латыши делали успехи. 15 ноября они хотели выйти к Шлоку и Кальнцему, а на востоке подошли к Бальдону.

Но и в тылу стала чувствоваться перемена положения. Уже 11 ноября в Митаве имели место проявления паники, к этому могли приложить руку агенты большевиков и латышей. Но сами германские войска сохранили их непоколебимо твердую позицию. С гордостью писал о своих людях командующий Железной дивизией: «На разбросанных по всей округе постах, голодая, наполовину замерзнув, без чулок, в разбитой обуви, зачастую даже без шинелей на 15-градусном морозе, с недостатком боеприпасов эти люди держались до последней возможности, при отступлении, если приближался противник, показывая ему зубы, поцарапав его так, чтобы он изошел кровью. Какому солдату и какому немцу из тех, кому пришлось пережить позор ноября 1918 г., не станет тепло на сердце от воспоминания об этих истинно немецких солдатах!».

Положение Немецкого легиона и в западной Курляндии

У Немецкого легиона в ходе этих боев, не считая отдельных легко отраженных ударов гарнизона Фридрихштадта, все оставалось спокойно.

Несмотря на это, и у Немецкого легиона положение чрезвычайно обострилось. В донесении 2-й роты полка Вайкхманна от 11 ноября, после того как приводилась жалоба, что полевые кухни стали непригодны, говорилось дословно: «Легкие пулеметы уже не получается использовать. Все механика стучала и заклинивала из-за недостатка глицерина и керосина. 13 пулеметов более не функционируют, так как очистить их уже нельзя, да и смазки совсем нет.

Несмотря на благостные беседы и утешения, солдаты были угрюмы и недовольны, и с каждым днем все хуже. И сколь рады были наступлению и готовы служить поначалу, столь строптивее и удрученнее шли они на службу теперь. Наиболее остро стоял вопрос обуви, превратившейся в обрывки, так что не было ни одной пары в роте. Следствие этого: половина роты хромает, не способна к маршу. Более 25 человек из роты уже лежат в лазарете, почти ежедневно появляются новые случаи заболеваний. Солдат отправляют стоять на постах, но у них ни шинелей, ни накидок, по меньшей мере у 40% нет и сорочек. Отсюда чесотка, кашель и т.д. Ездовые тоже больше не могут, полуобмороженными и истощенными прибыли они из Бауска. По меньшей мере 60% роты хотят уйти в отставку… В основном это самые старшие по возрасту и испытанные солдаты, которые безропотно и терпеливо сносили все препятствия. Я более не осмеливаюсь проделать с ротой и одного-единственного перехода. Ведь люди просто полягут. О переходе в наступление нечего и думать…».

При оценке действий войск в последующие дни следует учитывать такое их состояние, в этом явно не преувеличивавшем донесении, причем в других соединениях ситуация не особенно отличалась.

С оперативной точки зрения, было, прежде всего, тревожно, что западный фланг немецко-русских частей был полностью открыт, а господство на море флота Антанты позволяло ее подопечным в любой момент начать наступление во фланг и тыл Западной армии. Однако до этого не дошло. Гарнизон Либавы также держался в целом спокойно. Несмотря на это, обстановка в западной Курляндии все более обострялась. Доказательством тому – деятельность слабого, применявшегося на службе в тылу егерского корпуса Гольдинген, о котором его командир капитан резерва Бердинг докладывал следующее: «Латыши постепенно становятся все враждебнее. Вновь доходит до перестрелок с латышскими патрулями, обходящими наши посты. По нашим солдатам, оставшимся в одиночку, стреляют и вооруженные латыши из гражданского населения. В ходе моих многочисленных инспекторских поездок я вынужден всегда иметь в автомобиле несколько солдат с винтовками наготове».

Поэтому капитан Бердинг принял решение ударить на Газенпот, что он описывает так: «Мы изготовились на линии Амботен – Вибинген – Мельдзерн – Нигранден и в ночь с 4 на 5 ноября в сильный мороз выступили на Газенпот.

Кавалерийский отряд, обойдя с востока и севера, отрезал латышам путь к бегству в Виндаву и вскоре с севера вторгся в Газенпот. Затем он был отправлен мною в преследование латышей, побежавших на северо-запад. Потери были невелики. На рынке я смог принять горячие проявления благодарности от только что освобожденных из темницы, куда они были отправлены за свое немецкое происхождение. Доставленные латышские чиновники были частью сняты, частью получили новые инструкции. Донесение об успешно проведенной, несколько рискованной операции в группе[385] вызвало большую радость».

Вторая, также удачная операция была направлена против занятого тем временем латышами Гольдингена. Предпринятое латышами 15 ноября внезапное нападение на этот город было после первоначальных успехов отражено за счет быстрой переброски подкреплений из Газенпота.

Атака группы Плеве на Либаву

В рамках тех же действий по обеспечению фланга и тыла Западной русской армии находится и атака группы Плеве на Либаву. Она последовала 14 ноября еще по приказу князя Авалова, который желал полностью завладеть частью Курляндии позади фронта и тем самым предотвратить высадку латышских войск и их последующее наступление на тыловые коммуникации немецко-русских войск.

Для этого группа уже в первые дни ноября тщетно пыталась застать город врасплох, в связи с чем капитан фон Плеве сосредоточил свои войска у Гробина.

В 7 утра 14 ноября последовала вторая атака на цепь старых фортов Либавы пятью ударными отрядами под защитой имевшихся 3 тяжелых и 5 легких орудий. Атака, несмотря на совершенно неудовлетворительную артиллерийскую подготовку, недостаток сил и немедленно начавшееся противодействие английских корабельных орудий, удалась. Около 8 часов все три форта были взяты штурмом немецкими ударными отрядами. В плен сдались 600 латышей. Повсеместно немцы победоносно продвигались к порту, но вдруг они наткнулись на сильный английский десантный отряд силой в 6 рот. Его атаку удалось отразить, однако положение слабых немецких частей из-за угрозы со стороны английской корабельной артиллерии стало невыносимым. Их пришлось отвести на исходные позиции, где они продолжали содействовать защите фланга и тыла войск в Прибалтике.

Таким образом, и последний подвиг храбрости немецких войск в этой великой мировой схватке в итоге успехом не увенчался. Он принес храброму 2-му гвардейскому резервному полку лишь тяжелые потери, причем среди лучших кадровых офицеров. Среди павших был и командир штурмового соединения обер-лейтенант фон Малорите. Позитивный результат не был достигнут потому, что между тем исход определился и на фронте на Двине. С политической точки зрения, штурм Либавы сказался отрицательно, ведь он был воспринят Антантой как указание на неискренность германской политики.

Межсоюзническая комиссия в Прибалтике

Тем временем к работе приступила Межсоюзническая комиссия в Прибалтике. Руководство ею принял французский генерал Ниссель, Англия, Соединенные Штаты и Италия были представлены в ней каждая генералом, а Япония – полковником. Председательство в германской делегации было поручено вице-адмиралу Хопману. Начальником его штаба стал майор Генерального штаба фон Кесслер, представителем иностранного ведомства был советник миссии доктор фон Дирксен. То, что главой германской делегации назначили морского офицера, было следствием инициативы министра рейхсвера, который знал о заслугах адмирала в ходе тяжелых переговорах в Николаеве и Салониках[386] и упросил его принять на себя эту неблагодарную должность, указав на высокую политическую и национальную значимость быстрого разрешения прибалтийского вопроса. По той же причине последовало и прикомандирование майора фон Кесслера в качестве начальника штаба, ведь он успешно работал с адмиралом Хопманом в Причерноморье. Для верной оценки деятельности германской делегации необходимо понять те базовые установки, исходя из которых они приступили к исполнению своей тяжелой миссии. Вице-адмирал Хопман писал об этом: «Теперь правительства Антанты выставили свое требование об очищении Прибалтики в ультимативной форме и заявили, что ратификация мира Францией, до которой она отказывалась возвратить немцев-военнопленных, а также прекращение блокады и других средств давления последуют лишь после того, когда все германские или бывшие германские войска будут выведены[387]. Министр рейхсвера цель моей миссии обозначал как по возможности быстрое и бесконфликтное оставление Прибалтики, которое необходимо по внутри– и внешнеполитическим причинам. В том же духе высказался в беседе с майором фон Кесслером и начальник Войскового управления генерал фон Сект. Он особо указал, что тактическое положение остающихся там войск с каждым днем становится все хуже.

Межсоюзническая комиссия 7 ноября прибыла в Берлин. Уже на первых заседаниях у нас появилось ощущение, что и генерал Ниссель, и его сотрудники стремятся к как можно более быстрому и мирному разрешению стоящей перед нами проблемы, имея соответствующие указания от своих правительств. Если, несмотря на это, вскоре дошло до разногласий, то они стали следствием не деловых вопросов, а благодаря натуре самого генерала Нисселя, действовавшего умело и целенаправленно, однако из-за своего неуправляемого темперамента легко терявшего всякое самообладание. В ответ на решительные возражения он разражался извинениями в виде потока патетических слов. При этом его манера держаться для нас не была лишена известного комизма, причем она явно не всегда вызывала одобрение и у его сотрудников.

Он с самого начала подчеркивал, что для Межсоюзнической комиссии по Прибалтике и представленных в ней правительств нет будто бы ни «Западнорусского правительства», ни «западнорусских войск», а германское правительство несет полную ответственность за остающиеся в Прибалтике бывшие германские части.

В соответствии с этим он требовал:

1. Немедленного прекращения всех боевых действий и подвоза войск и военных материалов;

2. Скорейшего вывоза войск по железной дороге, причем безопасность этого он лично будет обеспечивать воздействием на литовское и латвийское правительства;

3. Оставление в стране всех не принадлежащих к непосредственному оснащению войск военных материалов».

10 ноября комиссия провела совещание с министром рейхсвера, а 11-го прибыла в Кёнигсберг. Первое ее заседание совместно с командующим 1-м военным округом генерал-лейтенантом фон Эшторфом и обер-президентом Виннигом[388] вследствие резкого выступления французского генерала окончилось большим скандалом. Адмирал Хопман посчитал себя вынужденным заявить резкий протест против данного излюбленного французами тона высказываний, результатом чего было то, что Ниссель стал вести себя сдержаннее и в конце заседания извинился. Второе заседание, проходившее 13 ноября в штабе 6-го резервного корпуса в Тильзите было по форме более умеренным, однако генерал Ниссель твердо придерживался мнения, что германское правительство, как и прежде, несет полную ответственность и за те войска, которые отказались подчиняться приказам и перешли к русским. Опасения, что после вывода германских войск Латвия и Литва окажутся под большевиками и тем самым возникнет угроза восточной границе Германии, генерал Ниссель отверг как необоснованные.

После этого и в последующие недели особую сложность представляло собой то обстоятельство, что помимо сплоченных немецко-русских частей в Прибалтике находился и интернациональный сброд, совершенно лишившийся почвы под ногами за 5 лет войны, а потому зараженный большевизмом. Латыши и литовцы, а также их межсоюзнические покровители были заинтересованы, чтобы на немецко-русские войска были возложены и бесчинства этих мародеров. Усилия германского командующего поддерживать порядок в его войсках и препятствовать всяким инцидентам так и не смогли преодолеть уже укоренившееся предубеждение.

Прибалтийская комиссия и Западная русская армия

По отношению к Западной русской армии Прибалтийская комиссия поначалу занимала совершенно отрицательную позицию. Командующий немецко-русскими частями Бермондт отклонил приглашение прибыть на совещание в Тильзит, справедливо указывая, что в связи с обстановкой на фронте никак не может уехать, а потому приглашает комиссию прибыть в Митаву при гарантии свободного проезда. Глава комиссии в ответ заявил, что мог бы вступить в контакт с Бермондтом исключительно по настойчивой просьбе германского правительства. Так как последней так и не поступило, да и не стоило ее ожидать, поначалу царило затишье.

Между тем положение на фронте изменилось в крайне неблагоприятную для Западной армии сторону. Западное русское правительство уже не могло откладывать необходимость ликвидации всего прибалтийского проекта. На заседании, прошедшем с участием военных лидеров 14 ноября в Митаве, оно решило уйти в отставку. В ближайшую ночь князь Авалов направил генерал-лейтенанту фон Эберхардту телеграмму, содержание которой столь характерно для обстановки и для резкой перемены настроения в штаб-квартире Западной русской армии[389], что мы здесь приводим его дословно:

«Латыши заключили союз с большевиками и, обнажив фронт против них, крупными силами наступают на Митаву, обходя ее с двух сторон. Северное и южное крылья армии в течение сегодняшнего дня оттеснены. Положение под Митавой поэтому стало нестерпимым. Западная армия отходит на линию Шавли – Муравьево – Прекульн и переходит под командование Вашего Превосходительства. В войсках нет ни довольствия, ни денег. Удержать их воедино можно лишь, если и то, и другое будет немедленно доставлено по железной дороге в Прекульн. Эвакуирующие составы должны оставить Митаву завтра в полдень. К этому момент необходимо погрузить 800 тяжело раненных и 1000 женщин и детей. В Торенсберге все оставшиеся там немцы и русские перебиты».

Генерал-лейтенант фон Эберхардт немедленно решил принять на себя эту осложнившуюся за время долгого ожидания задачу. «Требуются долг и честь, – писал он в отчете о своей деятельности, – чтобы в этот критический момент сохранить твердый контроль командования над войсками и провести очищение территории и вывод частей так, чтобы это соответствовало чести немецкого имени и репутации немецко-русских частей».

Трудности оставления территории

Зато те трудности, которые повсюду встречали замыслы генерала со стороны его явных врагов – Межсоюзнической комиссии и инстанций на Родине, должны были отойти на второй план. Только один вопрос, об амнистии для возвращающихся домой солдат, был тем временем улажен окончательно: решением кабинета министров всем бывшим германским частям, которые после повторного приказа последуют ему и вернутся, по предложению министра рейхсвера была обещана полная свобода от наказания, если только они не подпадают под ответственность за преступления или проступки общего характера. Германский уполномоченный в Прибалтийской комиссии настойчиво и энергично выступал против любых попыток отозвать и превратно толковать эти обещания, хотя и сам министр рейхсвера, по меньшей мере в отношении командиров фрайкоров, колебался.

Что касается командиров на местах, в особенности командующего 1-м военным округом генерал-лейтенанта фон Эшторфа, можно было рассчитывать на полное понимание с их стороны.

Самых больших трудностей генерал-лейтенант фон Эберхардт ожидал от частей, которые после вывода штаба корпуса остались более или менее беспомощными и предоставленными сами себе. Он учитывал возможность того, что «кое-где узы солдатской дисциплины были разорваны, а из фрайкоров получились банды грабителей, которые или проходят по стране с грабежами, или же перейдут к большевикам».

«Я попытаюсь, – писал генерал далее, – остановить движение в тыл, чтобы тем самым можно было вывезти по меньшей мере раненых, женщин и детей, а затем уже провести вывод войск в порядке и без катастроф».

Первые меры командования корпуса

Исходя из этих соображений, штаб 6-го резервного корпуса и приступил к руководству над войсками Западной русской армии, причем с чрезвычайной энергичностью. Генерал-лейтенант фон Эберхардт немедленно установил связь с адмиралом Хопманом. Последний предоставлял любую, считавшуюся необходимой, помощь, в особенности столь нужные кредиты, а также снял блокаду границы для снабжения довольствием и обмундированием. Зато он полагал, что необходимо отложить начатые по инициативе генерал-лейтенанта фон Эберхардта мирные переговоры с латышами вплоть до возвращения Межсоюзнической комиссии, отправившейся в Ковно.

Затем последовал однозначный приказ войскам – вопреки переданному прошлым командованием армии распоряжению – всеми средствами удерживать позиции на Аа и на Эккау, а все боеспособные еще части стянуть под Митаву для нанесения контрудара. «Следует довести до сведения всех частей и командиров, – завершалась телеграмма, – только лишь удар сможет предотвратить полное крушение».

Кроме того, по железной дороге в Митаву был отправлен 1-й офицер Генштаба капитан фон Ягов, а 8-я военная железнодорожная инспекция получила приказ возглавить вывоз раненых и жителей страны.

Позиция инстанций рейхсвера

Проинформированное штабом корпуса командование 1-го военного округа организовало из собственных средств формирование поездов со снабжением с 8-дневным запасом на 40 тысяч человек и 8 тысяч лошадей, а также предоставило транспортные средства для вывоза войск и немецкого населения. Помимо согласия на принятие командования генерал-лейтенантом фон Эберхардтом, оно запросило разрешения на переход границы частями 1-го военного округа[390], что было необходимо для поддержки упорядоченного отступления организованных соединений, а также одобрение выплат и предоставления довольствия, при поставках обмундирования, запасов которого у командования военного округа не было.

Министерство рейхсвера лишь частично удовлетворило эти запросы. Однако оно заявило о своем согласии на принятие командования генерал-лейтенантом фон Эберхардтом, хотя отклонило выплату жалованья и отправку продовольствия за линию Шавли – Муравьево. Вступление частей германского рейхсвера на литовскую территорию министр со всей решительностью отклонил, предполагая, что подобный шаг вызвал бы немедленные контрмеры со стороны Антанты, в особенности на нашей западной границе, чем угрожали уже неоднократно. Адмирал Хопман поэтому должен был задержать уже выдвинутый командованием округа к границе отряд Небеля, однако он и сам в переходе через границу усматривал последствия, которые «при нашем тогдашнем положении будут куда тяжелее, нежели вся прибалтийская проблема». По этому поводу началась длинная переписка, не приведшая ни к какому результату. По другим пунктам адмирал Хопман на основании полученных им особых полномочий сумел помочь. В вопросе о выплате жалованья министерство рейхсвера в конце концов уступило.

Днем 16 ноября командующий корпусом вместе с оперативным штабом и необходимыми частями связи смог выехать по железной дороге в Митаву, куда прибыл в полдень 17-го.

Настроение войск

Как это воздействовало на обстановку внутри частей, может показать описание настроения в то время, предоставленное автору адъютантом фрайкора Брандиса:

«Капитан был болен. На улице теперь было холодно, а наши солдаты страдали из-за своего дурного оснащения. Еще одна причина, по которой желали мира. Ведь как часто говорили: «Шинели, ах, мы их сняли с обезьян!», а довольно многие ходили уже и в американских теплых вещах[391]. Однако это были еще не все заботы. Впервые слышалось: «Где же нам взять денег? Штаб больше не хочет давать их»[392]. Брандис бушевал: если мы здесь защищаем немецкие магистрали и вывоз германских частей, нам должны предоставить и германские деньги. «Нет, – говорили нам опять, – мы тут будем тянуть с нашим отъездом, чтобы Бермондт там в Курляндии поскорее его закончил, так или иначе».

Русские или немцы? Кем же мы теперь стали, в этом сомневался и я. Было невозможно это определить. Более того, кем же мы хотим теперь быть? Лишь теперь это стало по-настоящему трудным вопросом. По отношению к литовцам мы вели себя, конечно, как немцы, однако при этом мы просто обязаны были так делать, ведь считая «колчаковцами», нас тут же норовили выставить за дверь. Если мы хотели получить денег, следовало обязательно быть немцами. Ведь у Бермондта ничего не было. А штаб корпуса потребовал в течение двух дней устно заявить, что мы подчинимся ему во всех отношениях, а тогда он даст денег. Я был решительно за такое заявление, ведь, в конце концов, хватит уже, Вульффен тоже, да и, собственно, все другие командиры ворчали на русских. Тяжелее всего это было для капитана. Сможет ли он бросить товарища на произвол судьбы? В самом категорическом тоне он заявил: «Это невозможно! Если мы здесь уйдем, гибель Бермондта предрешена. К неудачам на фронте добавится еще и нападение в тыл литовцев а от всякой связи мы будем отрезаны. Конечно, если господа желают…». Нет, этого они не желали. «Ну хорошо, тогда мы продолжаем делать свое дело». Требуемого заявления сделано не было. Следствием этого было то, что деньги получили только 1, 2-я и пулеметная роты, которые из-за репрессивных мер подтвердили свою готовность к отправке. Остальные терпеливо ждали».

Впрочем, командующий Железной дивизией цитировал такое свидетельство одного из своих подчиненных о том тяжелом времени:

«То, что положение безнадежно, а целей наших достичь уже нельзя, знал каждый доброволец в отдельности. И все же он держался! … Как же это было возможно, чтобы добровольцы, которые, по широко распространенному мнению, служат только за большие деньги, … продолжали верить командованию дивизии даже после явного провала?

Чисто материальные мотивы при такой нагрузке всегда оказываются бессильны; ведь должна быть еще одна причина, чтобы добровольцы связывали себя с черным знаменем. И это была та идея, которую дивизия преследовала до последней возможности, прямо и не отклоняясь».

Бои Немецкого легиона[393]

При крушении Западной армии в самом опасном положении оказался Немецкий легион. Его 2-я бригада, командование которой вместо майора Гётце принял ротмистр Крауссе д’Авис, 12 ноября находилась в виде отдалившихся друг от друга групп под Шёнбергом, Фридрихштадтом, Гросс-Эккау, 1-я бригада майора Курца имела один полк под Радзивилишками, другой – к северу от Митавы. Слабые части под руководством командира артиллерии Легиона майора Миленца несли охрану железной дороги, растянувшись от Янишек до Тауроггена.

12 ноября был отдан приказ о сосредоточении Легиона в районе Бауск – Гросс-Эккау. Несмотря на сильные морозы, первые переходы прошли гладко. 13-го последовали удары латышей на станции Нойгут и Бирсгален, оба они были оставлены немецкими гарнизонами. А днем 14-го батальон полка Вайкманна был совершенно ошеломлен внезапным нападением и вынужден был, оставив часть военного имущества, отойти на юг. Одновременно на южном крыле при Салатах литовцы напали на полк «Баден» и частью рассеяли, частью взяли его в плен.

И все же еще 14 ноября удалось сосредоточить полк «Баден» в Бауске и его округе. Полк «Йена» на следующий день вышел к Радену и Рудзену. Еще западнее в тот же день отступавший из Митавы полк «Балтенланд» должен был сменить стоявший в Гросс-Эккау 2-й батальон Вайкманна, но еще до того как это произошло, последний был атакован превосходящими силами латышей. В Цоден смогли пробиться лишь небольшие его остатки. Полк «Балтенланд» подошел к Гросс-Эккау с запада лишь после окончания боя и, с учетом наступления темноты, отказался от атаки на этот пункт.

Тем самым Немецкий легион оказался рассечен на две части. Сосредотачивающаяся под Бауском 2-я бригада существенно потеряла в своей мощи, полк Вайкманна был фактически разгромлен. Единственно возможным подкреплением был отряд Петерсдорфа, перебрасывавшийся из района Шавлей, 16-го вечером он смог пробиться к бригаде Курца. 1-й батальон Брандиса сосредотачивался под Митавой.

16 ноября шли бои. Капитан-цур-зее Зиверт провел смотр сильно потрепанных частей. На обратном пути из бригады Крауссе под Цоденом его настигла смертельная пуля одного латыша, из гражданских, – какая тяжелая потеря для слепо веровавших в него солдат в такой момент!

В ночь на 17-е штаб Легиона отвел группу Крауссе из находившегося под угрозой со со всех сторон Бауска за ручей Берстель. Группа Курца продолжала прикрывать под Гарросеном правый фланг Железной дивизии.

Последняя занимала позиции по р. Эккау. Сильных атак на нее противник не предпринимал. Резервы были собраны под Митавой и в самом городе.

На левом крыле, на фронте русского корпуса имени графа Келлера, положение еще не прояснилось. Основные силы его, как считали, стоят в Туккуме, выдвинув отряды в Кеммерн, Тальсен и к Виндаве[394].

Группа Плеве сосредотачивалась северо-западнее Прекульна и прикрывала железную дорогу Прекульн – Байорен. Она должна была сосредоточить под Прекульном батальон и бронепоезд в качестве резерва корпуса. В остальном же в эти дни связь группы со штабом корпуса почти полностью отсутствовала.

На востоке у магистрали Шавли – Лаугсцарген литовцы держались пока что спокойно.

Немецкий контрудар[395]

Генерал-лейтенант фон Эберхардт в этой ситуации счел, что сможет провести 18 ноября запланированный контрудар с Эккауской позиции.

Атаку вели с главного ее пункта – по дороге Митава – Олай. Отряд Россбаха и части 1-го Курляндского пехотного полка пробились вглубь вражеской территории на 10 км и захватили 5 орудий и множество пулеметов. А вот русскому отряду Купчинского[396], наступавшему от Вольгрунда, одержать победу не удалось. Латыши в ходе контрудара вышли к местечку Плане к северу от Митавы. Атаки 19 ноября с привлечением частей корпуса Вырголича привели к тому, что Вольгрунд был взят, однако помешать дальнейшему продвижению латышей в направлении Ливен-Берзен – Шиукст не смогли.

Хотя тем самым решающего успеха добиться не удалось, генерал фон Эберхардт полагал, что должен попытаться достичь мирного урегулирования с латышами. 19 ноября он предложил им по радио полное прекращение огня, начиная с полуночи с 19 на 20-е, а также последующие переговоры о перемирии. Он рассчитывал на их согласие на это предложение, так как латышам должно было быть известно, что германское правительство ни в коей мере не согласно с действиями Западной русской армии, а также потому, что генералу Нисселю было бы очень легко добиться такого поворота, воздействуя на латышей.

Так как от латышской стороны не последовало никакого ответа, а Межсоюзническая комиссия ограничилась в высшей степени двусмысленным «призывом к умеренности», германский командующий должен был считаться с сомнительной двойной игрой комиссии или, по меньшей мере, ее председателя.

За это говорил и тот факт, что непосредственно после посещения генералом Нисселем Ковно литовцы стали действовать активнее. Повсеместно давали о себе знать банды и недавно мобилизованные. Даже в непосредственной близости от Шавлей нападали на команды по заготовке дров. Из Куршан выбили отряд жандармов, а в районе Шадова напали на роту из батальона Мальцана и вынудили ее с тяжелыми потерями отступить к Радзивилишкам. Сообщали о наступлении литовцев к Лидовянам, Кельмам и Батоцки.

Позиция правительства рейха и германской делегации в Прибалтийской комиссии

Чрезвычайно тяжелое положение отнюдь не облегчалось и позицией германского правительства, и даже германской делегации в Прибалтийской комиссии. Генерал-лейтенант фон Эберхардт при посредничестве командования 1-го военного округа и адмирала Хопмана еще раз обратился к правительству рейха с запросом немедленно предоставить требующимся для охраны железной дороги Шавли – Тильзит войскам обеспечение деньгами, продовольствием и обмундированием. На случай, если перемирия достигнуто не будет, следовало двинуть на поддержку фронта несколько свежих батальонов и батарей. В противном случае отступление пешим порядком будет неизбежно иметь опустошительные последствия для населения немецкого происхождения и для страны в целом. «Отказ от сделанных мною запросов, – завершалась телеграмма, – неизбежно приведут к катастрофе».

Но и на эту эмоциональную апелляцию никакого ответа получено не было. Лишь 25 ноября командование корпуса узнало из телеграфных переговоров своего начальника штаба с его коллегой из командования 1-го военного округа[397], что позиция министерства рейхсвера по-прежнему абсолютно отрицательная, на основании чего адмирал Хопман задержал на границе отряд Небеля. Однако он потребовал от комиссии Антанты гарантий против латышских и литовских диверсий при проезде по железной дороге, а обеспечение безопасности было обещано ему еще в Берлине и подтверждено и теперь.

Новые атаки латышей. Сражение под Митавой[398]

20 ноября латыши возобновили свои атаки. При этом они планомерно стремились к охвату западного крыла немецко-русских частей, совершенно открытого. Там находились русские солдаты, а боеспособность их постоянно снижалась, в чем сомневаться уже не приходилось. Однако с помощью резервов из Железной дивизии удалось удержаться на р. Швед и тем самым устранить угрозу собственно Митаве, однако далее к западу латыши продвинулись до железной дороги Митава – Прекульн. В центре Железная дивизия отразила все атаки, особенно твердо держался егерский батальон на выдвинутом вперед посту под Красным кругом.

На востоке вместо своего павшего командира командование принял на себя офицер Генштаба Немецкого легиона капитан Вагенер, несмотря на то, что командовать последнему приходилось в кровати, ведь он еще не оправился от тяжелого ранения, полученного при атаке на Торенсберг. 19 ноября отряд Петерсдорфа содействовал удару Железной дивизии, атаковав из Штальгена в направлении Гросс-Эккау. В ходе образцового атакующего порыва он продвинулся вглубь вражеской территории на 6 км, однако затем был отозван на исходные позиции командиром бригады. За правым крылом к Гросс-Швиттену прибыл фрайкор Брандиса. Первоначально ему поручалось отбить Бауск.

Но латыши упредили его атаку. Перебежчики сообщили об их наступлении 20 ноября в западном и юго-западном направлениях. Немецкий легион ожидал атаки на широкой линии развертывания, расположившись группами между Гросс-Швиттеном и Гарроссеном. Самые боеспособные части, отряды Брандиса и Петерсдорфа находилось под Гросс-Швиттеном и Штальгеном. Латыши сосредоточили крупные, значительно превосходящие численно немцев силы, причем на решающем южном крыле, предположительно, была совершенно свежая дивизия Баллода. Боевой состав немецких частей сократился до минимума. И тем не менее, в обеих бригадах атаки по фронту были полностью отражены. На попытки обойти южное крыло обеих групп крупными силами под Гросс-Швиттеном и Штальгеном ответили – капитан фон Брандис справа, а обер-лейтенант фон Петерсдорф слева – умелыми контрударами, которые, несмотря на значительно меньшую численность немцев, привели к полному успеху. Правое крыло Железной дивизии капитанов Кивица и Бертольда также поучаствовало в контрнаступлении. Брандис пробился к Руэнталю, Петерсдорф к Зальгалену и Анненбургу.

Об атаке солдат Петерсдорфа много раз упоминавшийся выше корветтен-капитан Штевер писал: «В ночь на 19-е (?) прибыл Петерсдорф. С рассветом пошли вперед за р. Аа. «Хииии – Юх, юх, юх», – раздался пронзительный боевой клич петерсдорфцев. Растянувшись, они шли вперед многие километры, сопровождаемые одной из моих батарей, а где раздавались их индейские крики, тут уже не было удержу. Противник был отброшен на 6 километров. Вечером майор Курц вновь ненадолго перешел Аа, однако их было слишком мало, а опасность быть отрезанными была слишком велика. И все же мы несколько облегчили положение этой атакой. Несмотря на это, на следующий день к югу от нас латыши под Аннабергом прорвались за Аа, но петерсдорфцы отбросили их назад. Одна из моих батарей при этом взяла противника во фланг. Днем латыши крупными силами атаковали большой мост под Штальгеном. Мои слабые посты на восточном предмостном укреплении застали врасплох, латыши подошли к самой нашей усадьбе. А пушки наши стреляли уже на дистанцию в 100 м, мы открыли частую стрельбу из карабинов, пистолетов по всему, что показывалось. Вот так удалось и эту атаку «смазать».

Мы непоколебимо держали наши позиции».

Вечером 20 ноября легион находился на тех же позициях, которые занимал утром. При самых неблагоприятных обстоятельствах, при 10-градусном морозе и тумане, изголодавшиеся и обносившиеся добровольцы из Немецкого легиона еще раз покрыли славой свои имена. В последующие дни латыши продолжили атаки. Однако их раз за разом отражали, при этом особенно отличился полк «Баден», и все же фронт Немецкого легиона, несмотря на это, шаг за шагом пришлось отвести и за Майтен.

Тем самым наступление латышей по всему занятому немцами фронту провалилось, однако общее положение 6-го резервного корпуса стало столь серьезным, что надо было принимать важнейшие решения. На северо-западе на русских из корпуса имени графа Келлера рассчитывать уже не приходилось. Оба немецких батальона корпуса, Лютгенхауса и Баде, оказались не прикрытыми в районе Туккума. Железная дивизия, после того как последние ее резервы были брошены в бой на р. Швед, была на исходе сил.

На востоке с каждым часом нарастала литовская опасность. 20 ноября литовский главнокомандующий Ляутукас[399] заявил, что вопрос о продлении договора в Радзивилишках, по которому литовцы до сих пор должны были не подходить к железной дороге Шавли – Таурогген, не рассматривается. Таким образом, следовало считаться с тем, что теперь в уже начавшихся беспорядках на железной дороге окажется задействована и регулярная литовская армия. Генерал-лейтенант фон Эберхардт полагал, что «Латвия и Литва, подстрекаемые Антантой, из жадности к трофеям не желают допустить спокойного отхода из Прибалтики, а Межсоюзническая Прибалтийская комиссия преследует только один интерес – еще до перехода границы измотать армию и, если представится такая возможность, уничтожить и обесчестить ее». По его мнению, германское правительство и его представитель не осознавали возникающую в связи с этим необходимость обеспечения вывода войск своими силами. И в тот момент, когда адмирал Хопман вместо ввода в действие отряда Небеля на охрану ветки Тильзит – Шавли потребовал отправки представителей Межсоюзнической комиссии, чтобы остановить литовцев, генерал фон Эберхардт ощутил, что его вместе с войсками отдали на произвол Антанты, желающей их уничтожения, в то время как германский делегат в это попросту не может поверить и, в рамках того, как ему и ставилась задача, пытается за счет запрошенной им отправки представителей Межсоюзнической комиссии добиться организованного вывода войск на Родину, причем почти без потерь.

Еще одна трудность для штаба германского корпуса заключалась в том, наконец, что некоторые русские политические круги из вмешательства германского командования и восстановления тактического положения сделали вывод, что теперь могут и впредь рассчитывать на поддержку всего бермондтовского предприятия германским корпусом. Эта мысль витала и в других головах[400], поэтому генерал-лейтенанту фон Эберхардту, при поддержке командира Железной дивизии, пришлось со всей решительностью выступить против этого. Он полагал, что вынужден распустить соединения Западной русской армии, подчинить себе собственно немецкие части из ее состава и передать князю Авалову командование лишь слабыми русскими отрядами. Новая «группа князя Авалова» должна была любыми средствами вновь выйти на линию Вольгрунд – Шлок, однако тем временем сразу же выяснилось, что это невозможно.

Отступление за р. Муша[401]

В остальном же командующий корпусом из постоянно поступающих к нему сведений, но прежде всего из чрезвычайно напряженной тактической обстановки 20 ноября сделал вывод, что отход за линию Шавли – Муравьево неизбежен. Он назначил на 21 ноября оставление Митавы всеми учреждениями, которые не необходимы при обороне города, то есть госпиталями и т.д. Запланированная под кодовым названием «Розенкранц[402]» операция по отходу должна была начаться в день, который еще предстояло определить, а за 6 маршевых переходов надо было выйти на линию Мешкуце – Векшни. Осью этого маневра поворота под Янишками стал Немецкий легион, теперь уже называемый группой Брандиса. Ей, Железной дивизии и Западной русской армии, были указаны маршруты отступления. Разделительной линией между Брандисом и Железной дивизией стали пункты Анненбург – Гросс-Вирцау – Майтен – Скайсгиры – Грузди, между Железной дивизией и русскими – Вольгрунд – Ливен-Берзен – Альт-Ауц – Лаишев – Муравьево. Штаб корпуса ночью собирался еще до начала отхода перебраться в Шавли.

Ход событий привел к тому, что отход из Митавы перенесли на 22 ноября. Однако из-за недостатка угля и слишком краткого срока запланированные транспортировки оказалось возможным провести лишь частично. Два эшелона с русскими из Западной армии были атакованы под Мешкуце литовцами, их пришлось бросить на произвол судьбы.

Отход частей Железной дивизии прошел без существенных помех.

Куда сложнее обстановка была в Немецком легионе[403]. Там латыши, правда, открыто не атаковали, тем не менее, крупными силами продвигались через Жеймы – Круки в брешь между двумя бригадами. Часть фрайкора Брандиса, которая днем ранее добралась до замка Руэнталь, была вынуждена пробиваться с тяжелыми потерями. Но и бывшая севернее бригада майора Курца должна была в яростных боях под Штальгеном и Гарроссеном обеспечивать себе отход через Гривен – Гросс– и Кляйн-Фельдхоф к Нойхофу, куда она прибыла в 3 ночи 22-го без существенных потерь. 2-я бригада держалась в районе Берстельна.

Еще южнее батальону Мальцана под Радзивилишками удавалось держаться в тяжелых боях с литовцами. Там речь шла об ударе, который предпринял по собственной инициативе известный своей отчаянностью литовский полковник Славацкий. Причем это сопровождалось заявлениями, что никаких указаний от своего правительства он не получал.

Заторы в ходе транспортировки

Хотя тем самым благодаря храбрости германских войск был удержан незаменимый для вывода войск железнодорожный узел, уже тогда начались тяжелейшие помехи для транспортного сообщения. В конце концов, под Мешкуце, вследствие огня литовской артиллерии, застряло большое количество поездов с беженцами и больными. В тылу германских частей прикрытия они были атакованы 300 литовцами при 4 орудиях и множестве пулеметов. Однако бывшим в этих эшелонах легко раненным удалось отразить атаку, хотя это трусливое нападение и стоило 42 человек убитыми. Не хватало продовольствия, топлива, одеял и перевязочных средств. «Ситуация, в конце концов, стала неописуемой». Мы приводим здесь записи одного из офицеров медицинской службы в качестве драматического описания событий:

«Всю ночь напролет с вокзала Митавы отходили поезда, забитые беженцами и ранеными, по улицам громыхали нагруженные багажом повозки. Внезапно колонна остановилась; у интендантской коляски сломалось колесо, ящики полетели на землю, частью разбились, а содержимое их рассыпалось. Радостно вспорхнули на ветру «деньги Добровольческой Западной армии», тысячи и тысячи марок, однако едва ли хоть кто-нибудь наклонился за ними. «Эти кассовые чеки, обеспеченные военным имуществом добровольческой Западной армии, действуют в зоне, занятой ею, в качестве официального платежного средства», – можно было прочесть на них по-русски и по-немецки. Еще вчера во всех лавках за эти бумажки можно было получить товары, в кондитерской давали за них прекрасные пироги, вчера еще Авалов был хозяином Митавы. А сегодня? Где князь, где его русская армия, где его военное имущество? Разбито и развеяно по ветру, точно так же, как эти ящики и миллионы в них…

Медленно и безоглядно шел через эту страну состав с беженцами. С ними уже больше ничего не может случиться, ведь они покидают латышскую территорию, теперь они в дружественной им Литве. Но что же это? Локомотив остановился из-за заграждения, а со всех сторон полетели пули! Литовцы так долго таили в себе свою тихую к нам ненависть, ведь им приходилось бояться нас, а теперь они сочли нас достаточно беспомощными, а потому начали боевые действия. В ужасе завизжали женщины и дети, а русские офицеры и солдаты, которых много было в этом поезде, более полагались на молитвы, нежели на оружие. Только немногочисленные легко раненные немцы[404] не утратили присутствия духа. Быстро высыпали они наружу; обер-лейтенант Хеллинг из нашей седьмой роты (3-го Курляндского пехотного полка), несмотря на простреленные ноги, принял на себя командование. В момент заняли оборонительные позиции, и вот так эта горстка немцев удерживала всю литовскую банду с ее орудиями, пока не подошел еще один состав с беженцами, освободив нас из этого опасного положения.

На станции Шавли Хеллинг был вызван к Авалову-Бермондту, который также находился в атакованном поезде. Князь выглядел еще более бледным, чем обычно, когда поблагодарил его и за его действия пожаловал ему орден Св. Станислава 2-го класса. Я не знаю, была ли такая бесцветность его лица следствием чрезмерного напряжения, или же это был стыд за то, как повели себя его русские, с которыми он когда-то надеялся освободить Москву от большевиков».

Но и на станции Шавли подходившие из Митавы и Муравьево застряли, теперь уже из-за недостатка угля. И вновь запрошенной помощи в виде продвижения вперед частей рейхсвера так и не состоялось. А без этого генерал-лейтенант фон Эберхардт полагал возможность организованного отхода и вывоза имеющегося немецкое происхождение населения исключенной более, чем когда-либо.

Вмешательство Прибалтийской комиссии

А вот Прибалтийская комиссия, напротив, теперь посчитала себя обязанной вмешаться. Ее деятельность по непонятным причинам постоянно прерывалась в связи с отъездом ее председателя в Ковно. Там он призывал литовское правительство к умеренности и отказу от открытых нападений на железную дорогу Шавли – Тильзит, однако всегда в форме, которую можно было бы воспринимать как приглашение к обратному. Был вполне очевиден замысел задержать, чтобы предоставить латышам и литовцам желаемую ими возможность военных успехов. После своего возвращения в Тильзит генерал Ниссель категорически отверг всякое вмешательство в переговоры о перемирии с латышами. Он, очевидно, хотел-таки предоставить им подобную возможность – реализовать их страшно преувеличиваемые военные успехи и взять побольше военных трофеев.

Потребовались бесконечные переговоры с адмиралом Хопманом, которые, помимо прочего, осложняли известия о немецкой атаке на Либаву. Они затянулись еще и из-за поездки генерала Нисселя в Мемель с целью побудить, в конце концов, комиссию вмешаться – в первую очередь литовцев, которые, по мнению Нисселя, до сих пор только защищались от германских мародеров, а теперь вдруг всерьез атаковали под Шавлями и нанесли удар по войскам Немецкого легиона. Теперь генерал Ниссель хотел сдержать латышей и литовцев, но лишь до тех пор, пока это соответствует нуждам вывода германских войск. «Мы в действительности фактически предали бы латышей и литовцев, если бы преждевременным вмешательством позволили переформировать немецко-русские войска, что сумел сделать летом генерал граф фон дер Гольц к пущему ущербу для репутации генерала Гофа и Антанты, которую он тогда представлял»[405].

Во исполнение этой, в любом случае не искренней, политической линии 22 ноября генерал Ниссель в Тауроггене лично отдал литовцам приказ о немедленном отходе и потребовал от литовского правительства отвести его войска на ранее уже определенную дистанцию в 10 км от шедшей восточнее железной дороги демаркационной линии. Кроме того, по предложению адмирала Хопмана он отправил бронепоезд, в котором находились капитан фон Позек и несколько офицеров Антанты, в Радзивилишки, чтобы иметь возможность прекратить бои в случае их возобновления. Так как офицеры Антанты между тем предпочли отправиться в литовскую штаб-квартиру в Шадове, батальон Мальцана, отразив все атаки, вынужден был пробиваться в Шавли.

Продолжение отступления

Тем временем 22 ноября Немецкий легион и Железная дивизия продолжили свой отход. При этом 2-я бригада Немецкого легиона была задержана атаками латышей, а затем отошла на Сессау, а 1-я бригада, не вступая в контакт с противником, подошла к Гросс-Эллей. В ночь на 23-е легион без помех продолжил отступление по шоссе в Шавли, дойдя до Янишек, где пока и остался для прикрытия дальнейшего отступления, в частности – для защиты стремящегося на юг на всевозможных транспортных средствах немецкого населения. Командование им после полной приключений поездки принял майор Генерального штаба фон Лёвенфельд, направленный командованием 1-го военного округа. На двух локомотивах он доехал до Майтена, там вступил в бой с литовцами и забрал с собой в Янишки многочисленных беженцев из числа балтийских немцев.

С запада от русских не было никаких известий. Знали только, что батальон Лютгенхауса в полном порядке отходит на крайнем левом фланге.

23 ноября там возникла критическая ситуация, ведь группа Плеве, видимо, введенная в заблуждение одним из прибывших к ней представителей Прибалтийской комиссии, и полагая, что в ней уже нет необходимости, начала отступление к границе. Попытки командования корпуса задержать группу провалились из-за отсутствия связи. Таким образом, ветка Прекульн – Мемель для продолжения отхода исключалась, а левое крыло лишилось прочнейшей из своих опор. Группа без помех и в полном порядке добралась до Мемеля. Присутствовавшие там представители Антанты попытались принудить отряд к сдаче оружия, чтобы затем куда-то вывезти их с неизвестной целью. Из-за этого пошли стычки с контролирующими офицерами союзников, при этом генерал Ниссель полагал возможным уладить их за счет угрозы обстрела открытого города Мемель военно-морскими силами Антанты.

В этой ситуации генерал-лейтенант фон Эберхардт на худший из случаев предполагал действовать испытанными военными средствами, ведь помощи с Родины не поступало, а Прибалтийской комиссии не удалось сдержать латышей и литовцев. Он решил в такой ситуации с оружием в руках и с боями продолжать отступление, пробившись на Родину, что, разумеется, означало бы бросить беженцев и военное имущество.

Необходимые для исполнения этого решения приказы были отданы в течение 23 ноября. Они предусматривали, что после реализации маневра «Розенкранц» войска 27-го будут отдыхать, а затем должны сосредотачиваться:

Немецкий легион у Шавлей, Железная дивизия у Куршан, корпуса имени Келлера и Вырголича под Попелянами.

Требующиеся для этого передвижения должны были проводиться до 1 декабря в ходе операции под кодовым названием «Гильденстерн». В случае, если организованные марши и транспортировки станут невозможны, под шифром «Офелия» следовало пробиваться в Германию:

Немецкому легиону через Кельмы – Таурогген на Пожеруны или же через Шавкяны – Колтиняны на Нове-Място;

Железной дивизии через Лукники – Константинов на Швекшни или через Лукники – Зоряны на Вевиржаны;

Объединенным русским корпусам через Тельше – Плунгяны в Мемель.

В ходе движения на прорыв части должны были забрать с собой своих больных и раненых, уничтожив все излишнее имущество и снабжаясь с окрестной территории.

Генерал-лейтенант фон Эберхардт сообщил командованию 1-го военного округа о своих намерениях, при этом еще раз подробно описав невыносимую обстановку. Ему было совершенно ясно, что реализация операции «Офелия», хотя бы из-за необходимых реквизиций и неизбежных при этом эксцессов по отношению к местному населению, приведет к тяжелым недоразумениям. Денег для свободной закупки и оплаты правительство рейха так до сих пор и не предоставило. Все донесения и запросы штаба 6-го резервного корпуса, несмотря на ходатайства командования 1-го военного округа, понимания в ответственных за это инстанциях не встретили.

Германский комиссар продолжал обеспечивать отступление за счет своего посредничества в Прибалтийской комиссии. Правительство рейха попыталось задобрить литовцев, бесплатно передав им все запасы, оставшиеся на складах в Литве, а также все железнодорожное имущество. Тем самым вопрос о выводе войск был переведен именно в тот сценарий, на который и генерал фон Эберхардт, и командование 1-го военного округа в интересах репутации германской армии идти не желали: находившиеся в Прибалтике части были полностью в руках комиссии Антанты. Литовцы и латыши без боя достигли того, чего хотели, – очищения занятых территорий и захвата имущества германских войск. Репутации Германии был нанесен тяжелый удар. Как заметил один из присутствовавших офицеров, последовавшее затем согласие Межсоюзнической комиссии на это предложение было лишь «доказательством, что оно было ошибкой». Генерал фон Эберхардт, несмотря на это, продолжал попытки силой защитить честь рейха и германских войск.

Какие трудности помимо этого приходилось преодолевать генералу и в среде своих же солдат, следует, например, из приводимых ниже записей, сделанных в те дни уже много раз упоминавшимся адъютантом фрайкора Брандиса:

«И вновь было большое совещание командиров (в Шавлях), куда капитан взял и меня. И только он яростно сцепился[406] с майором фон Лёвенфельдом, новым командиром Легиона, как дверь отворилась, и на пороге показался генерал фон Эберхардт. Он тут же взял слово для длинной, явно подготовленной заранее речи, просто блестящей. Коротко говоря, он заявил, что мы попробовали то-то и то-то. На Родине нас осудили. Он не хочет говорить, насколько мы были принуждены к этому с той или иной стороны. По его мнению, мы стояли за правое дело, проявив любовь к Отчизне и мужество. Но не получилось. Наши командиры тоже пытались помочь, запросив правительство о помощи, а его – о принятии командования. Он охотно прибыл, чтобы помочь нам. Ему удалось, в том числе с помощью комиссии Антанты, установить перемирие между нами и литовцами. И вот он прибыл с амнистией от правительства. Теперь же он требует от нас лишь подчинения его приказам. Он не может полагать, что кто-либо стремится теперь от этого отказаться. Намерение когда-то действовать и без правительства, в конце концов, оказалось лишь мужественной попыткой. Теперь же не подчиняться правительству суть преступление. Он не думает, что среди собравшихся найдется хоть один, кто был бы склонен к этому. Молчание он воспринимает как согласие. Он благодарит всех за доверие и т.д. И тогда он так подействовал на всех распетушившихся, что они уже более не возвращались к начатому. Инцидент был исчерпан. Были готовы идти туда, куда пошлет их правительство».

Между тем Железная дивизия 23 и 24 ноября при легкой оттепели продолжала свое отступление без помех со стороны противника. Ее войска сосредоточились в районе Альт-Ауц – Муравьево – Жагоры. Настроение и дисциплина в частях были хорошими.

Русские войска вышли к Муравьево – Попелянам.

Немецкий легион оставался у Янишек, чтобы прикрывать стоявшие севернее Шавли эвакуирующиеся обозы.

В Шавли тем временем, преодолев некоторые трудности, прибыли начальник штаба генерала Нисселя полковник Досс и германский майор Кесслер. Благодаря воздействию на офицеров удалось сдержать регулярные литовские части и очистить многие населенные пункты на ветке Шавли – Радзивилишки. Однако они, конечно, не смогли помешать продолжающимся в тыловых районах действиям иррегулярных банд.

И все же добились восстановления железной дороги, освобождения проезда у станции Шавли, а 25 ноября движение поездов с эвакуирующимися возобновилось. Остальные маневры также в последующие дни прошли без существенных помех. Русские и Железная дивизия оставались в полосе магистрали Муравьево – Шавли, где сохранялся покой.

Новые требования комиссии Антанты

Вероятно, именно поэтому глава комиссии Антанты не преминул в ходе состоявшегося 26 ноября совещания с генерал-лейтенантом фон Эберхардтом предъявить новые требования, ультимативный характер которых следовал из сообщений о намерениях Антанты, сделанных прямо перед началом беседы с комиссаром германского правительства. Согласно им, Антанта предполагала, в случае, если дела примут нежелательный для нее оборот, не только побудить латышей и литовцев к возобновлению боевых действий, но и ввести войска в западную Германию и возобновить блокаду в полном объеме. Прибалтийская комиссия угрожала немедленным отъездом.

На поставленные на совещании вопросы, остается ли командиром частей генерал фон Эберхардт, будет ли окончен вывод к 13 декабря и будет ли сдано имеющееся военное имущество, командующий корпусом смог с некоторыми оговорками ответить утвердительно. Менее безвредным было требование немедленного очищения Янишек, ведь тем самым лишились бы важного пункта погрузки, а вывоз Немецкого легиона замедлился бы. В целом генерал фон Эберхардт в миссии Досса усматривал попытку возложить на него ответственность за то, что он – хотя бы из-за недостатка коммуникаций – контролировать не мог. Немедленное оставление Янишек должно было еще более затруднить очищение полосы железной дороги к 13 декабря. Кроме того, давали себя знать недостаток подвижного состава, особенно локомотивов, а также продолжавшиеся помехи на железной дороге со стороны литовцев, что делало поставленные сроки едва ли реальными. Однако, если они будут нарушены, следовало считаться с карательными мерами Антанты и ее вассалов против последних немецких частей в Прибалтике, с их разоружением и ограблением. В любом случае, намерение командующего корпусом вывести его войска в Германию с честью было бы поставлено под вопрос. Его подчиненные, майор фон Лёвенфельд и майор Бишоф, высказали те же сомнения и настойчиво отстаивали свое мнение перед командиром и начальником штаба корпуса, которые поначалу склонялись к точке зрения, близкой к позиции комиссии. Чтобы продемонстрировать последней добрую волю, в конце концов, по железной дороге был вывезен и 3-й Курляндский пехотный полк.

Решение о частичном отходе пешим порядком

Генерал-лейтенант фон Эберхардт в целом придерживался того, что отход должен хотя бы частично производиться пешим порядком, а потому не позволил смутить себя пришедшим 29 ноября «приказом»[407] Прибалтийской комиссии, где вновь предписывался исключительно железнодорожный путь сообщения при выводе войск. Штаб корпуса весьма холодно указал на невозможность его реализации при условии соблюдения срока (13 декабря), к тому же теперь в качестве станций погрузки в распоряжении оставались лишь Шавли и, в ограниченном масштабе, Муравьево. Кроме того, подчеркивалось, что войска доведены до белого каления каверзными требованиями, а безопасность членов комиссии тем самым уже окажется под серьезной угрозой.

В любом случае оставался приказ от 27 ноября, согласно которому по железной дороге должны были отправляться лишь беженцы и отставшие, части корпусов имени графа Келлера и Вырголича, штаб русской Западной армии, едва ли способные к маршу части Железной дивизии и потребные для охраны магистрали войска Немецкого легиона. Все прочие соединения должны были отступать примерно по тем маршрутам, которые были намечены в операции «Офелия», так что к 13 декабря Железная дивизия вышла к Байорену – Мемелю – Прёкульсу, а Немецкий легион – к Хайдекругу. Выступление с мест размещения должно было последовать между 2 и 4 декабря. Штаб 1-го военного округа и министерство рейхсвера заявили о своем согласии с планом отхода. Командование корпуса предполагало, что до 5 декабря оно будет оставаться в Шавлях, а затем отправится в Тильзит.

Между тем начальник штаба генерала Нисселя полковник Досс отправился к латышскому главнокомандующему Баллоду и добился заверения, что его войска не будут мешать выводу войск, а до 13 декабря атак предприниматься не будет.

Назначение контрольных офицеров Антанты

В то время как очищение шло своим чередом, Прибалтийская комиссия создавала все новые поводы к трениям, ведь, несмотря на контрпредложения адмирала Хопмана, она командировала на все пункты погрузки контролирующих офицеров Антанты, которые в том числе мелочно следили за отправкой запасов и имущества, чтобы зарезервировать для избалованных ею литовцев максимальные трофеи. Зачастую они мешали планомерному отходу поездов и приводили и без того раздраженных немецких солдат в подлинную ярость. Неизбежные из-за этого инциденты вновь вызывали жалобы и безотрадные обсуждения.

Никуда не делись и сложности с инстанциями на Родине. Они порой вообще не учитывали настроение войск, которые доставили им столько трудов и хлопот, но, тем не менее, заслуживали этого своими боевыми подвигами в борьбе с большевизмом. С другой стороны, штаб корпуса, наблюдавший эти свершения непосредственно, полагал себя обязанным вступиться за интересы своих солдат и обеспечить соблюдение данных им обещаний.

Положение войск в Прибалтике ухудшалось и отравлялось бесконечными нападками на них в большей части отечественной прессы, видевшей в балтийцах в первую очередь политических противников, «реакционеров», и считавшей их угрозой революции и тем, кто ею воспользовался[408]. Так что постоянно ставилось под вопрос обещанное войсками освобождение от наказания и подразумевалось начало расследования действий ответственных за неповиновение частей в Прибалтике командиров после их вступления на землю Германии[409]. Не обращая на это внимания, адмирал Хопман 3 декабря на основании данных ему правительством рейха полномочий подтвердил полное освобождение от наказания всех, включая майора Бишофа, который ни о чем подобном для себя не просил. Последовавшие за этим дебаты в германском правительстве и в прессе ничего в этом уже не изменили.

В вопросах передачи лошадей и запасов оружия, обмена бермондтовских денег, размещения вернувшихся на Родину соединений во временных лагерях, их отправки к месту демобилизации, вступления в рейхсвер, особенно в Восточной Пруссии, и прочих проблемах экономического порядка долгое время сохранялась неясность, приведшая к озлоблению частей против правительства и все большему их недоверию к штабу корпуса. Генерал-лейтенант фон Эберхардт вынужден был настойчиво вступаться и за русских, у которых на границе забирали оружие и боеприпасы. Однако, в конце концов, были в целом учтены пожелания командующих частей, в частности, насчет проезда единым составом с оружием и лошадьми прямо к месту демобилизации.

Возобновление малой войны

Между тем, несмотря на все заверения, малая война отступающих войск против латышей и литовцев возобновилась. Откуда дул при этом ветер, следует из длинной телеграммы, где начальник Межсоюзнической Прибалтийской комиссии обращался со всевозможными жалобами в министерство рейхсвера, а в заключение говорилось: «Латыши и литовцы прервали свое наступление и уж, конечно, без должной причины его бы не возобновили. Однако они и впредь готовы позаботиться о соблюдении своих прав, если это потребуется. Комиссия взяла на себя по отношению к ним обязательство – обеспечить соблюдение их прав и вывод войск с величайшей поспешностью. Если же так не случится, Комиссия от имени держав Антанты потребует от них возобновить наступление».

Угроза эта и действительно была передана латышам и литовцам с помощью инстербургской радиостанции. И потому было вовсе неудивительно, что они атаковали везде, где еще только можно было что-нибудь ухватить. Литовцы при этом закрывали глаза на то, что латыши переступали их границы. В этой же связи следует понимать и последовавшее 26 ноября объявление Латвией войны Германии.

Латыши 30 ноября атаковали стоявших под Лаишевым русских и вынудили их отступить в Муравьево. Тогда же сообщалось о сосредоточении крупных сил литовцев под Радзивилишками, а потому совершенно незаменимые для эвакуации станции между Шавлями и Радзивилишками оказались под угрозой.

В первые дни декабря латышские и литовские патрули также постоянно тревожили на магистралях Муравьево – Шавли и Шавли – Тильзит. 3 декабря Железная дивизия была вынуждена очистить от превосходящих сил регулярных латышских частей местечко Окмяны. Латыши были ошарашены и обратились в бегство с тяжелыми потерями. Муравьево очистили в тот же день, а погрузку русских перенесли в Векшни. Немецкий легион 3–4 декабря также сражался с литовскими бандами.

Провал Прибалтийской комиссии

Несмотря на все усилия германской делегации, в Прибалтийской комиссии остались неуслышанными постоянные протесты: против продвижения латышей на литовскую территорию, насчет убийства немецкого летчика, помех на коммуникациях, чинимых литовцами, а также о многочисленных прочих инцидентах. Комиссия 3 декабря выехала назад в Тильзит.

Помимо этого командованию корпуса приходилось постоянно преодолевать и внутренние трудности. Неосторожные высказывания одного младшего офицера пробудили в Прибалтийской комиссии сомнения в лояльности Железной дивизии и ее командира, однако их удалось устранить разъяснениями начальника ее штаба майора Бишофа. Последний заявил, что будет следовать указаниям своего командования и после перехода границы. Почти ежедневно случались выступления и выходки против отдельных солдат. Были и оскорбления в адрес офицеров Антанты, в их автомобили и квартиры бросали ручные гранаты. Командиры воспрепятствовать этому не смогли, так как в этом с охотой участвовали и бродившие вокруг многочисленные мародеры, а даже надежные элементы были постоянно крайне раздражены появлением антантовских офицеров и их подопечных. Тот факт, что в остальном общее впечатление от германских частей было вполне благоприятным, следует из многочисленных донесений и также из того, что при отступлении гарнизона город Куршаны через свой комитет передал в подарок сигареты, фрукты и тому подобное.

Поведение русских

Особое дело представляли собой русские. В их среде раз за разом всплывали фантастические идеи насчет их будущего. В то время как полковник Вырголич выказывал должное понимание обстановки и никак не препятствовал выводу своих частей в лагерь в Нейссе, к князю Авалову, судя по докладу командующего корпусом, приходилось «применять все средства убеждения и беспощадно разъяснять истинное положение дел в его войсках, чтобы вернуть его на почву фактов».

При этом, естественно, играла роль и тревога о дальнейшей судьбе войск и его собственной персоны. Сколь туманной она была, следует хотя бы из того, что Антанта в эти дни выступила с предложением, чтобы Западная русская армия через Либаву была отправлена к полностью разбитой Северной армии генерала Юденича[410], при том что сами русские и некоторые круги в германском правительстве подумывали об отправке к Деникину[411]. Так как это так же было невыполнимо, остановились на вывозе в Германию, в основном в Нейссе и Альтенграбов.

В эти первые дни декабря удалось, в том числе по дисциплинарным соображениям, вывозить только по железной дороге. За русскими следовал целый ряд более или менее мобильных немецких частей. Помех в работе железных дорог за счет неутомимого труда 8-й железнодорожной военной инспекции и ее персонала, в особенности начальника движения регирунгсрата Пэтцольда, не возникало. Случавшиеся порой заторы на станции Тильзит быстро устранялись.

С 5 декабря бои с бандами под Окмянами, Попелянами, Шавлями и так далее приняли угрожающий характер. Даже духовенство призывало к борьбе с немцами. За счет подкреплений для охраны магистрали в районе Китовяны – Лидовяны удалось поддерживать функционирование железной дороги, однако последние эшелоны отступавших войск от атак превосходящих латышско-литовских сил спасти не получилось.

Отступление на Родину пешим порядком

В связи с этим генерал-лейтенант фон Эберхардт тогда же распорядился об окончательном отходе все еще находившихся в Литве частей Железной дивизии и Немецкого легиона на Лаугсцарген – Тильзит и к Мемелю. Вечером 6 декабря штаб корпуса отправился в Бернайтен под Тильзитом. Немецкий легион удерживал станцию Шавли до 8 декабря. Затем с последним транспортом командир его покинул город. За его спиной на воздух взлетели железнодорожные пути и склад боеприпасов, ведь содержимое его майор фон Лёвенфельд оставлять литовцам не хотел. 6 тысяч новых винтовок, оставшихся на губернских складах, были лишены прикладов.

Генерал Ниссель не замедлил отдать литовцам приказ о взятии под контроль магистрали Шавли – Пожеруны для «защиты от разрушения ее бандитами». Протест генерала фон Эберхардта и уважение к силе германского оружия привели, однако, к тому, что это необъяснимое указание выполнено не было. Лишь под Шавлями дело дошло до стычек с бандами грабителей.

Но и отход последних немецких частей был делом непростым. Снегопады, дожди, размытые дороги, плохие условия для ночлега, выбившиеся из сил лошади затрудняли движение и приводили к задержкам. С другой стороны, весь марш шел при полном согласии местного населения. Предусмотрительная работа штаба корпуса и интендантства позволила обеспечить все потребности за счет приемлемых договоренностей по оплате наличными. От реквизиций смогли воздержаться, так что отпала и эта, самая частая, причина размолвок. До боев с бандами дошло только под Кельмами, причем это были вовсе не литовцы, а русские и дезертиры из немцев, а на них литовские власти явно никакого влияния не имели.

На деле же к установленному сроку 13 декабря на землю Родины уже вступили полностью Немецкий легион и большая часть Железной дивизии.

Все еще находившиеся на литовской территории части Железной дивизии, в основном отряд Россбаха, 14 декабря после нападения литовцев на Ретово понесли потери пленными и лишились части имущества. Обер-лейтенант Россбах не замедлил принять на себя ответственность и 15-го освободил товарищей контратакой, отбив потерянное имущество. Освобожденные были полностью ограблены, их насильственно угоняли вглубь Литвы.

Так и завершились бои германских частей за пределами германских рубежей, по меньшей мере – безусловным тактическим успехом. Отряд Россбаха 16 декабря без помех перешел через границу.

Последний протест Прибалтийской комиссии

Межсоюзническая Прибалтийская комиссия не смогла воздержаться и заявила протест и насчет вывода последних частей пешим порядком, пригрозив генерал-лейтенанту фон Эберхардту и его начальнику штаба применением параграфов 228 и 229 версальского диктата – ответственностью перед военным трибуналом союзников. В то время как адмирал Хопман возразил против этой выходки, генерал фон Эберхардт высказал предположение, что здесь речь идет в первую очередь о проявлении злобы из-за вывезенной материальной части и о стремлении напоследок все-таки выдать ее не только литовцам, но и латышам, несмотря на недавнее объявление ими войны. Так как дальше этого дело не пошло, все постепенно ушло в песок. Некоторое время еще продолжался лишь обмен нотами насчет сдачи имущества. Наконец, 15 января Межсоюзническая комиссия провела свое последнее заседание в Берлине.

Роспуск прибалтийских частей

В остальном роспуск соединений под руководством штаба корпуса прошел гладко. Настойчиво требовавшееся жителями Восточной Пруссии оставление прибалтийских частей в качестве подкрепления для охраны границы против возможных вторжений латышей и литовцев министерство рейхсвера отклонило по дисциплинарным соображениям и вместо этого перебросило в приграничные районы одну бригаду рейхсвера из глубины Германии. Отдельным бойцам из сражавшихся в Прибалтике частей было разрешено в установленном порядке вступать в ряды рейхсвера или же на службу в хозяйственные учреждения в Восточной Пруссии. После некоторых колебаний, в конце концов, был прояснен и вопрос об амнистии, согласно данным ранее обещаниям. Отправленный в Восточную Пруссию полковник Хайе[412] смог устранить некоторые недоразумения и сомнения у недостаточно ориентированных в ситуации военных и гражданских инстанций.

Транспортировка войск из Прибалтики к месту их демобилизации началась 18 декабря. Она прошла, не считая некоторых трудностей по ходу переговоров, планомерно, с кратким перерывом на Рождество.

8 января все транспортировки войск были завершены. Штаб 6-го резервного корпуса 9 января так же смог отправиться к месту своей демобилизации в Штаде. Командующий корпусом после нескольких напряженных совещаний добился согласия берлинских правительственных инстанций на принятые им меры. Конечно, выразить ему благодарность за его самоотверженную работу тогдашние властители не удосужились.

VII. Итоговые размышления

Когда на рубеже 1919 и 1920 гг. последний германский солдат перешел границу Восточной Пруссии в западном направлении, упал занавес одной из многих трагедий германской истории. Вина и судьба здесь сошлись в истинно трагическом взаимодействии, чтобы привести к якобы безрезультатному концу дело, выросшее из совсем скромных истоков, взращенное командирами и бойцами с высочайшим идеализмом и оплаченное кровью многих их соплеменников.

Защита германского Востока от большевистского нашествия, попытка восстановить поверженное наземь Отечество с востока и по меньшей мере оставить для него открытым путь туда, то есть дорогу к новой России. Замысел, который должен был вновь отмыть дочиста заляпанный грязью революционных и постреволюционных событий щит чести германского солдата, и не в последнюю очередь из желания подавить опасность большевизма в его зародыше – все это были те побудительные мотивы, которые при рассмотрении их post factum следует признать оправданными и заслуживающими одобрения. Вопрос лишь только в том, пришло ли уже время, чтобы реализовать на практике столь масштабное свершение непосредственно после Компьена и 9 ноября[413]. Конечно, и в правительстве рейха, как и в Верховном Главнокомандовании в созданном частью ими же самими тяжелом положении января 1919 г. не строили далеко идущих планов в политике на Востоке с опорой на силу оружия. Тогда старая армия шла навстречу своему окончательному роспуску. Противник занял запад рейха и планомерно уничтожал своими все более жесткими условиями перемирия все возможности к сопротивлению. Поляки протянули руки к важнейшим германским территориям, в особенности к коридору в Восточную Пруссию, а также и к Прибалтике. Антанта была в состоянии в любой момент перекрыть морские пути по Балтийскому морю. К тому же, «Союз Спартака» и его подручные стремились поколебать все основы государственного порядка и власти. В этих обстоятельствах даже мысль о немецких соплеменниках в старых областях балтийско-немецкой культуры по сравнению с нуждами самого рейха отходила на второй план. Тогда даже те, кто сам себя причислял к друзьям балтийских немцев, выступали лишь за сохранение самой возможности существования для своей маленькой родины, а то и за то, чтобы удалось отступить в пределы Германии. Если же, несмотря на это, некоторые из них изначально имели и более масштабные планы, это только делает честь их предвидению, мужеству и самоотдаче на благо поверженного германства. Практическое значение это получило лишь постепенно, когда стали проясняться обстоятельства, по крайней мере, на прибалтийском театре военных действий.

Когда большевики там были разбиты и в начале июня 1919 г. после отвоевания Риги оттеснены с места основных боев, первоначальную миссию войск в Прибалтике можно было считать выполненной, и теперь задумывались о дальнейшем использовании возникшей в Остзейских провинциях силы. Представляется, что спустя годы нет особенного смысла теоретически рассуждать, следовало выходить в этом за рамки, развивая прибалтийский проект – разумеется, при твердом государственном и военном руководстве, или же сосредоточить все силы против Польши, даже ценой «принесения в жертву» Прибалтики. Уполномоченные германского правительства тогда только что поставили свои имена под продиктованным вражеской коалицией миром. Для него в первую очередь было важно закрепить хотя бы те сомнительные преимущества, которые давало заключение мира по сравнению со становившимися все более жесткими условиями перемирия[414]: прекращение блокады и вызванного ею голода, освобождение военнопленных и т.д.

С другой стороны, при существовавших тогда реальных условиях прибалтийский проект ликвидировать было не так-то просто. Против этого говорила невозможность предоставить самим себе, то есть, по всей видимости, сдать на милость большевизма, едва вышедшие к начаткам становления государственности прибалтийские страны.

В такой ситуации было чрезвычайно необходимо, чтобы по меньшей мере ответственная в конечном счете за все германские дела инстанция, то есть германское правительство, приняла бы ясное решение, что же следует делать в Прибалтике. Если же этого не случилось, причиной тому то, что тогда оно было поглощено переговорами о мире и, в первую очередь, польской проблемой. Но после подписания продиктованного в Версале мира это извиняющее его обстоятельство уже отпадало. Тем более, что после боев под Венденом произошло не слишком отрадное, но прояснение ситуации в Прибалтике.

То, что такое решение так и не было принято, что внутри самого правительства были течения, представленные, с одной стороны, демократом Центра[415] Эрцбергером и имевшим интернациональные обязательства социал-демократом Мюллером, а с другой – представителями вооруженных сил, которые действовали параллельно друг другу, очевидно, и есть окончательное объяснение трагическому исходу прибалтийского проекта. Если бы тогда была целеустремленная воля, она явно нашла бы и необходимые силы и непременное внимание у Антанты. Конечно, до тех пор, пока большая часть германского правительства и общественное мнение в Германии исходили из того, как посмотрят на это их зарубежные коллеги по партии, отрицая солдатскую и национальную логику, будучи предубеждены против прибалтийского дворянства, никакой боевой настрой по ту стороны восточной германской границы рассчитывать на поддержку кабинета и большинства германского народа не мог. Тем самым у всех масштабных планов активной германской политики на Востоке не было основы, без которой она попросту казалась бесперспективной.

В действительности же дела и без определяющего влияния германского правительства шли своим чередом. Подчиненные инстанции – Верховное командование «Север», командование 6-го резервного корпуса – оказались поставлены перед вопросами и решениями, которые никогда бы не возникли в упорядоченном и твердо управляемом государстве. Никак нельзя было избежать, что, в свою очередь, и их подчиненные, вплоть до командиров отдельных фрайкоров, таким же образом будут руководствоваться собственными взглядами на будущее Прибалтики и прибалтийского проекта, а то и полагать, что они вправе содействовать решению общегерманских проблем, вместо того чтобы просто доверять своим начальникам и исполнять свой солдатский долг в рамках общих поставленных задач. Если бы так и было, размышления над такими вопросами, вероятно, остались без всяких практических последствий. Но дела летом 1919 г. обстояли иначе, а потому ход мыслей отдельных командиров привел к всеобщей сумятице и некоординированности, из которых – в том чудовищно сложном положении – ничего хорошего и прочного возникнуть просто не могло. Совсем недавно революция уничтожила непременную надежность и субординацию в старой армии, а на ее место пока что ничего нового поставить было нельзя. Формирование фрайкоров, а в первые месяцы 1919 г. в этом было единственное спасение от полезшего из всех углов и закоулков спартакизма, теперь выказало и обратные стороны: однобокая привязанность войск к своему непосредственному командиру, а также объясняющееся этой особой позицией своеволие последнего. К тому же командиры по вполне понятным причинам тогда относились более или менее негативно к тем, кто правил в Германии, считая их виновными в крушении старого государства и вызванных этим внешнеполитического краха и внутриполитической смуты. То, что эти командиры лишь по необходимости подчинялись поставленным этим правительством начальникам, не собираясь беспрекословно слушаться другого главнокомандующего[416], было объяснимо, хотя это было сложно сочетать с принятыми ранее понятиями о субординации.

Осознание этих обстоятельств, а также настроения и планов держав Запада имело, очевидно, решающее значение для центральных военных инстанций на Родине, которые день ото дня имели перед глазами картины полнейшей военной беспомощности и поэтому в первую очередь желали получить время и покой для развития новых вооруженных сил. Исходя из этого стремления, они оказывались во все более жестких разногласиях с войсками в Прибалтике и их командирами, которые упустили из виду эти соображения, частью из-за незнания обстановки на Родине, частью из-за собственного взгляда на ситуацию. Прискорбно, что при этом дошло до довольно резких конфликтов. Однако все же можно понять, что ответственные лица в министерстве рейхсвера вмешались, когда в Прибалтике дело дошло до едва прикрытого мятежа. Если бы этого не случилось, пестуемое им восстановление дисциплинированных вооруженных сил получило бы неизлечимую травму еще до того, как оно вообще было начато.

Начатая событиями 23 августа финальная стадия характеризуется тремя сильно отличающимися друг от друга целями, которые объединяло лишь то, что они были вызваны чистейшими патриотическими устремлениями, а также присущим немцам чувством ответственности.

Наиболее четко и однозначно воплощал собою образец старого прусско-германского офицера командующий 6-м резервным корпусом генерал-майор граф фон дер Гольц. Его, как и столь многих лучших представителей старого офицерского корпуса, привела в ряды бойцов в послевоенных боях та беда, в которой оказалось Отечество. Порой и он задумывался, чтобы при необходимости использовать возникшую под его командованием силу для прояснения смутной обстановки внутри Германии. Ему также были ясны возможности, которые возникли бы в деле возрождения Германии, если бы удалось «оставить открытой дорогу на Восток», в зародыше подавить большевизм или сосредоточить боеспособные войска по меньшей мере в Прибалтике. Однако он все же сохранял реальный взгляд на вещи. В критические недели после оставления Риги он держался безукоризненно, ведь на частное финансирование разросшегося прибалтийского проекта рассчитывать не приходилось, а германское правительство никак не могло занять ясную позицию по прибалтийскому вопросу, особенно по проблеме расселения. Из своих переговоров с представителями Антанты он понял, что на согласие, не говоря уже о поддержке в случае масштабной схватки, рассчитывать не прииходится. Однако на Родине ему, прежде всего, не хватало необходимого сочувствия столь амбициозным планам. Надежд на тайные симпатии Антанты, а в ответственных инстанциях и среди частных лиц считалось возможным делать подобные выводы из периодических высказываний со стороны англичан – причем порой так делают и сегодня[417], – он справедливо не разделял.

Таким образом, граф фон дер Гольц пришел к варианту спокойного, планомерного вывода войск с вступлением бойцов из Прибалтики в рейхсвер, а также с их расселением внутри Германии или с поступлением на работу на Родине. Разумеется, тем самым с замыслом привлечения в Прибалтику дополнительных, уже освободившихся в Германии фрайкоров для него было покончено[418].

C отказом войск в Прибалтике дать согласие на эвакуацию создалось совершенно иное положение. Строго говоря, генералу, который причислял себя к германской армии, в конце августа 1919 г. оставаться в Прибалтике было никак нельзя. Если, несмотря на это, граф Гольц все же действовал там еще 1,5 месяца, то в этом были повинны его чувство долга как командующего войсками и его товарищеское отношение к своим подчиненным. Его самопожертвование сумело предотвратить некоторые сложности и трения, однако помешать трагическому исходу прибалтийского проекта оно не могло.

В любом случае, с 23 августа 1919 г. ответственность за дальнейшее развитие событий перешла на плечи лидеров Железной дивизии. Западная русская армия и образованное при ней правительство теперь уже для них кулисами быть не могли. Ведь реальная сила последнего – постепенно сосредоточившиеся в Курляндии западнорусские соединения – была по численности и боеспособности своей столь незначительна, что ее едва ли стоило учитывать на фоне оснащенной всеми средствами Железной дивизии и объединившихся в Немецкий легион фрайкоров. Ценной такая завеса могла стать только, если бы Западному русскому правительству удалось установить приемлемые отношения с Антантой, особенно с Англией. Но как только надежду на это после провала договоренностей от 26 августа[419] пришлось оставить, как только Антанта однозначно встала на сторону окраинных государств, а их нельзя было привлечь на сторону русских белых армий в качестве вассалов будущей России никакими обещаниями автономии, западнорусские прожекты рассеялись. Германские бойцы в Прибалтике в военном, политическом и экономическом отношении остались чуть ли не в одиночестве.

Чтобы отдать должное энергичности и идеализму, с какими балтийцы, как вожди, так и их последователи, придерживались своих планов, следует в полной мере прояснить цели и пути, которыми двигались эти последние бойцы Мировой войны. В Железной дивизии и у Немецкого легиона, как было показано уже вскоре после 23 августа, эти цели не вполне совпадали. Руководители Немецкого легиона – капитан-цур-зее Зиверт и его офицер Генштаба капитан Вагенер – думали исключительно о борьбе против большевизма, полагая его опасностью не только для Германии, но и для европейской культуры в целом. Они желали «воздвигнуть пограничную стену против красного потока». Это считалось акцией, параллельной тому, как тогда же в Германии подавляли спартакизм. С учетом этого и следует оценивать попытку заинтересовать мировое общественное мнение в борьбе против большевизма и роли в ней войск в Прибалтике, которая и была предпринята в конце августа посредством воззвания «К германскому Отечеству и всем культурным народам Земли»[420]. Вождям Легиона было ясно, что тотальная акция по зачистке со временем должна привести и к прояснению обстановки внутри самой Германии, хотя тогда они старались «не ломать себе голову» над этим вопросом[421].

В отличие от этого командир Железной дивизии майор Бишоф и его офицер Генштаба капитан Бизе имели весьма далеко идущие активистские намерения. Их замыслы порой встречали понимание, а то и поддержку некоторых официальных инстанций, например, Верховного командования «Север», командования 1-го военного округа и других[422]. Однако их позиция не совпадала с планами командующего корпусом, а значит ее нельзя было согласовать с мнением министерства рейхсвера. Тот факт, что, несмотря на это, их намерения упорно продвигали, умело вводя в заблуждение вышестоящие инстанции, накапливая запасы разного рода и вопреки всем запретам и препятствиям продолжая вербовку, можно объяснить лишь революционной обстановкой 1919 г., а также патриотическими в лучшем смысле этого слова устремлениями задействованных в этом лиц. Но тогда не было ни сильного, целеустремленного правительства, ни сплоченной армии. Должно было пройти еще более десятилетия[423], пока в этом вопросе у нас не установилась вполне ясная ситуация. И при оценке событий в Прибалтике следует учитывать это едва ли не в большей мере, нежели в отношении прочих послевоенных событий.

Оценка перспектив этого последнего акта всего прибалтийского проекта самими участниками показывает несгибаемую решимость командиров. Они даже неудаче под Венденом не позволили себя смутить. И все же за счет исхода боев в южной Лифляндии соотношение сил изменилось таким образом, что приверженцы прибалтийского проекта не смогли изменить его даже в союзе с Западной русской армией. Волей-неволей им пришлось «вместе с русскими расширить прежние цели и через Прибалтику устремиться к Москве»[424].

Конечно, чтобы успешно идти столь дальним путем, немецко-русские вооруженные силы должны были вопреки воле Антанты и влиятельных германских правительственных кругов не только удерживаться воедино, но и за счет привлечения отдельных добровольцев и целых фрайкоров достичь куда более заметных размеров, при этом получив оснащение в соответствии с тысячей разного рода требований к современной армии. Попытка опираться в этом в первую очередь на русских военнопленных совершенно не годилась. Результат предшествующей вербовки был неудовлетворительным как в количественном, так и в качественном отношении. Но и без этого план провалился в самых важных моментах: в привлечении фрайкоров, а по мнению руководителей Западной армии, этим можно было бы довести численность ее чуть ли не до 250 тысяч человек; в финансировании и поставках зимнего обмундирования и обуви, а без этого продолжение операций в условиях зимней России было исключено. Эти трудности можно было бы преодолеть с помощью правительства своей страны, но никак не вопреки ему. Финансирование, в частности, так называемыми «бермондтовскими деньгами» предполагало быстрый и решающий успех. Без последнего обеспечение за счет курляндских лесов, – а права собственности на них еще только предстояло выяснить, – не могло быть долговременным. Германское правительство при этом изначально негативно относилось к прибалтийскому проекту в целом, об оправданности чего можно, разумеется, дискутировать. Оно не постеснялось прибегнуть к весьма сомнительным мерам, чтобы навязать балтийцам свою волю. Эти меры, опять же, вызвали в войсках едва ли объяснимое в иных случаях разочарование. Конечно, открытым остается и вопрос, была ли в 1919 г. Германия под нажимом Антанты способна на такие финансовые, экономические и организационные свершения, каких требовала и тогда открытая борьба против Советского Союза[425].

Таким образом, перспективы немецко-русского проекта были невелики уже тогда, когда Западная армия попыталась сначала обеспечить свою курляндскую базу за счет удара на Ригу, а на зимнюю кампанию в глубине России и даже для простого размещения на зимних квартирах, пока на Двине от Фридрихштадта до Риги стоит противник, она и вовсе была не годна.

Когда, несмотря на весь героизм и полководческое искусство, – а германские войска проявили себя и в этой последней крупной атаке, – операцию против Риги пришлось прервать, все планы Западной армии оказались под вопросом. Единственным же следствием было то, что теперь Антанта перешла к активному вмешательству на стороне окраинных государств. Тем самым, однако, стала неизбежной болезненная для всех его участников ликвидация прибалтийского проекта, который, будучи смело задуман, без содействия единого и твердо управляемого государства и с все-таки разнородными и импровизированными войсками и так должен был показаться бесперспективным.

Этот исход ничего не меняет в том, что всякий истинный немец и настоящий солдат поймет весь трагизм ситуации, в которой оказались лидеры Железной дивизии, когда вышестоящие инстанции намерены были начать вывод войск, а ведь им, казалось, уготована была столь масштабная миссия. Если же они и их соратники отстаивали мнение, что они могли бы реализовать планы, выходящие далеко за рамки Прибалтики, если бы Родина их не покинула, не перерезав их жизненно важную артерию, по которой до того беспрепятственно шел поток людей и материалов, то это говорит лишь об их мощной натуре. А вот была ли у них верная оценка ситуации, это, конечно, уже другой вопрос. Германия 1919-го года, которой следовало бы в едином порыве вести крестовый поход против большевиков, сочилась кровью из тысячи ран, была морально больна, экономически обессилена, ей угрожали внутренние и внешние враги, так что она была не в состоянии предпринимать столь масштабные проекты, даже если бы ее угнетатели в Версале оставили бы ей для этого свободу действий.

В качестве предупреждения вождям войск в Прибалтике следовало обратить внимание на последовательную линию поведения англичан, ведь с первого же дня прибалтийского проекта они не оставляли никаких сомнений, что ни при каких обстоятельствах не допустят усилившейся в Прибалтике Германии, а предпочитают иметь дело со слабыми, легко управляемыми со стороны окраинными государствами, а если уж не останется ничего другого – то и с «красными» революционерами. Менялись лишь тон заявлений и представители. Тем не менее, чтобы события все же были направлены по желательному для англичан фарватеру, Англия не остановилась и перед самыми крайними мерами, вроде поддержания или возобновления блокады в Балтийском море, обстрела с моря левого фланга германских войск или частей Западной русской армии – даже в открытом городе Рига, и прямой поддержки окраинных государств за счет поставок материалов и вооружений.

Главного своего триумфа эта политика достигла в том, что в нужный момент инициативу передали совершенно не заинтересованным в Прибалтике французам. Маршал Фош с его угрожающими нотами и его посланец Ниссель с манерами Бренна[426] и стали главными фигурами в шахматной игре этих последних открытых послевоенных боев. Тем самым и основная тяжесть борьбы сместилась в Берлин, в Спа[427] и в Версаль. Вместо пушек решающее слово получили ноты, блокада, голод, а генерал Ниссель совершенно верно оценивал обстановку, когда отказался от каких бы то ни было войск для выполнения своей задачи, полагаясь исключительно на дистанционный эффект от стоявших на Рейне межсоюзнических оккупационных частей.

На этом, а то и еще раньше, немецко-русские войска оказались на уже проигранной позиции. Все героические попытки разорвать кольцо отмобилизованных Англией окраинных государств даже в лучшем случае могли привести лишь к повторению венденской кампании. Попытка достичь взаимопонимания на основе антибольшевизма предпринималась, но, как известно, бесславно провалилась. Оставался лишь один выход: вывод вооруженных сил, но с сохранением в полной мере их воинской чести.

Было ли в этом положении полезно или необходимо то, что германское правительство само выступило с инициативой, попросив об отправке межсоюзнической комиссии в Прибалтику, теперь уже останется неизвестным. Однако за то, что, несмотря на противодействие Антанты, ожесточенную враждебность окраинных государств и едва прикрытое злорадство правящих в Веймарской республике кругов, это произошло в приемлемой как для войск, так и для их Родины форме, а оскорблений в адрес немцев, как это было при крушении в 1918 г., на этот раз не допустили, в послевоенной истории следует поблагодарить не только солдат в Прибалтике и их командиров, но и тех людей, что приняли тогда на себя и выполнили полную горечи задачу по эвакуации последнего фронта, а также вынесли на себе все конфликты с комиссией генерала Нисселя.

В любом случае то, как была проведена эвакуация войск, является лучшим доказательством, насколько бойцы в Прибалтике в 1919 г. отличались в лучшую сторону от тех жалких остатков, что годом ранее бежали оттуда же перед едва ли менее дезорганизованными толпами большевиков. Хотя их моральному оздоровлению после выявившейся духовной болезни могло поспособствовать и время, прошедшее с ноября-декабря 1918 г., но все же потребовался огромный объем работы по развитию, чтобы из жалких остатков на фронте по р. Виндаве и уж по меньшей мере весьма разнообразного пополнения с Родины вновь создать боеспособные и весьма высокого качества соединения. То, что это удалось, – не только достойное высокой оценки свершение офицерского корпуса военной поры. Оно было намеренно увязано с лучшими качествами немцев, с верностью соратника своему вождю. Именно опора на эту сторону немецкой натуры оправдывает себя и по сегодняшний день[428]. Это было единственное средство, чтобы противопоставить его попыткам разложения, которым войска в Прибалтике подвергались со всех сторон вплоть до последних дней кампании, а также проникновению спартакистских элементов в состав транспортов с добровольцами и различным пропагандистским уловкам Антанты и большевиков.

События, связанные с этим отступлением, вынужденным по политическим, а не по военным причинам, в свое время, да даже и теперь, выставляются как победа окраинных государств. С их точки зрения, это может показаться вполне объяснимым. Молодые армии этих государств нуждались в каком-то военном наследии, которое можно базировать лишь на победах. Последние же в действительности имели место лишь на отдельных участках и при особых обстоятельствах, особенно в боях против именно русских соединений. Но там, где натыкались на чисто немецкие войска, несмотря на всю нужду и утомление переходившие в контратаки, там успех был на стороне последних. Решающая перемена, в частности – принуждение оставить позиции на р. Двине, явилась следствием действий английской корабельной артиллерии, которой немецко-русская Западная армия не могла противопоставить ничего равноценного, а отвыкшие от войны русские оказались не способны выстоять под впечатлением от нее. Эти обстоятельства были хорошо известны главе Межсоюзнической комиссии по Прибалтике. Лучше бы он не присоединялся к победному ликованию латышей и литовцев, а отдал должное военным свершениям там, где они действительно имели место: у небольших германских частей, которые пролагали себе дорогу посреди русской зимы в наводненной повстанцами стране, сквозь груды естественных и искусственно созданных препятствий и без всякой опоры в войсках своей Родины, а также без поддержки ее правительства.

В борьбе мнений, разгоревшейся по поводу прибалтийского проекта как на Родине, так и за рубежом, большую роль играли якобы имевшие место злоупотребления и промахи так называемых балтийцев. По этому поводу следует сказать, что действовавшие в Прибалтике добровольческие соединения отнюдь не были солдатами для парадов в довоенном их виде. Часть их в прошлом уже подверглась мало способствующему дисциплине влиянию предшествующей 4,5-летней войны и диких мятежей, часть выросла на Родине, где в ходе войны выучка и дисциплина мало-помалу слабели, а уж в послевоенное время они стали солдатами, даже не имея возможности познать, что такое воинская дисциплина. В Прибалтике они оказались в состоянии войны на три фронта – против большевиков, против враждебно настроенного местного населения и против негативного отношения к ним большей части своего же народа. Они познакомились с таким способом ведения боевых действий, который исходил от большевиков, а те не слишком заботились о мешающих им параграфах международного права и о военной дисциплине. К тому же в боях с большевиками обе стороны вернулись к старому принципу «око за око, зуб за зуб!». Ничего удивительного, что и после вытеснения большевиков с поля боя, та манера вести войну, которой обучились, использовалась обеими продолжавшими борьбу сторонами[429]. Тот факт, что латыши тоже были едва ли менее беспощадными противниками, продемонстрирован в обоих томах нашего изложения тремя примерами, ничего сравнимого с которыми латыши и литовцы не могут предъявить немецкой стороне[430]: убийства в Рудбарене, убийство раненых в Тюрингсхофе и убийство егерей в Шимкайце[431].

Хотя от наших тогдашних противников можно также ждать более или менее длинного списка различных инцидентов, все же на сегодняшний день уже нельзя точно установить, на ком, собственно, лежит вина за их совершение: на немцах или на повсюду рыскающем после 6 лет войны сброде[432].

В любом случае необходимо признать, что воля в поддержании выучки и дисциплины, чтобы тем самым защитить честь немецкого имени, была проявлена на всех уровнях: от командующего корпусом до введенных в самих войсках ротных судов.

Если же, несмотря на это, в Прибалтике и происходили инциденты, которых лучше бы не было вовсе, то у балтийцев достаточно много причин, их извиняющих: недостаток твердого руководства со стороны старых заслуженных офицеров и унтер-офицеров, сложность в «отделении зерен от плевел» в поступающем с Родины пополнении, искусственно вызванная за счет давления Антанты и мер германского правительства нехватка всего, что необходимо не только для ведения войны, но и вообще для жизнедеятельности. А, без сомнения, имевшие место выступления против некоторых контрольных органов Антанты можно если не оправдать, то по крайней мере понять с психологической точки зрения. Не так-то легко найти армию, которая сохраняла бы хладнокровие, столкнувшись с такой унизительной системой провокаций.

Несмотря на эти теневые стороны, образ бойцов в Прибалтике все же ярко выделяется на тусклом фоне послевоенных событий: добровольцы последнего фронта, пусть и не всегда сохраняя дисциплину в ее столь обычном в прошлом и столь необходимом в будущем виде, однако же выказали великолепные солдатские качества, чего мы никогда не забудем. Редко когда вера в избранных самими солдатами командиров, отчаянная храбрость в бою, твердая товарищеская сплоченность и железная стойкость в преодолении трудностей разного рода оправдывались бы столь же блестяще, как в завершающих боях трагедии в Прибалтике. Но и когда знамена фрайкоров над Прибалтикой уже были свернуты, лучшие из их состава вовсе не выключились из борьбы за Германию, а во главе их встал герой сопротивления в Руре Альберт Лео Шлагетер. Везде, где надо было положить за Отечество всего себя и жизнь свою, действуя заодно, а то и против официальных властей, там встречаем мы имена бойцов из Прибалтики. К худшим ошибкам эпохи прежней системы принадлежит то, что правившие тогда круги так и не смогли использовать на благо восстановления Отечества этих рвущихся к делу и полных сил людей.

Разразившиеся на Родине конфликты вполне объясняют и то, что лишь очень немногие из воевавших в Прибалтике добровольцев в итоге смогли найти дорогу в столь желанный для них, но маленький рейхсвер[433]. Для этого еще слишком живы были противоречия во мнениях, возникшие из-за навязанных нашими врагами контрмер со стороны рейхсвера по отношению к войскам в Прибалтике[434]. И все же у обеих сторон было чувство, что рейхсвер и фрайкоры в Прибалтике принадлежат единому целому. Такое же чувство было на постах рейхсвера на мостах через р. Мемель у Тильзита, когда прямо вопреки букве полученных приказов они открыли дорогу стремившемуся на восток фрайкору Россбаха. Именно это ощущение и позволило передать рейхсверу хоть что-то от духа последнего фронта, того духа, который даже в тяжелейшей ситуации, на фоне почти бесперспективных боев против подавляющего превосходства противника, как в числе, так и в вооружении, позволил укреплять страну, пока после длительного и безрадостного переходного периода путы, которые первыми разорвали балтийцы, не спали и с вооруженных сил в целом.

За рамками данного изложения, хотя об этом все же и стоит упомянуть, тот факт, что дух фрайкоров нашел себе применение и на другом поле деятельности, на котором он, в конце концов, одержал победу: в том движении, которое привело к власти фюрера и рейхсканцлера, Адольфа Гитлера. И везде, где надо было действовать в рамках ведущего борьбу национал-социализма, солдаты фрайкоров, балтийцы были на своих местах.

Приложения

Приложение 1. Охрана границы в Литве с конца февраля по начало сентября 1919 г.[435]

Положение в Литве в конце февраля 1919 г.[436]

В Литве для охраны восточной границы Германии оставались из бывшей 10-й армии Ландверный корпус (командующий корпусом генерал от инфантерии фон Бритцке, начальник штаба подполковник Брюггеман) и Смешанный резервный корпус (командующий генерал-лейтенант фон Эберхардт, начальник штаба майор фон Альтен). С 18 февраля – после расформирования 10-й армии – они оба подчинялись непосредственно Верховному командованию по охране границы «Север». Боевое расписание обоих корпусов по состоянию на конец февраля показано в приложении 3[437].

Разделительной линией между обоими корпусами была дорога Дауги – Олита – Симно вплоть до района в 6 км к востоку от последнего пункта (дорога, поселения и крепостной район Олиты были за Ландверным корпусом). Границу с находившимся севернее 52-м генеральным командованием провели по линии Кейданы (за Смешанным резервным корпусом) – Средники (на Немане) – течение Немана до германской границы.

В качестве демаркационной линии между германскими и советскими войсками немецкая сторона рассматривала рубеж Моргевичи (на ветке Вильно – Гродно) – Дауги – Буканце – Шаты – Шадов (пункты под контролем немцев). Но русские этого не признавали, требуя рубежей к западу от Олиты, на что, в свою очередь, не согласились немцы. Более того, представителям русских было заявлено, что всякая попытка проникновения большевиков на запад за указанную линию будет подавляться силой оружия. И действительно, с 7 февраля русские неоднократно пытались пробиться как под Ковно, так и под Олитой. В то время как на участке Смешанного резервного корпуса эти атаки были повсеместно отражены без особенных проблем, а русских выбили обратно за демаркационную линию, в зоне ответственности Ландверного корпуса, из-за небоеспособности частей 169-й ландверной бригады и одного литовского полка, на некоторое время была потеряна Олита. За счет ввода в бой частей Охранного отряда «Буг» этот прорыв, однако, был быстро ликвидирован, а в ходе контрудара русские были отброшены под Меречью до Оран, а под Олитой – до Дауги[438]. Повторное взятие Меречи последовало одновременно с операцией под Даугами 1 марта. Однако по единогласным утверждениям разведки до того момента на неманском фронте наблюдалось отнюдь не сокращение, а скорее увеличение численности русских войск. Раз за разом сообщалось, что противник повторит свои атаки на Олиту, подтянув подкрепления, особенно артиллерию. По сведениям агентов, проводившаяся перешивка ветки Вильна – Ораны на русскую колею так же однозначно указывала на наступательные намерения в отношении Олиты.

На южном участке Ландверного корпуса отвод линии фронта после передачи района Волковыска и железнодорожной ветки Мосты – Черлонка полякам[439] пока что временно завершился. Согласованная с поляками демаркационная линия шла от германской границы юго-восточнее Лыка вдоль восточной границы Белостокского уезда через Крынки на Лунну Волю (сами пункты у поляков). Когда надо будет продолжить очищение территории, пока что еще установлено не было; Верховное командование «Север» планировало оставить Гродно лишь тогда, когда будет сосредоточено достаточное количество польских сил для контроля над ним и последующей его защиты от большевиков.

Развертывание вооруженных сил Литвы при материальной и кадровой германской поддержке было начато уже в декабре 1918 г. на основании предварительно достигнутых соглашений между литовским правительством – с одной – и германским кабинетом и Верховным командованием «Север» – с другой стороны, однако продвигалось очень медленно. Во-первых, с точки зрения немцев, при неясной общей обстановке, а также в связи с мало предсказуемой позицией литовцев не было ощущения, что этот процесс желательно ускорить, кроме того, литовцам не хватало и людских резервов, особенно же кадров для занятия командных должностей. Неоднократно приходилось вновь распускать уже сформированные было соединения, ведь там проявлялись сильные пробольшевистские симпатии. По состоянию на 1 марта 1919 г. в зоне ответственности Смешанного резервного и Ландверного корпусов присутствовали:

1-й Литовский пехотный полк: штаб полка и 2-й батальон (600 человек) в Мариамполе, 1-й батальон (260 человек и 20 всадников) в Олите, комендатура в Кошедарах (130 человек), комендатура в Кейданах (70 человек);

2-й Литовский пехотный полк: комендантский батальон «Ковно» (1500 человек), эскадрон (120 всадников и 2 пулемета) в Ковно. Из них 160 человек и несколько всадников были задействованы под Пренами к юго-востоку от Ковно;

1-й Белорусский полк: 200 человек в Гродно.

При русском наступлении на Олиту бывшие там литовские части полностью развалились[440]. С различных сторон высказывались даже версии, что между ними и русскими будто бы были заключены тайные соглашения, однако, разумеется, окончательных доказательств таким утверждениям так и не было предъявлено.

Войска 169-й ландверной пехотной бригады после событий под Олитой были отведены в тыл и после удаления негодных элементов объединены с частями 4-й ландверной дивизии. 4-я ландверная дивизия, которой 16 февраля была также подчинена и комендатура в Гродно, теперь уже стоя фронтом на юг, находилась на участке между впадением р. Бобр в Августовский канал и Неманом. Западнее ее полоса между германской границей и Бобром была занята частями уездной Сувалкской комендатуры. Далее к северу стояли от Немана и до левой границы корпуса войска охранного отряда «Буг».

В Смешанном резервном корпусе на фронте были 46-я (саксонская) ландверная и 45-я резервная дивизии. Участок 46-й ландверной дивизии был разделен на южный сектор (примерно до деревни Ковале) и на северный (примерно до района в 10 км к югу от р. Вилия). В 45-й резервной дивизии 210-й резервный пехотный полк – фронтом на северо-восток удерживал полосу территории по обе стороны Вилии, а 212-й резервный пехотный полк – по обоим берегам Невязы, образуя левую границу корпуса.

Действия Ландверного корпуса

Состоявшаяся 1 марта операция охранного отряда «Буг» окончилась вполне успешно. Сведенный из различных частей отряд силами в 200 человек, 14 пулеметов при 7 орудиях в 6 утра атаковал западную окраину Дауги, а также высоты к северу от этой деревни. Противник – три роты 3-го Псковского стрелкового полка общим количеством в 400 человек – после яростного боя был опрокинут, а затем преследуем по ближайшим деревням на протяжении 15 км. Правофланговый отряд наступал вдоль железной дороги Олита – Ораны и получил возможность взять бегущих из деревень к югу от Дауг русских под обстрел из пулеметов и артиллерии. Помимо двух пленных взяли еще и знамя, 15 винтовок, много телефонного оборудования, которое и было отправлено в Олиту, куда отряд, имея потери из одного легко и одного тяжело раненного, вернулся в 6.30 вечера. После боя под Даугами русские сначала оставили район к югу от линии Дусмяны – Лейпуны, однако уже 6 марта вновь начали пробиваться на запад. В Оранах и Бобрышках расположили по роте; а еще дальше за Ораны к Меречи, где тем временем было установлено германское полевое охранение, по показаниям местных жителей, собирались продвинуться около 300 человек. Так как казалось, что русские и в дальнейшем будут усиливаться на участке Олита – Меречь, дополнительные силы туда были направлены и германской стороной. Уже 2 марта генерал фон Бритцке распорядился о перераспределении участков, передав район Меречи в ведение уездной комендатуры в Сувалках. Охранный отряд «Буг» в связи с этим получал возможность поплотнее сконцентрироваться на оставшейся у него территории под Олитой. Уездная комендатура в Сувалках – помимо войск для самой Меречи – направила роту и эскадрон в Лейпуны. Туда же выдвинули и полубатарею.

Чтобы прояснить намерения русских, запланировали еще один удар, теперь уже направленный на Ораны. Но еще до того как он был проведен, большевики, явно проведавшие о германских планах, отошли на восток. Когда командир Меречского отряда капитан фон Цандт в ночь с 18 на 19 марта получил донесение об этом маневре, он решил немедленно ударить вслед отступившим. Утром 19-го немцы заняли деревни по обе стороны шоссе Меречь – Ораны, причем иногда лишь после упорного сопротивления. Меречский отряд подошел к Оранам вплотную, а они оказались не заняты войсками. Но так как с высот к северу от местечка был открыт яростный огонь артиллерии и пулеметов, капитан фон Цандт прервал операцию и вечером отошел на исходные позиции. Трофеями стали 4 пленных и 3 пулемета, потери с нашей стороны достигли 4 раненых. Большевики и на этот раз сравнительно быстро пошли вперед и заняли оставленные было деревни, хотя никаких наступательных намерений более не выказывали. Существенно облегчила немцам наблюдение за противником воздушная разведка, ставшая вновь возможной после завершения подготовки 426-го авиаотряда. 26 марта германские истребители успешно атаковали русскую обозную колонну к северу от Оран.

И если Ландверный корпус в течение двух первых декад марта имел повод рассчитывать на повторение февральских атак русских, то на фронте Смешанного резервного корпуса большевики были крайне сдержанны. Помимо нескольких патрульных стычек, а в ходе них противник всегда отступал, до 11 марта никаких значительных боевых действий не было. По-видимому, русские рассчитывали на совместный удар немцев и литовцев на Вильну.

Наступление 45-й резервной дивизии на Шадов

В связи с операциями в Прибалтике, которые 52-е генеральное командование должно было поддерживать наступлением на Шавли, утром 12 марта войска 45-й резервной дивизии под командованием майора фон Кеттнера пошли в наступление из района к северу от Кейдан в направлении на Шадов. Отряд, состоявший из двух рот 212-го резервного пехотного полка, полубатареи 45-го резервного артиллерийского полка и 100 литовских всадников, к вечеру 12 марта, оттеснив небольшие вражеские посты, вышел силами пехоты и артиллерии к району Гудзюны, а литовские всадники и двинувшийся из Кейдан бронепоезд и еще дальше – под Байсогалу, куда 13-го подошли и остальные войска. Кроме того, 13-го днем туда же прибыли из Ковно три взвода, а с ними рота 341-го пехотного полка, 2-я батарея 86-го полка полевой артиллерии, взвод 424-й саперной роты, 12-й добровольческий эскадрон и две роты 2-го Литовского пехотного полка. Утром 14 марта двумя колоннами двинулись в наступление на Шадов, причем правая колонна капитана Борманна (1-я рота 341-го полка, 2-я батарея 86-го полка полевой артиллерии, взвод 424-й саперной роты, 12-й добровольческий эскадрон и обе роты литовцев) шла через Кавлалишки, а левая колонна капитана Кольбе (1-я и 2-я роты 212-го резервного полка, половина 2-й батареи 45-го резервного полка полевой артиллерии и 50 литовских всадников) через Гонкайне – Вепрышки. Левая колонна около 7.30 утра под Вепрышками вступила в бой, куда вскоре после этого включилась и правая колонна. Русские, у которых также действовали одна батарея и бронепоезд, после краткого боя были опрокинуты, а за счет меткого огня артиллерии помешали уехать на восток их бронепоезду и нанесли существенные потери бежавшему в северо-восточном направлении противнику. Под станцией Лаба рота литовцев и взвод саперов, выступившие в преследование вдоль железной дороги Шавли – Поневеж, наткнулись на нового противника, которого и атаковали утром 15 марта при поддержке прибывшего тем временем взвода полевой артиллерии, заставив отойти на восток. Контратаки русских на взятые по ходу операции против Шадова Погиры (в 25 км к северо-востоку от Кейдан) были отражены с тяжелыми для них потерями силами литовцев, а также 1-й пулеметной роты 210-го резервного пехотного полка.

Западнее Шадова 14 марта установили контакт с отрядом Рандова из войск 52-го генерального командования.

Удар на Шадов на правом фланге прикрывался особым отрядом, который 12 марта к северо-востоку от Кейдан наткнулся на противника, однако после краткого боя последний был оттеснен.

Русские во время обороны Шадова продемонстрировали чрезвычайно низкую боеспособность. Несмотря на поддержку артиллерии, они нигде не смогли выдержать германские атаки, не говоря уже о переходе к контрудару. После операции под Шадовым несколько дней шли смена и переброски русских войск в районе между Кракиновым и Смильге (в 15 км северо-восточнее Шадова). Однако каких-либо наступательных намерений штаб Смешанного резервного корпуса в этом не усматривал. К концу месяца было, наоборот, впечатление, что противник частично оставил свой фронт на данном участке. Разведывательный отряд, составленный из солдат 210 и 212-го резервных полков, а также 45-го резервного полка полевой артиллерии для установления местонахождения неприятеля, 25 марта к востоку от Буканце был атакован превосходящими вражескими силами, однако смог отразить удар и в ходе контратаки пленить 3 офицеров и 25 солдат, а также захватить 2 пулемета и несколько повозок. Потерь со своей стороны при этом не имели.

Действия литовских войск

Ведомые полковником Настопкой[441] литовские войска, принимавшие участие в операциях 12–15 марта, произвели лучшее впечатление, нежели это было в прежних боях. Теперь и на других различных участках кое-где между германскими частями на фронт выдвигались литовцы. Там они зачастую выказывали тягу к действиям и пытались в ходе продвижения от деревни к деревне отвоевать территорию. Устремления литовского командования были направлены при этом на овладение Поневежем (на магистрали Шавли – Двинск). Кроме того, однако, литовцы готовили и наступление на Вильну, которую любой ценой хотели занять, опередив поляков, ведь последние также нацелились на этот город. Германская сторона по политическим соображениям считала, что не может предоставить запрошенную для этого литовцами поддержку. Верховное командование «Север» из-за этого 20 марта приказало обоим корпусам ни при каких обстоятельствах не участвовать в наступлении литовцев на Вильну, а также не поддерживать их локальные операции.

И в то время как на фронте постепенно установилось некоторое взаимопонимание между немцами и литовцами, в тылу, но в особенности в самом Ковно, напряжение было весьма серьезным. К сожалению, зачастую вина в этом лежала и на германских солдатах. Чрезвычайно неприятный инцидент имел место 18 марта. Один сильно перепивший германский солдат открыл огонь по литовскому посту перед зданием, где была прибывшая незадолго до этого в Ковно миссия Антанты[442]. За два дня до этого немецкие солдаты сняли французский, английский и американский флаги с литовского военного министерства, где как раз в это время проходил официальный прием в честь представителей Антанты. С другой стороны, однако, литовское правительство также своим поведением давало повод к недовольству германских войск. Приглашались и преувеличенно почтительно чествовались комиссии Антанты в форме, которая сильно задевала чувства немцев. При этом литовские власти ни разу не посчитали необходимым своевременно известить штаб Смешанного резервного корпуса о прибытии комиссий Антанты, а также об их намерениях. Молодые литовские офицеры неоднократно самым вызывающим образом в кафе и других публичных местах рвали германские газеты, позволяя себе при этом антинемецкие высказывания. Но и без этого недостатка в более или менее скрытых указаниях на то, что немцы должны очистить эту землю, как только литовцы того потребуют, не было. После инцидента 18 марта в литовской прессе началась ожесточенная антинемецкая кампания.

Конфликты с поляками

У Ландверного корпуса возникали конфликты и с поляками. 7 марта пришлось распустить образованную после переворота в ноябре 1918 г. с германского согласия Польскую организацию самообороны, так как в Сувалкском уезде проходила вербовка в армию в Варшаве, обучали рекрутов и отправляли их в Конгрессову Польшу. Кроме того, офицеры вели ожесточенную антинемецкую пропаганду. Поляки усиливались и на переданном им 4-й ландверной дивизией участке; то же – по показаниям местных жителей – делали и находившиеся на фронте против поляков в районе Рожанки большевики, так что скопление польских войск могло быть направлено и против последних.

Перемещения германских войск

После завершения операции под Шадовым Верховное командование «Север», несмотря на серьезные сомнения в штабе Смешанного резервного корпуса в связи с предстоявшим литовским наступлением на Вильну, отдало приказ о выводе с фронта 45-й резервной дивизии и ее размещении в качестве резерва армии в районе Мариамполь – Вирбаллен – Владиславов – Пильвишки. В качестве замены Смешанный резервный корпус получил с Родины добровольческий батальон (фон Бюлова); кроме того, Ландверный корпус должен был вернуть задействованные на его участке части 46-й ландверной дивизии (4-ю роту 19-го и 2-ю роту 21-го полка, позднее также 20-й добровольческий батальон)[443]. Ландверный корпус взамен получил подкрепление в виде прибывшего из Бартенштейна отряда Клюфера (25-й и 26-й добровольческие батальоны), приданного уездной комендатуре в Сувалках. В качестве новой линии разграничения между Смешанным резервным корпусом и 52-м генеральным командованием Верховное командование «Север» 17 марта установило линию: точка пересечения Неманом германской границы – Россиены – Гринкишки – Нове Място – Поневеж – Двинск.

Командование Смешанного резервного корпуса 23 марта было переименовано в командование Добровольческого резервного корпуса. 19 марта командование Ландверным корпусом вместо генерала от инфантерии фон Бритцке принял генерал-майор фон Ламбсдорф, до того бывший командиром 37-й пехотной дивизии. С 26 марта переименовывались: 45-я резервная дивизия в бригаду «Северная Литва», 46-я (саксонская) ландверная дивизия в бригаду «Южная Литва», штаб Ландверного корпуса в командование охраной границы «Сувалки», 4-я ландверная дивизия в бригаду «Гродно», охранный отряд «Буг» в бригаду «Олита», а уездная комендатура в Сувалках во фрайкор Дибича. Командование бригадой «Южная Литва» 27 марта принял генерал-майор фон Омптеда.

Удары русских

Смена частей и перемещения на участке Добровольческого резервного корпуса побудили большевиков на данном фронте к усилению разведывательной и патрульной деятельности. Русскую атаку на полевой пост немцев под Речанами (в 3 км к востоку Кошедар) вечером 1 апреля смогли отразить. А вот на следующий день небольшой немецкий гарнизон Буканце (взвод 3-й роты 18-го полка) после 3-часового боя с отрядом противника из 500 человек при 2 орудиях вынужден был отойти на Цеймы, бросив тяжело раненных. Яростные атаки русских последовали и на занятые слабыми немецкими или литовскими постами соседние деревни, поэтому под натиском пришлось отойти на запад. Общие силы противника достигали 2500 человек. В ходе контратаки 5 апреля Буканце было отбито тремя ротами 18-го добровольческого полка, добровольческой самокатной ротой 7-го егерского батальона, 1-й батареей 86-го полка полевой артиллерии и полубатареей 18-го добровольческого артиллерийского дивизиона (батарея 20). При этом также от врага были очищены деревни к югу и северу от Буканце. Чуть севернее дороги Янов – Вилькомир германский отряд в ходе успешного боя пробился за Люкшу на восток, однако 6 апреля был вновь отведен за демаркационную линию[444].

Командование охраной границы в Сувалках 5 апреля отправило 26-й добровольческий батальон обер-лейтенанта Ломанна (из полка Клюфера) в разведывательный рейд на Ораны, которые и были взяты 7 апреля после ожесточенного боя, в нем с русской стороны участвовала артиллерия, а с германской – 426-й авиаотряд[445]. 8 апреля последовал отход в Меречь. Противник на этот раз преследовал крайне медленно, с 17 апреля линию станция Ораны – Ораны – Бобрышки – Дусмяны он более не пересекал.

Литовские и польские удары на Вильну

Между тем 2 апреля началось наступление литовцев на Вильну. Продвигаясь к югу от магистрали Ковно – Вильна, литовские войска в тот день вышли на рубеж к востоку от местечек Жижморы и Кошедары. 3 апреля, после отражения русской контратаки, вновь продвинулись вперед, а 4 апреля заняли оставленные русскими Милейганы и станцию и местечко Цосле. Вторая колонна литовцев силами в 2 тысячи солдат 3 апреля начала наступление из Олиты. 4 апреля она взяла Дауги и под Бобрышками перешла Оранку в направлении на Олькеники. На этом наступательный порыв литовцев пока что был исчерпан. Большевикам удалось без особых трудностей повсеместно остановить продвижение литовцев, а в ходе контрнаступления – отбить потерянные территории. 5 апреля и в последующую ночь к востоку от Олиты, а 8 апреля – и к востоку от Ковно литовцам пришлось отойти на свои исходные позиции. Как командование, так и сами войска в ходе этого «наступления» показали себя как совершенно небоеспособные, что, однако, не помешало тому, что уже первоначальные успехи сильно укрепили самооценку литовцев, особенно в тылу, что привело к новым недружественным актам и даже нападкам в адрес немцев. В Кальварии в ходе одного из таких инцидентов литовский милиционер застрелил вахмистра из 1-го добровольческого эскадрона, так что президенту республики Литва пришлось выражать свое сожаление по этому поводу в ходе визита к командующему Добровольческого корпуса; на похороны была выставлена рота почетного караула из литовцев.

В отличие от неудач литовцев наступление на Вильну, предпринятое поляками в середине апреля, окончилось успешно. После боев с переменным успехом – в том числе и далее к югу, под Лидой и Барановичами – полякам 23 апреля удалось ворваться в Вильну и удержаться в городе в ходе контратак русских. Большевики из-за этого вынуждены были отойти по всему фронту на участке командования охраны границы «Сувалки», а также и перед Добровольческим резервным корпусом к югу от Вилии.

Незадолго до того, как дело дошло до взятия Вильны поляками, литовское правительство вновь обратилось к Верховному командованию «Север» с просьбой, чтобы и немцы приняли участие в наступлении на этот город на его стороне. Однако Верховное командование отклонило эту просьбу на том же основании, что и ранее, дав указание командованию охраны границы в Сувалках и Добровольческому резервному корпусу преследовать отступающего противника лишь силами патрулей, чтобы установить его местонахождение. Выдвижения вперед германских позиций не планировалось. При возможном начале боев между литовцами и поляками германские войска должны были держаться нейтрально.

Отвод линии германского фронта

После долгих переговоров 15 апреля в Гродно был подписан германо-польский договор об очищении Гродненского уезда. Оно должно было быть окончено к 1 мая, а само Гродно передавалось полякам с 28 апреля. Опасения командования охраны границы «Сувалки», что поляки еще до завершения эвакуации введут в Гродно войска, чтобы тем самым успеть захватить оставшиеся там на складах запасы германского военного имущества, не оправдались. Конечно, все военное имущество своевременно вывезти не удалось, однако уж по крайней мере все остатки в установленном порядке смогли продать полякам. Новая демаркационная линия шла по германской границе до района южнее Голынки на южной границе Августовского уезда, под Польницей пересекала Неман и оттуда, все время к востоку от реки, доходила до южных окрестностей Меречи.

Передаче Гродненского уезда полякам противились как белорусская часть его населения, так и литовское правительство[446]. Поэтому последнее попросили подождать результатов польско-литовских переговоров, проходивших в Варшаве. Белорусы Гродно отправили телеграмму с протестом маршалу Фошу, в ответ на которую в Гродно и действительно объявился полковник из французской военной миссии[447], однако он воздержался от какого бы то ни было вмешательства. После вступления поляков в Гродно последовало соглашение с местными белорусскими частями. Поляки не стали их разоружать или же вернули им уже конфискованное оружие.

После окончания вывода войск из Гродненского уезда фрайкор Дибича встал на западном участке (германская граница до района в 5 км западнее Голынки, штаб-квартира в Сувалках), на среднем была бригада «Гродно» (штаб-квартира в Сейнах), на левом участке фронтом на восток под Меречью были части фрайкора Дибича, а бригада «Олита» (штаб-квартира там же) прикрывала оставшуюся часть до зоны ответственности корпуса.

В полосе Добровольческого резервного корпуса 17 апреля имел место бой в районе Погиры. Патруль 1-го добровольческого батальона после первоначальных успехов был атакован значительно превосходящими силами и потерял 1 офицера (убит) и 7 солдат; раненых пришлось бросить. Напротив, многочисленные патрульные вылазки на участке корпуса – особенно удар общими силами 1-го добровольческого батальона и 18-го добровольческого полка, а также литовских войск на Погиры 27 апреля – прошли успешно. К северу от дороги Янов – Вилькомир на линии соприкосновения с противником все оставалось без изменений. Южнее дороги ситуация была не ясна. Там литовцы попытались как можно больше использовать успех польского наступления на Вильну, а потому выдвинули отряды к востоку от прежней демаркационной линии. Так, 27 апреля они заняли расположенное на магистрали Ковно – Вильна местечко Евье. Восточнее уже стояли поляки. 29 апреля литовский полк, наступая из Олиты через Дауги, прибыл в Ораны.

Сосредоточение войск для их вывоза

30 апреля Верховное командование «Север» распорядилось о сосредоточении бригады «Северная Литва», а также смешанного отряда (штаб полка, три батальона, эскадрон, две легких батареи, одна тяжелая батарея и необходимые для них обозы) из командования охраной границы «Сувалки» для вероятно необходимой вскоре отправки в 17-й корпусной округ (Западная Пруссия)[448]. Как более подробно излагалось в следующем приказе от 2 мая, бригада «Северная Литва» должна была расположиться таким образом, чтобы в 24 часа после получения соответствующего приказа могла бы начать транспортировку. Отряд из Сувалок к 5 мая должен был стянуться к железнодорожной ветке Олита – Сувалки так, чтобы его отправка также последовала бы в 24 часа после приказа. 3 мая Добровольческий резервный корпус получил указание принять меры и для вывоза 424-го и 429-го авиаотрядов. Вся подготовка к отражению ожидавшегося польского наступления проходила под кодовым названием «Танненберг»[449].

Командование охраной границы «Сувалки» в связи с этими приказами образовало «усиленный полк фон Клюфера», в него входили: 25, 26 и 40-й добровольческие батальоны, 3-й пулеметный отряд, 14-й добровольческий эскадрон, штаб 24-го резервного батальона тяжелой артиллерии и 1-я батарея 12-го добровольческого дивизиона полевой артиллерии, 45-я добровольческая и 1-я батарея 24-го резервного батальона тяжелой артиллерии, 426-й авиаотряд, смешанный отряд связистов и 1240 и 1245-я обозные колонны.

9 мая Верховным командованием «Север» было отдано распоряжение о переброске бригады «Северная Литва» и усиленного полка фон Клюфера, в обоих соединениях она началась на следующий день. Из подготовленных к отправке авиачастей Добровольческого резервного корпуса был вывезен только 429-й авиаотряд. 10 мая Верховное командование «Север» приказало, чтобы вслед за усиленным полком фон Клюфера была отправлена в Западную Пруссию и бригада «Олита». Транспортировка началась 18 мая. Тем самым у командования охраной границы в Сувалках остались лишь бригада «Гродно» и фрайкор Дибича. Весь участок бригады «Олита» теперь приняла бригада «Гродно», а часть ее полосы на правом фланге перешла к фрайкору Дибича.

Отношения с поляками и литовцами в мае

В течение мая, не считая небольших инцидентов на новой демаркационной линии, на всем фронте командования охраной границы в Сувалках царило спокойствие. В последнюю декаду участились нарушения поляками Гродненского соглашения – переход демаркационной линии, перестрелки с германскими постами, да так, что можно было предполагать, что поляки намеренно провоцируют столкновения. При этом, однако, на данном фронте польских войск было очень немного, можно было видеть, как на некоторых важных направлениях поляки роют окопы.

В связи с последовавшим тем временем взятием Вильны поляками у германской стороны было намерение продлить согласованную при передаче Гродненского уезда демаркационную линию[450] на районы к западу и северо-западу от этого города. После некоторых колебаний согласились на сохранение прежней русско-германской демаркационной линии.

Проходившие в Вильне и Варшаве переговоры между поляками и литовцами результатов не дали. Новый их раунд должен был начаться 28 мая в Ковно[451].

В германо-литовских отношениях в апреле вновь наступило некоторое улучшение, после того как литовцы так и не получили политической и военной поддержки со стороны Антанты, ожидаемой ими от прибытия межсоюзнической комиссии в Ковно. Конечно, как и прежде, никаких сомнений, что Литва будет хотя бы внешне стараться поддерживать сносные отношения с Германией лишь до тех пор, пока не получит настоятельно необходимую для ее государственности поддержку от другой стороны, не было. Прогерманская – при учете данной оговорки – линия существенно укрепилась благодаря личности литовского генерала Жукаускаса[452], который в апреле стал во главе литовской армии. Генерал Жукаускас, женатый на немке, начал войну командиром русского полка и, будучи ранен 6 раз, постепенно дослужился до командира дивизии. Его симпатия к немцам сочеталась с весьма достойной манерой держать себя.

Совместный удар на Вилькомир[453]

Как и прежде, литовцы стремились извлечь как можно больше пользы из военных успехов поляков под Вильной. Соответственно, они собирались по возможности скорее занять район Вилькомира и в конце апреля в связи с этим обратились к Добровольческому резервному корпусу с просьбой поддержать наступление литовской армии. Верховное командование «Север» на этот раз заявило о своем согласии на поддержку «в рамках рекогносцировки». А потому 3 мая последовал удар германских и литовских частей под руководством штаба бригады «Южная Литва» по стоявшим к западу от р. Свента примерно по линии Вепрже – Погеляже – Сесики большевикам – 1-му и 2-му (русско-литовским)[454] стрелковым полкам. Силы задействованных частей соответствовали примерно одному литовскому и полутора германским батальонам, половине литовской и двум германским батареям, по полуэскадрону обеих сторон, были и приданные германские части обеспечения. Из них было сформировано 5 колонн, а именно:

1. Лейтенант резерва Фойгт: усиленная рота, взвод литовских всадников; 2. Капитан фон Шёнберг: усиленная рота, полубатарея из 18-го полка, рота литовцев; 3. Майор фон Цешау: рота, половина роты самокатчиков 7-го егерского батальона, четверть батареи из 18-го, рота литовцев; 4. Лейтенант резерва Ульрих: усиленная рота, четверть батареи из 18-го; 5. Капитан Шпрангер: две усиленных роты, полубатарея из 20-й, две роты литовцев, литовская полубатарея.

Все германские пехотные роты были из 18-го добровольческого пехотного полка.

Из этих 5 колонн самая правая (1-я) была отправлена южнее Свенты на Войткуны, четыре других через Вепрже (2-я), Погеляже (3‐я), Буканце (4-я) и Сесики (5-я) на Вилькомир.

1-я колонна уже вечером 2 мая перешла Вилию и после краткой ночевки вышла в район юго-восточнее Вепрже, овладела мостом через Свенту, охраняемым вражеским постом, и еще до 10 утра взяла Вепрже, откуда большевики поспешно бежали. После того как и 2-я колонна прибыла в Вепрже, 1-я колонна возобновила наступление юго-восточнее Свенты, однако из-за плохих дорог продвигалась очень медленно, так что в Вилькомир прибыла лишь 7 мая.

2-я колонна, которой поначалу пришлось бороться с бездорожьем, существенного сопротивления не встретила, сумев лишь обстрелять отступающих русских из своих двух орудий.

3-я колонна уже в ходе сосредоточения к наступлению получила от летчиков донесение, что по большей дороге на Вилькомир отходят крупные силы противника. Майор фон Цешау поэтому приказал открыть артиллерийский огонь по этому шоссе, взял все, что только мог из войск, посадил на бывшие у колонны 4 грузовика и отправил их на восток. Через несколько километров состоялась короткая перестрелка, а затем в 2 км перед Вилькомиром завязался бой, в ход которого весьма энергично вмешались и бывшие в колонне литовские части. Вскоре вышли к Вилькомиру и взяли его. С восточной окраины местечка одно из приданных колонне орудий еще успело обстрелять бегущих большевиков.

4-я колонна вынуждена была преодолевать серьезное сопротивление русских, особенно под Гайланце, в 5 км к северу от Погеляже. После того как противник оттуда исчез, колонна двинулась по шоссе, откуда, в конце концов, на грузовиках добралась и до Вилькомира.

5-я колонна, которая задумывалась как обходящая, уже очень быстро встретила сопротивление под Белоцаришками и Сесиками. Бой за Белоцаришки стоил русским 30–40 убитых, 25 пленных и 2 пулемета. Еще один бой состоялся под Константиново, которое было взято около 11.30 утра. В ходе дальнейших боев колонна около 2 часов дня вышла к Вилькомиру, незадолго до 3-й колонны. Вместе с последней в Вилькомир прибыли также командир бригады «Южная Литва» генерал-майор фон Омптеда и командующий Добровольческим резервным корпусом генерал-лейтенант фон Эберхардт, теперь соединив там все колонны. Генерал-лейтенант фон Эберхардт отдал распоряжения, необходимые для организации преследования разбитого противника и охраны захваченной территории. Трофеи за день в целом составили 50 пленных и 2 пулемета; кроме того были освобождены 6 пленных немцев из 1-го добровольческого батальона. Потери с нашей стороны составили 1 убитый и 10 раненых.

В ходе небольших боев на следующий день сначала от большевиков очистили район к северо-западу от Вилькомира. При этом удар частями 18-го добровольческого пехотного полка под командованием капитана фон Шёнберга[455] и литовского отряда (из двух рот) привел к взятию 7 мая Товян, а 8 мая – Коварска. Для связи со стоявшими в Погирах частями литовцев и охраны тыловых коммуникаций с Яновым от возможных прорывов противника с севера в Сесиках была размещена одна германская рота. Отправленному на восточный берег Свенты разъезду из 18-го добровольческого пехотного полка всего из 9 человек сдались в плен 5 офицеров и 208 солдат из 45-го рабочего полка русских, что свидетельствует о крайне плохом составе большей части русских войск. Южнее Вилькомира литовцы при поддержке германских войск продвинулись до линии Жеве – Мусники – Весы. Перед ними теперь стояли поляки на линии примерно Высоки Двор – Сумилишки – Мейсагола[456]. Перед северным крылом Добровольческого резервного корпуса германские и литовские отряды очистили от противника, отошедшего в северном направлении, местечки Трусков и Ремигола. Под Ремигола поначалу пришлось сломить упорное сопротивление действовавшего там 14-го латышского полка, поэтому потери с нашей стороны были сравнительно велики (6 убитых, 4 раненых).

Бои за Поневеж

18 мая началось подготовленное операциями под Товянами и Ремиголой, а также ударом бригады «Шавли» на Йоганишкеле наступление литовцев на Поневеж. 19 мая оно привело к взятию города, русскими по большей части оставленного. Затем русская контратака выбила литовцев из города, и лишь 26 мая город был занят окончательно.

В качестве отвлекающего от наступления литовцев на Поневеж маневра 18-й добровольческий пехотный полк, поддерживаемый крупным литовским отрядом полковника Ладыги, 18 мая нанес удар по восточному берегу Свенты в сторону р. Виринта. Руководимая майором фон Цешау операция велась с рубежа Вилькомир – Товяны тремя колоннами и привела к взятию Куркле, где остались стоять литовцы, в то время как германские части 20 мая вернулись назад в Вилькомир. Только под Родишевкой (на дороге Вилькомир – Двинск) остался небольшой германский пост у моста. Трофеи составили одно орудие и 7 пулеметов, количество пленных перевалило за 200; наши потери составили: один офицер убит (лейтенант Штраусс, 18-я добровольческая саперная рота) и трое легко раненных.

Несколько других операций германо-литовских сил из Вилькомира дали литовцам возможность постепенно продвинуть свои войска до линии Перкале – Куркле – Коварск – Рогово. При взятии Рогово 1-й батальон 18-го полка взял 40 пленных и захватил 2 пулемета.

Бег к Двине[457]

23 мая литовские войска, наступая без поддержки немцев по обе стороны шоссе Вилькомир – Двинск на Уцяны, под Лейпунами наткнулись на противника, которого после краткого боя заставили отступить за Свенту.

Между тем бои в Прибалтике, увенчавшиеся взятием Риги, поколебали весь фронт большевиков к западу от Двины. Верховное командование «Север» дало указание подчиненным ему войскам не переходить основными силами линию Вилькомир – Поневеж – Посволь – Бауск – Гросс-Эккау – оз. Егель, однако следовать за противником разведывательными отрядами, чтобы установить его местонахождение. Литовцы попытались использовать эту благоприятную ситуацию, чтобы выйти к желаемой ими этнографической границе на востоке и тем самым еще и получить удобный оборонительный рубеж. Они только укрепились в этом намерении, поскольку в беге к Двине участвовали и поляки, явно предполагая пробиться далее к Двинску. Казалось, что необходимо поддержать литовцев в этом соревновании, а потому в их наступлении вновь приняли участие германские войска. Целью удара, проведенного в конце мая под командованием майора фон Цешау частями 18-го добровольческого пехотного полка, усиленного 20-й добровольческой батареей, 18-й добровольческой саперной ротой, 18-м добровольческим эскадроном, а также отрядами из 1-го добровольческого эскадрона и добровольческой самокатной роты 7-го егерского батальона, совместно с литовскими войсками, был маленький городок Уцяны, где шоссе Ковно – Двинск пересекало ветку узкоколейки Поневеж – Свенцяны. Далее к северу более крупные силы литовцев при поддержке 1-го добровольческого батальона, 12-го добровольческого эскадрона и 19-й добровольческой батареи наступали вдоль железной дороги Поневеж – Двинск, а пять рот 18‐го добровольческого пехотного полка и 18-я добровольческая батарея наносили удар с северо-восточного направления из Трупе и Рогово между обеими выше названными группировками.

Сначала последовал удар на севере. При этом усиленный 1-й добровольческий батальон, а вслед за ним шли предназначавшиеся для занятия будущей линии фронта литовские роты, 26 мая выступил из Рогово, а главными силами – из Пожодзе. Еще севернее шли главные силы литовцев, двинувшись правым крылом из поместья Людыня. Патрули выяснили, что русские отошли по направлению к Трашкунам и Субочу. Командир 1-го добровольческого батальона капитан Ляйсте приказал преследовать отступившего на Трашкуны противника одной германской и одной литовской ротам, а также 12‐му добровольческому эскадрону, а главные силы двинулись к Субочу. От основной массы литовских войск потребовали наступать в том же темпе, что и немцы, к северу от магистрали Поневеж – Двинск. Отправившиеся к Трашкунам войска в нескольких километрах к северо-западу от этого местечка наткнулись на противника, который несколько раз переходил в кровопролитные контратаки. Трашкуны сумели взять утром 27 мая. Еще до того как началась схватка за сам Субоч, взятый в конце концов к 6 вечера, главная колонна приняла бой под Цвилунами, а правофланговое прикрытие – под Сурдегами. К станции Субоч в ночь с 26 на 27 мая подошло и правое крыло главных сил литовцев. После того как литовцы повсеместно сменили германские части, последние начали отход назад. Потери немцев составили один убитый и трое раненых, трофеями стали два тяжелых пулемета, несколько повозок и множество винтовок; взяли 8 пленных. В Субоче в руки добровольческого батальона попал товарный поезд из германского локомотива и 30 германских вагонов.

Обе колонны, наступавшие из Трупе и Рогово, двинулись 28 мая. Ведомая обер-лейтенантом Шлютером (командир 18-й добровольческой батареи) правая колонна вечером после небольшого боя достигла Вешинтов. Там ранним утром 29 мая она подверглась нападению крупных сил русских, в том числе артиллерии, однако в ходе 2-часового боя смогла отбить удар противника. При этом был ранен фенрих фон Карловиц, заместитель командира 3-й роты 18-го полка, а 2 канонира погибли. Между тем левая колонна под командованием капитана фон Шпрангера, шедшая из Рогово, днем 28 мая прибыла в Субоч, откуда 1-й добровольческий батальон уже ушел. Оставшиеся теперь одни литовцы в 9 км к востоку от Субоча вновь наткнулись на врага. После ночной контратаки большевиков в рядах литовцев началась паника. Колонна Шпрангера смогла очень вовремя остановить бегущие роты и отразить удар русских. Так как литовцы смогли привести в порядок свои части лишь 29 мая, по предложению литовского командующего генерала Настопки совместная атака на Купишки была перенесена на 31 мая. Капитан Шпрангер для этого привлек и колонну Шлютер. Но до нанесения удара по Купишкам не дошло. Уже днем 30 мая германские патрули обнаружили, что русские тем временем очистили Купишки, а потому местечко было занято 1-й ротой 18-го полка. Передовой отряд 4-й роты попал в засаду, при этом были убиты двое солдат, а шестеро – частью раненные – угодили в плен. После смены литовскими частями обе колонны 2 июня начали отход. Литовцы без боя продвинули свой фронт до линии Шиманцы – Коссанце – Юткане.

Серьезные бои разгорелись у отряда майора фон Цешау. Последний образовал из вверенных ему частей три колонны: 1-я, полковник Ладыга, была исключительно из литовских войск; 2-я, майор Кёлер (18-й добровольческий артиллерийский дивизион), из одной германской и одной литовской рот, взвода добровольческой самокатной роты 7-го егерского батальона и взвода 20-й добровольческой батареи; 3-я, майор фон Цешау, включала три германских роты (при нескольких тяжелых пулеметах), две литовских роты, взвод 18-го добровольческого эскадрона и половину 20-й добровольческой батареи.

Майор фон Цешау отправил 1-ю и 2-ю колонны таким образом, что 30 мая они вышли на р. Виринта под Лойдзи и Куркле. Ведомая лично им 3-я колонна в тот день продвинулась до местечка Оникшты. Отделившаяся от колонны Шлютера 6-я рота 18-го полка прошла от Трашкунов через Оникшты и 30 мая провела кровопролитный бой в нескольких километрах к востоку от этого пункта.

Все три колонны значительных столкновений с русскими не имели. 31 мая литовцы полковника Ладыги уже очень скоро, под Овантой, наткнулись на противника, были разбиты и вынуждены отойти на западный берег Виринты. 2-я колонна обнаружила, что Клеваны заняты врагом, однако вскоре за счет ввода в бой артиллерии и минометов сумела захватить это местечко. Но затем по ходу боя стало ощущаться все более сильное давление с севера, которое, в конце концов, привело к охвату левого крыла русскими. Майор Кёлер вынужден был отдать распоряжение о небольшом отступлении, причем в ходе него войска порой выходили из-под контроля командира, был потерян тяжелый пулемет. Однако удалось остановить отступление под Мешкенишками и помешать русским продолжить наступать. Когда вечером майор Кёлер узнал, что 1-я колонна отошла за Виринту, он также отвел свои войска за эту реку.

Колонна Цешау (3-я) ранним утром 31 мая под прикрытием вставшей на позицию полубатареи переправилась через Свенту. Большевики, с которыми до этого соприкасались, ночью отступили. В ходе продвижения через Дебейки – Вишуны смогли захватить нескольких отставших и забрать брошенные повозки. Лишь под Калеками разгорелся поистине яростный и кровопролитный бой, где особенные неприятности атакующим немцам доставляли ведшие огонь с восточного берега Вишуны из района Велюны русские пулеметы. Благодаря метким выстрелам полубатареи спустя некоторое время все же удалось взять местечко, а противник растворился в окрестных лесах. Учитывая длительный переход, уже проделанный войсками в этот день, весьма серьезный бой и, в особенности, отставшие запасы амуниции на крестьянских телегах, майор фон Цешау решился 31 мая двинуть вперед лишь небольшие отряды охранения. Последние продвинулись, но уже под Уцянами вновь столкнулись с противником. Им на помощь по собственной инициативе выступили германские роты, однако под огнем превосходящих сил большевиков они залегли на высотах примерно в 10 км к северу от Уцян, начались потери. Так как и здесь сказался недостаток боеприпасов – было лишь по 10–15 патронов на человека, а с другой стороны, русские постоянно усиливались, майор фон Цешау счел себя вынужденным отдать приказ об отступлении на высоты под Калеками. При отрыве от противника пришлось бросить там троих тяжело раненных[458]. Когда одно из орудий полубатареи, поспешившей на помощь попавшей в беду пехоте, увязло в болоте, причем, несмотря на все усилия, вызволить его оттуда не удалось, его вынуждены были оставить противнику, сняв замки и прицел. В конце концов, майор фон Цешау оставил охранять Калеки роту при нескольких тяжелых пулеметах, а остальную колонну увел на отдых в большое поместье в 1 км к югу от Вишунов.

Хотя большевики не преследовали, майор фон Цешау полагал, что и 1 июня возобновлять наступление не стоит, ведь настоятельно необходимые артиллерийские боеприпасы пока что не прибыли. Попытались еще раз сдвинуть с места застрявшую пушку, теперь уже оказавшуюся на нейтральной полосе между воюющими сторонами, однако опять потерпели неудачу. После того как вечером повозки с боеприпасами, наконец, прибыли, майор фон Цешау назначил продолжение наступления на 2 июня.

Когда в этот день возобновили наступление, выяснилось, что русские между тем отошли. Германское орудие в ночь с 1 на 2 июня из болота вытащили и увезли с собой, но позднее его нашли в одной рощице брошенным и неповрежденным. Уцяны смогли взять без боя. Преследование отступавших на Двинск русских вел только взвод из 18-го добровольческого эскадрона, которому были приданы несколько поставленных на телеги легких пулеметов[459]. Кроме того, по дороге рысью промчалась еще несколько километров и полубатарея, дав около 200 выстрелов с самой дальней дистанции. Саксонские всадники под Давгели наскочили на русский арьергард, обменявшись с ним несколькими выстрелами, а затем – как и полубатарея – вернулись назад в Уцяны.

Майор фон Цешау приказал 3-й колонне разместиться в Уцянах и подтянул туда же остававшиеся в Оникштах литовские войска.

Между тем 2-я колонна утром 1 июня выступила вновь, ведь ее разъезды обнаружили отступление русских, а в Клеванах было взято в плен 30 отставших от своих солдат. Колонна заночевала там же, а 2 июня подошла вплотную к Уцянам, где и была остановлена. Только литовская рота вступила в само местечко, где и вместе с остальными литовскими войсками сменила части 3-й колонны.

3 июня все германские части отряда Цешау начали отход в Вилькомир.

Противник, потерявший под Уцянами 3 офицеров и 62 солдат пленными, – а добровольческий самокатный взвод 7-го егерского батальона помимо этого 31 мая сумел захватить также и броневик, – в ходе боев на этом участке сумел показать себя с куда лучшей стороны, нежели в предшествующих стычках. В основном это были литовские большевистские части. Потери отряда Цешау составили, помимо трех убитых, тяжело раненных – 2 офицера и 18 солдат (все ранены).

Преследуя русских, литовцы к середине июня сумели продвинуть свой фронт до линии Вояшишки – Антолепты – Дусяты – Абели. Юго-восточнее их поляки подошли к рубежу Козачизна – Давгелишки – Тверечь – Косяны.

Дальнейшие переброски и подготовка к эвакуации

25 мая Верховное командование «Север» распорядилось о расформировании командования охраной границы «Сувалки», которое должно было в качестве штаба корпуса перейти в распоряжение формирующейся в Западной Пруссии группы Белова. Участок же командования «Сувалки» переходил под ответственность Добровольческого резервного корпуса. Передача состоялась 29 мая. Прежнее распределение зон в рамках этого участка было сохранено, фрайкор Дибича был подчинен бригаде «Гродно», штаб-квартира которой была перенесена в Сувалки.

В связи с положением, создавшимся после передачи условий мира, германская Ставка 9 мая приказала стянуть все имеющиеся резервы для укрепления и наращивания сил фронта, а Верховное командование «Север» должно было принять все необходимые меры по подготовке к эвакуации всех территорий за пределами германской границы. В ответ 18 мая Верховное командование «Север» предложило ОХЛ вариант постепенного отвода войск по участкам. По его мнению, при эвакуации Литвы[460] следовало иметь в виду активное преследование большевиками максимум до района Шадов – Шавли. Поляки будут стремиться как можно скорее занять Ковно, в любом случае еще до того, как это могли бы сделать большевики. Вероятно, и с юга последует удар поляков на Сувалки. Решатся ли при этом поляки вступить в бой с отступающими германскими войсками, а где это возможно, – и с литовскими, будет зависеть от того, ощущают ли они себя достаточно сильными для этого, и как Антанта урегулирует свои взаимоотношения с Литвой. Поэтому и заключенные между поляками и литовцами соглашения будут поставлены в зависимость от отношения литовцев к германским войскам. В любом случае, следует учитывать, что при отходе немцев может дойти до вооруженного восстания в тылу германского фронта. Верховное командование «Север» полагало, что для проведения эвакуации потребуется около 2 месяцев.

ОХЛ 24 мая заявило, что в целом согласно с этим предложением. Если только против этого не будет значимых с военной точки зрения факторов, эвакуация должна была начаться с правого крыла, как только будет отдан соответствующий приказ. Было бы целесообразно, чтобы там войска отступили до намеченной Верховным командованием «Север» линии Мариамполь – Сейны еще до того, как начнется отход в Курляндии.

Новая ситуация в вопросе об эвакуации сложилась после передачи в Спа 25 мая германской комиссии по перемирию ноты Антанты. В ней от германского правительства требовали «отдать распоряжения и гарантировать», что все находящиеся в Латвии и Литве германские войска там и останутся. Представители союзников позднее, по мере формирования местных вооруженных сил, определят срок, по истечению которого германские войска смогут покинуть эти страны. В Августовском, Сувалкском, Гродненском и в западной части Сейненского уездов вывод германских войск, напротив, следовало начать немедленно. Генерал Анри, глава французской военной миссии в Варшаве, доведет это решение до сведения польского правительства и будет «контролировать» очищение этих 4 уездов.

Верховное командование «Север» расценило эту ноту союзников как неслыханную дерзость и просило о самом резкой отповеди в ответ на нее. На деле же по изложенным выше причинам были согласны, чтобы занятые территории пока что оставались под оккупацией, а их эвакуация последовала бы лишь тогда, когда остальные германские части на антибольшевистском фронте будут сменены.

Таким образом, положение оставалось шатким. ОХЛ еще раз заявило о своем согласии на предлагаемый Верховным командованием «Север» поэтапный вывод, а предполагаемые сроки эвакуации будут сообщены таким образом, чтобы при необходимости Ставка еще могла бы их поменять. Вывоз запасов и военного имущества следовало начать немедленно.

Эта отправка материальной части вызвала большое возбуждение у литовского населения, зачастую даже сильно возмущавшегося[461]. Литовское правительство, уже 1 июня заявившее, что рассматривает большую часть германского военного имущества как собственность Литовского государства, постоянно наращивало объем своих претензий. Дошло до постоянных помех эвакуации со стороны литовского ополчения. Литовская пресса начала ожесточенную пропагандистскую кампанию. Взаимодействие с литовскими инстанциями стало еще сложнее, когда стали известны условия мира с их непомерными требованиями компенсации. Особенно возбужденным было настроение во Владиславовском уезде. Дошло до попыток перерезать железную дорогу на ветках Олита – Сувалки – Маркграбова, а также Сувалки – Августов.

Нарастающее напряжение в отношениях с поляками

На южном фронте бригады «Гродно» отношения с поляками становились все более напряженными. Все чаще нарушали они демаркационную линию. Чуть ли не ежедневно доходило до перестрелок, вследствие которых с обеих сторон было значительное количество убитых и раненых. Бригада «Гродно» вынуждена была разоружить польские отряды самообороны в Августовском уезде. Диверсии на железнодорожных линиях, которые, как тем временем выяснилось, имели «польский след», привели к контрибуциям, конфискациям и реквизициям средств польских общественных организаций. Когда выяснилось, что польский офицер связи в Сувалках, капитан Бразон, приложил свою руку к этим диверсиям, он был выслан в Польшу. Тогда поляки, ссылаясь на условия мира, потребовали немедленной передачи под их контроль областей с польским населением. После того как уже 8 июня на демаркационной линии появилась польская комиссия, чтобы принять контроль над Августовским и Сувалкским уездами, 15 июня польский офицер в ультимативной форме потребовал немедленной их передачи. Разумеется, полякам в обоих случаях было отказано, причем продолжения не последовало. И все же все эти происшествия вместе с многочисленными донесениями и наблюдениями за стягиванием крупных сил поляков под Гродно показывали наличие опасности предстоящего вскоре наступления, к тому же операции поляков против большевиков тем временем, по-видимому, приостановились, то есть Польша могла использовать необходимые там ранее войска на других направлениях.

Постепенно литовцам были переданы все участки антибольшевистского фронта, а потому у командования Добровольческого резервного корпуса появилась возможность выделить резервы, которые с учетом участившихся нападений со стороны литовского населения и ополченцев можно было бы задействовать в любой момент, в том числе против поляков. Уже 10 июня генерал-лейтенант фон Эберхардт приказал бригаде «Южная Литва» принять у комендатуры в Ковно ее участок под Кейданами; самой комендатуре оставлялся лишь Ковенский уезд. Освободившийся благодаря этому 1-й добровольческий батальон после его смены 1-м батальоном 18-го добровольческого пехотного полка был переведен в Вилковишки, а 12-й добровольческий эскадрон – в Сувалки. Туда же штаб корпуса отправил маршем и 424-ю саперную роту. В распоряжение бригады «Гродно» был выделен бронепоезд № 4. В связи с угрозой удара поляков в Августовский и Сувалкский уезды в Сувалки были направлены 1-й добровольческий батальон и 19-я добровольческая батарея. На их место из Вилькомира в Вилковишки были оттянуты штаб и 2-й батальон 18-го добровольческого пехотного полка. Кроме того, на всем протяжении участка бригады «Гродно» 14 июня была объявлена повышенная боеготовность.

Но на деле ожидаемой польской атаки так и не состоялось, хотя напряжение на южном участке бригады «Гродно» сохранялось. Так как принять исчерпывающие меры против польских нападений было невозможно, бригада «Гродно» посчитала, что необходимо отвести ее передовые посты между Августовским каналом и демаркационной линией, а поляки в ответ немедленно 26 июня заняли местечко Штабин. Германская же сторона ограничилась заявлением, что этот отвод не имеет ничего общего с эвакуацией территории, а потому всякое нарушение собственно демаркационной линии будет пресекаться силой оружия. И поляки в связи с этим вновь оставили Штабин.

Обстановка к югу от Двинска

Литовцы так и не смогли воплотить свое намерение продвинуться еще далее на восток за достигнутые в середине июня рубежи[462], по возможности взяв Двинск, чтобы затем освободившиеся после этого силы направить в южную Литву для отражения возможного польского удара. А вот большевикам, напротив, удалось вновь привести в порядок и укрепить свои позиции к западу от Двины. После того, как литовцы несколько раз были с потерями отброшены после их атак, причем контрудары русских даже принудили их к существенному отходу. В конце июня литовцы занимали линию Таурогина – Антолепты – Александров – Субат – Ассерн, а при повторном наступлении русских – учитывая вывод германских войск – они оказали бы лишь слабое сопротивление. Поэтому для литовцев было только на пользу, что далее к югу вновь оживились поляки и с боями заняли Видзы. Литовцам и на этот раз удалось использовать успехи соседей и продвинуть к Двинску по меньшей мере свое правое крыло.

Возобновившиеся 28 мая польско-литовские переговоры[463] в важнейших вопросах – относительно Вильны и Гродно – результатов, несмотря на все усилия, не дали, а 13 июня польские делегаты отъехали для получения новых инструкций. Несколькими днями спустя переговоры возобновились, однако с тем же итогом, так что 27 июня пришлось констатировать окончательный их провал.

В Шавлях в ночь с 20 на 21 июня дошло до беспорядков. Темные личности, – позднее было выяснено, что они подъехали лишь накануне, среди них и многие отпущенные или освобожденные силой осужденные, – а также некоторое число германских солдат, открыли темницы, ограбили склад боеприпасов, заняли здание военного суда и уничтожили в нем документы, взяли штурмом и разграбили литовскую казарму и, наконец, попытались, правда, безуспешно арестовать штаб германской бригады. При этом дошло до яростных перестрелок и грабежей, были и существенные потери. Бригада «Шавли» смогла сравнительно быстро восстановить положение, однако главарям мятежа – прибывшему из Либаву германскому унтер-офицеру, одному матросу и солдату медицинской службы – удалось бежать, как и освобожденным заключенным. Выяснилось, что германских солдат привлекли к участию под лозунгом, что следует упредить запланированный литовцами путч с предполагаемым разоружением немцев. Литовское правительство, а также литовский главнокомандующий генерал Жукаускас были чрезвычайно обеспокоены этим происшествием. Ситуация еще более обострилась из-за вмешательства главы французской военной миссии в Ковно, отправившего германскому генеральному уполномоченному письмо с разнообразными требованиями, которые следовало выполнить в заданный срок.

Несколько дней спустя последовал еще один инцидент в Шаках[464]: по приказу тамошнего литовского коменданта был обстрелян германский грузовик, причем выдать виновного отказались. Из-за этого повсюду вспыхнули перестрелки, потери были с обеих сторон. В конце концов, литовский комендант и 20 литовских солдат были взяты в плен и арестованы. После длительных переговоров литовцы в данном случае уступили, заверив, что отстранят и накажут виновного коменданта и т.д.

Окончательный приказ об эвакуации

В ключевой телеграмме от 22 июня Верховное командование «Север» сообщило штабу Добровольческого резервного корпуса, что теперь уже в ближайшее время последует эвакуация оккупированной территории. Итоговый приказ по армии от 25 июня предусматривал отвод Добровольческим резервным корпусом бригады «Гродно» в район Августов – Сувалки, а бригады «Южная Литва» (без отряда в Кейданах – 1-й батальон 18-го полка, 18-й добровольческий батальон) – в окрестности Вилковишек. Штаб корпуса переводился в Гумбинен. Следовало готовить дальнейший отвод бригады «Гродно» в район Гольдапа, а насчет бригады «Южная Литва» имели в виду последующую ее отправку вглубь Германии. Отряд в Кейданах по мере вывода бригады «Южная Литва» должен был отправиться маршевым порядком в Россиены, чтобы там перейти под командование бригады «Шавли». Все эти передвижения, а для них, по возможности, следовало использовать имевшиеся железные дороги, следовало окончить к 12 июля.

Германский генеральный уполномоченный в Литве доктор Циммерле 27 июля поставил в известность литовского президента и министра обороны о предстоящей эвакуации Литвы через прикомандированного к нему в качестве офицера связи капитана Генерального штаба Чунке[465]. Заявление было обоими деятелями воспринято спокойно, хотя, разумеется, и не без озабоченности сохранявшейся польской угрозой. Президент Сметона подчеркнул, что ему чрезвычайно важно взаимодействие без недоразумений. Министр обороны Меркис[466] без обиняков заявил о самой серьезной тревоге. Ведь Антанта в телеграмме заверяла Литву, что занимаемый германскими войсками фронт останется в качестве демаркационной линии, поскольку поляки на ней едва ли остановились бы. Министр Меркис поставил вопрос о том, не могли бы немцы хотя бы отложить напоследок очищение южной Литвы; тем самым было бы выиграно время для переброски туда ополчения и спешно отправляемых воинских частей. Он надеялся, что тогда удастся избежать худшего с помощью ввода войск и демонстрации этим твердой воли. В остальном же министр обороны заверил, что ни один из ответственных литовских руководителей и мысли не имел атаковать или разоружать германских солдат. Он сделает все, чтобы избежать инцидентов при отводе немецких войск.

Генерал-лейтенант фон Эберхардт указал главам ответственных литовских инстанций, что было бы целесообразно направить имеющиеся скромные силы на занятие ими Сейненского и Олитского уездов, а вот от Августова и Сувалок, с их преимущественно польским населением, следовало бы отказаться сразу, ведь попытка удерживать их будет бесперспективной. Литовское правительство сообщило в ответ генерал-лейтенанту фон Эберхардту, что оно и не предполагало занимать город Августов.

Для последующей передачи литовцы уже тогда ввели свои гарнизоны в Олиту и Меречь; Друскеники и переправу через Августовский канал к востоку от Чарны Брод следовало занять за день до отвода германских войск.

Ход эвакуации

Очищение территории, занятой Добровольческим резервным корпусом, началось 2 июля по плану: отправкой войск с участка 28-й бригады рейхсвера[467] и из зоны комендатуры Ковно. К 4 июля в Кейданы были стянуты части Кейданского отряда (1-й батальон 55-го пехотного полка (до того 1-й батальон 18-го добровольческого пехотного полка)) и 1-й эскадрон 28-го кавалерийского полка (до того 18-й добровольческий эскадрон), откуда 7 июля они и отошли к бригаде «Шавли». В тот же день эвакуация началась и в бригаде «Гродно», когда войска отступили из Меречи, передача тамошнего моста через Неман, а также очищение Олиты последовали 8 июля. К вечеру 9 июля германские войска были отведены на линию Чарны Брод – Берзники – Лодзее – Симно – 6 км к востоку от Ковно, боевой отдел штаба корпуса отправлен в Гумбинен, а штаб 28-й бригады рейхсвера переехал в Вилковишки. На этом эвакуация для бригады «Гродно» была пока что окончена. Фрайкору Дибича была выделена новая полоса между германской границей и Чарна Ганчей, далее до района в 10 км к северо-западу от Сейн стоял 14-й полк, а затем вплоть до Симно (включая его) – 15-й полк.

Между тем Антанта 6 июля сообщила германской комиссии по перемирию, что демаркационной линией между поляками и литовцами установлена Лык – Августов (Августов полякам) – Августовский канал – Сопоцкин – Ротница – Ораны, а оттуда до района в 5 км к западу от магистрали Гродно – Двинск. Использование последней, а также Вильна были обещаны полякам. Верховное командование «Север» в связи с этим дало указание штабу Добровольческого резервного корпуса заключить с поляками соглашение о передаче им соответствующей территории под Августовым.

Поначалу представлялось сомнительным, чтобы поляки придерживались указанной Антантой демаркационной линии. И если планомерного преследования польскими войсками отступающих германских отрядов и не было, то все же на отдельных участках доходило до инцидентов. Так, 8 июля отряд поляков в 800 человек двинулся на литовский гарнизон Жижмор (к югу от Кошедар); и только за счет посредничества подоспевших из Ковно членов французской миссии удалось восстановить спокойствие. Литовское правительство опасалось, что поляки намерены захватить Ковно и всю территорию Литвы к югу от Немана, а возможным поводом для этого будет начало беспорядков, организованных местными большевиками. Однако эти опасения оказались беспочвенными, на деле поляки соблюдали демаркационную линию. Поэтому за пределами Августова комендатуры на всем пространстве эвакуируемой территории смогли планомерно провести передачу ее литовским инстанциям. 12 июля в Августове начались германо-литовские переговоры по вопросу о передаче области к югу от линии Лык – Августов – Августовский канал. 19 июля они привели к заключению договора, в котором начало эвакуации было назначено на 23-е, а передача полякам на 26 июля.

Тем временем и на северной части зоны ответственности Добровольческого резервного корпуса передача прошла без особенных помех. 11 июля последние германские части отбыли из Ковно, частично по железной дороге, частично пешим порядком. Майор Генерального штаба Руофф по поручению командования докладывал о выводе войск: «…После отправки последних транспортных составов на Венскую площадь, где уже собрались штаб и три роты военной полиции, двинулись еще одна рота последней и отряд жандармов. Войска были в штурмовой форме, в стальных шлемах, у каждой роты было украшенное дубовыми ветвями черно-бело-красное знамя. На месте их сосредоточения присутствовали господин генеральный уполномоченный в Литве и многочисленная публика, прежде всего немцы из числа местных жителей, они раздавали цветы офицерам и солдатам.

В 8.40 утра двинулись маршем по центральной аллее Кайзер-Вильгельм-штрассе – Татарской улице – набережной к мосту Гогенцоллернов[468]. Отступающие войска сопровождала большая толпа народа. Прощальным нашим приветом членам миссии Антанты, которые с фотоаппаратами стояли у подоконников номеров в «Метрополе», была «Вахта на Рейне»[469].

На подходе к мосту Гогенцоллернов отправляющийся германский гарнизон в сопровождении оркестра встречала рота почетного литовского караула, салютовавшая винтовками. Литовский комендант Ковно выразил благодарность за лояльное и корректное поведение германского гарнизона в течение предшествующих месяцев[470] и особенно в дни эвакуации и провозгласил здравицу будущим хорошим отношениям между литовскими и германскими войсками. Германский комендант ответил «Ура!» молодой литовской армии.

«При переходе по мосту Гогенцоллернов во Фреда Дольне на 4-й батарее 28-го полка дали три залпа. Литовская батарея на западной стороне моста ответила салютационной стрельбой.

Поведение войск при проходе по городу было отличное. Последний марш по городу превратился в исполненное достоинства, впечатляющее прощальное шествие, при котором проявилось неподдельное сожаление не только немецкого, но и литовского населения о выводе германского гарнизона…».

Войска после вывода из города были частью погружены в вагоны, частью пешим порядком двинулись в Мариамполь. После окончания эвакуации прежняя комендатура Ковно (штаб-квартира в Мариамполе) приняла на себя участок между Симно (исключительно) и веткой Пильвишки – Ковно. Следующий к северу участок до Немана был передан 55-му пехотному полку (ранее 18-й добровольческий пехотный полк), без 1-го батальона, которому были приданы еще и 13-й добровольческий эскадрон и добровольческая самокатная рота 7-го егерского батальона. Последняя должна была обеспечивать контакт с 1-м батальоном 55-го полка в Россиенах. Уездная комендатура в Вилковишках по-прежнему отвечала за порядок в уезде и за охрану ветки Вирбаллен – Вилковишки.

В соответствии с договором с поляками от 19 июля 23 июля началось очищение района Августова, если только он находился к югу от указанной Антантой демаркационной линии; сам Августов был передан полякам 26-го. Действовавший там до этого фрайкор Дибича был с 23 июля выведен из состава Добровольческого резервного корпуса и отправлен к 6-му резервному корпусу в Шавли. При этом 25 июля произошел неприятный инцидент. Части добровольческого батальона, поезд для которого уже стоял на станции Сувалки, разоружили тамошнее польское ополчение и взяли штурмом здание польской рады. Однако порядок был быстро восстановлен силами германской военной полиции и добровольческого эскадрона 8-го конно-егерского полка. Поводом к этому инциденту стали частью (ложные) слухи об убийстве солдата батальона поляками, частью общее напряжение, царившее в Сувалках.

На следующий день участвовавшие в налете солдаты были по большей части наказаны. Польскому ополчению вернули отобранное у него оружие, раде сообщили, что в ходе событий предшествующего дня имело место своеволие германских нижних чинов, хотя в их раздражении виновны сами поляки. Вечером 26 июля здание рады было вновь занято германскими и литовскими солдатами, однако после уничтожения оружия и вмешательства офицеров и некоторых здравомыслящих элементов они оттуда ушли, поэтому вмешательства военной полиции не понадобилось. Выяснилось, что солдат натравливала литовская сторона. По-видимому, в деле были замешаны и большевистские элементы, ведь они часто устраивали такие столкновения.

Вывоз фрайкора Дибича был окончен 31 июля, задачи по прикрытию на правом фланге бригады «Гродно» приняли на себя войска 14-го и 15-го добровольческих полков, а также приданного бригаде 1-го добровольческого батальона.

* * *

Приказ о продолжении эвакуации был отдан Верховным командованием «Север» 7 августа, причем теперь следовало оставить всю Литву к югу от Немана. Штаб Добровольческого резервного корпуса по согласованию с штабом соответствующего корпусного округа в тылу должен был отправлять войска вглубь Германии. Смешанный отряд, который после окончания эвакуации переходил под командование 6-го резервного корпуса, должен пока что удерживать лишь расположенный в нескольких километрах к востоку от границы Германии по Неману городок Юрборг.

Приказ Верховного командования «Север» пока что не говорил ничего о том, кому следует передавать оставляемую территорию. Относительно северной и центральной части в этом отношении сомнений не было, там имели в виду только Литву. Тяжелее ситуация была относительно южной части с ее преимущественно польским населением. 8 августа польская рада в Сувалках устно сообщила в бригаду «Гродно», что литовская сторона довела до ее сведения, будто Антанта обещала этот город полякам; но о точной линии границы пока что никакой ясности не было. Казалось, что сообщение не соответствует действительности, но 8 августа литовское ополчение действительно начало покидать Сувалки. И в ноте Антанты германской комиссии по перемирию от 4 августа уже говорилось о передаче Сувалок и части Сейненского уезда полякам. Верховное командование запросило решения командной инстанции «Кольберг» по этому поводу, а до ее ответа следовало подождать с передачей. Лишь 15 августа Верховное командование «Север» смогло сообщить, что Антанта определила в качестве новой польско-литовской границы линию южная оконечность Выштытерского озера – Вижайны – Калетник (в 12 км северо-восточнее Сувалок) – течение Чарны Ганчи до ее впадения в Августовский канал (при этом населенные пункты отходили литовцам).

Бригаде «Гродно» было поручено заключить договор о передаче с поляками. Последние поначалу чинили существенные препятствия, не желая вести переговоры о приеме – путем покупки (!) – германского государственного и военного имущества и т.д. Они явно рассчитывали, что при отступлении германских войск все это достанется им и так. 21 августа все же вступил в силу договор, где относительно срока эвакуации было зафиксировано, что она последует еще в течение августа.

Между тем 14 августа началась эвакуация с литовской территории, начали вывозить войска 28-й бригады рейхсвера, а 18 августа стартовала и переброска бригады «Гродно». Так как для вывоза всего Добровольческого резервного корпуса в распоряжении было лишь по 2 состава в день, эвакуация затянулась до 30 августа. Выделенные в распоряжение 6-го резервного корпуса части 28-й бригады рейхсвера[471] пока что оставались в районе Шавлей. Остальные формирования были отправлены на войсковые полигоны Цайтхайн и Кёнигсбрюк в Саксонии. Из соединений бригады «Гродно» батальон «Пруссия», состоявший из восточнопрусских добровольцев, по его просьбе был отправлен в Гольдап, в 1-й корпусной округ. Остальные части за исключением нескольких мелких формирований, образованных в других округах, были отправлены в 4-й корпусной округ, чтобы там их частью распустили, частью включили в состав 16-й бригады рейхсвера. Завершением очищения Литвы к югу от Немана германскими войсками стал вывод соединений комендатуры Ковно и уездной комендатуры в Вилковишках, который проходил с 30 августа по 5 сентября. В ходе всего этого процесса до сколько-нибудь значительных инцидентов не доходило.

Приложение 2. Воззвание к немецкому Отечеству и ко всем культурным народам Земли

С тяжелым сердцем мы пришли к решению остаться на фронте против большевиков вопреки отданным под нажимом Антанты приказам нашего правительства.

Став солдатами, мы были взращены в чувстве послушания, однако полагаем, что должны поставить то, что говорит нам совесть, выше повиновения вынужденным приказам, совесть, которая заклинает нас защитить границы нашего Отечества от неслыханных бедствий, которые принесло бы нашему народу вторжение большевистских орд, совесть, которая призывает нас к участию в освобождении человечества от чудовищных последствий русского большевизма.

В наших ушах звучат крики изнасилованных женщин, забитых детей, перед нашими глазами стоят картины зверски изувеченных трупов! Мы никогда не сможем понять, как из-за таких жестокостей не пронесся по всему миру пожар возмущения, что не сошлись в святом единении проповедники разных религий и наставники человеческой мудрости, чтобы воззвать против того ужаса, который грозит отсюда народам всего мира.

И не обманывайтесь, братья-немцы, не питайте себя иллюзией безопасности, что вас защитит ваша старая культура, что безудержное распространение большевизма не сможет и вас поглотить! Не позволяйте себя ослепить, будто бы дикий кот, взращенный в пределах наших же границ, – дитя зверя, свирепствующего в России, – сейчас уже сомкнул очи. Он не мертв, он не спит! Он лелеет тайные ужасные планы, он сел в засаду! Не перепутайте это собрание человеческих лжеучений с истинным социальным мировоззрением! Мы, прошедшие крещение германской революцией, а до того прошедшие страшную Мировую войну, мы знаем правду о том, какую мощь в действительности таит в себе это учение. Мы направляем свое оружие не против вас, о нет! Мы собираемся держаться здесь, чтобы биться за вас и спасти вас – за вас!

Мы не можем себе представить, чтобы нашелся хоть один государственный деятель, призванный нести ответственность перед своей совестью и совестью своего народа, который дал бы дорогу этим ордам и бандам грабителей, под прикрытием столь высоких идеалов творящих убийства и преступления.

Тому, что наши недоброжелатели рассказывают всему миру о наших замыслах, мы совершенно чужды. Не верьте им, они получают деньги от «Спартака», подкуплены большевистскими агитаторами, они хотят забросать нас грязью в глазах целого света, чтобы избавиться от нас и так получить свободу действий.

Если мы и хотели бы упорно держаться здесь и далее, то делаем это не из империалистических или реакционных причин: мы намерены выполнить неуклонный долг перед Отечеством и принятую на себя миссию перед всем человечеством! Мы заботимся о наших братьях и сестрах, мы опасаемся за культуру всего мира! И поверх ненависти, порожденной между народами Мировой войной, мы ставим великую объединяющую идею, за которую мы хотели бы сражаться и умирать, – общую борьбу за социальное мировоззрение, борьбу за защиту этой величайшей религии от смертельного яда разнузданного большевизма.

И если Отечество решится нас покинуть, если оно предоставит нести ответственность за то, что нас сдали, государственным деятелям других наций, тогда что ж! Тогда мы здесь станем последними, кто из великой войны, сокрушившей весь мир и его мораль, вышел, сохранив свое чувство чести и долга перед человечеством!

И есть еще Господь на свете, который на нашей стороне!

Подписано: Зиверт, капитан-цур-зее, по поручению:

Стрелкового полка «Балтенланд», фрайкора Штевера, группы фон Плеве, фрайкора фон Брандиса, Баденского штурмового батальона в Курляндии, группы фон Йены, фрайкора фон Вильдемана, фрайкора фон Вайкхманна, фрайкора фон Медема, фрайкора Рикхоффа, боевой эскадрильи Захсенберга, 424-го и 426-го авиаотрядов, а также от имени экипажей бронепоездов и броневиков, солдат частей разведки и связи, обозов и лазаретов.

Приложение 3. Боевое расписание Западной Добровольческой армии по состоянию на 25 октября 1919 г

Западная Добровольческая армия[472].

Командующий: полковник князь Авалов-Бермондт, начальник штаба: полковник Чайковский.

Штаб Западной Добровольческой армии: штабная рота, эскадрон эскорта.

Армейские части.

Штаб авиации: 1-й и 2-й авиаотряды, авиационный парк.

Строительный отряд Маурициуса.

Армейское командование радистами и телефонистами, тяжелая радиостанция, отряд кабельщиков, эксплуатационный отряд[473].

Корпусная автоколонна (10 грузовиков).

1-я армейская обозная колонна.

Полевая тайная полиция, депо вооружения и оснащения, боеприпасов, обмундирования и упряжи, санитарное депо, ремонтные мастерские, саперный парк, провиантский отдел, 1203-я полевая хлебопекарня, 383-я полевая почта, флотилия на р. Аа.

Губернаторство Митава (полковник Шнайдеманн).

1-й Западный Добровольческий корпус.

Командир: полковник Потоцкий, офицер Генштаба полковник Болецкий.

1-й пластунский полк (генерал-майор Бильнецкий).

1-й батальон (Чубаров), 2-й батальон (Тершин), 3-й батальон (Лютгенаус). В каждом батальоне взвод связи, броневики, 19 пулеметов. Пулеметная моторизованная рота.

2-й пластунский полк (Качанов).

Батальон.

Артиллерия (полковник Кольманн).

1-й легкий артиллерийский дивизион (Барышников, 3 батареи и взвод связи).

2-й легкий артиллерийский дивизион (Гамрал-Курек, 3 батареи, пулеметный отряд, взвод связи).

1-й кавалерийский полк (1-й эскадрон).

Командующий саперами (саперная рота, 4 пулемета).

Корпусной штаб связи, командование телефонистов (2,5 взвода), командование радистов (4 радиостанции (1 из них тяжелая)).

Отряд броневиков.

Корпусная обозная колонна.

1-й и 2-й полевые лазареты, санитарная рота, ветеринарный лазарет, артиллерийское депо, депо боеприпасов, провиантский отдел.

Уездный комендант Тальсена (капитан-лейтенант Вендт): хозяйственная рота.

Командующий частями пополнения (полковник Белевич).

1-й батальон пополнения, 2-й батальон пополнения, кавалерийский отряд.

Железная дивизия.

Командующий: майор Бишоф, офицер Генштаба: капитан Бизе.

1-й пехотный полк (майор фон Лоссов).

1-й батальон (Крюгер, 26 пулеметов, взвод связи), 2-й батальон (фон дер Грёбен, 29 пулеметов, броневики), 3-й батальон (фон Штюльпнагель, 27 пулеметов, броневики).

2-й пехотный полк (майор фон Бомхард).

1-й батальон (фон Либерман, 38 пулеметов, взвод связи), 2-й батальон (Балла, 24 пулемета, броневики), 3-й батальон (Бертольд, 17 пулеметов), 4-й батальон (Хауптманн, 6 пулеметов).

3-й пехотный полк (капитан Кивиц).

1-й батальон (Меервайн, 38 пулеметов, взвод связи), 2-й батальон (Вольтер, 24 пулемета, броневики), 3-й батальон (Рикхофф, 17 пулеметов), пулеметный батальон (18 пулеметов).

Егерский батальон (обер-лейтенант Бюхнер, 4 орудия, 21 пулемет, броневики).

1-й отряд пулеметчиков-снайперов (24 пулемета).

Кавалерийский полк (майор граф Каниц).

5 эскадронов (Дойн, фон Рамин, фон Реден, Майер, фон Хомайер).

Артиллерийский штаб майора Сикста фон Армина.

Полк полевой артиллерии.

1-й дивизион (Ауэрбах, 2 батареи, пулеметы), 2-й дивизион (фон Хаке, 1 батарея, пулеметы), 3-й дивизион (Шенк, 2 батареи, пулеметы). Батареи – 4-орудийные.

Батальон тяжелой артиллерии (батарея «Баден», взвод Фойерхерда).

Командующий саперами (капитан Дамиц).

1-я и 2-я роты, мостостроительный отряд, мостовой обоз.

Железнодорожная эксплуатационная рота.

429-й авиаотряд.

Дивизионное командование связи (станция подслушки, дивизионные отряды телефонистов и радистов).

Отряд броневиков.

97-я дивизионная автоколонна.

Тыловой штаб (ротмистр фон дер Ланкен).

Депо конского состава, ветеринарный лазарет, 1208-я полевая хлебопекарня, полевая мясобойня, 1201-й полевой лазарет, 130-й добровольческий лазарет, ремонтные и обозные части. При некоторых есть пулеметы.

Рота охраны железной дороги, полицейский батальон капитана Фурманна (10 пулеметов), железнодорожный жандармский отряд, железнодорожная рота Митавы, речная флотилия, 1-я хозяйственная рота, депо обмундирования, оснащения и боеприпасов, депо пополнения майора Гёца (11 пулеметов), провиантский отдел, 9 местных комендатур.

Отряд Россбаха (батальон пехоты, броневик, прожекторный взвод, саперный взвод, 4 орудия (1 тяжелое), кавалерия).

Немецкий Легион.

Командующий: капитан-цур-зее Зиверт, офицер Генштаба капитан Вагенер.

Штабная рота, взвод конных вестников, рота связистов Вортер.

Командир пехоты майор Гётце:

Отряд фон Вайкхманна (2 роты, 20 пулеметов, взвод связи).

Полк «Балтенланд» (5 батальонов пехоты, 8 пулеметов, броневики, взвод связи), отряд пулеметчиков-снайперов, Баденский штурмовой батальон (взвод связи, 7 пулеметов).

Отряд фон Брандиса (2 батальона, взвод связи, 9 пулеметов).

Отряд фон Йены (2 батальона, 3 пулемета, взвод связи).

Отряд Штевера (14 пулеметов, взвод связи).

Отряд фон Медема (18 пулеметов, взвод связи).

Кавалерия отрядов фон Вайкхманна, фон Брандиса, «Балтенланда».

Командир артиллерии майор Миленц.

Артиллерия отрядов фон Вайкхманна, Штевера, фон Брандиса, фон Медема (по 3 батареи (у Медема две), всего 33 орудия), а также фон Йены (10 орудия), батарея Шрёдера.

2-й авиационный дивизион.

3 броневика.

1-й и 2-й бронедивизионы.

Бронепоезд Зиверта, полевое интендантство, провиантский отдел, 311-я полевая хлебопекарня, полевая почта 3075, полевая почта Немецкого легиона, отряд жандармов.

2-й Западный добровольческий корпус.

Командующий: полковник Вырголич.

1-я ударная пулеметная рота, хозяйственная рота, взвод связи.

1-й стрелковый полк.

1-й батальон (броневик, 16 пулеметов, 2 роты), 2-й батальон (фон Петерсдорф, 2 роты, 12 пулеметов).

1-й конный полк.

3 эскадрона, кавалерийский взвод фон Петерсдорфа, 4 пулемета.

1-й артиллерийский полк.

2 батареи по 4 орудия, батарея сопровождения пехоты из группы фон Петерсдорфа (2 орудия).

2-я саперная рота.

Авиаотряд (6 машин).

5 броневиков.

Обозы (Шуберт, Коперманн, Биненштамм), полицейский эскадрон, полевой лазарет, санитарный отряд.

Группа Плеве (капитан резерва фон Плеве).

2-й гвардейский пехотный полк.

1-й батальон (Чоке, 24 пулемета), 2-й батальон (фон Малорите, 24 пулемета, броневики), 3-й батальон (Линдер, 24 пулемета).

Добровольческий егерский корпус «Гольдинген» (капитан резерва Бердинг, 5 пулеметов).

Конный егерский корпус, кавалерийский взвод фон Плеве.

Курляндский дивизион 1-го гвардейского резервного полка полевой артиллерии (2 батареи, 6 орудий).

2-я батарея Гвардейского полка тяжелой артиллерии.

1204-я обозная колонна.

Рота обслуживания, тайная полевая полиция, полицейская рота, бронепоезд № 5, провиантский отдел, 12 орудий.

Приложение 4. Боевое расписание Ландверного и Смешанного резервного корпусов по состоянию на конец февраля 1919 г

Штаб Ландверного корпуса.

Командующий: генерал от инфантерии фон Бритцке, начальник штаба: подполковник Брюггеманн.

Корпусные части: 10-я тяжелая радиостанция железнодорожного базирования, 10-я полевая радиостанция, 627-е корпусное командование связи, 2-я батарея 24-го ландверного полка тяжелой артиллерии, 15-й отряд жандармов, 15-й отряд самокатчиков (2 пулемета).

84-я армейская автоколонна, добровольческий бронепоезд № 7 (4 орудия, 2 пулемета), 426-й добровольческий авиаотряд (6 бипланов, 4 одноместных истребителя), 16-я хозяйственная рота, 241-й электротехнический взвод, 59-й ветеринарный лазарет, 10-й добровольческий лазарет, 15-й полевой лазарет.

4-я ландверная дивизия.

Командующий: генерал-майор фон Эртцен, офицер Генштаба: капитан фон Шольц.

169-я ландверная пехотная бригада (генерал-майор Рибенсам).

14-й добровольческий полк (2 батальона из 7 рот, 48 пулеметов).

15-й добровольческий полк (2 батальона из 6 рот, 43 пулемета).

59-й добровольческий полк (2 батальона из 6 рот, 16 пулеметов).

15-й добровольческий саперный взвод.

15-й добровольческий кавалерийский взвод.

12-й добровольческий артиллерийский дивизион (3 батареи по 4 орудия).

15-й санитарный эшелон.

Тяжелая радиостанция на конной тяге, 15-й добровольческий взвод телефонистов, 504-е дивизионное командование связи.

15-я полевая мясобойня, 15-я полевая хлебопекарня, 15-я хозяйственная рота.

Комендатура «Гродно» (подчинена 4-й ландверной дивизии).

Комендант: майор Генштаба фон Лёвенфельд.

20-й добровольческий батальон (из 46-й ландверной дивизии): 4 роты, 24 пулемета.

1-й батальон 141-го полка (1 рота, 8 пулеметов).

59-я обозная колонна, 59-я хозяйственная рота, 59-й взвод телефонистов, 59-й саперный взвод, 59-й эскадрон (все – добровольческие).

Командование частей охраны «Буг».

Командующий: генерал-майор фон Пассов, адъютант: обер-лейтенант Каапке.

Командир пехоты: майор фон Коппенфельс.

40, 41, 42, 44, 47-й добровольческие батальоны (всего 13 рот, броневики, 79 пулеметов). 1-я рота 21-го полка (из 46-й ландверной дивизии) (3 пулемета).

Командование артиллерией.

40, 42, 44 и 45-я добровольческие батареи (20 орудий).

40, 41-я обозные колонны, 40-я хозяйственная рота, тяжелая радиостанция на автомобильной тяге, 14-й добровольческий взвод телефонистов.

Уездная комендатура «Сувалки» (подполковник фон Дибич).

51-й добровольческий батальон, добровольческий батальон Шнайдера, 4-я рота 19-го полка (из 46-й ландверной дивизии) (8 рот, 75 пулеметов), 52-я пулеметная рота, 3-й пулеметный отряд (9 пулеметов).

39-я добровольческая батарея (4 орудия), 14-й добровольческий эскадрон, добровольческий эскадрон 8-го конно-егерского полка, 14-я полевая хлебопекарня.

Штаб Добровольческого резервного корпуса.

Командующий: генерал-лейтенант фон Эберхардт, начальник штаба: майор фон Альтен.

Корпусные части: базовая радиостанция в Ковно, корпусное командование радистами и телефонистами, добровольческий корпусной отряд связистов.

424 и 425-й авиаотряды (15 машин), 50 и 424-я добровольческие саперные роты.

Тайная полевая почта участка Ковно, отряд полевой жандармерии.

Уездная комендатура «Вилковишки» (майор Фровайн).

Добровольческая самокатная рота 7-го егерского батальона (4 пулемета), 50-й добровольческий батальон (33 пулемета, 4 роты).

1, 13 и 50-й добровольческие эскадроны (7 пулеметов).

46-я (саксонская) ландверная дивизия.

Командующий: генерал-майор граф фон Мандельслох, офицер Генштаба: капитан Штайнбек.

46-я (саксонская) ландверная бригада.

Не считая частей, приданных другим соединениям:

18-й добровольческий пехотный полк (майор фон Цешау).

18, 19, 21-й добровольческие батальоны (11 рот, броневики, 72 пулемета).

18-й добровольческий дивизион артиллерии (4 батареи по 4 орудия).

18-й добровольческий эскадрон.

696-я автоколонна, тяжелая радиостанция, взвод телефонистов, дивизионное командование связи, добровольческая саперная рота.

Полевая почта 728, ветеринарный лазарет, санитарная рота, 312‐й полевой лазарет.

Комендатура «Ковно» (майор Генштаба Руофф).

1-й добровольческий батальон (4 роты, 28 пулеметов).

311-я автоколонна, 1-я рота 91-го строительного батальона, автоколонна комендатуры, 231-й электротехнический отряд.

45-я резервная дивизия (не считая приданных другим соединениям частей).

Командующий: генерал-майор Гюнделль, офицер Генштаба капитан Роос.

210-й резервный пехотный полк (майор Рорбек, 1 батальон, 30 пулеметов).

211-й резервный пехотный полк (майор Фишер, 2 батальона, 54 пулемета).

212-й резервный пехотный полк (майор Кеттнер, 2 батальона, 60 пулеметов).

341-й резервный пехотный полк (подполковник Вайерганг, 4 роты, броневик, 26 пулеметов).

45-й резервный кавалерийский отряд, 12-й добровольческий эскадрон.

45-й резервный полк полевой артиллерии (майор Хесс).

3 дивизиона, в том числе один из 86-го полка полевой артиллерии (7 батарей по 4 орудия).

54-й батальон тяжелой артиллерии (3 батареи, 10 орудий).

149-й дивизионный отряд радистов, 445-й дивизионный отряд телефонистов, штаб связистов 45-й резервной дивизии.

Отряд огнеметчиков, саперная рота Бёттхера.

Полевая почта 857, полевая хлебопекарня 45-й резервной дивизии, 445-й ветеринарный лазарет, 76-й резервный полевой лазарет, 732-я дивизионная автоколонна.

Список географических названий

Аа р. – р. Лиелупе (Латвия)

Аахоф – Ане (Латвия)

Альт-Ауц – Вецауце (Латвия)

Альт-Раден – Вецзауле (Латвия)

Альт-Шваненбург – Вецгулбене (Латвия)

Амалиенхоф – Амалийяс (Латвия)

Амботен – Эмбуте (Латвия)

Анненбург – Эмбурга (Латвия)

Ангербург – Венгожево (Польша)

Аутцен – Ауци (Латвия)

Бартенштейн – Бартошице (Польша)

Берземюнде – Биласти (Латвия)

Бирсгаллен – Бирзе (Латвия)

Бранденбург – Брамберге (Латвия)

Бреслау – Вроцлав (Польша)

Вайноден – Вайнёде (Латвия)

Валк – Валга (Эстония), Валка (Латвия)

Вейсенштейн – Пайде (Эстония)

Венден – Цесис (Латвия)

Вилькомир – Укмерге (Литва)

Вильна – Вильнюс (Литва)

Виндава г. – Вентспилс (Латвия)

Виндава р. – Вента (Латвия), Вянта (Литва)

Вирбаллен – Вирбалис (Литва)

Вольмар – Валмиера (Латвия)

Вормен – Варме (Латвия)

Газенпот – Айзпуте (Латвия)

Гайнаш – Айнажи (Латвия)

Гольдинген – Кулдига (Латвия)

Грауденц – Грудзёндз (Польша)

Грёзен – Гризе (Латвия)

Гросс-Ауц – Лиелауце (Латвия)

Гросс-Рооп – Страупе (Латвия)

Гросс-Эккау – Иецава (Латвия)

Гросс-Юнгферхоф – Лиелюмправа (Латвия)

Гумбинен – Гусев (Россия)

Двинск – Даугавпилс (Латвия)

Доблен – Добеле (Латвия)

Егель оз. – Юглас оз. (Латвия)

Заатен – Марупе (Латвия)

Западная Двина р. – Даугава

Зегевольд – Сигулда (Латвия)

Икскюль – Икскиле (Латвия)

Кандау – Кандава (Латвия)

Кацданген – Кацданга (Латвия)

Кеккау – Кекава (Латвия)

Ковно – Каунас (Литва)

Кольберг – Колобжег (Польша)

Кошедары – Кайшядорис (Литва)

Кремон – Кримульда (Латвия)

Кройцбург – Крустпилс (Латвия)

Кульмзее – Хелмжа (Польша)

Курзиттен – Курсиши (Латвия)

Ламбертсхоф – Ламбарте (Латвия)

Лаугсцарген – Лауксаргиай (Литва)

Лемзаль – Лимбажи (Латвия)

Ленневарден – Лиелварде (Латвия)

Либава – Лиепая (Латвия)

Лифляндская Аа р. – р. Гауя (Латвия)

Мариенбург – Алуксне (Латвия)

Мезотен – Межотне (Латвия)

Мемель г. – Клайпеда (Литва)

Мемель р. – р. Неман

Меречь – Меркине (Литва)

Митава – Елгава (Латвия)

Муравьево – Мажейкяй (Литва)

Нидранген – Нигранде (Латвия)

Ной-Ауц – Янауце (Латвия)

Нойгут – Вецумниеки (Латвия)

Нойенбург – Яунпилс (Латвия)

Олита – Алитус (Литва)

Ораны – Варена (Литва)

Пампельн – Пампали (Латвия)

Паульсгнаде – Озольмуйжас (Латвия)

Поланген – Паланга (Литва)

Поневеже – Паневежис (Литва)

Прауст – Прущ-Гданьский (Польша)

Прекульс – Приекуле (Литва)

Радзивилишки – Радвилишкис (Литва)

Ревель – Таллинн (Эстония)

Ринген – Ренге (Латвия)

Роденпойс – Ропажи (Латвия)

Розиттен (Режица) – Резекне (Латвия)

Ронненбург – Рауна (Латвия)

Россиены – Расейняй (Литва)

Руэнталь – Рундале (Латвия)

Субоч – Субачус (Литва)

Тальсен – Талси (Латвия)

Таурогген – Таураге (Литва)

Тельше – Тельшяй (Литва)

Тильзит – Советск (Россия)

Титтельмюнде – Тетеле (Латвия)

Торн – Торунь (Польша)

Туккум – Тукумс (Латвия)

Тыркшле – Тиркшляй (Литва)

Угален – Угале (Латвия)

Усть-Двинск – Даугавгрива (Латвия)

Уцяны – Утена (Литва)

Фрауэнбург – Салдус (Латвия)

Фридрихштадт – Яунелгава (Латвия)

Хайдекруг – Шилуте (Литва)

Хинценберг – Инчукалнс (Латвия)

Хольмхоф – Сала (Латвия)

Хофцумберг – Тервете (Латвия)

Цабельн – Сабиле (Латвия)

Шавли – Шяуляй (Литва)

Шадов – Шедува (Литва)

Шёнберг – Скайсткалне (Латвия)

Шиукст – Джуксте (Латвия)

Шлок – Слока (Латвия)

Шрунден – Скрунда (Латвия)

Штальген – Стальгене (Латвия)

Штеттин – Щецин (Польша)

Штокманнсхоф – Плявинас (Латвия)

Эгер – Огре (Латвия)

Юрборг – Юрбаркас (Литва)

Якобштадт – Екабпилс (Латвия)

Янишки – Ионишкис (Литва)

Карта и схемы

Обзорная карта стран Прибалтики

Схема 2. Положение в Курляндии и северной Литве в январе 1919 г.

Схема 3. Развертывание 6-го резервного корпуса к операции «Оттепель»

Схема 4. Операция «Оттепель» 3–7 марта 1919 г.

Схема 5. Бой под Лаишевым 8 марта 1919 г.

Схема 6. Операция «Ледоход» 8–14 марта 1919 г.

Схема 7. Планировавшаяся операция «Весенний ветер»

Схема 8. Взятие Митавы 17–18 марта 1919 г.

Схема 9. Бой под Добленом 19 марта 1919 г.

Схема 10. Положение в Курляндии и северной Литве в конце марта 1919 г.

Схема 11. Бои 1-й гвардейской резервной дивизии под Бауском и на р. Аа.

Схема 12. Наступление на Ригу

Схема 13. Кампания под Венденом

Схема 14. Бои немецко-русской армии между р. Миссе и Двиной 8–10 октября 1919 г.

Схема 15. Бои Немецкого легиона в середине ноября 1919 г.

Схема 16. Бои Железной дивизии и Западной русской армии 18–20 ноября 1919 г.

Схема 17. Удар на Вилькомир 3 мая 1919 г.

Схема 18. Немецко-литовские удары на Субоч – Купишки и Уцяны 26 мая – 3 июня 1919 г.

1

Они посвящены боям в Берлине, Силезии, различных регионах Германии и Австрии и сопротивлению антантовским войскам в Руре.

2

См., напр.: Война во время мира. Военизированные конфликты после Первой мировой войны 1917–1923 / Сб. статей под ред. Р. Герварта и Д. Хорна. М., 2014.

3

Описание послевоенных боев германских войск и фрайкоров. Вывод войск с Востока / Пер. с нем. и науч. ред. Л.В. Ланника. М., 2014. С. 3–6.

4

См., подр.: Граудин К., Стороженко Г. В огне интервенции. Рига, 1958; Латышские стрелки в борьбе за Советскую власть в 1917–1920 годах. Воспоминания и документы / под ред. Я. Крастыня. Рига, 1962; Дризул А., Крастынь Я. Революционные латышские стрелки (1917–1920). Рига, 1980. Весьма ценные, хотя и тенденциозно подобранные документы опубликованы советскими историками в: Социалистическая советская республика Латвии в 1919 г. и иностранная интервенция. Документы и материалы / под ред. Я.П. Крастыня: в 2 т. Рига, 1959–1960.

5

Причем до последней возможности. См., напр.: Строд Г.П. Фальсификация истории Латвии в современной реакционной западногерманской и латышской эмигрантской историографии // История СССР. 1962. № 4. С. 185–200; Шаджюс Г. История Литвы 1918–1940 в буржуазной историографии // История СССР. 1972. № 5. С. 201–221; Революция и народы России: полемика с западными историками / Сб. стат. под ред. И.И. Минца. М., 1989.

6

Гольц фон дер Р. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике / Пер. с нем. и науч. ред. Л.В. Ланника. СПб., 2015.

7

См., напр.: Schmidt-Pauli E. von. Geschichte der Freikorps 1918–1924. Stuttgart, 1936; Oertzen F.W. von. Die deutschen Freikorps 1918–1923. München, 1936 и др. Следующее поколение базовых работ о фрайкорах появилось лишь в конце 1960-х – 70-х гг., а то и позже, напр.: Schulze H. Freikorps und Republik. Boppard/R., 1969; Guth E. Der Loyalitätskonflikt des deutschen Ofifzierkorps in der Revolution 1918–1920. Frankfurt/M., 1983.

8

В данном случае это досадное для авторов обстоятельство устранено, а потому 2-й и 3-й тома наконец объединены под одной обложкой. Прим. ред.

9

Употреблено фактически шпенглеровское выражение «закатных земель». Прим. ред.

10

В немецком языке тех десятилетий стремились избегать термина «цивилизация», неизменно пользуясь его «истинно немецким» аналогом – «культурой» в отличие от предыдущего варианта, введенного в оборот французами. Там, где это было возможно, сохранен исходный текст, пусть и несколько непривычный для русскоязычного читателя. Прим. ред.

11

Имеется в виду правительство Веймарской республики, пришедшее в феврале 1919 г. на смену такому революционному органу, как Совет народных уполномоченных, а его правые и антисоциалистические круги вообще не считали легитимным. Прим. ред.

12

Эта задача в полной мере не решена до сих пор ни в отечественной историографии, ни в германской, несмотря на значительное количество выпущенных ценных трудов. Кроме того, описание политической стороны описываемых процессов так же не дает полной картины происходящего, а потому события 1919 г. на развалинах Российской империи еще ждут комплексного анализа и освещения. Прим. ред.

13

См.: Вывод войск. С. 154 и далее.

14

То есть Главнокомандование на Востоке, образованное еще 1 ноября 1914 г. Прим. ред.

15

Им до января 1919 г. был Леопольд Баварский, однако фактически во главе Обер Оста стоял его начальник штаба генерал-майор Макс Гофман. Прим. ред.

16

То есть одного из двух военных округов в Восточной Пруссии, с центром в Кёнигсберге. Прим. ред.

17

См. Вывод войск. С. 155.

18

«За заслуги» (фр.). Высший прусский военный орден, в Великой войне – самая престижная в Германии офицерская награда. Прим. ред.

19

В дальнейшем в соответствии с использовавшимся тогда термином будет употребляться название «Верховное командование «Север»».

20

Имеется в виду Г. фон Сект, будущий создатель рейхсвера и фактический его руководитель в 1920–26 гг. Он не успел изложить свою версию событий 1919 г., оставив лишь наброски, потом опубликованные и доработанные Ф. фон Рабенау, но они вышли из печати уже после публикации данного труда, а потому не могли быть для него использованы, см.: Rabenau F.v., Seeckt H.v. Aus seinem Leben. Leipzig, 1940. S. 111–158. Прим. ред.

21

См., подр.: Гольц фон дер Р. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. СПб., 2015. Прим. ред.

22

См.: Вывод войск с Востока. С. 160. Прим. ред.

23

Так в русской, а вслед за ней и в германской армиях в конце XIX – начале XX вв. называли подбираемый из добровольцев отряд для партизанских и диверсионных действий в тылу противника. Прим. ред.

24

В действительности, особый отряд получал приказы от Железной дивизии. Он подчинялся ее командиру.

25

Весьма показательная характеристика позднее прославившихся своей жестокостью боев в Прибалтике, а также действий фрайкоров в целом. Прим. ред.

26

Термин для обозначения добровольных и нерегулярных частей, перенятый у русских.

27

См. Вывод войск. С. 159.

28

Имеются в виду добровольцы из Финляндии, прибывшие в Эстонию в декабре 1918 – январе 1919 гг. Прим. ред.

29

См. Вывод войск. С. 188.

30

Улманис (Ulmanis) Карлис (Карл Ульманис) (1877–1942), латвийский политический деятель. Из крестьянской семьи, в 1905–1906 гг. находился под арестом за антиправительственную агитацию. Несколько лет прожил в эмиграции, вернулся после амнистии в 1913 г. После Февральской революции был заместителем комиссара Временного правительства в Лифляндии, после оккупации ее немцами в феврале 1918 г. остался на родине, участвовал в движении за независимость Латвии. 18 ноября 1918 г. возглавил первое правительство Латвийской республики, всего занимал пост премьер-министра 4 раза. Сыграл неоднозначную роль в событиях войны за независимость Латвии, боролся против сохранения германского влияния в Прибалтике. В 1934–1940 гг. был фактическим диктатором Латвии, после ввода советских войск был арестован, умер в ссылке. Прим. ред.

31

Земитан (Земитанс, Zemitans) Йоргис (1873–1928), кадровый офицер Русской императорской армии. В феврале 1915 г. капитан Земитан, воюя в рядах 20-го армейского корпуса, попал в германский плен. В 1918 г. вернулся на родину, в декабре вступил в латвийскую армию, а в январе 1919 г. продолжил ее формирование на территории Эстонии. В марте 1919 г. был произведен в полковники, после переворота в Либаве остался в подчинении правительства Ульманиса, командуя Северным корпусом латвийской армии. С июля по октябрь 1919 г. был ответственным за оборону Риги, после поражения в октябре от войск Бермондта был снят с высших постов, с 1922 г. в отставке. Прим. ред.

32

С января 1919 г. бои против германских войск и ландесвера вела армия Советской Латвии, более половины которой составляли укомплектованные преимущественно латышами латышские стрелковые полки. В других частях красных помимо русских были представители самых разных национальностей, включая интернационалистов из подданных Центральных держав. Таким образом, бои в Латвии носили характер преимущественно гражданской войны, а не битвы за независимость от русских захватчиков. Это тем более верно, что значительную роль в отражении наступления красных сыграли русские белогвардейские части, в то время как составлявшие подавляющее большинство населения Лифляндии и Курляндии латыши поначалу были представлены в ландесвере непропорционально мало. Прим. ред.

33

Характерно, с какой настойчивостью авторы развивают мысль о реальной угрозе общеевропейского коммунистического мятежа, тем самым полностью оправдывая попытки Германии сохранить результаты своей экспансии в Прибалтике даже после поражения в Великой войне. Прим. ред.

34

Общее название антибольшевистских сил.

35

Названия тогдашних русских полков далеко не всегда позволяют судить об их составе. Зачастую полкам присваивались имена городов или местностей, которые им еще только предстояло завоевать. Латышские полки, особенно 1-й Латышской дивизии, тем не менее, следует полагать в целом национальными латышскими частями. Количество называемых полков может дать ложную картину. Зачастую они состояли лишь из штабов либо без солдат, либо с незначительным их количеством. Последнее замечание – весьма редкое у германских военных и похвальное стремление дать представление об истинном соотношении сил, а не только перечислять названия частей противника. Советская версия настаивает на столь малом количестве войск красных в Латвии в начале 1919 г. (3, 5, максимум 7 тысяч), что победы ландесвера и германских частей оказываются следствием их подавляющего численного превосходства. 2-ю Латышскую дивизию весной 1919 г. красные формировали с большим трудом, в некоторых ее полках латышей было по 2–3% состава. См., напр.: Дризул А., Крастынь Я. Революционные латышские стрелки. С. 157, 164–165, 174; История латышских стрелков / Под ред. Я. Крастыня. Рига,1972. С. 382–384. Прим. ред.

36

То есть части, считавшиеся «русскими». См., подр.: Зирин С.Г. Генерал-майор барон фон Фердинанд фон Раден. СПб., 2015. Прим. ред.

37

Согласно иной версии, здесь речь идет о попытке оказать давление на правительство Ульманиса и побудить его к большей уступчивости по отношению к балтийским немцам, намерение, которое, кажется, при первом контакте майора Бишофа с высшим штабом балтийского ландесвера 19 января никакого упоминания не получило.

38

Несмотря на правила чтения немецких фамилий, в данном случае был намеренно использован исходный вариант прочтения фамилии майора Флетчера, имевшего британские корни. Как правило, перешедшие на службу в германские государства, особенно в Пруссию, выходцы из Британии, Франции и Италии и их потомки веками сохраняли не только исходное написание фамилий, но и их произношение, что особенно заметно по имевшим французских предков генералам и адмиралам германской армии – Франсуа, Сушон и т.д. На этом основании употребление варианта перевода Fletcher как «Флетхер», порой встречающееся в публицистике, представляется неоправданным. Прим. ред.

39

См. боевое расписание в приложении 3.

40

Южнее Грёзена.

41

В германском издании – «максимками», что явно взято из устной русской речи, а для немецкого читателя дается соответствующее пояснение. Прим. ред.

42

То есть латышских стрелков, цитируется латышский термин.

43

Выставленные в бюро «Балтенланд» условия вербовки показаны в приложении 1. Они вполне иллюстрируют затруднения, с которыми тогда удавалось получить пополнения для фрайкоров.

44

Фридрих фон Рабенау (1884–1945), выдающийся германский генштабист. После участия в Великой войне и в боях в Прибалтике был принят в рейхсвер, в 1922–1927 гг. был сотрудником Войскового управления и одним из близких соратников Г. фон Секта. Затем, после перехода на службу в Рейхсархив, стал первым биографом последнего. Принял участие в Польской кампании 1939 г. Неоднократно конфликтовал с СА и нацистской партией, а потому в 1942 г. был вынужден уйти в отставку в чине генерала от артиллерии. Затем подвергался преследованиям, в том числе из-за своей активной деятельности в протестантской церкви и на поприще духовного окормления солдат вермахта. После покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. был арестован, погиб в концлагере в апреле 1945 г. Прим. ред.

45

В действительности прибыли лишь очень небольшие части этой дивизии. Верховное командование через некоторое время отказалось от формирования ее как таковой.

46

Из 86-й резервной дивизии. См. стр. 32.

47

См.: Вывод войск. С. 161. Прим. ред.

48

См., подр.: Вывод войск с Востока. С. 160. Прим. ред.

49

Такая система командования в действительности получила широкое распространение в германской армии уже в ходе Великой войны, а потому авторы напрасно пытаются сделать вид, что подобное «всевластие» начальника штаба было вызвано лишь спецификой послевоенной поры и сложными политическими задачами, отвлекавшими собственно командующего. См., подр.: Ланник Л.В. Победоносные проигравшие: германская военная элита в 1914– 1921 гг. СПб., 2016. С. 209–222. Прим. ред.

50

Весьма характерное признание авторами масштаба личности человека, продолжавшего руководить Латвией даже на момент написания этого труда, а кроме того, многое сделавшего для нормализации отношений между Латвией и Германией после прихода к власти нацистов. Такая оценка контрастирует с резко отрицательными отзывами об Ульманисе в более ранних работах и мемуарах, например, Р. фон дер Гольца или Й. Бишофа. Прим. ред.

51

Имеется в виду Совет народных уполномоченных, в который входили представители СДПГ, а до начала 1919 г. – и члены еще более левой НСДПГ. 13 февумеренных социалистов и либералов) во главе с Ф. Шейдеманом. Прим. ред. раля 1919 г. СНУ сменил первый кабинет Веймарской республики (коалиция

52

Членом СДПГ Августом Виннигом. Прим. ред.

53

См. Прил. 2.

54

Калпакс Оскар (Оскар Петрович Колпак) (1882–1919). Кадровый офицер Русской императорской армии, подполковник (1917), кавалер ордена Святого Георгия. Один из создателей ландесвера, стал первым командиром его латышского батальона в чине полковника, фактически являясь первым главнокомандующим латвийской армии. Погиб 6 марта 1919 г., посмертно стал одним из национальных героев Латвии. Прим. ред.

55

Продолжавшейся с мая-сентября 1915 г., то есть более 3,5 лет. Прим. ред.

56

Некоторая неточность авторов, хотя объем вмешательства Антанты по ходу 1919 г. действительно только возрастал. Прим. ред.

57

К большому сожалению, в лишь недавно вышедшем 2-м томе капитального труда о германских железных дорогах в Великой войне главы о железных дорогах в 1919 г. нет, поэтому можно составить представление только о проблемах с выводом войск, но не о снабжении тех, кто остался воевать на Востоке. См.: Das deutsche Feldeisenbahnwesen / hrsg. von H. Rohde. Bd. 2. Hamburg, Berlin, Bonn, 2010. S. 325–329. Прим. ред.

58

Имеется в виду вермахт на основе всеобщей воинской повинности, введенной в 1935 г. В его рядах нашли себе место многие бывшие «балтийцы», причем даже некоторые из тех, кто был участником антиправительственных акций и террористических организаций в 1920-х гг. Прим. ред.

59

Центральный орган Социал-демократической партии Германии, тогда считавшейся умеренно-левой партией, однако для офицеров представлявшей собой по-прежнему врага государственного порядка в принципе, даже после фактического прихода социал-демократов к власти в ходе Ноябрьской революции 1918 г. Прим. ред.

60

Революционное правительство Германии с 10 ноября 1918 г. по 13 февраля 1919 г. называлось Советом народных уполномоченных, имея чисто социалистический состав. Большинство офицеров относилось к нему резко негативно. Прим. ред.

61

Один из старейших берлинских парков. Прим. ред.

62

Автор имеет в виду события 5–15 января 1919 г. в ходе неудачного восстания коммунистов (до 31 декабря 1918 г. – группа «Спартак») в Берлине. Прим. ред.

63

На Западном фронте. Прим. ред.

64

Восстановление 64-го гвардейского резервного полка затянулось чуть дольше, так что этот полк прибыл в Курляндию лишь после наступления на Митаву.

65

3-й гвардейский гренадерский полк. Прим. ред.

66

Имеется в виду сам факт деятельности солдатского совета. Прим. ред.

67

Адмиралом барон Раден никогда не был, хотя и служил на флоте в начале XX в., см., подр.: Зирин С.Г. Генерал-майор барон фон Фердинанд фон Раден. СПб., 2015. Прим. ред.

68

Имеется в виду гражданская война в Финляндии (январь-май 1918 г.), при участии шведов и немцев окончившаяся быстрой победой над поддерживаемыми Советской Россией местными «красными». Прим. ред.

69

В тексте именно так, фактически – «республике эстонцев». Прим. ред.

70

См. стр. 24–25.

71

Армия Советской Латвии задумывалась с размахом, однако даже к середине апреля 1919 г. ее формирование не вышло за пределы начальной стадии, хотя цифры мобилизованных выглядели внушительно – до 15 тысяч солдат и офицеров. См., подр.: Социалистическая советская республика Латвии… Т. 1. С. 508–512, 515–517, 522–523. Прим. ред.

72

Причиной подобных особенностей был страх оказаться в плену и перед угрожавшей в нем участью. Спаянные части, как правило, бились отчаянно или пытались ночью, переодевшись в штатское, ускользнуть в леса.

73

Стучка Петр Иванович (1865–1932), латышский большевик, советский государственный деятель. Член партии с 1906 г. В 1918 г. был наркомом юстиции. С декабря 1918 г. по январь 1920 г. первый и последний глава советского правительства Латвии. В дальнейшем занимал ряд постов по линии наркомата юстиции. Председатель Верховного суда РСФСР в 1923–1932 гг. Прим. ред.

74

См. схему 3.

75

См. схему 4.

76

Ротмистр барон Нольде.

77

См. схему 3.

78

См. схему 4.

79

См. схему 4.

80

Латышский батальон носил русские шинели, а поэтому его было сложно отличить от большевиков. Вполне возможно, впрочем, что дело было не только в шинелях, а смерть полковника Колпака произошла как нельзя «вовремя», хотя кто именно был заинтересован в этом более всех – сказать трудно. Прим. ред.

81

См. схему 3.

82

См. схему 5.

83

До того – фон дер Хорста.

84

То есть из полка принцессы Елизаветы. Прим. ред.

85

См. схему 3.

86

Подчеркивание этого обстоятельства для книги, изданной в 3-м рейхе, разумеется, не случайно. Тем не менее, германским офицером, даже резерва, мог стать человек еврейского происхождения, однако только если он переставал быть иудеем, приняв (зачастую чисто формально) христианство, то есть по нормам консервативных монархий XIX в. более евреем не считался. Посему Гольдфельд весьма вероятно действительно был евреем по крови, однако не был иудеем. То, что сам он считал себя немцем, косвенно явствует из дальнейшего текста. Прим. ред.

87

Баллод (Балодис, Balodis) Янис (1881–1965), кадровый офицер Русской императорской армии. В феврале 1915 г. капитан Баллод, воюя в рядах 20-го армейского корпуса, попал в германский плен. В 1918 г. вернулся на родину, вступил в латвийскую армию. После гибели О. Калпакса (Колпака) в случайной (?) перестрелке латышских и немецких частей возглавил южную группу латвийских войск, в марте 1919 г. произведен в полковники, в июле 1919 г. стал главнокомандующим латвийской армии, сумел отбить Ригу у Бермондта. В январе 1920 г. произведен в генералы. В 1921 г. вышел в отставку, сохранил тесные связи с Ульманисом до весны 1940 г., занимал ряд видных общественных постов. В 1940 г. арестован советскими властями, до 1956 г. находился в заключении. Прим. ред.

88

Более того, впоследствии Гольдфельд даже взял себе латышскую фамилию Зелтиньш (то есть «золотой», фактически переведя исходный вариант), а финалом его карьеры стала казнь сотрудниками НКВД в июле 1941 г. Прим. ред.

89

В данном случае имеются в виду белогвардейцы, а не, как это часто бывает в данной книге, большевики. Прим. ред.

90

См. схему 6.

91

Весьма интересный эпизод, к сожалению, не раскрытый авторами. Не ясно, идет ли речь об интернационалистах из частей РККА или же о перешедших на сторону красных мятежниках из солдатских советов германских войск. Возможен и вариант с перешедшими на любое доступное обмундирование деморализованными частями неясной политической окраски, записанными немцами по традиции в «большевики». Подр. о действиях интернационалистов в Латвии см.: Боевое содружество трудящихся зарубежных стран с народами Советской России (1917–1922) / Сб. док-тов под ред. Г.В. Шумейко. М., 1957. С. 508–515. Прим. ред.

92

Первоначально входил в 1-ю гвардейскую резервную дивизию, однако порой использовался на демаркационной линии с Польшей.

93

До этого назывался «Смешанный резервный корпус», переименован при переформировании под штатный состав.

94

Командир находившейся на бронепоезде роты.

95

Так в тексте! Прим. ред.

96

См. схему 7.

97

В действительности же, русские со всех сторон подтягивали подкрепления. На фронте были обнаружены новые полки, как 8-й латышский стрелковый полк, который до этого находился на эстонском участке, русский 99-й полк, формировавшийся в Митаве 18-й латышский стрелковый полк, весь Витебский полк, а также 31, 32 и 34-й полки из русской 4-й Оренбургской дивизии.

98

Схемы 7 и 8.

99

По техническим причинам все иллюстрации, кроме карт, в данном издании не приводятся.

100

Исполнен приказ не был.

101

Goltz R.v. Graf. Meine Sendung in Finnland und Baltikum. S. 143–144. См. также русский перевод: Гольц фон дер Р. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике / вст., перев. и комм. Л.В. Ланника. СПб., 2015. С. 151–152. Прим. ред.

102

См. стр. 86. Ландесвер при образовании штаба в Хагене взял с собой ее радиостанцию, а вместе с нею – и возможность удобной связи с вышестоящими и соседними штабами.

103

Граф Мольтке писал в своей книге «Война 1870–71 гг.» на стр. 25: «Впоследствии утверждали, что сражение под Шпихерном было дано не в том месте, и что оно перечеркнуло планы высшего командования. Конечно, его не предусматривалось. Однако в целом есть очень немного случаев, когда тактическая победа не соответствует стратегическим планам. Успех оружия следует всегда принимать с благодарностью и использовать». Авторство схожей и куда более короткой фразы приписывают Екатерине II: «Победителей не судят», хотя в действительности эта фраза была популярна еще в Античности. Прим. ред.

104

Красные, в свою очередь, утверждали, что небывалой величины достигло количество расстрелянных после 22 мая, то есть в ходе «белого террора». Называлась цифра в 4500 казненных в Риге за месяц. При этом факта расстрелов заложников якобы в ответ на применение германскими войсками химических снарядов и в связи с воздушными налетами красные не отрицали. См.: Социалистическая советская республика Латвии… Т. 2. С. 85, 138. Прим. ред.

105

См. схему 12.

106

См. карту 1.

107

См. схему 9.

108

Имеется в виду, вероятно, Эвальд фон Клейст (1881–1954), будущий генерал-фельдмаршал вермахта, уже воевавший на Восточном фронте в 1914–1915 гг. Хотя чин майора в рейхсвере он получил только в 1922 г. Впрочем, род Клейстов был не только древним, но и достаточно разветвленным, за свою историю дав Пруссии и Германии в целом сотни офицеров и десятки генералов. Прим. ред.

109

См. схемы 7 и 8.

110

См. стр. 92.

111

Министром рейхсвера до апреля 1920 г. был член СДПГ Густав Носке, см. его мемуары: Noske G. Von Kiel bis Kapp. S. 180. Русский их перевод: Носке Г. Записки о германской революции // Вильгельм II. Cобытия и люди 1878–1918. Мн., 2003. Прим. ред.

112

См. схему 10.

113

См. схему 11.

114

Это было действительно так: большая часть сильно разросшихся за 1918 г. красных латышских формирований к началу 1919 г. была переброшена в Прибалтику дивизий, в том числе 1-ю и 2-ю Латышские стрелковые дивизии. Прим. ред. и стала основными силами армии Советской Латвии, насчитывавшей несколько

115

Схемы 10 и 8.

116

Откровенно забавное утверждение. Нет никаких сомнений, что подавляющее большинство добровольцев из Германии воевали за жалованье, гражданство, которое предоставило бы им и значительный по германским меркам земельный участок, о чем было упомянуто в договоре с правительством Ульманиса. Прим. ред.

117

Вопрос, действительно, непростой, но не лишенный интереса. Нет сомнений, что в марте 1919 г. КПГ была вряд ли на пике своих возможностей, особенно после провала восстания в январе. С другой стороны, и события марта 1919 г. в Берлине, а также в других частях Германии, да и в Европе в целом показывают, что намерения организаторов мировой революции в этот момент оставались весьма амбициозными. Вряд ли приходится сомневаться и в том, что в Москве в марте 1919 г. на фоне основания Коминтерна весьма рассчитывали на мощную поддержку из других европейских стран, например, Венгрии, казавшейся тогда неотвратимой большевистской экспансии на всем континенте. Прим. ред.

118

Утверждение, весьма важное для поддержания базовой для ультраправых и антивеймарских движений в Германии «легенды об ударе ножом в спину». При этом вопрос, насколько сохранили свои боевые качества части на Западном фронте, особенно фронтовые, достаточно дискуссионен и по сей день. При несомненно блестящих действиях в обороне сильно поредевших германских дивизий вплоть до дня перемирия многие современные специалисты отмечают многочисленные признаки фактически «скрытой военной забастовки» германских солдат – массовые сдачи в плен, большое количество перебежчиков, уклонистов, «отставших от частей» и т.д. Разложение же тыловых германских частей вызывает мало возражений. Прим. ред.

119

Собственно переговоров с Германией, делегацию которой пригласили лишь 7 мая 1919 г., чтобы вручить ей уже подготовленные без нее на заседаниях с 28 января 1919 г. условия мира, действительно не велось. Прим. ред.

120

Как показали Капповский путч и деятельность ультраправой террористической организации «Консул», ощущение угрозы было небезосновательным. Прим. ред.

121

И еще один пропагандистский штамп, хотя нервозность и опасения в стане Антанты доказывают, что победа была отнюдь не безоговорочной. Прим. ред.

122

Имеются в виду ориентировавшиеся на Антанту белые армии и правительства. Прямая поддержка их в ходе боевых действий самими союзниками была за редким исключением незначительной или крайне неудачной. Прим. ред.

123

В советской историографии американский империализм в лице Грина обвиняли не только в чрезвычайно активном вмешательстве в прибалтийские дела, но и даже в связях с прогерманским правительством Ниедры, не говоря уж о кабинете Ульманиса. См., напр.: Граудин К., Стороженко Г. В огне интервенции. С. 102–107. Прим. ред.

124

Характерно, что, несмотря на очевидные заслуги А. Виннига в эти непростые годы, у авторов он особенным уважением и даже должным вниманием не пользуется. Это тем более удивительно, что сам Винниг из социал-демократа постепенно стал националистом, поддержал, так же как и бойцы фрайкоров из Прибалтики, Капповский путч, за что лишился своего высокого поста в Восточной Пруссии. Впоследствии он активно печатался, став известным писателем, был близок к противникам нацистского режима и организаторам покушения 20 июля 1944 г., однако репрессий избежал. В дальнейшем он стал одним из основателей партии ХДС. Винниг неоднократно публиковал свою версию событий в Прибалтике, особенно в конце 1918 – начале 1919 г., в том числе незадолго до написания данного труда (в 1935 г.), но ни одной авторской сноски не удостоился, см.: Winnig A. Am Ausgang der deutschen Ostpolitik. Berlin, 1921 (значительно дополненный вариант: Winnig A. Heimkehr: Erinnerungen 1918–1923. Hamburg, 1935). Прим. ред.

125

То есть небезызвестный генерал-майор Г. фон Сект. Прим. ред.

126

Батальон пополнения Железной дивизии.

127

Теперь – 1-й и 2-й батальоны полка «Либава».

128

Так называли по гвардейскому полку, из рядов которого вышла большая часть добровольцев.

129

То есть за весь период революции в Германии в 1918–1919 гг. Прим. ред.

130

Поставки оружия англичанами правительству Ульманиса начались еще 9 февраля 1919 г. Прим. ред.

131

См. карту 1.

132

Намек и явно ироничная аллюзия на знаменитые 14 пунктов президента США В. Вильсона. Прим. ред.

133

Удивительное совпадение, весьма характеризующее достоверность излагаемой версии событий в целом. Прим. ред.

134

В батальоне Мальцана солдаты выставленной на посты роты, натравливаемые шайкой большевистских агитаторов, потребовали вывода за р. Аа на отдых. После личного вмешательства батальонного командира удалось вернуть роту к исполнению своего долга.

135

То есть из ближайших к театру военных действий корпусных округов в Восточной Пруссии. Прим. ред.

136

Частично они так и не прибыли.

137

Позднее отменили.

138

См. боевое расписание в приложении 4.

139

См. карту 1.

140

См. схему 11.

141

См. схему 8.

142

См. схему 12.

143

См. схему 11.

144

См. схему 10.

145

См. схему 11.

146

Здесь очевидно перепутана дата. Описываемый бой имел место лишь 28 апреля.

147

Командир приданной батареи.

148

1-й офицер Генштаба из 1-й гвардейской резервной дивизии.

149

То есть р. Неменек.

150

См. карту 1.

151

См. ноту Межсоюзнической комиссии по перемирию от 1 мая 1919 г.

152

См. стр. 97–98.

153

Таким образом, авторы пытаются доказать, что немцы были более бескорыстны в стремлении освободить Ригу, нежели латыши и русские. Прим. ред.

154

Точнее, контр-адмирал Александр-Синклер Эдвин (Alexander-Sinclair) (1865– 1945), командующий 6-й эскадрой легких крейсеров, прибывшей в Ревель по запросу эстонского правительства К. Пятса с грузом оружия в декабре 1918 г., а затем отправившейся в Ригу. Позднее за активное вмешательство в Гражданскую войну был отозван британским правительством. Адмирал (1930). Прим. ред.

155

См. стр. 121.

156

Фрайкор Пфеффера, после того как некоторое время шли безрезультатные переговоры о его действиях в Либаве, 8 мая был передан в бригаду «Шавли».

157

Ниедра Андриевс (1871–1942), латышский религиозный и общественный деятель, после провала попыток достичь компромисса с Ульманисом 10 мая 1919 г. возглавил прогерманское правительство Латвии, однако после поражения германских войск 29 июня 1919 г. его кабинет прекратил работу. Ниедра был позднее судим в Латвии, эмигрировал в Германию, где прожил до 1941 г. Прим. ред.

158

Имеется в виду рассматривавшийся многими военачальниками в Германии вариант отказа от подписания Версальского мира и возобновления боевых действий против Антанты. См., подр.: Ланник Л.В. Заканчивать ли войну? Германская военная элита между Компьеном и Версалем / Первая мировая, Версальская система и современность. СПб., 2012. С. 230–242. Прим. ред.

159

1 мая под Шлоком перебежал штаб русского (точнее, латышского) батальона в количестве 37 человек. Красные источники об этом умалчивают, а вот насчет боев 18-го полка в районе Пабраде в начале мая 1919 г. отмечается, что по их итогам в каждый батальон и в каждый штаб полка было дополнительно направлено по комиссару, что по-своему показательно (История латышских стрелков. С. 399– 400). Не исключено, что в составе этого штаба был и знаменитый впоследствии латышский писатель Александр Грин (Гринс) (1895–1941), бывший офицером военного времени РИА, мобилизовнный в армию Советской Латвии весной 1919 г., бежавший и впоследствии служивший в латвийской армии, имея чин капитана. За дезертирство он был в конце 1941 г. расстрелян в СССР. Прим. ред.

160

То есть ополчение из граждан города. Прим. ред.

161

1-я гвардейская резервная дивизия долгое время оставалась в Западной Пруссии, а из-за заключения мира до ее применения на фронте так и не дошло. В начале июля 2-й гвардейский резервный полк вернулся вместе с приданными ему частями в Курляндию, в надежде главным образом на то, что обещания по расселению его бойцов все же будут воплощены в той или иной форме. Основные силы дивизии были переведены в Штеттин и его окрестности. Обещанное принятие их целиком в рейхсвер в конце концов так и не состоялось. Лишь небольшое число военнослужащих дивизии нашло себе применение в новых вооруженных силах.

162

Один из лидеров католической партии Центра М. Эрцбергер, должность которого здесь даже не названа, ведь он для всех правых был одиозной фигурой, ответственной за заключение Компьенского перемирия, тогда занимал пост министра без портфеля, ассоциируясь с политикой исполнения условий перемирия. Прусским военным министром (последним) был полковник В. Рейнхардт. Прим. ред.

163

См. стр. 143.

164

См. подр. в приложении 2. Прим. ред.

165

Ныне район Булдури в г. Рига. Прим. ред.

166

Альберт Лео Шлагетер (1894–1923). Ветеран Великой войны, впоследствии участник боев в Прибалтике, поддержал Капповский путч, затем вступил в одну из нацистских организаций. Как один из организаторов сопротивления франко-бельгийской оккупации Рура был осужден и казнен французами. В Третьем рейхе был сделан одним из национальных героев, имя использовалось в пропаганде и в наименованиях воинских частей, казарм и т.д. Прим. ред.

167

То есть в конце 1915 – начале 1917 гг. Прим. ред.

168

Красные источники признают факт попытки захвата в плен штаба 1-й бригады во главе с ее командиром Яновскисом и другими краскомами, после чего командование на себя принял ее начальник штаба Т. Кауфельд, однако настаивают, что им удалось прорваться к своим. См.: История латышских стрелков. С. 408. Прим. ред.

169

См. схему 11.

170

Фамилия одного из офицеров. Прим. ред.

171

Фамилия одного из офицеров. Прим. ред.

172

То есть в Бранденбурге. Прим. ред.

173

В версии красных признается тяжесть боев под Бауском, где фактически шло встречное сражение, однако о героической гибели командира какого-либо полка (что обычно подчеркивается особо) не упоминается. О действиях 5-го полка при этом пишется довольно мало, что является одним из косвенных С. 403–407. Прим. ред. доказательств в пользу немецкой версии. См.: История латышских стрелков.

174

См. схемы 10 и 11.

175

Ныне район Больдерая в г. Рига. Прим. ред.

176

От последствий этого ранения князь А.П. Ливен страдал всю свою оставшуюся жизнь, почти 20 лет. Характерно, что никаких более развернутых и сочувственных комментариев по этому поводу германские авторы не дают, что резко контрастирует с описанием, например, гибели Х. фон Мантойфеля, а князь Ливен по сравнению с ним был куда более заметной фигурой в антибольшевистской борьбе в Прибалтике в 1918–1919 гг. Прим. ред.

177

См. карту 1.

178

См., напр.: Вывод войск с Востока. С. 132–140. Прим. ред.

179

См., подр.: Вывод войск с Востока. С. 190–192. Прим. ред.

180

Штаб и три роты все еще формируются в Либаве.

181

В распоряжении латвийского военного министерства.

182

Штаб в Либаве, отряд при Железной дивизии.

183

В Железной дивизии.

184

По роте в отряде Хайберга и в батальоне Баллы, остатки еще формируются.

185

См. в составе Железной дивизии.

186

Из них 25 пулеметов в Балтийском ландесвере.

187

См. в Балтийском ландесвере.

188

Половина роты в Железной дивизии.

189

Штаб и 2-я батарея – корпусные части 52-го генерального командования.

190

Половина батареи в Железной дивизии.

191

См. в Железной дивизии.

192

В Железной дивизии.

193

В Балтийском ландесвере.

194

В бригаде «Курляндия».

195

В смешанной 2-й пехотной бригаде.

196

Одна рота в губернаторстве Либава.

197

При смешанной пехотной бригаде.

198

Приданные корпусные части.

199

Приданные корпусные части.

200

Из 1-й гвардейской резервной дивизии.

201

Артиллерия – из 1-й гвардейской резервной дивизии.

202

Обозные части из 1-й гвардейской резервной дивизии.

203

Армейский резерв.

204

Из командования охраной границы «Сувалки».

205

Уже в июне подполковник фон дем Хаген получил другое назначение, на Родине.

206

Кавычки авторские. Прим. ред.

207

Ротмистр фон Йена стал командиром 3-го Балтийского полка вместо отбывшего на Родину графа цу Эйленбурга.

208

Показательный пример, когда бьются бок о бок выходцы из германской и прибалтийской ветвей одного и того же немецкого дворянского рода. Прим. ред.

209

Весьма существенную роль в налаживании контактов и последующем военном союзе между Эстонией и Латвией сыграл подполковник Генштаба РИА В. Озолс (1884–1949), вступивший в эстонскую армию еще в начале 1919 г., благодаря тому, что ее командующий Й. Лайдонер был его однокашником по учебе в Николаевской академии Генштаба. Уже 18 февраля 1919 г. Эстония и Латвия заключили договор о военном сотрудничестве, а 1 марта такое же соглашение было подписано между Латвией и Литвой. Дальнейшая судьба В. Озолса – командира интербригад в Испании и резидента НКВД во Франции – удивительна. Прим. ред.

210

7 мая 1919 г., специально в 4-ю годовщину потопления германской субмариной U-20 лайнера «Лузитания», что стало одним из важных этапов на пути разрыва между Германией и США. Прим. ред.

211

Польские войска, которые в Мировую войну воевали на стороне Антанты под командованием генерала Халлера, а затем были отправлены Антантой на свою родину через территорию Германии. Строго говоря, большую часть войны Халлер воевал со своими солдатами на стороне Центральных держав, однако в феврале 1918 г. прорвался на Украину, лишь летом 1918 г. выехал через Мурманск во Францию, где и оканчивал войну. Его войска, проехав через Германию, стали одной из важнейших составляющих польской армии в 1919 г. и обеспечили полякам победы в Галиции и Белоруссии. Прим. ред.

212

Весьма радикальное заявление, хотя колебания и даже варианты сотрудничества с большевиками у англичан действительно имели место и в 1919 г. Прим. ред.

213

Характерная попытка взвалить всю ответственность за заключение мира на СДПГ, хотя Мюллер попросту сознательно взял на себя неблагодарную миссию, на что у предшествующего министра иностранных дел, профессионального дипломата графа фон Брокдорфа-Ранцау, прекрасно понимавшего, что иного выхода нет, просто не хватило воли. Прим. ред.

214

См. стр. 191.

215

Имеется в виду один из двух братьев Тимротов, Лев или Готгард, оба они были генерал-майорами и принимали участие в Белом движении в Прибалтике. Прим. ред.

216

Эти части была образованы из латышей, проживавших как в Эстонии, так и в северных уездах Латвии, посланным правительством Ульманиса к эстонцам еще в январе в качестве военного уполномоченного подполковником Земитаном. Они получили название «бригада «Северная Латвия»». См. стр. 21.

217

Во главе с подполковником Генерального штаба Рееком. Прим. ред.

218

Авторы сознательно искажают действительность, стремясь присвоить все заслуги борьбы с большевизмом немцам и союзным им латышам и русским. При этом эстонцы и воевавшие на их стороне добровольцы из русских, немцев, финнов и шведов без сомнения успешно наступали зимой-весной 1919 г. и отличились в деле остановки большевистской экспансии. Прим. ред.

219

Под «латвийскими» здесь и впредь понимаются те войска, что подчинялись правительству Ниедры. Характерно, что в немецком тексте зачастую не делают никаких отличий между определениями «латвийский» и «латышский». Прим. ред.

220

Подразделения ударного отряда назывались «эскадронами», вне зависимости от того, были ли его солдаты верхом или нет.

221

См. схему 13.

222

См. стр. 196.

223

Характерно, что Альфред Флетчер (1875–1959) был родом из Саксонии, а потому, несмотря на его большие связи среди балтийских немцев, к Латвии и ее населению никакого отношения не имел, что не мешало ему считаться командиром вооруженных сил этой страны, а также получить ее гражданство от правительства Ниедры. Прим. ред.

224

Так в тексте. В действительности – Калныньш Эдуард (1876–1964). Кадровый офицер Русской императорской армии, участвовал в русско-японской и Великой войнах, подполковник (1917). В 1919 г. вступил в латвийскую армию, вскоре уже командовал всей ее артиллерией. В 1925 г. произведен в генералы, в 1926–28 гг. занимал пост военного министра. Участвовал в заключении советско-латвийского мирного договора 1920 г. Прим. ред.

225

Нет никаких сомнений, что и в ландесвере можно было бы найти солдат и даже офицеров, по тем или иным причинам вступивших в состав красногвардейских или по меньшей мере антигерманских формирований в конце 1917 – начале 1918 гг. Прим. ред.

226

В эти дни в ландесвере узнали о приказе инспектора тылов (эстонского) Северного фронта, где содержалось следующее предложение: «Сим требую от всех отошедших от большевизма солдат, военных чинов и целых подразделений вступить в латышскую национальную армию, для чего доложиться в местной комендатуре». Такие случаи были отнюдь не единичны, более того бежали от красных далеко не только солдаты. Так, 7 августа 1919 г. перешел линию фронта и после нескольких недель заключения вступил в латвийскую армию бывший командующий 1-й и 2-й Латышских советских стрелковых дивизий Густав Мангулис, вероятно, сдался латвийским войскам и командовавший армией Советской Латвии в январе-июне 1919 г. Петр Славен. После поражений в мае 1919 г. был арестован и осужден трибуналом начальник штаба 3-й латышской бригады Р. Крустиньше, однако 14 сентября 1919 г. ему удалось бежать в Латвию, где он сразу же стал командиром полка.

Репатриировались и генерал-майор РИА, добровольно вступивший в РККА в 1918 г. и едва избежавший репрессий в 1923 г., А. Аузанс, продолживший службу генералом латвийской армии; и командир красного 5-го Земгальского полка Ян Грегорс, позднее в конце 1944 г. в составе группы бывшего командира того же полка (в 1917 г.), а затем инициатор формирования белых латышских частей (Имантского полка) в Сибири генерала Я. Курелиса (в РИА полковник, с конца 1919 г. в латвийской армии), участвовавшего в восстании против немцев и ими казненный; и командующие латвийской авиации А. Скурбе и И. Башко. Из лагеря для интернированных в Германии в конце 1920 г. вернулся на Родину подполковник русской армии начальник штаба 3-го конного корпус Я.Я. Юршевский, затем он продолжил службу в латвийской армии. Самыми значительными фигурами из репатриировавшихся «белых» латышей были, безусловно, генералы Русской армии Колчака К. Гоппер, Р. Бангерскис, подполковник Генштаба РИА Э. Айре, врангелевский офицер и впоследствии командующий ВМФ Латвии Т. Спаде, занимавший крупные посты в армиях гетмана Скоропадского и УНР П.К. Радзинь.

После окончания войны репатриировались и сравнительно успешно устроились в независимой Латвии и Литве до 12 тысяч бывших красных латышских стрелков, включая их бывших командующих Петра Авена и литовца Антона Мартусевича. В свою очередь, в советской литературе утверждалось, что красным чрезвычайно симпатизировали солдаты сформированных Земитаном в северной Латвии латышских войск, много сочувствующих было якобы даже в частях Баллода, а их открытый переход на сторону большевиков сорвался только из-за неудач на фронте против войск Р. фон дер Гольца. Это каким-то образом сочетается с признанием, что в мае 1919 г. в армии Советской Латвии формировались «батальоны красных коммунаров», то есть заградотряды. См., напр.: Социалистическая советская республика Латвии … Т. 2. С. 143, 157. Прим. ред.

227

Это не мешало англичанам требовать снятия орудий, прикрывающих порт Либавы, в выше цитируемом письме генерала Гофа фон дер Гольцу. Прим. ред.

228

См. стр. 197.

229

Из-за недостатка материалов это оказалось невозможным.

230

А именно отряд Ливена.

231

В какой-то степени тем самым Р. фон дер Гольц выдавал желаемое (то есть отказ от Версаля) за действительное. Прим. ред.

232

См. стр. 200.

233

То есть свержения правительства Ульманиса в Либаве. Прим. ред.

234

Утверждение, верное лишь отчасти. Хотя иллюзии относительно будущей имперской России у различных группировок белогвардейцев присутствовали, однако многие из тех, кто сражались в отряде Ливена и были уроженцами прибалтийских губерний, были прекрасно осведомлены об истинных настроениях латышей, литовцев и эстонцев. Прим. ред.

235

Характеризующий авторов серии националистический отзыв о латышском народе в целом, совершенно игнорирующий его право на учет своих национальных интересов. Прим. ред.

236

В действительности у союзных эстонцев и латышей, по их собственным данным, вместе с прибывшими к 22 июня подкреплениями было около 8 тысяч штыков, 32 орудия, 3 бронепоезда и 3 броневика, в то время у латвийской стороны было более 4 тысяч штыков, 45 орудий, 1 бронепоезд и 2 броневика. Количество легких и тяжелых пулеметов оценивается как примерно равное.

237

По-видимому, сын генерал-полковника барона Морица фон Линкера, бывшего в 1908–1918 гг. главой военного кабинета кайзера, что делало его одним из самых влиятельных лиц в военном окружении Вильгельма II. Прим. ред.

238

См. стр. 206.

239

Четвертый батальон остался в распоряжении командования под Хинценбергом.

240

Отправлен в Дроббуш через Ригу.

241

С начала июня ему поручено тактическое руководство 3-м Курляндским пехотным полком.

242

См. карту 1.

243

См. стр. 215.

244

Опасность заключалась главным образом в попытке военного переворота, чтобы сорвать подписание мира, а этому сочувствовал целый ряд высокопоставленных генералов; в массовых националистических акциях, которые могли спровоцировать ответные действия Антанты, а также в возможном отделении Восточной Пруссии и других провинций в знак протеста против Версаля. См., подр.: Ланник Л.В. Заканчивать ли войну? Германская военная элита между Компьеном и Версалем / Первая мировая, Версальская система и современность. СПб., 2012. С. 230–242. Прим. ред.

245

Запланированная постановка минного заграждения (см. стр. 207) из-за недостатка материалов так и не состоялась.

246

Куда более уместно говорить о переходе частей князя Ливена в подчинение создающейся армии генерала Юденича, действительно ориентировавшейся на Антанту, однако вряд ли мотивы князя Ливена были связаны с симпатиями к Антанте: его интересовало единение русских белогвардейских частей ради борьбы с большевизмом. Прим. ред.

247

Сформированные в отряде Брандиса.

248

См. стр. 207.

249

Правильно Янович-Канеп (1871–?). Подполковник. Заместитель К. Дыдорова (одного из создателей ландесвера) по Ливенскому отряду. Был назначен князем Ливеном комендантом Либавы. Прим. ред.

250

Армия в 1920 г. погибла из-за полного отсутствия любых средств и помощи. Разумеется, данная тема требует куда более подробного комментария, отражающего весь сложный комплекс причин трагического развала остатков армии Юденича, отступивших на территорию Эстонии. См., напр.: Смолин А.В. Белое движение на Северо-Западе России. СПб., 1999; Рутыч Н.Н. Белый Реджи. Антанта, немцы и Добровольческая армия в Прибалтике. М., 2015. фронт генерала Юденича: Биографии чинов Северо-Западной армии. М., 2002; Белое движение на северо-западе России. Белая гвардия. № 7. М., 2003; Белая борьба на Северо-Западе России / Сост. и ред. С.В. Волков. М., 2003; Прим. ред.

251

Не слишком очевидно, какие именно процессы имели в виду в штабе корпуса, когда выпускали этот приказ. Командиры обоих крупных подразделений, которые имелись в виду – балтийский ландесвер и Железная дивизия, были того мнения, что при этом нельзя подразумевать все подчиненные им согласно боевому расписанию соединения.

252

Позднее он был заменен на подполковника Боде. Г. Сикст фон Армин был впоследствии генерал-лейтенантом вермахта и командиром дивизии, в январе 1943 г. он попал под Сталинградом в советский плен, где и скончался в 1952 г. Прим. ред.

253

Оно последовало 28 июня 1919 г., хотя согласие на подписание германский парламент дал еще 22 июня. Прим. ред.

254

Не следует забывать и о том, что под эстонским флагом были и русские суда, в том числе перешедшие на сторону белых корабли Балтийского флота. Прим. ред.

255

Примерно в 3 км южнее Амалиенхофа.

256

Ныне Страздумуижа, часть г. Рига. Прим. ред.

257

Сейчас это часть г. Рига Торнакалнс. Прим. ред.

258

Ныне часть г. Риги Яунимильгравис. Прим. ред.

259

Имеется в виду то, что Восточная Пруссия и до 1914 г. была слишком опасно вытянувшейся на восток и сравнительно тонкой полосой германской территории. После ее отделения от основной территории «польским коридором» и превращения Восточной Пруссии в полуанклав о каком бы то ни было расширении последнего действительно не было и речи, по крайней мере до тех пор, пока существует Польша. Прим. ред.

260

См.: Вывод войск с Востока. С. 191–192. Прим. ред.

261

Бригада «Шавли» 28 июня была подчинена 6-му резервному корпусу.

262

Асари, ныне в составе Юрмалы. Прим. ред.

263

3 июля 1919 г. Его версия событий была до некоторой степени изложена в изданной в «ульманисовской» независимой Латвии памятной книге: Die Baltische Landeswehr im Befreiungskampfe gegen den Bolschewismus: Ein Gedenkbuch / hrsg. vom Baltischen Landeswehrverein. Riga, 1929. Прим. ред.

264

Весьма категорическое высказывание, призванное продемонстрировать обреченность всяких попыток русского Белого движения добиться успеха при ориентации на Антанту. При всей двойственности действий англичан и, в меньшей степени, французов по отношению к белым армиям и правительствам, следует отметить, что тесное взаимодействие крупной войсковой группировки немцев в Прибалтике с существенно уступавшей ей даже в лучшие свои времена армией (и даже фронтом) Юденича поставило бы красный Петроград перед куда более существенной угрозой нежели та, что имела место в критические для большевиков дни октября 1919 г. Прим. ред.

265

См. прим. на стр. 219.

266

Представитель одной из ветвей дворянского рода Дибичей, дальний родственник пресекшейся к тому времени династии пруссаков Дибичей на русской службе, самым известным из которых был генерал-фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский (1785–1831). Прим. ред.

267

Позднее это неоднократно менялось. Данное обстоятельство как нельзя лучше показывает неуверенность и импровизированность действий военного министерства, опасавшегося резкой реакции ветеранов боев в Прибалтике, а потому оно обещало их принять в рейхсвер едиными соединениями, но при этом не находило им места и не знало, куда направить (лишь бы не в столицу), и в конце концов так и не выполнило свое обещание по включению в состав рейхсвера. Последнее и стало одной из основ будущего Капповского путча (в марте 1920 г.). Прим. ред.

268

А с 3 июля она была распущена, ее сменила командная инстанция «Кольберг» во главе с прежним генерал-квартирмейстером генерал-лейтенантом В. Грёнером. Номинальный глава Ставки П. фон Гинденбург, не желая принимать на себя неприятную миссию ее расформирования, ушел в отставку за несколько дней до этого. Всю горечь начала реализации условий Версаля принял на себя Грёнер. Прим. ред.

269

Goltz R.v. Als politischer General im Osten. S. 102.

270

Это было действительно так. Характерно, что Антанта ссылалась на это же обстоятельство, когда это было выгодно ей для обоснования своих репрессий против Германии. Прим. ред.

271

Это и в самом деле показательно, но лишь доказывает, как последовательно и умело англичане продолжали использовать в своих целях остававшиеся в Прибалтике германские войска, имея в виду их возможное активное участие в борьбе против большевиков, но не давая Германии каким-либо образом уклониться от выполнения Версальского мира. Прим. ред.

272

Насильственной отправки среди русских формирований избежал лишь эскадрон Гёттинга, перешедший к немцам. Часть ливенцев (400 человек) была отправлена поездом из Риги, на что латыши дали согласие. Транспортировка морем основных сил Ливенского отряда проходила в чудовищных условиях, см. более подробное описание в русской версии событий: Ливен А.П. Памятка ливенца 1919–1929. Рига, 1929; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича. С. 254–267. Прим. ред.

273

События на литовском фронте весной и летом 1919 г. будут описаны особо в приложении на стр. 373.

274

В том числе потому, что имели территориальные претензии к Латвии, желая даже Либавы, а также Гробинский уезд. См.: Борьба за советскую власть в Литве 1918–1920 гг. Вильнюс, 1967. С. 113–116. Прим. ред.

275

То есть немецкого в основном дворянства Остзейского края. Имеются в виду обращение ландратов прибалтийских губерний к германскому Верховному Главнокомандованию, германскому кайзеру от 6 ноября 1917 г., а также и резолюции губернских ландесратов и просьбы о введении германских войск в ноябре-декабре 1917 г. Подобные обращение были и в дальнейшем, вплоть до начала германского наступления 18 февраля 1918 г. См., подр.: Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Düsseldorf, 1977. S. 402–404. Прим. ред.

276

См. стр. 38 и приложение 2.

277

См. стр. 170.

278

С латышской точки зрения, правительство Ульманиса никогда и не свергалось, а кабинет Ниедры никогда не был официально во главе Латвии, будучи марионеткой Германии. Прим. ред.

279

Имелись в виду в первую очередь Брест-Литовские договоры Германии с большевиками и Украинской народной республикой, а также все последующие связанные с ними соглашения. Прим. ред.

280

Оно действительно планировалось в рамках операции «Шлюссштайн» в августе-октябре 1918 г., однако так и не состоялось. Германия начала реализацию достаточно масштабного проекта по формированию белогвардейских армий и соединений, см., подр.: Цветков В.Ж. Белое дело в России. 1917–1918 гг. М., 2008. С. 235–274. Прим. ред.

281

См.: Вывод войск. С. 176–178. Вопрос о виновности в оставлении Пскова остается достаточно спорным, см., напр., диссертацию Богомазова Н.И. «Начальный этап Белого движения на северо-западе России в 1918 г.» (СПб., 2011). Прим. ред.

282

Не совсем так, скорее, разделились из-за споров и смены командования, что не позволило сохранить единство в боях зимы 1918–1919 гг. См., напр.: Реджи. Указ. соч. С. 19–20, 232–235. Прим. ред.

283

См., подр.: Авалов П.М. В борьбе с большевизмом. Глюкштадт; Гамбург, 1925. С. 118–148. Прим. ред.

284

Эта причина вряд ли может сравниться по эффекту с предшествующими, хотя политическая дезориентация военнопленных была полнейшей, а потому их симпатии могли быть и на стороне большевиков. Прим. ред.

285

Он был назван в честь убитого на Украине графа Келлера, который изначально планировался в качестве его командующего.

286

Командование 6-го резервного корпуса высказывало серьезные возражения против отправки крупных сил русских войск в Прибалтику, исходя из финансовых, прежде всего, соображений.

287

В связи с последующими конфликтами между командирами русских белогвардейских формирований выяснилось, что в отряде Ливена считали подчинение ему Бермондта и других прибывающих из Германии добровольцев отнюдь не формальностью, а потому настаивали на полном выполнении отдаваемых приказов. Прим. ред.

288

Так считал сам Бермондт, на версию которого и опираются авторы германской книги, однако соперничества из-за лидерства и вызванных конфликтов, в том числе и с Вырголичем, хватало и до прибытия в Курляндию, и после. Прим. ред.

289

Так, в 1914 г. Бермондт был всего лишь адъютантом командующего корпусом, а в 1917 г. дослужился до ротмистра, затем был выбран командиром полка. Звание полковника (как и ряд титулов якобы наследственного происхождения) он фактически присвоил себе сам. Прим. ред.

290

В середине декабря 1918 г., когда Бермондту удалось избежать казни петлюровцами, выехав с некоторыми другими офицерами в эшелонах с германскими штабами. Прим. ред.

291

Это касается, возможно, лишь офицеров, ведь нижние чины привлекались к самым различным работам. Да и многие офицеры не упускали возможности так или иначе полезно провести имевшийся у них досуг, в том числе организуя многочисленные побеги. Прим. ред.

292

Есть и куда более критическая точка зрения русского офицера из частей Бермондта, прибывшего в Митаву в начале июня 1919 г., см.: Коноплин И.С. Бермонтовщина (Дневник 1919–1920 гг.) / П.Р.Бермондт-Авалов. Документы и воспоминания / Под ред. Ю.Г. Фельштинского, Г.З. Иоффе, Г.И. Чернявского// Вопросы истории. М., 2003. № 7. Прим. ред.

293

Про Вырголича вообще не слишком много данных, однако несомненно, что его принадлежность к жандармерии привела к дополнительным трудностям в его взаимоотношениях с армейскими офицерами. Прим. ред.

294

Состав этого совета должен был, по мысли Бермондта, заменить претендовавшее на власть эмигрантское Западнорусское правительство во главе с генерал-лейтенантом Бискупским, которое было не особенно представительным, хотя и включало в себя многие заметные фигуры из берлинских эмигрантских кругов. Прим. ред.

295

Авторы последовательно развивают версию всемирного большевистского заговора. Прим. ред.

296

При всех успехах ВСЮР в августе 1919 г. все же наиболее близка к Москве она была в октябре того же года. Прим. ред.

297

Очередная неточность. В действительности Северо-Западной армии, а затем и Северо-Западного фронта. Прим. ред.

298

Что до некоторой степени вполне соответствовало действительности, по крайней мере в отношении части министров тогдашнего кабинета. Прим. ред.

299

Имеется в виду, разумеется, французский Иностранный легион. Прим. ред.

300

Оно делало это в том числе и для того, чтобы большевики возобновили процесс возвращения на родину германских военнопленных, остановленных ими в начале августа 1919 г. с требованием немедленного отзыва германских войск во главе с Р. фон дер Гольцем. Характерно, что авторы о такой гуманной мотивации социалистического правительства не упоминают. Прим. ред.

301

По крайней мере сам Р. фон дер Гольц пытался представить ход событий именно так (См.: Гольц фон дер Р. Указ. соч. С. 243–249). Однако вполне возможно, что он намеренно вводил в заблуждение и правительство Германии, и тем более Антанту, скрывая с помощью специально приуроченного отъезда свою причастность к предстоящему массовому и запрещенному переходу большого числа германских солдат на службу к Бермондту. Прим. ред.

302

Однажды было подсчитано, что в Железной дивизии уже у 5 тысяч солдат на руках было «свидетельство поселенца».

303

Имеется в виду один из национальных героев эпохи наполеоновских войн граф Йорк фон Вартенбург, который способствовал освобождению Пруссии от французского господства, для чего ему пришлось некоторое время действовать вопреки указаниям не отличавшегося мужеством короля Фридриха Вильгельма III, а также на собственный страх и риск заключить в декабре 1812 г. с Россией Тауроггенскую конвенцию, перейдя на сторону антифранцузской коалиции, пока Пруссия еще не могла открыто выйти из зависимости от Наполеона. Дополнительный соблазн заключался еще и в том, что среди командиров фрайкоров один из Йорков был. К этому моменту первоначальный кандидат во «вторые Йорки» – сам генерал-фельдмаршал фон Гинденбург – ушел в отставку, спасая свою честь от Версаля, но не выручив честь Германии. Прим. ред.

304

См.: Goltz v.d. Als politischer General im Osten. S. 142.

305

Весьма прозрачный намек на то, что только нацистам удалось в полной мере добиться преодоления последствий Ноябрьской революции 1918 г. Прим. ред.

306

Авторы, по-видимому, пытаются произвести впечатление, что сам Р. фон дер Гольц об этом либо не знал, либо не сумел воспрепятствовать, хотя скорее всего наоборот – координировал свои действия и только приветствовал подобные активные шаги. Прим. ред.

307

В документах 6-го резервного корпуса нет никаких следов подобных планов. Вероятно, речь шла об отправке лишь приданных дивизии формирований в корпусные округа, откуда они прибыли.

308

По сообщению тогдашнего заместителя офицера Генштаба майора Бишофа, это решение было принято лишь после прощания с батальоном Рикхоффа на вокзале Митавы. При этом свою роль сыграли и те разговоры, что за несколько дней до этого вели в Германии некоторые политики правой ориентации.

309

То есть ровно на следующий день после отказа повиноваться, иначе как удивительным совпадением это не назовешь. Прим. ред.

310

По крайней мере, ему так казалось, либо же он потом настаивал на этой версии, чтобы лишний раз оправдать себя и упрекнуть германское правительство в непоследовательности. Тот же министр рейхсвера Г. Носке описывает несколько иную версию событий. См.: Гольц фон дер Р. Указ. соч. С. 247–252; Носке Г. Указ. соч. С. 427–431. Прим. ред.

311

Версия самого майора Бишофа, несколько отличающаяся от выше изложенной, куда более основанной на позиции графа фон дер Гольца, приводится в его мемуарах: Bischoff J. Die letzte Front. B., 1935. Прим. ред.

312

Мнение тогдашнего командира дивизии, то есть майора Й. Бишофа.

313

В 1919–1925 гг. им был один из лидеров СДПГ Ф. Эберт, рейхсканцлером в июне 1919 г. стал его однопартиец Г. Бауэр, а министром рейхсвера был уже упоминавшийся Г. Носке. Прим. ред.

314

Имеется в виду отправленная в Веймар делегация поселенцев, которая и была там принята всеми влиятельными лицами. См. стр. 50.

315

Позднее оно было приостановлено, ведь это было невозможно в отношении тех командиров, за спиной которых стоят принесшие им присягу на верность части.

316

См. его текст в приложении 1 к данной части.

317

Весьма показательная позиция авторов в преддверии Второй мировой войны. Прим. ред.

318

Псков, взятый русскими и эстонскими белыми частями 25–26 мая 1919 г., действительно был захвачен Красной армией без особенного труда (из-за попыток эмиссаров Юденича арестовать С. Булак-Балаховича и нейтралитета эстонцев) 26 августа 1919 г. Прим. ред.

319

В частности, этого так и не сделали США, заключив отдельный договор. Прим. ред.

320

То есть Первой мировой, которая, строго говоря, длилась с 1 августа 1914 г. по 28 июня 1919 г., т.е. почти 5 лет. Прим. ред.

321

Характерна дальнейшая карьера Й. Бишофа: после вывода войск из Прибалтики судебные процедуры против него были по распоряжению правительства остановлены, а сам он приложил все усилия, чтобы не допустить распада Железной дивизии. После участия в Капповском путче марта 1920 г. ему пришлось эмигрировать в Австрию, где он прожил до 1934 г., когда был выслан в Германию. Лишь в 1939 г. вместе с целым рядом других деятелей Великой войны он получил внеочередное звание подполковника в отставке. Прим. ред.

322

После победы антинаполеоновских коалиций в 1813–1815 гг. генерал Йорк, первоначально за свои действия фактически объявленный королем Пруссии изменником и затем оправданный военным трибуналом, получил все возможные награды и звания в Пруссии, несмотря на свое низкое происхождение став генерал-фельдмаршалом и графом. Прим. ред.

323

Из-за захвата поляками Вильно 19 апреля 1919 г. (см. приложение) литовское правительство вплоть до октября 1939 г. оставалось в Ковно (Каунасе). Прим. ред.

324

См. стр. 252.

325

В течение сентября были отправлены: эскадрон 2-го драгунского полка, часть батальона Мальцана, эскадрон 2-го гвардейского драгунского, егерский батальон Шнайдера (из фрайкора Дибича), штаб Йорка, эскадрон 16-го уланского, 1201-я обозная колонна и штаб 2-й пехотной бригады.

326

Этому, видимо, способствовало, что литовцы могли ошибочно полагать, что Брандис имеет литовские корни. В действительности же капитан Кордт фон Брандис был из дворянского рода из Нижней Саксонии. Прим. ред.

327

См. стр. 144.

328

Вместо правительства Слежявичуса к власти пришел кабинет Галванаускаса. Прим. ред.

329

То есть фрайкоров, участвовавших в подавлении коммунистических восстаний в разных регионах Германии, основная масса которых пошла на убыль с мая 1919 г., а также тех частей, что не могли найти себе применения на границах Веймарской республики и Австрии после подписания мирных договоров. Действия этих фрайкоров, разумеется, с соответствующими акцентами, были описаны в последующих томах данной серии. Прим. ред.

330

Goltz R.v. Op. cit. S. 148.

331

Называются и другие цифры – до 40 и 12 тысяч соответственно. Авторы тома заинтересованы приуменьшить масштабы отправки германских добровольцев в Прибалтику, что после Версальского мира было совершенно незаконным. Прим. ред.

332

Кавычки авторские, отражающие не столько иронию, сколько масштаб мировой войны по сравнению с боевыми действиями 1919 г. Прим. ред.

333

То есть Эберт и Носке. Прим. ред.

334

Мюллер, подписавший Версальский договор, стал мишенью самой ожесточенной критики всех германских правых и особенно военных, хотя без него эту мало приятную миссию все равно пришлось бы взять на себя другому политику. Прим. ред.

335

Майор фон Штюльпнагель (Иоахим). Для характеристики качества направляемых в Прибалтику военных специалистов уместно будет привести его краткую биографию: И. фон Штюльпнагель (1880–1968) был одним из лучших генштабистов Германии эпохи Великой войны, дослужившись до главы оперативного отдела Ставки. Сделав блестящую карьеру в рейхсвере, он едва не стал главой Войскового управления в 1930 г., однако этому воспрепятствовал Шлейхер. В связи с этим именно Штюльпнагеля планировали сделать министром рейхсвера в первом составе правительства Гитлера, однако назначения он так и не получил. Впоследствии его отношения с нацистами становились все более напряженными, поэтому в 1939 г. за критику авантюрной политики Гитлера он был снят с высокого поста командующего запасными частями, а в 1944 г. из-за участия близких родственников Штюльпнагеля в заговоре 20 июля он был даже арестован на несколько месяцев, но дальнейших репрессий не последовало. Его родственник Карл-Генрих фон Штюльпнагель (1886–1944), также воевавший в Прибалтике в 1919 г., был столь заметной фигурой в событиях 20 июля, что после провала государственного переворота он был казнен уже 30 августа 1944 г. Прим. ред.

336

В оригинале даже «рейха», то есть в данном случае «империи». Прим. ред.

337

В немецком издании постоянная путаница с названиями русских белогвардейских формирований, довольно произвольно заменяют «Западная» на «Северо-Западная», используют «армия», хотя в действительности на тот момент был уже Северо-Западный фронт и т.п. Прим. ред.

338

Скорее, РККА воспользовалась конфликтом между Юденичем, эстонцами и Булак-Балаховичем, который сумел утвердиться в Пскове более за счет дерзости, нежели располагая достаточными для этого силами. Крайне слабое знание авторами перипетий Гражданской войны в России объясняет особенности последующего изложения событий. Прим. ред.

339

При взгляде на общую стратегию большевистского руководства по отношению к национальным окраинам, а также с учетом положения Советской России осенью 1919 г. ничего непонятного в этом нет. Прим. ред.

340

См. стр. 227–228.

341

Доходило до вооруженных столкновений на протяжении нескольких лет. Прим. ред.

342

Как уже упоминалось, профессиональные дипломаты (граф фон Брокдорф-Ранцау) намеренно «выпустили из рук» это руководство, чтобы избежать неприятной миссии в Версале. Прим. ред.

343

То есть аналога франко-британского соглашения от 1904 г., «сердечного согласия», которое было достигнуто за счет раздела спорных зон и положено в основу Антанты. Прим. ред.

344

Скорее, против Деникина и Юденича, ведь войска Колчака действительно масштабной угрозы Советам к концу сентября 1919 г. уже не представляли. Прим. ред.

345

Более года главными военными ведомствами Германии оставались действовавшие параллельно и до некоторой степени согласованно министерство рейхсвера и прусское военное министерство во главе с полковником Генштаба В. Рейнхардтом. Прим. ред.

346

1 октября оно было образовано из Верховного командования охраной границ на Востоке и перенесено в Кольберг.

347

То есть сообщение о решении кабинета в тот же день и позиции министра рейхсвера по переходу на службу к русским. См. стр. 286.

348

Она возглавлялась генералом от инфантерии Л. фон Эшторфом и одним из лучших генштабистов Германии подполковником А. фон Тэром, сыгравшим заметную роль в событиях в германской Ставке на завершающем этапе войны, см.: Thaer A.v. Generalstabsdienst an der Front und in der O.H.L. Aus Briefen und Tagebuchaufzeichnungen. Göttingen, 1958. Прим. ред.

349

В итоге карьера графа фон дер Гольца окончательно стала не военной, а политической. В октябре 1919 г. он ушел в отставку, а в 1920 г. был задействован в Капповском путче, в случае успеха которого мог занять пост Г. фон Секта. После этого граф посвятил себя патриотическому воспитанию молодежи, став в итоге лидером целого ряда ультраправых организаций, а в 1930–1933 г. сыграв большую роль в сплочении их для поддержки НСДАП и А. Гитлера. В 1939 г. последний присвоил ему звание генерал-лейтенанта в отставке. Прим. ред.

350

См. схему 14.

351

Танки действительно поставлялись англичанами для эстонской армии и войск Юденича, однако в количестве, явно недостаточном, чтобы они могли стать существенным фактором по ходу боевых действий, хотя психологический эффект от их появления (особенно в частях РККА) был действительно заметным. Прим. ред.

352

Характерно, что в стремлении возложить ответственность за эскалацию боевых действий в начале октября на другую сторону германские авторы с уверенностью пишут о «контрнаступлении», а не об «атаке» войск Бермондта. Прим. ред.

353

11 сентября 1919 г. с инициативой об их начале выступил НКИД РСФСР, 1 октября на конференции прибалтийских государств было решено, что все три государства готовы не позднее 25 октября начать предварительные мирные переговоры, хотя этого в октябре так и не было сделано. 10 ноября это намерение было подтверждено еще раз, 19 ноября договорились об обмене заложниками с Латвией, а 5 декабря начались переговоры в Тарту между Эстонией и РСФСР, первым их итогом стало заключение перемирия 31 декабря, Юрьевский мирный договор подписали 2 февраля 1920 г. Перемирие с Латвией с 1 февраля 1920 г. было подписано только после освобождения от красных Латгалии 30 января-1 февраля, но мирные переговоры начались только 16 апреля, завершившись 11 августа 1920 г. Прим. ред.

354

См. схему 14.

355

Спешенные казаки. В оригинале приведено собственно русское название полка. Прим. ред.

356

Прибыла в Железную дивизию в середине сентября.

357

Ныне часть г. Рига Шварцмуижа. Прим. ред.

358

То есть 10 октября.

359

Одновременно уважительное и ироничное отношение к создателю прусской армии, объединившей Германию, генерал-фельдмаршалу Г. фон Мольтке-старшему, отражающее все же незыблемый его авторитет в процессе обучения кадровых офицеров довоенного времени. Прим. ред.

360

См. карту 1.

361

См. стр. 37.

362

Характерно, что Эберхардту уже приходилось принимать командование от Р. фон дер Гольца – в феврале 1918 г., когда последнего отправили командовать будущей высадкой в Финляндии. Эберхардт командовал 46-й ландверной дивизией в Литве с конца февраля 1919 г., а с апреля по июль, до завершения вывода войск – корпусом из оставшихся добровольческих частей. Прим. ред.

363

14 октября в Радзивилишках.

364

Восточнее Шавлей, не путать с находящимися севернее Радзивилишками к востоку от Бауска.

365

См. стр. 274 и 311.

366

См. стр. 386. Прим. ред.

367

См. прим. 325 на стр. 274. Прим. ред.

368

Восточнее Тауроггена.

369

В этом треугольнике, из-за недостатка места на карте не обозначаются.

370

Явно приуроченный к 1-й годовщине Компьенского перемирия 1918 г., что не могло не вызывать отрицательных эмоций у ветеранов Великой войны. Прим. ред.

371

Это подчеркивается в тексте потому, что германское командование пыталось сохранять видимость, что все войска Бермондта являются русскими, по крайней мере по подданству, хотя львиную долю в них составляли действительно немцы, причем даже не балтийские, а из Германии. Прим. ред.

372

Точнее, имени графа Келлера, к тому времени уже год как погибшего, в то время как Вырголич – имя действующего командира корпуса. Прим. ред.

373

Ему вменялось в вину почти паническое отступление, которое едва не привело к взятию всей Риги войсками Бермондта. Прим. ред.

374

См. стр. 289.

375

Вернер барон фон Фрич (1880–1939), генерал-полковник, в 1935–1938 гг. был главнокомандующим сухопутными силами вермахта. Авторы, возможно, пытаются намекнуть на неизменно неблаговидную роль Фрича, со скандалом снятого в 1938 г. со своего поста, хотя и полностью оправданного впоследствии. Сомнительно, чтобы эти намеки имели под собой реальные основания применительно к событиям 1919–1920 гг. Прим. ред.

376

Она была образована в Кольберге, вместо Высшего командования охраны границы «Север». См. стр. 288.

377

Г. фон Сект уже тогда проявлял повышенный интерес к возможным вариантам развития событий на Востоке, что и привело в 1920 г. к активной разработке проектов взаимодействия с большевиками, хотя от вступления с ними в открытый альянс против поляков и Версальской системы в целом летом 1920 г., чего требовали некоторые военные и политики, Сект категорически отказался. Прим. ред.

378

Таким образом, ряд германских военных инстанций, фактически прямо нарушая указания высшего военного и политического руководства, продолжали оказывать самое серьезное содействие войскам в Прибалтике, балансируя на грани саботажа и открытого неповиновения. Прим. ред.

379

Из записок генерала пехоты в отставке Отто Хассе, тогда бывшего начальником 1-го отдела Войскового управления.

380

Маттиас Эрцбергер, подписавший Компьенское перемирие и выполнявший множество дипломатических поручений и во время Великой войны и после нее, стал с 1919 г. одной из мишеней ненависти правых и обвинений в предательстве национальных интересов Германии. В августе 1921 г. он был убит ультраправым террористом из организации «Консул», где состояли многие офицеры фрайкоров и участники боев в Прибалтике. При всех недостатках Эрцбергера как политика и дипломата обвинения именно в его адрес в книге, вышедшей в Третьем рейхе, отнюдь не случайны. Прим. ред.

381

Не считая перевозки возвращающихся в Германию соединений.

382

Ныне часть г. Риги. Прим. ред.

383

Полк «Балтенланд».

384

Журнал военных действий 6-го резервного корпуса на основании донесений из Западной армии предполагает, что на Олайской позиции в соответствии с приказом по армии остались посты. Однако, судя по дальнейшему ходу событий, куда более вероятной кажется версия майора Бишофа.

385

В группе Плеве.

386

См.: Вывод войск. С. 133–134, 141–142. Вице-адмирал Хопман с весны 1918 г. был главой всех военно-морских сил Центрального союза на Черном море, имея резиденцию сначала в Одессе, затем в Севастополе. Он сыграл важную роль в событиях, связанных с германской оккупацией и Гражданской войной в Причерноморье, в том числе относительно судьбы правительства Крыма, Черноморского флота, поставок оружия Добровольческой армии, транспортировки германских войск в Грузию и т.д. Впоследствии он координировал вывод германских войск. Он оставил мемуары, а документы о его действиях в 1918–19 гг. были опубликованы лишь в начале 1970-х и 2000-х гг.: Hopman A. Das Logbuch eines deutschen Seeofifziers. Berlin, 1924; Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution: Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman März – November 1918 / hrsg. von Winfried Baumgart. Göttingen, 1971 и др. Прим. ред.

387

Версальский договор вступил в силу лишь 10 января 1920 г. Прим. ред.

388

Именно Август Винниг заключал в свое время договор с латвийским правительством, обеспечивший последнему военную поддержку со стороны Германии. См.: Вывод войск. С. 188; см. прил. 1 к предыдущей части. Прим. ред.

389

Не менее характерен текст и для уровня искажения фактов Бермондтом, как сознательного, так и вызванного неадекватной оценкой ситуации. Прим. ред.

390

Они уже некоторое время стояли в районе Тильзита под командованием генерал-майора Небеля.

391

То есть из доставленной гуманитарной помощи. Прим. ред.

392

В такой формулировке это не верно. Штаб корпуса был связан распоряжениями правительства.

393

Схема 15.

394

См. карту 1.

395

См. схему 16.

396

В тексте ошибочно «Купшинского». Прим. ред.

397

Им был выдающийся офицер Генштаба, герой боев у Нарочи весной 1916 г. подполковник Бюркнер. Прим. ред.

398

Схемы 15 и 16.

399

Генерал-лейтенант Пранас Ляутукас (1876–1945), кадровый офицер Русской императорской армии, в августе 1918 г. прибыл в Литву. В октябре 1919 – феврале 1920 г. был главнокомандующим литовской армии, однако затем его сменил его предшественник С. Жукаускас. Погиб в тюрьме НКВД в начале 1945 г. Прим. ред.

400

Очевидно, немецких, причем в том числе среди немцев из Германии, а не балтийских. Прим. ред.

401

См. карту1.

402

В честь шекспировского персонажа, что не лишено мрачной иронии. Прим. ред.

403

См. схему 15.

404

Оставим на совести авторов столь твердое совпадение между различиями по национальному признаку и соотношением отчаявшихся и мужественных. Прим. ред.

405

General Niessel. L’evacuation des pays Baltiques. P. 109. Имеется в виду перемирие в Штрасденхофе и возникшая благодаря ему оперативная пауза.

406

Дело было в теоретическом споре, в котором майор фон Лёвенфельд отстаивал систему взглядов прусского офицера против так называемой «позиции ландскнехта».

407

На протяжении всего 1919 г. германские командующие и прогерманские российские белогвардейские лидеры при всяком случае подчеркивали, что никаких прав командовать ими какие бы то ни было эмиссары Антанты и их правительства не имеют. Прим. ред.

408

Дальнейшее активнейшее участие балтийцев в Капповском путче, в различных ультраправых организациях, в актах политического террора, их выдающаяся роль в становлении НСДАП и СА показывают, что эти опасения были не напрасны. В новейшем сборнике «Основоположники национал-социализма» отдельная статья посвящена, например, часто упоминающемуся на этих страницах Баденскому штурмовому батальону: Pomplun J.-P. Keimzellen des Nationalsozialismus? Sozialgeschichtliche Aspekte und personelle Kontinuitäten südwestdeutscher Freikorps // Wegbereiter des Nationalsozialismus. Personen, Organisationen und Netzwerke der extremen Rechten zwischen 1918 und 1933 / hrsg. von D. Schmidt, M. Sturm, M. Livi. Essen, 2015. S. 73–88. Прим. ред.

409

И действительно, в документах министра рейхсвера находится написанный им самим приказ от 10 ноября 1919 г., где жалуется «помилование» офицерам и солдатам, вступившим в Западную русскую армию. Про этот приказ порой забывали, что видно из запросов министерства рейхсвера местным чиновникам, а также из записок тогдашнего начальника отдела в министерстве, отвечавшего за это.

410

Не полностью разбитой, а полностью лишенной боеспособности за счет действий бывших якобы союзными ей эстонских частей, а впоследствии сильно пострадавшей от эпидемии тифа. Прим. ред.

411

Это особенно характерно, если учесть тяжелейшее положение, в котором находились ВСЮР в начале декабря 1919 г. Прим. ред.

412

Вильгельм Хайе (1869–1947) был одним из лучших офицеров Генштаба своего времени, к концу Великой войны он возглавил оперативный отдел Ставки, затем являлся видным соратником Г. фон Секта в формировании рейхсвера и первым его преемником на постах главы Войскового управления в 1920– 1923 гг. и главнокомандующего рейхсвера в 1926–1930 гг. Прим. ред.

413

То есть отречения и бегства кайзера Вильгельма II, за 2 дня до Компьенского перемирия. Прим. ред.

414

Антанта действительно за период с ноября 1918 г. по июнь 1919 г. несколько раз ужесточала условия при продлении перемирия, но отнюдь не прекращала репрессивных мер против Германии и ее экономики. Прим. ред.

415

Влиятельная католическая партия в эпоху Германской империи и Веймарской республики, по ориентации своей действительно центристская. Прим. ред.

416

То есть любого кроме Р. фон дер Гольца. Прим. ред.

417

Весьма злободневная фраза, учитывая, что она писалась в международной обстановке 1937–1938 гг. Прим. ред.

418

Goltz R.v. Als politischer General im Osten. S. 166.

419

См. стр. 282.

420

См. приложение 1 к данной части.

421

По словам капитана в отставке, доктора honoris causa Вагенера.

422

Весьма тонкий намек на поддержку планов военного переворота в высших военных кругах, которая по тем или иным причинам не состоялась в полной мере в дни Капповского путча 13–18 марта 1920 г., а балтийцы стали ядром его сторонников. Прим. ред.

423

То есть до 30 января 1933 г. Прим. ред.

424

По заявлению майора Бишофа в 1937 г. Характерно, что книга майора Бишофа «Последний фронт» (1935 г. издания) авторами не цитируется вовсе, так как изложенная в ней версия их не устраивает. Прим. ред.

425

Так в тексте. Авторы, едва маскируя пропаганду возможной войны со сталинским СССР, забывают, что Советский Союз появился лишь 30 декабря 1922 г. Прим. ред.

426

То есть вождя галлов, захвативших Рим в 387 г. до н.э., автора (по легенде) фразы «Горе побежденным». Прим. ред.

427

Там долгое время находилась кайзеровская Ставка, а затем резиденция главнокомандующего войсками Антанты Фоша. Прим. ред.

428

Характерная пропаганда принципа фюрерства для офицеров возрождающегося на тот момент вермахта, причем не слишком приемлемая для сторонников прежних, прусских, принципов субординации в армии. Прим. ред.

429

Редкое и весьма обтекаемое признание авторов в крайней жестокости действий фрайкоров даже по сравнению с реалиями Великой войны. Лишь почти 100 лет спустя феномен взрыва насилия в послевоенных конфликтах стал предметом специального изучения в целом ряде стран. Прим. ред.

430

В действительности, каждая из воюющих сторон приводила (и не без оснований) вопиющие примеры зверских расправ со стороны противника. Прим. ред.

431

См. стр. 134, 297 и 309.

432

Блестящий пример двойных стандартов: одна из сторон виновна безусловно, а виновность другой недоказуема. Прим. ред.

433

При его численности в 100 тысяч человек и жестко ограничиваемых условиях ротации это отнюдь не удивительно. Зато очень многие вполне нашли дорогу в различные ультраправые организации, ветеранские союзы, а также в СА и впоследствии в СС. Прим. ред.

434

В конце концов, осенью 1919 г. Г. Носке отдал приказ частям рейхсвера в случае попыток фрайкоров пересечь границу Восточной Пруссии с Литвой открывать огонь на поражение. Прим. ред.

435

Продолжает изложение событий в 1-м томе, см.: Вывод войск с Востока. С. 159–162. Прим. ред.

436

Советская версия событий достаточно полно изложена в: Борьба за советскую власть в Литве в 1918–1920 гг. Вильнюс, 1967. Прим. ред.

437

Те формирования, что продолжали носить наименования из старой армии (45‐я резервная дивизия, 4-я и 46-я ландверные дивизии), также являлись чисто добровольческими соединениями.

438

См.: Вывод войск с Востока. С. 162. Прим. ред.

439

История германо-польских договоренностей в начале и середине 1919 г. по восточным вопросам на фоне более известного конфликта в Познани и Силезии остается одним из самых малоизученных аспектов данной темы. Прим. ред.

440

Несмотря на это, литовское правительство посчитало себя вынужденным пожаловаться через своего представителя в Берлине в германский МИД на то, что германские части в Олите бросили литовских солдат на произвол судьбы.

441

Настопка Стасис (Станислав Николаевич) (1881–1938), кадровый офицер Русской императорской армии. Участник Первой мировой войны, подполковник. В 1918 г. вступил в литовскую армию, командир бригады, в октябре 1919 – июле 1920 г. глава Генштаба Литвы, при захвате Вильно поляками в 1920 г. попал к ним в плен. Ушел в отставку генерал-лейтенантом. Прим. ред.

442

Как выяснилось в ходе проведенного впоследствии осмотра тел, литовский часовой был на самом деле застрелен не германским солдатом, а рядовым из литовской охраны, стрелявшей изнутри здания через двери по немцам и случайно попавшей по своему же товарищу. Но зачинщиками беспорядков, несомненно, были солдаты-немцы.

443

Добровольческий батальон фон Бюлова затем в действительности оперировал не в полосе Смешанного резервного корпуса, а на другом участке. Зону ответственности 45-й резервной дивизии помимо частей 46-й ландверной дивизии приняли на себя еще и части комендатуры Ковно (участка Кейданы).

444

Потери 18-го добровольческого полка 2–6 апреля составили 4 убитых, 10 раненых и 6 пропавших без вести.

445

Потери немцев: 1 офицер пропал без вести (попал в плен к русским).

446

Характерно, что о белорусских органах власти или хотя бы самоуправления не упоминается ни словом, хотя они существовали. Прим. ред.

447

Тогда еще подполковник по фамилии Ребуль. Прим. ред.

448

Они были предназначены для отражения ожидавшейся атаки поляков на Западную Пруссию.

449

Очередная и знаковая для германской пропаганды периода мировых войн отсылка к Грюнвальдской битве 15 июля 1410 г. Прим. ред.

450

См. стр. 384.

451

Никаких шансов на успех здесь не было изначально, ведь максимум на что были бы согласны поляки – возобновление явно неравного государственного союза времен первой Речи Посполитой с последующей полонизацией и белорусского, и литовского населения. Литовцы были крайне возмущены этим и полны претензий и к польской политике предыдущих столетий. Прим. ред.

452

Имеется в виду Сильвестрас Жукаускас (Сильвестр Константинович Жуковский) (1860–1937). Кадровый офицер Русской императорской армии в 1881–1917 гг. В ее рядах дослужился до звания генерал-майора, командовал дивизией. В 1918 г. стал одним из создателей армии Литвы, был министром обороны, начальником Генерального штаба, а также главнокомандующим в мае-октябре 1919 г. Этот же пост занимал в 1920–1921, 1923–1928 гг. В конце 1919 г. занимал пост генерального представителя литовской армии при комиссии Антанты по Прибалитке. Прим. ред.

453

См. схему 17.

454

Так в тексте, где вновь не делают различия между «русскими» и «большевиками». Прим. ред.

455

Усиленный офицерским патрулем из 1-го добровольческого эскадрона и добровольческой самокатной ротой из 7-го егерского батальона, а также одним орудием из 18-го добровольческого пехотного полка.

456

См. карту 1.

457

См. схему 18.

458

Позднее их обнаружили мертвыми, большевики добили их.

459

Термин «тачанка» германским авторам, разумеется, не знаком. Прим. ред.

460

Здесь приводятся только те части плана, которые касаются Литвы.

461

Характерная для германских оккупационных войск ситуация, когда то, что они полагают своими «запасами», в действительности является результатом повального, хоть и систематического грабежа местного населения, не желающего смириться с этим и уж тем более признавать законность реквизиций этих «запасов». Тема тотального ограбления Литвы (и Прибалтики вообще) в 1915–1919 гг. неоднократно поднималась в трудах литовских ученых, в т.ч. А. Стражаса, Г.В. Люлевичюса и др. Прим. ред.

462

См. стр. 396.

463

См. стр. 387.

464

К западу от Ковно.

465

В других источниках – Шунке. Осенью 1919 г. он добился ареста ехавших в Берлин большевистских эмиссаров по делам репатриации военнопленных на линии большевистско-литовского фронта, из тюрьмы в Ковно последние были отпущены только в марте 1920 г. Прим. ред.

466

Меркис Антанас (1887–1955). Литовский государственный деятель, юрист. Участник Первой мировой войны, был железнодорожным комендантом. В 1919 г. вступил в литовскую армию, был министром обороны в трех правительствах с 1919 по 1927 гг. Подполковник. Последний премьер-министр и временно исполняющий обязанности президента Литвы в 1940 г. Затем арестован, остаток жизни провел в тюрьмах и ссылке. Прим. ред.

467

В конце июня бывшая бригада «Южная Литва» была переименована в 28-ю бригаду рейхсвера. Таким образом, в отношении войск в Литве военными инстанциями было сравнительно легко и быстро сделано то, чего тщетно добивались бойцы фрайкоров и Железной дивизии в Латвии. Это еще раз подчеркивает, с каким возмущением они восприняли последовавший отказ принять их целыми соединениями в рейхсвер, что и привело к открытому неповиновению. Тем не менее, авторы, не желая лишний раз подчеркивать правоту сторонников Й. Бишофа, на данном аспекте внимания не заостряют. Прим. ред.

468

Приводятся, разумеется, названия улиц и городских объектов, данные немцами, а не русские и литовские. Прим. ред.

469

Провокационный поступок. «Вахта на Рейне» была одним из символов объединения всех немцев в борьбе против французов, именно эту песню германские солдаты распевали, вторгаясь в августе 1914 г. в Бельгию и Люксембург, а затем во Францию. Прим. ред.

470

Германская оккупация Ковно началась 22 августа 1915 г., то есть продолжалась без малого 4 года. Прим. ред.

471

См. стр. 188.

472

В записке подполковника Озолса силы Западной добровольческой армии к 7 ноября 1919 г. оценивались в 11,5–16 тысяч штыков, 1,4–1,7 тысяч сабель, около 150 орудий и более 500 пулеметов. См.: Советская социалистическая республика Латвии… Т. 2. С. 217–220. Прим. ред.

473

Многие технические части оформлены по германскому образцу, причем по состоянию на конец Великой войны. Ничего подобного в Русской императорской армии, разумеется, не было. Прим. ред.

Content

Бои в Прибалтике. 1919 год

Предисловие переводчика

Том 2 Бои в Прибалтике до второго взятия Риги, январь-май 1919 г

Введение ко 2-му и 3-му томам в серии «Описания послевоенных боев германских войск и фрайкоров»

I. Ход событий в северной Литве и в Курляндии в январе-феврале 1919 г

Решение о защите территории рейха перед германскими границами

Реорганизация защиты с Востока

Организация обеспечения охраны границы

Положение в Курляндии

Первые бои

О Железной бригаде

1-я гвардейская резервная дивизия

Бои в зоне ответственности 52-го генерального командования

Действия советских войск

Разграничение сфер ответственности в северной Литве – Курляндии

II. Подготовка к наступлению в Курляндии

Отношения с политическими кругами страны

Создание боеспособных войск

III. Мартовское наступление в Курляндии и Литве

Очищение Виндавы

Бой за Гольдинген

Положение в конце февраля. Русские и латышские войска

Большевистское латышское правительство

Оперативные планы 6-го резервного корпуса

Задачи дивизиям и балтийскому ландесверу на операцию «Оттепель»

Бои перед началом наступления

Наступление Железной дивизии

Вступление в бой 1-й гвардейской резервной дивизии

Продолжение операций Железной дивизии

1-я гвардейская резервная дивизия и Железная дивизия под Лаишевым

Результат первого этапа операции

Политическая обстановка в Прибалтике

Инцидент с Гольдфельдом

Операция «Ледоход»

Взятие Туккума

Операции 52-го генерального командования

Дальнейшие операции 6-го резервного корпуса

Операция «Весенний ветер»

Деятельность балтийского ландесвера

Оценка удара на Митаву

Наступление 6-го резервного корпуса

Русское контрнаступление на Митаву

Вмешательство Верховного командования «Север»

Бой под Бауском

Ландесвер под Туккумом и Шлоком

Деятельность авиации

Результаты мартовских операций

IV. Политическая интермедия

Впечатление от успехов немцев

Солдатские советы

Воздействие успехов немцев на русскую и латышскую стороны

Антанта

Обстоятельства у германской стороны конфликта

Неповиновение частей либавского гарнизона

Положение в Либаве после мятежа

Конфликты с временным правительством

Обострение отношений между балтийскими немцами и временным правительством

Свержение правительства

V. Ход военных событий вплоть до начала мая 1919 г

Реорганизация германских войск на Востоке

Положение на фронте в начале апреля

Новые атаки русских

Бои в северной Литве

Действия авиации

Новые бои под Бауском

Нарастающее беспокойство в тылу

Акция по зачистке у Рудбарена

Война с бандами в северной Курляндии

VI. Освобождение Риги

Планирование освобождения Риги

Позиция командования 6-го резервного корпуса и вышестоящих инстанций

Вмешательство англичан

Осложнения во внутрилатышских делах

Изменившаяся позиция штаба корпуса по вопросу о Риге

Отзыв 1-й гвардейской резервной дивизии

Планы германского правительства

Латышское правительство дает ландесверу указание взять Ригу

Реорганизация системы командования

Основополагающие распоряжения ландесверу

Бои за Ригу

Бои Железной дивизии

Бои на участке 1-й гвардейской резервной дивизии

События на фронте бригады «Шавли»

После взятия Риги

Штаб корпуса перебирается в Митаву

VII. Итоговые размышления

Приложения

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Том 3 Бои в Прибалтике после второго взятия Риги, май-декабрь 1919 г

Предварительное замечание

I. Бои за южную Лифляндию

Балтийские войска после взятия Риги

Действия ландесвера

Германия после передачи ей условий мира

Ситуация в Риге

Положение к югу от Двины

Первые столкновения с эстонцами и латышами Земитана

Начало боевых действий эстонцами

Новый раунд переговоров

Вмешательство генерала Гофа

Переход германских частей на латвийскую службу

Боеспособность войск

Защита Либавы и Риги

Положение в Курляндии и на большевистском фронте

Майор Флетчер и англичане

Взаимоотношения между воюющими сторонами

Сведения о противнике

План наступления

Наступление Железной дивизии

Преждевременное выступление балтийского ландесвера

Столкновение под Венденом

События в полосе действий Железной дивизии

Результат боев под Венденом – Гросс-Роопом

Продолжение отступления

Положение 25 июня

Снижающаяся боеспособность войск

Новые бои на правом берегу Двины

Переговоры с эстонцами

Перемирие

Размышления

II. Перемирие и начало вывода войск

Трения из-за перемирия

Участь ландесвера

Вопрос о выводе войск

Вмешательство англичан

Ход вывода войск

Положение в тылу 6-го резервного корпуса

Положение на литовском фронте

Общая обстановка в середине августа

III. Конфликт

Планы бойцов в Прибалтике по расселению

Крах надежд на расселение

Возникновение русской Западной армии

Корпус графа Келлера (1-й Западный корпус)

Корпус Вырголича (2-й Западный корпус)

Намерения и планы Западной русской армии

Намерения перейти на службу в германских войсках в Прибалтике

Командование корпуса и правительство по вопросу о переходе на другую службу

Планы Железной дивизии

Внутреннее состояниеЖелезной дивизии

Решительный час

Граф фон дер Гольц в Кольберге и Веймаре

Требования войск в Прибалтике

Решение графа фон дер Гольца

Позиция официальных инстанций на Родине

Командующие войсками в связи с требованиями командной инстанции «Кольберг»

Размышления

IV. Под русским флагом

Состояние неопределенности

Совещание командиров 10 сентября

Подготовка к борьбе против большевиков

Русские принимают на себя командование

Новый поворот событий

Соглашение от 26 августа

Обострение обстановки в середине сентября

Инцидент с главой английской миссии

Распоряжения министра рейхсвера

Впечатление от приказов об эвакуации в войсках и у Антанты

Обострение военной обстановки

Распоряжения о немецко-русском контрнаступлении

Латвия как база для русских

Состояние немецко-русских войск

Положение в стане противника

Наступление немецко-русской армии

Латышский контрудар за Двину

Положение Западной армии во второй половине октября

V. Литовский инцидент

Смена командования в 6-м резервном корпусе

Установление контакта с Западнорусской армией

Положение на литовском фронте

Конфликты с литовцами

Договор в Радзивилишках

Возобновление транспортировки

Положение на фронте на Двине

Подготовка к общему отступлению

Планы и надежды Западной русской армии

Ухудшение военного положения

Военные инстанции и правительство рейха

Записи полковника фон Тэра и генерал-лейтенанта фон Эберхардта

Вступление германских формирований в Прибалтику

VI. Последний акт

Положение в начале ноября

Стычка под Торенсбергом

Положение Немецкого легиона и в западной Курляндии

Атака группы Плеве на Либаву

Межсоюзническая комиссия в Прибалтике

Прибалтийская комиссия и Западная русская армия

Трудности оставления территории

Первые меры командования корпуса

Позиция инстанций рейхсвера

Настроение войск

Бои Немецкого легиона

Немецкий контрудар

Позиция правительства рейха и германской делегации в Прибалтийской комиссии

Новые атаки латышей. Сражение под Митавой

Отступление за р. Муша

Заторы в ходе транспортировки

Вмешательство Прибалтийской комиссии

Продолжение отступления

Новые требования комиссии Антанты

Решение о частичном отходе пешим порядком

Назначение контрольных офицеров Антанты

Возобновление малой войны

Провал Прибалтийской комиссии

Поведение русских

Отступление на Родину пешим порядком

Последний протест Прибалтийской комиссии

Роспуск прибалтийских частей

VII. Итоговые размышления

Приложения

Приложение 1. Охрана границы в Литве с конца февраля по начало сентября 1919 г.

Положение в Литве в конце февраля 1919 г.

Действия Ландверного корпуса

Наступление 45-й резервной дивизии на Шадов

Действия литовских войск

Конфликты с поляками

Перемещения германских войск

Удары русских

Литовские и польские удары на Вильну

Отвод линии германского фронта

Сосредоточение войск для их вывоза

Отношения с поляками и литовцами в мае

Совместный удар на Вилькомир

Бои за Поневеж

Бег к Двине

Дальнейшие переброски и подготовка к эвакуации

Нарастающее напряжение в отношениях с поляками

Обстановка к югу от Двинска

Окончательный приказ об эвакуации

Ход эвакуации

Приложение 2. Воззвание к немецкому Отечеству и ко всем культурным народам Земли

Приложение 3. Боевое расписание Западной Добровольческой армии по состоянию на 25 октября 1919 г

Приложение 4. Боевое расписание Ландверного и Смешанного резервного корпусов по состоянию на конец февраля 1919 г

Список географических названий

Карта и схемы

1