Лора Тейлор Нейми

Гид по чаю и завтрашнему дню

В оформлении издания использованы материалы по лицензии © shatterstock.com.

© Laura Taylor Namey, 2020

© А. Сиськович, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Посвящается Хильделизе Виктории, моей смелой и прекрасной матери

«Если увидишь на дне чашки чая нерастворившийся сахар, значит, кто-то в тебя влюблен».

Народное поверье

«Кстати, «mañana» не означает “завтра” – это значит “не сегодня”».

– Билли Коллинз

Глава 1

Называйте это как хотите. Каникулы. Подарок на школьный выпускной. Может быть, побег. Знаю только, что никогда в жизни не была так далеко от Майами.

Я здесь только потому, что меня подвело кубинское лекарство. Оно очень древнее и похоже на рецепт. Ингредиенты разнятся от семьи к семье, но суть всегда одна: тебе разбивают сердце, а семья помогает пережить это. Вот только не хватит никакой еды и родственников, чтобы склеить мое разбитое сердце. Поэтому они меня облапошили, как в сюжете одной из маминых мыльных опер.

– Следующий. – Таможенник лондонского аэропорта Хитроу жестом приглашает меня пройти вперед. – Цель вашего визита, мисс? – спрашивает он после того, как я протягиваю ему свой паспорт.

Две секунды, четыре, затем моя наглая ложь:

– Каникулы.

Я молчу, потому что меня ждет один из моих принимающих, Спенсер, а вторичный досмотр стоит для меня в одном ряду с вырыванием зубов и гинекологическим осмотром. Но, dios[1], как я хочу сорваться на этого таможенника. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наклониться к его выглаженной синей униформе и не прорычать:

– Я. Здесь. Не только потому, что моя дорогая abuelita[2] отошла в мир иной, но потому что спустя два месяца после ее смерти меня предала лучшая подруга, а парень, с которым я встречалась три года, бросил меня прямо накануне выпускного бала. Я называю это тройным несчастьем. Очевидно, я не смогла оправиться от всего этого достаточно быстро, поэтому семья отправила меня сюда, чтобы я остыла. Я не хотела ехать в эту вашу Англию, но моя мамочка выкинула величайший фокус всех времен, даже более мощный, чем выпечка из гуавы и другие кубинские лекарства от печали. Она призвала на помощь бабушку. Так что, отвечая на ваш вопрос, у меня нет здесь никакой цели визита.

Шлеп. Офицер ставит штамп и протягивает обратно паспорт.

– Приятных каникул.

Это, черт возьми, маловероятно.

Два часа спустя, после малоразговорчивой поездки в автобусе, а затем молчаливой – в такси, водитель высаживает нас у места, которое я видела только на картинках. К сожалению, солнца добавить в этот раз забыли. Я вся трясусь под серым небом, пока Спенсер с трудом вытаскивает два моих огромных чемодана из багажника.

Итак, я в Винчестере, графство Хэмпшир, Англия.

Я пересекаю узкую улочку и подхожу к гостинице «Сова и ворон». Как и большинство других зданий в городе, «Сова и ворон» выглядит как из романа Джейн Остин. Огромный свадебный торт из оранжево-красного кирпича с возвышающимися над районом башнями. Плети плюща из галереи обвивают трехэтажное здание, словно зеленые артерии. История – это место сочится ею.

В Майами нет ничего настолько старинного. Даже сеньора Кабраль, которая, прихрамывая, до сих пор заходит в нашу семейную пекарню каждый понедельник и уже казалась tan vieja[3], когда мои родители еще не появились на свет, не настолько старая.

Спенсер Уоллас катит мои чемоданы под обвитой розами аркой. Видя Спенсера здесь, а не в Майами, куда он приезжал с женой и сыном, я понимаю, как он всем внешним видом подходит своей гостинице. Начавшие седеть рыжие волосы. Густая эспаньолка и усы. На нем даже тяжелый твидовый блейзер. Именно после этого, когда я мельком увидела дальнего родственника в аэропорту, путешествие стало казаться еще более сюрреалистическим, чем когда я садилась на рейс. Мами и папи отправили меня в чужую страну, где мужчины носят твидовые блейзеры. В июне.

– Ну же, Лайла, идем, – зовет Спенсер с порога. – Кейт уже, наверное, вернулась с физиотерапии. Тут внутри тепло. – Он случайно толкает меня в плечо, закрывая за нами дверь. – Извини, – говорит он и бросает очередной обеспокоенный взгляд на мою одежду. Он косится на нее с тех пор, как я прошла пограничный контроль. Как я поняла по пятому терминалу Хитроу, мои белые джинсы, золотые босоножки и легкая розовая майка не подходят для каникул в Англии, даже в начале лета. Но они идеальны для Майами. А холодно мне или нет, уже не важно.

В гостинице тепло, но не душно, пахнет сливочным маслом и сахаром. Я вдыхаю этот аромат, стараясь задержать его в легких. Знакомые запахи помогают чувствовать себя здесь как дома, насколько это возможно.

Tía[4] Кейт спускается по полированной деревянной лестнице.

– А, вот и ты. – Она подходит и обнимает меня. – Прости, что не смогла встретить тебя вместе со Спенсером в аэропорту и что забрала машину.

– Мы отлично доехали на автобусе, – говорю я в ее колючее шерстяное плечо. Ее светлые волосы собраны в низкий пучок, как и при нашей последней встрече, но акцент звучит ровно, как никогда. Вот что могут сделать двадцать пять лет жизни в Англии с венесуэлкой, урожденной Каталиной Ракель Мендозой? Здесь, в средневековом городке Хэмпшира, при этом муже, ее зовут Кейт Уоллас.

– Как ты выросла! Тебе почти восемнадцать. – Кейт делает шаг назад и хмурит брови. – Идем в гостиную, напою тебя чаем, пока Спенсер относит чемоданы наверх. Там горит камин, и я могу дать тебе свитер, пока будешь распаковывать вещи. Твоя маечка слишком тонкая – я не хочу, чтобы ты простудилась.

У меня сжимается сердце и вдруг… я начинаю реветь. Здесь, в уютном фойе «Совы и ворона», с его полированными деревянными половицами под моими босоножками и высокими корзинами с зонтиками у двери. Ни в международном аэропорту Майами, когда с моего лица не сходила непробиваемая хмурость, ни даже тогда, когда я с чувством долга целовала mis padres[5] и сестру Пилар. Ни пока я наблюдала, как исчезали огни моего города за крылом авиалайнера. Я не плакала тогда. Не хотела. Но Каталина-Кейт Уоллас поймала меня врасплох, и я не могу удержаться. Из глаз льются слезы, а горло сжимается от воспоминаний, которые я никогда не забуду.

¡Ponte un suéter, que te vas a resfriar! [6]

Надень свитер, а то простудишься! Кубинская мантра всех мантр. Вытатуируйте ее на наших лбах. Напишите ее несъедобными чернилами школьных ручек с ароматом фиалки. Кричите ее с оглушающей громкостью из окон детям, поедающим фруктовый лед на улицах Маленькой Гаваны. Моя abuela[7] бросала стопки вымышленных свитеров налево и направо. До одного холодного мартовского утра. Самого холодного дня из всех.

Моя рука взлетает к золотому кулону на шее в виде голубя – abuela подарила мне его четыре года назад. Кейт замечает это, утонченные черты ее лица увядают.

– Ох, твоя дорогая abuelita. Она была такой хорошей женщиной, любовь моя.

Любовь. Не mija[8]. Английская Кейт не ее дочь.

– Abuela меня практически вырастила. – Кейт смотрит в мои опухшие глаза. – Жаль, что я не смогла приехать на похороны.

– Мами все поняла. Путь неблизкий. – Четыре тысячи триста восемьдесят миль.

Кейт прижимает обе ладони к моим щекам. Abuela тоже так делала, отчего на моих глазах снова выступают слезы.

– Скажи правду, – говорит она. – Хоть я только что перенесла операцию на шею, твоя мать все равно винит меня, верно?

Я смеюсь. Англия ничего у нее не украла. Поджатые губы, руки в бока и испытующий взгляд сразу напоминают мне Кейт такой, какой я запомнила ее во время последнего приезда Уолласов в Майами.

– Как ты догадалась?

– Я очень люблю твою мами, но даже telenovela mujeres[9] могут у нее поучиться.

Мыльные оперы. Мами не ходила в колледж, но у нее степень в драме по специальности «перегибание палок». Она также виртуозно умеет делать все мне наперекор.

– Посиди в гостиной, а я пока принесу чай, который Полли для нас заварила, – говорит Кейт и указывает на сводчатый проход, прежде чем уйти.

Я снимаю свою черную сумочку через плечо; из кармашка торчит таможенный бланк. Приятных каникул. Я сминаю листок в шарик, настолько крошечный, насколько хватает сил. Никакие «каникулы» мне не помогут.

Глава 2

Я понимаю, почему гости «Совы и ворона» в восторге от послеобеденного чая, который подают в гостиной, но в этом сконе слишком много сахара. Хоть текстура практически идеальная, но в уровне сладости многие пекари терпят неудачу. Мука, сливочное масло и сахар – всего лишь основа для других вкусов: приправ и экстрактов, фруктов, кремов и шоколада. Выпечка никогда не должна быть слишком сладкой. Она должна быть запоминающейся.

Не то чтобы я эксперт по сконам; на самом деле я никогда их не пекла. Последний раз я их ела четыре месяца назад с послеполуденным чаем, когда Пилар захотела отпраздновать свой двадцать первый день рождения в отеле «Майами Билтмор».

Как и тот отель – эта гостиная с ее льдисто-голубыми стенами и парчовыми тканями выглядит, скорее, как картина, нежели комната. Я же здесь – фигура, нарисованная в чужой жизни.

Назову ее «Юная кубинка с переслащенным сконом не в Майами».

– …и прогулки. Сельская местность очень близко. Можешь взять один из велосипедов для гостей, добраться куда угодно и по-настоящему отдохнуть. В центре полно кафе и маленьких магазинчиков. Я уверена, они тебе понравятся. – Между глотками крепкого черного чая Кейт провела последние пять минут, пытаясь продать мне Винчестер, как заправский риелтор.

Я холодно улыбалась все это время, словно мне было до этого дело.

– Звучит здорово. И спасибо, что приняли меня. – Я сижу в воображаемом пространстве между желанием утопить свои слова в украшенном узором из роз заварнике и выказать уважение женщине, которую знаю с рождения.

– К черту любезности, – говорит Кейт, – можешь быть со мной откровенной.

– Хорошо. – Я ставлю чашку на стол с неподобающим звяканьем. – Не хочу здесь оставаться. – Не важно, были они мне семьей или нет.

Ее взгляд остается спокойным, как белое мраморное небо за окном. Кейт обводит пальцами ободок чашки. Ее закругленные ногти поблескивают темно-вишневым лаком.

– Конечно, не хочешь. Нет нужды притворяться. Но твои родители считают, что некоторое время вдали от дома поможет…

– Как насчет того, что думаю я? Что насчет моих чувств? – Я, словно заевшая пластинка, повторяю этот текст с тех пор, как мне забронировали билет на самолет. Помощь, которая мне нужна, находится в четырех тысячах миль отсюда через Атлантику. Там, где несколько недель назад у меня было все, чего я хотела. Там наша пекарня; я стану управлять ей и развивать бизнес. Эту пекарню когда-то открыла моя abuela. «Ла Палома»[10]. Память о ней и ее дух поселились в тех стенах. А меня там теперь нет.

Не нужна мне Англия. Майами – мой любимый город. Дом, где я так часто побеждала за семнадцать лет. Он зовет меня, сгущая кровь, отдаваясь в костном мозге. «Ты моя, – говорит он. – Ты снова можешь победить».

Но не здесь. Не в Англии.

С Майами связаны самые дорогие мне отношения, которые я втайне оплакиваю. Abuela. Андре. Стефани. Мои сердце, тело и память еще не оправились после них. За восемьдесят пять дней в Англии слишком много может произойти перемен, а меня не будет дома, чтобы их остановить.

– Тебе больно, Лайла. И ты напугала своих родителей, – говорит Кейт. – Самое важное сейчас, чтобы ты оправилась, а не взяла на себя управление «Ла Паломой».

Bueno[11]. Что ж. К черту любезности – видимо, это правило работает в обе стороны. Но у меня все было под контролем. Мне нужно больше времени, а не разговоров или пространства. Почему родители не могут этого понять?

Кейт накручивает на палец выбившуюся из пучка прядь волос.

– Пообещай мне одно, потому что мы обе знаем о гневе tu mamá[12].

Я бросаю на нее взгляд, удивившись испанским словам.

– Постарайся обустроиться здесь. Может, даже немного повеселиться. Ты ведь будешь осторожной? – Похоже, полчаса в моей компании добавили юго-западные нотки к ее акценту. – Не бегай одна по ночам и не делай ничего… безрассудного.

Безрассудного. Как то, что я сделала две недели назад? Мои щеки краснеют от стыда и злости. Я была такой неосмотрительной. Такой небрежной.

Но я молчу. Я не отвечаю, съедая последние кусочки скона с черной смородиной, который испекла Полли. Да, слишком сладкий.

Моя чашка пуста только наполовину, когда Кейт хлопает меня по плечу.

– Я покажу твою комнату. Спенс уже, должно быть, отнес сумки наверх. – Она встает и жестом зовет меня за собой в фойе, а затем вверх по широкой лестнице.

На втором этаже «Совы и ворона» восемь гостевых комнат. Кейт упоминала, что все были забронированы, но сейчас обшитый деревянными панелями холл занят лишь рядом медных канделябров. У каждого по бокам огромные золотые крылья.

Мы останавливаемся у широкой двери без номера с клавишной панелью.

– За этой дверью лестница, которая ведет к нашей квартире. Код – индекс старого района в Майами. – Лицо Кейт смягчается от ностальгических воспоминаний. Когда ее родители переехали в Майами из Венесуэлы, Кейт так много времени проводила в бабушкином доме с мами, что он стал для нее родным. Мы с Пилар никогда не звали ее кузиной. Она всегда была нашей tía.

Кейт жестом просит меня ввести знакомые пять цифр. После сигнала дверь отворяется, открывая вход на очередную лестницу с резными перилами.

Лестница приводит нас в просторный лофт. Кейт указывает на одну сторону коридора.

– Наша со Спенсом комната вон там.

Она поворачивается и ведет меня через гостиную в противоположное крыло.

– В этой стороне твоя комната, ванная и комната Гордона. Он сейчас с группой занимается в библиотеке.

Я смутно припоминаю, что экзамены здесь занимают значительную часть лета.

– Поверить не могу, что Гордону уже шестнадцать.

Она улыбается.

– Он так сильно вырос, что ты его и не узнаешь. Когда вы виделись в последний раз, ему было, кажется, двенадцать. Прямо перед нашей поездкой в Ки-Уэст.

– Ага, он любил бегать по кухне в «Ла Паломе», пока вы с мами пили кофе на крыльце. – Мои темные волосы падают на лицо, и я чувствую запах самолета. Я откидываю их назад. – Он пытался украсть пирожное с каждого противня, что abuela доставала из печи. Она шлепала его полотенцем, но ему было все равно.

Воспоминания жалят, как шлепок резинкой по запястью.

Я отвожу взгляд в сторону; Кейт сжимает мое плечо. Она открывает деревянную дверь и указывает рукой внутрь.

– Располагайся. Ты знаешь, где меня найти. Ужин в семь.

В спальне, где мне предстоит провести следующие восемьдесят пять дней, стоит кровать с балдахином на четырех столбиках. Не из «Икеи», а аутентичная мебель регентской эпохи. Я бросаю сумочку и провожу пальцами по вишневой древесине. Как и от всего остального в гостинице, от нее веет стариной.

Спенсер оставил мои чемоданы рядом со скамьей с серой вельветовой обивкой. Я изучаю комнату: комод с телевизором, двухместный серый диванчик с узором из цветов, письменный стол. В одной из стен огромное окно из двойного стекла, сквозь которое пробивается тусклый свет с улицы. На соседней стене ряд еще более широких окон, но с поворотным механизмом. Я раздвигаю шелковые занавески кремового цвета. Оконные рамы издают протяжный скрип, когда я поворачиваю ручку и высовываюсь по пояс наружу. Наклонившись через подоконник, я вижу поверх верхушек деревьев огороженный церковный двор, который почти вплотную примыкает к моей стороне «Совы и ворона». Глаза с трудом стараются привыкнуть, что перед ними больше не пальмы и персиковая штукатурка, а видавший виды кирпич и церкви со шпилем, как у этой крошечной каменной церквушки по соседству.

Моя новая комната великолепна. Однако от этого мне не меньше хочется бить кулаками в стену и издавать дикие крики, которые эхом отдаются в моей голове весь день. И весь март, и весь апрель, и весь май. От этого мне не меньше хочется спрятаться под пуховым одеялом.

Я решаю откатить чемодан к двери – еще не готова обустраивать свою новую жизнь. Расстегиваю огромную сумку на кровати. Она наполнена Майами. Запах маминого лимонно-уксусного средства для кафеля и моего комнатного освежителя воздуха с ароматом гардении прочно въелся во все содержимое, которое мне сегодня понадобится. Abuela научила нас так упаковывать багаж.

Благодаря ей мы с Пилар никогда не осмеливались сесть в самолет, не положив в ручную кладь запасную пару нижнего белья и сменной одежды. В конце концов, авиакомпания может потерять твой багаж! Abuela никогда не доверяла грузчикам.

А я никогда не доверяла им с этими вещами: после легинсов и свободной футболки я достаю белый бабушкин фартук. Я держала его на коленях во время похорон. Затем семейную фотографию, где я, родители и Пилар стоим в саду двоюродного дедушки. И небольшое фото бабушки, которое я сделала в прошлом году. Ее худое лицо обрамлено изящной копной седеющих черных волос; она улыбается, сидя за завтраком с café con leche[13] и pan tostado[14].

Abuela и я были единственными в семье, кто обожал собирать los recuerdos – памятные вещи. У Пили нет гена сентиментальности, а мами ненавидит барахло. Однако она до сих пор не выкинула колоду карт, фотографии, статуэтки и сушеные цветы из бабушкиного комода. Она еще не превратила ее спальню в комнату для гостей и не убрала потертые башмаки из сада. Пока даже мами все хранит.

Я обустраиваю свой переносной алтарь, выкладывая вещи из Майами на прикроватную тумбочку. Мое сердце начинает щемить, когда я вижу последнюю вещь в сумке – белую футболку университета Майами, которую я купила для Стефани. Этот un recuerdo[15] огромных размеров – напоминание о лучшей подруге, которое я еще не готова запихнуть в выдвижной ящик.

Эта футболка – главная причина, по которой я здесь.

Словно какая-то идиотская шутка, футболка пришла с опозданием две недели назад в пекарню «Ла Палома», в тот же день, когда Стефани улетела. Стеф больше не собиралась поступать в университет Майами. Моя подруга вообще уехала из Майами. Уехала от меня.

Начало конца нашей дружбы произошло за два дня до того, как пришла футболка. Я плюхнулась на ее кровать, как и всегда, но в этот раз на ковре стоял огромный чемодан с вещами. На столе лежали паспорт, кипы документов и брошюры общества католических миссионеров Южной Флориды.

Конец конца нашей дружбы произошел, когда я хлопнула дверью и выбежала из ее дома, где долгие годы была членом семьи.

А между этим моя лучшая подруга призналась, что с ноября готовилась к двухгодичному волонтерству в медицинском лагере. Месяцы подготовки, о которых она ни разу не упомянула. Стеф променяла учебу в университете Майами на отдаленную африканскую деревню, не сказав ни слова.

Две недели назад, оставшись одна в пекарне, я уставилась на логотип университета, вышитый на футболке. Наша словесная перепалка градом обрушилась на меня.

– Ты не могла мне обо всем рассказать?

– Прости, Лайла. Ты бы стала меня отговаривать.

– Неправда.

– Я должна поехать.

– Ты кардинально изменила планы на жизнь втайне от меня?

– Ты только что потеряла бабушку. А после того случая с Андре… К тому же ты знаешь, что была бы против. И у тебя получилось бы меня переубедить, как и всегда.

После этого я побежала домой и прорыдала над селфи, которое мы сделали на выпускном за неделю до этого. Моя черная грива и ее светлые локоны струились из-под шапок выпускников, окрашенных в темные цвета обмана.

Держа в руках мягкую трикотажную футболку в офисе пекарни, я поняла только одно: моя печаль изменилась, линия между двумя пульсирующими точками – бабушкой и Андре – обрела новую форму. Треугольник.

И это тройное несчастье оказалось таким огромным, что я не могла пережить его. Я не могла найти себя в черной пустоте. Мое сердце разбилось на части, а дыхание стало прелюдией шторма. Мне нужно было уходить. Нужно было бежать.

Рецепт:

как пережить предательство лучшей подруги

Секреты из кухни Лайлы Рейес

Ингредиенты:

– Спортивная сумка в кабинете папи – 1 шт.;

– Кроссовки «Найк» – 1 пара;

– Неоново-синяя майка – 1 шт.;

– Компрессионные легинсы «Адидас» – 1 пара.

Процесс приготовления: переоденьтесь в спортивное и выбегайте через служебный выход. Отправляйтесь на улицы родного города Майами. Он огромный, так что вам хватит в нем места. Пробегитесь по местам и улочкам, которые знали вас, знали о вашей любви и радости, пока последние три месяца не отняли так много. Пробегитесь везде.

*Не рассказывайте семье о предательстве Стефани. Это ваша потеря, и вы с ней справитесь.

Готовить при температуре 475 градусов по Фаренгейту – именно настолько жарко в Майами, когда бегаешь по городу днем.

В тот день, две недели назад, я отправилась на парковку и заперла все, кроме ключей и телефона, в своем бирюзовом «Мини Купере». Делая наклоны и разогревая мышцы, я готовилась ко второй вещи, которую умела делать лучше всего. Я бежала далеко, как никогда; за такие дистанции люди получают кубки и медали. Моей единственной наградой было упрямое неповиновение. Долгие часы я игнорировала каждый предупреждающий сигнал опасности своего организма, бежала из одного района в другой, пока не наступил вечер. Одна мысль прорезалась сквозь пот, жару и боль, когда конечности перестали меня слушаться: если бы я убежала достаточно далеко, может, я смогла бы сбежать от самой себя.

Сегодня я думаю, была ли Стеф права. Действительно ли я смогла бы ее переубедить. В конце концов, мои способности к убеждению не сработали с семьей.

Я опускаюсь на скамейку с серой вельветовой обивкой и стараюсь не двигаться. Я надеюсь, что если не буду шевелиться, то в моем родном городе тоже ничего не изменится. Западный Дейд замрет во времени и пространстве, пока я не вернусь домой.

Глава 3

После двадцати двух часов в своей комнате я понятия не имею, какая температура на улице или сколько шагов между гостиницей и центром Винчестера. Зато я уже изучила каждое загадочное пятно на потолке и запомнила, что между входной дверью и ванной шесть шагов. Пятнадцать шагов до кухни и обратно.

Уолласы ничего не говорят по поводу моей спячки, и я каждый раз нахожу на кухне подносы с едой – благослови их бог. На одном лежала записка:

Отдыхай. Я разговаривала с твоими родителями. Мами звонила всего шесть раз.

– Кейт

Кейт также ничего не сказала про чемоданы, которые до сих пор стоят у двери. Или про мой разряженный телефон, лежащий на разряженном ноутбуке.

Я вспоминаю о Пилар. Представляю веселую улыбку сестры, ее спокойные умные глаза и задумываюсь, сколько раз она мне уже написала. Или она решила отдохнуть от меня, зная, что я скоро вернусь? Я бросаю взгляд на телефон – голос самого драгоценного человека в моей жизни всего в двадцати секундах. Но нет. Пока рано. Я еще не готова к разговору с ней. По крайней мере, в котором смогу избежать самых крепких ругательств, какие знаю на двух языках.

Белая футболка университета Майами заставила меня выйти на ту пробежку, но рейс до Англии все равно забронировала Пилар Вероника Рейес. После посадки я дюжину раз прокручивала в голове сцену из моей комнаты в Западном Дейде, которая развернулась после того, как я несколько часов бегала по городу. Последствия были катастрофическими. Я злюсь на сестру, но больше всего я в ярости на саму себя за то, что оказалась такой небрежной.

Мое тело с лихвой поплатилось за это безумие. Я помню, как у меня болело все. Как ткань серо-белого одеяла царапала каждый кричащий от боли мускул и обожженную солнцем кожу.

– Más[16], – сказала Пилар той ночью, протягивая сотую ложку caldo de pollo[17]. Я приготовила целую кастрюлю волшебного куриного бульона по бабушкиному рецепту. В совокупности с щедрым слоем Vivaporú[18] он мог вылечить любую болезнь. – Я сказала «еще», Лайла, – бросила она, покачав головой и поджав губы.

– Хватит, – сказала я. В моем черепе словно кто-то играл на барабанах.

Пили надулась и со звоном поставила миску на прикроватную тумбочку. Эта студентка экономического действовала, как военная медсестра, мужественно и твердо. Она снова принялась оказывать мне первую помощь.

Ее руки втирали новую порцию прохладного «Викса» в мои икры. Я поморщилась, когда она снова потянулась к баночке с мазью.

– Так тебе и надо. – Она мазала пятки и пальцы; кожа слезала с них лоскутами. – Если больше не сможешь носить свои красные босоножки на каблуках, сама будешь виновата, hermana[19].

Да, я сама виновата. Вот что бывает, когда пробегаешь больше двадцати миль за пять с лишним часов и чуть ли не ползешь в конце. Стоило начать, и я не могла остановиться. И мне просто было плевать на последствия.

Пилар суетилась вокруг меня: взбивала подушки, доливала воды в стакан, периодически высовывала голову в коридор, чтобы посмотреть, где родители. Она бормотала по-испански:

– Глупая девчонка. Бестолковая, безрассудная и эгоистичная. Что, если бы я тебя не нашла? Что тогда? Господи, Лайла.

Вот что я слышала.

Вот что я видела.

Мами и папи теснились у порога моей комнаты со своим судебным приговором. Папи опустил голову, демонстрируя черные с сединой волосы и залысину размером с четвертак.

Мами сжимала в руках пачку салфеток.

– Мы только что говорили по телефону с Каталиной и Спенсером.

Ее слова прозвучали быстро и резко: «Англия. Лето в “Сове и вороне”. Остынь. Отдохни».

В конце мами расплакалась, а в моей груди образовалась зияющая дыра.

– Англия? Вы шутите?

Папи сделал шаг вперед.

– Это для твоего же блага. Тебе и так пришлось нелегко весной, а теперь еще и Стефани уехала.

Им просто нужно было оставить меня в покое. Я бы сама со всем справилась.

Мами откинула черные волосы с лица.

– Думаешь, мы не видим, как ты уже несколько недель плачешь по углам? Ходишь, ссутулившись, и чуть ли не натыкаешься на стены? Папи видел, как ты рыдала в кладовке в пекарне. Сидела там одна, совсем замерзла. Это ненормально, Лайла.

Но для меня это было более чем нормально. Я помню сладостное облегчение от полного оцепенения, которое охлаждало жгучую нехватку бабушкиных поцелуев в лоб. И Андре тоже. Он обнимал меня так крепко, мы словно были одним целым. Согретая с головы до пят в его объятиях, я чувствовала себя одновременно огромной, как целая планета, и легкой, как перышко. В кладовке я только хотела снова почувствовать это облегчение. Но папи вломился, начал волноваться и слишком остро реагировать.

– Вы не можете отправить меня в Англию. – Не хочу покидать «Ла Палому». Не хочу покидать Майами. Не хочу покидать семью.

– Но соседи. Они говорят о тебе больше, чем обычно. Ты не сможешь поправиться, пока…

Пока что? Пока о моей личной жизни шепчется весь район? Хм, даже не знаю почему. Это продолжалось уже три года. Мне стоило всего лишь урвать Андре, сына солидного конгрессмена роскошного городка Корал-Гейблс. Об Андре писали в местных журналах и газетных статьях. Его модельное лицо мелькало по телевизору вместе с его семьей во время кампаний. Клиенты, соседи и владельцы магазинчиков благословляли наши отношения, считали нашу историю любви умилительной. Четыре года назад я работала на благотворительном мероприятии, устроенном его родителями. Тогда Андре впервые попробовал выпечку с гуавой от Лайлы. Следующие два года он приходил в «Ла Палому» каждую неделю за новой порцией, пока, наконец, не пригласил меня на свидание. Мне было пятнадцать, и я по самые pastelitos[20] влюбилась в сына конгрессмена.

Кубинская сказка в Западном Дейде. Но Андре не увез меня в замок.

Родители посмотрели на Пилар, практически отвернувшись от меня.

– Елена из свадебного салона «Дейдленд» заходила на прошлой неделе в «Ла Палому», – сообщила мами, глотая слезы. – Говорит, сотрудники и некоторые из постоянных клиентов устроили пари. Они делали ставки на то, когда Лайла придет выбирать свое vestido de boda.

Свадебное платье? Серьезно? Мою кровь словно пропустили через пламя.

– Мами! Ты себя слышишь?

Она только что вскрыла меня и размазала предыдущие три месяца по моей комнате, прямо поверх слоя бледно-синей краски.

– Но это правда, – сказала мами. – И мне так жаль.

– Теперь ходят другие слухи. – Папи посмотрел на Пили. – Почему Андре с ней расстался? Как Стефани могла оставить лучшую подругу, ничего ей не сказав? Ужасно. Люди говорят об этом на складах, в продуктовых магазинах, у газетных прилавков.

Пилар села на кровать.

– Знаю. Я тоже слышала эти сплетни.

Эй, я ведь тоже тут. Разве речь идет не о моей жизни? Откровения этой троицы летали вокруг, над головой и даже пронзали насквозь, очевидно, невидимую меня.

– Хватит, хорошо?

Наконец мами посмотрела на меня.

– Ничего не хватит. Ты ведь даже не делишься с нами своими чувствами. Мы не можем помочь, если не знаем, что происходит.

Я выпрямилась на кровати, все мои конечности болели и ныли.

– Я не хочу говорить о своих потерях. Мне просто нужно пережить их.

– Что, если это невозможно? – спросила мами.

Невозможно. Я слышала это слово раньше и разбила его о камень, словно кокос. Затем я взяла насыщенную белую мягкость и испекла из нее торт.

– Ты потеряла бабушку, – мягко сказал папи. – Она занимала самое большое место в твоем сердце.

– Папи. – Слово было вязким и темным, но я не собиралась плакать; они не должны были увидеть моих слез. Боль настоящая, и она моя. Я должна ее чувствовать, и я должна ее пережить. Если бы я рассказала им об этой боли, они все равно не смогли бы ее разделить, чтобы «помочь» и направить. А теперь они хотели «помочь», отправив меня подальше?

– Англия пойдет тебе на пользу. Chisme[21] утихнут, а ты вернешься отдохнувшей… – У мами зазвонил телефон. – Это Каталина. – Они с папи вышли из комнаты.

Я беспомощно широко раскинула руки. Мне нужно было, чтобы Пилар обняла меня и прогнала эту дурацкую идею прочь. Она обязательно это сделает. Мы же команда – лас Рейесы.

Теперь, после окончания школы, я была, наконец, готова стать полноценным пекарем и будущим владельцем пекарни «Ла Палома» вместе с Пилар. В колледж я не пойду, abuela уже и так научила меня всему, что нужно. Мы должны перенять управление бизнесом через год. Это наше наследие, наше будущее. Abuela открыла свое дело, мы должны продолжить, начиная с этого лета. Я не смогу сделать этого через океан.

– Жду не дождусь увидеть, что ты придумаешь, – сказала я с саркастической усмешкой.

Пилар выпрямилась и заставила сделать еще один глоток воды. В этот раз я не стала сопротивляться.

– Придумаю?

– Как ты избавишь меня от поездки в Англию. У нас нет на это времени. Нужно разработать новую бизнес-модель, меню и нанять новых сотрудников…

– Лайла. – Она повернулась, ее брови изогнуты. – Они правы. Так будет лучше. Я люблю тебя, но я должна тебя отпустить. Это ведь ненадолго?

Словно каждый шаг, что я сделала на улицах Майами этим днем, стал отдаваться в груди. Я содрогнулась. Я могла только покачать головой. Нет. Нет. НЕТ.

– Я не могу.

Пилар взяла бабушкин белый фартук с вышитой синими нитками «Л». Она сунула его мне в руки. Несколько часов назад с них ручьями струился соленый пот.

– Что бы она сказала об этом? – Пилар указала на мое изможденное тело.

– Твоя сестра права, nena[22]. – Это мами вернулась в комнату. – Abuelita передала тебе свои навыки и страсть, а не только рецепты. Цени это, Лайла. Ты рыдаешь в кладовке, убегаешь за двадцать миль и чуть ли не ползешь обратно. Думаешь, она этого хотела? – Слезы текли по щекам мами. – Она ведь наблюдает за тобой сверху. Хочешь, чтобы она это увидела?

Я хотела закричать: «Я этого хочу? Еще как, потому что есть рецепт, который она не успела мне передать. Какое приготовить блюдо, чтобы смириться с тем, что она умерла и покинула нас так рано? Что приготовить после того, как мальчик разбил мое сердце, а лучшая подруга растоптала доверие?»

Но я ничего не сказала.

Сохраняя молчание и трясясь, я сжимала в руках фартук, цепляясь за воспоминания.

– Óyeme, mi amor[23], – сказала abuela несколько месяцев назад после моей очередной ссоры с Андре. – Ты любишь этого мальчика так же, как любишь готовить. – Она помешивала глазурь из манго. – Но иногда тебя слишком много, как сахара в твоей выпечке. Ты выставляешь слишком высокую температуру.

Тогда я нахмурилась. Отмахнулась от нее.

– Mi estrellita[24], если ты будешь сиять слишком ярко в его небе, ты сожжешь его, и сама тоже сгоришь.

В тот день я сожгла все свое тело. Выставила слишком высокую температуру и потеряла контроль.

– Лайла, ты поедешь в Англию, – сказала мами наконец. – Мы не можем передать бабушкин бизнес, пока тебе плохо.

Вот и все.

Но моя пробежка – внешняя и внутренняя изнуренность – надела на меня намордник, и я не смогла спорить. Пока папи заходил на сайт «Бритиш Эйрвейз», я просто пялилась на «Л», вышитую на кармане фартука.

Глава 4

Две недели спустя после того, как папи забронировал билет на самолет, белый бабушкин фартук лежит на прикроватном столике в Англии. Прошли уже полные сутки после приземления, но я почти не вставала с постели.

Я бросаю взгляд на часы – восемь вечера. Через холл доносится какофония синтезаторов и барабанов. Очевидно, музыка играет в комнате Гордона. Не представляю Кейт и Спенсера, колбасящимися под рок восьмидесятых между развлечением постояльцев и управлением гостиницей. Как только я вспоминаю название группы – «Ван Хален», музыка выключается. Не проходит и десяти секунд, как деревянные панели на стенах начинают вибрировать от басов следующей композиции, включенной на полную громкость. Затем… она тоже выключается после нескольких тактов. ¿Cómo? [25]

Мой взгляд останавливается на алтаре памятных вещей: рамках с фотографиями, белой футболке и пируэтах вышитой синими нитками «Л».

Los recuerdos обладают уникальной силой. Силой любви, истории и наследия. Они окликают меня громче, чем музыка, на языке, на котором меня вырастили. Abuela никогда не позволила бы мне вот так бездельничать – большую часть суток проваляться в постели. Она бы как минимум заставила меня подняться и распаковать чемоданы.

Как только я откидываю одеяло, меня встречает волна электронной техно-поп-музыки. Что ж, неужели сама вселенная говорит через Гордона Уолласа, что моя спячка официально подошла к концу? Так или иначе – нет. Я не вынесу этот грохот целое лето. Едва я дохожу до двери, музыка резко прекращается, как и до этого. Я жду, когда этот ужас возобновится, но этого не происходит.

– Хм-м-м, – говорю я себе и смотрю на чемоданы.

Десять минут спустя, разложив обувь и одежду по комоду и шкафу, я открываю второй чемодан. Сверху лежат выпрямитель для волос и косметичка. Под халатом я нахожу квадратный листок с почерком сестры.

Hermana, не злись, но я тебя знаю.

Люблю и уже сильно скучаю.

– П.

«Не злись»? Самый верный способ разозлить меня – попросить не злиться, так что я настороженно вынимаю толстый сверток. Первое, что я достаю из коричневого бумажного пакета, – черный свитер из искусственной шерсти.

Я не паковала ни одного свитера.

Дальше – больше.

Еще один такой же свитер, только серого цвета. Короткий черный водонепроницаемый плащ. Две ветровки. Пара темных зауженных джинсов. Две футболки с длинным рукавом: одна синяя с белыми полосками, вторая темно-синяя. Наконец, огромный серый шарф с абстрактным узором из черных гепардов.

Теперь я настороженно отношусь ко всему содержимому чемодана. Я перерываю все в поисках новых улик вмешательства и нахожу пару черных ботильонов, которые Пилар купила прошлой осенью в Нью-Йорке. Я хочу обнять ее. Хочу бросить один из ботильонов в ее круглую кубинскую задницу. Я не могу сделать ни того, ни другого, поэтому решаю нарушить сестринское молчание и тянусь за телефоном.

Экран загорается; я вижу четыре сообщения на голосовой почте и шестнадцать текстовых от мами. От Пилар ничего.

– Ты знала, Пили! – говорю я, когда овальное лицо сестры заполняет экран FaceTime. Она сидит в черном папином кресле в кабинете пекарни.

– Что ж, и тебе привет, – отвечает Пилар. – Два дня от тебя ни слуху, ни духу, и вот как ты меня теперь приветствуешь?

– Я написала тебе и мами, когда приземлилась. – Я машу черным свитером перед телефоном. – Ты знала.

– Что? Что тебе не понравится?

Я фыркаю.

– И, – продолжает она, – что когда я проверю твой чемодан, то найду только las camisas pequeñas[26] и летние платья? Конечно, я знала. И я оказалась права. Лето в Англии не такое, как у нас. Мами сказала тебе, что взять с собой, Кейт сказала, и я тоже…

– Я буду носить то, что захочу.

Пили тяжело вздыхает; я практически чувствую ее горячее дыхание.

– Винчестер – это тебе не Майами.

Я бросаюсь в нее кинжалами через FaceTime.

– Лайла, думаешь, я не знаю? Мне без тебя плохо, но это единственный правильный способ.

– Я. Бы. Справилась. Сама, – процеживаю я сквозь стиснутые зубы.

– Справилась бы? Ты исчезла, а папи увидел твою машину на стоянке и подумал… что бы подумала ты, увидев это? И когда я наконец нашла тебя… на кого ты была похожа? Dios, Лайла, не так справляются с проблемами.

Пилар редко плачет. Она думает и анализирует. Она организует и сортирует. Поэтому мы так отлично сработались. Я мечтаю и придумываю то, что понравится всем. Затем готовлю, а Пилар виртуозно продает. Но теперь она хлюпает носом и рыдает, как протекший кран. Я так заблуждалась, когда думала, что одна страдаю. Что только я потеряла бабушку.

– Хватит, Пили. Знаю, я тебя напугала. Я просто хочу домой. – Домой, где все наладится.

Она шумно сморкается в платок.

– Тебе пока лучше побыть подальше от дома. Ты это доказала, понятно?

– Пекарня…

– Мы уже говорили об этом сколько раз – двадцать? Анджелина со всем справится.

Я не доверяю новому пекарю, у которой было всего несколько месяцев практики.

– Это временно.

– Claro[27]. Мы будем работать вместе. Но сначала нужно, чтобы моя сестра пришла в себя. Отдохни и позволь Кейт позаботиться о тебе. – Она снова сморкается, затем наклоняется ближе. – Ну, как там?

– В смысле, в городе? Понятия не имею.

– Должна была догадаться по этому жуткому пучку на голове. Но уже прошло два дня!

– Я… завтра, ладно?

Ее ответ тонет в грохоте музыки. На этот раз это гитарный рифф.

– Гордон, – говорю я Пилар в ответ на ее озадаченное лицо.

– Похоже на «Укрой меня»[28], – говорит она.

– Тебе видней. – Пилар отличалась от меня любовью к классическому року, особенно на виниле. – Так продолжается уже… – Музыка снова затихает. – Понятия не имею, что он там делает, но я положу этому конец прямо сейчас. Позвоню тебе завтра.

– Espérate[29]. – Пилар поднимает руку. – Тебе понравилась новая одежда?

– Она ужасна, – говорю я, но продолжаю поглаживать мягкую шерсть.

Пили влажно усмехается.

– Ты давно засматривалась на мои ботинки.

– Sí, pero[30] это не значит, что я буду их носить.

Губы сестры растягиваются в улыбке.

– Но ты положишь их в шкаф. И футболки с куртками тоже.

Затем я чувствую, как по моему лицу тоже расползается улыбка, которую я не могу контролировать, как бы ни старалась.

– Может быть.

Через тридцать секунд после того, как я кладу трубку, из комнаты Гордона снова раздается музыка. Я стучу в его дверь, затем начинаю с силой колотить. Затем колотить и кричать. Шум, наконец, прекращается, и подпольный диджей открывает дверь своей спальни. Его густые рыжие волосы – копия отца – собраны сзади в растрепанный короткий хвост.

– Здарова. Так ты, значит, не умерла. – Он вертит в руках цветной карандаш.

Я не обращаю внимания на его комментарий:

– Музыка.

– А что с ней?

– Громкость. – Я демонстрирую уровень шума руками. – Слишком громко.

В его голове словно загорается лампочка.

– А-а-а. У нас тут отличная звукоизоляция, а я не привык, что в этом крыле есть кто-то еще.

– Мне все равно.

Гордон чешет висок кончиком карандаша.

– Ну да, что ж, музыка настраивает меня на творческий лад.

– А более тихая версия той же музыки не поможет тебе настроиться на то, что ты там творишь?

– О, вот это. – Он театрально делает шаг в сторону.

И… вау. Стены его комнаты покрыты карандашными рисунками домов во всех мыслимых архитектурных стилях. Каждая картина наполнена филигранными деталями и красочными пейзажами.

– Ты их все нарисовал?

Он кивает в сторону чертежного стола, усыпанного измерительными инструментами, радугой из карандашей и чистым листом пергаментной бумаги.

– За последние несколько лет. Это типа хобби.

Я иду по периметру маленького домашнего района Гордона, мимо каменных коттеджей, домов в викторианском стиле и зданий эпохи Тюдоров. У окна стоит виниловый проигрыватель с колонками. Пластинки на полке ждут, пока Гордон врубит их на полную мощность.

– Так вот откуда звук.

Он подходит.

– Извини, что включаю и выключаю. Просто не мог найти подходящую, понимаешь? Постараюсь потише.

– Спасибо. – Я беру пластинку «Роллинг Стоунс» с «Укрой меня». – Пилар тоже их коллекционирует. Всегда ищет редкие экземпляры.

– Удивительно, на что некоторые готовы пойти. У нас здесь есть магазинчик с виниловыми пластинками, называется «Фарлейс». В городе, рядом с Хай-стрит.

Я мысленно делаю заметку, прежде чем продолжить осматривать остальные работы Гордона. Может, дело в цвете или форме, но меня тут же притягивает картина, на которой изображено двухэтажное здание ярко-персикового цвета с терракотовой крышей. Изящные пальмовые листья развеваются над подстриженной зеленой лужайкой, а розовая бугенвиллея крадется по яркой штукатурке. Я резко оборачиваюсь.

– Это…

Он задирает подбородок.

– Знал, что тебе понравится. Прямо из Корал-Гейблс во время нашего последнего визита, если я правильно помню. Мне понравились стиль и цвета.

Дом. Мое сердце сжимается, словно оно знает. Затем я делаю шаг назад, изучая всю стену. Рядом со зданием из Корал-Гейблс висит идеальное изображение «Совы и ворона» и бунгало мастера. Среди кирпичных особняков и домов с соломенной крышей дом с персиковой штукатуркой смотрится совершенно неуместно.

Глава 5

Следующим утром я просыпаюсь слишком рано для человека, который уснул так поздно, как я. Спустя три дня мой организм все еще игнорирует местное время и отталкивается от восточного часового пояса, в котором я прожила всю жизнь. Забитые мышцы ног сопротивляются, пока я спускаюсь вниз. Зеркало в позолоченной раме, висящее в фойе «Совы и ворона», говорит, что мои глаза выглядят как две виниловые пластинки.

Раз уж я, очевидно, не вернусь в Майами в ближайшее время, мне нужно найти в Англии что-то свое. Necesito correr[31]. Точнее, мне очень нужно бегать.

Что я не забыла упаковать, так это форму. Легинсы и спортивную майку, поверх которой я надела футболку с длинными рукавами. В шкафу висят две ветровки (Пилар), но они редко были нужны мне в Майами, и здесь я тоже обойдусь без них.

Другие ранние пташки проходят мимо, пока я разминаю мышцы ног в фойе. Телефон торчит из кармана. Я уже несколько недель не заходила в «Инстаграм», сначала из-за Андре, теперь из-за Стеф. Но после долгой тишины и тоски по дому у меня чешутся пальцы кликнуть на иконку и пролистнуть страницу, на которой когда-то была запечатлена и моя жизнь. Встречается ли Андре уже с кем-то?

Эта мысль давит, но я дала Пилар клятву.

Я пообещала Пили, что перестану отслеживать его «Инстаграм». Я пообещала идти вперед, хотя это последнее место, куда ноги хотят меня сейчас привести. Но мои обещания сестре что-то да значат, и меня бесит эта мысль. Так что телефон остается в кармане, а я возвращаюсь к разминке.

Две девчушки с косичками с писком несутся по лестнице впереди родителей. Они тревожат воздух, который пахнет выпечкой. Я не могу устоять перед соблазном. Вместо того чтобы выйти на улицу, я бегу в противоположную сторону к коридору для персонала. Запах приводит меня к широкой двери с маленьким окошком. Кухня.

Qué hermosa[32]. За порогом вторая по красоте кухня, которую я видела в жизни. Только при виде нашей кухни в пекарне «Ла Палома» мое сердце бьется быстрее. Ряды промышленных стеклянных светильников освещают огромное пространство. В центре разделочный стол, присыпанный белой мукой. Мой взгляд скользит по французским скалкам и стеклянным мискам, корзинам и открытым полкам, на которых размещены посуда, оборудование и сковородки всех размеров. Открытая дверь напротив ведет в забитую доверху кладовую. Я подхожу к промышленной подовой печи; четыре булки хлеба поднимаются и румянятся, как загорающие на пляже Майами. А запах…

Возможно, меня выпроводили из города, обманом отправили на эти летние каникулы. Я отчаянно хочу домой, но здесь я вижу слабый проблеск самой себя. Оборудование и ингредиенты зовут меня голосом, который я слышала с детства. Отмерить, смешать, приправить и испечь – вот мои первые слова. А самое главное, эта теплая, пропахшая дрожжами комната напоминает о бабушке. Чего бы мне это ни стоило, я не буду просто гостем в «Сове и вороне». Я стану их пекарем.

Наружная дверь со скрипом открывается, затем резко захлопывается.

– Заблудились? – За моей спиной раздается голос, похожий на крик попугая. – Гостиная в другой стороне.

Я оборачиваюсь.

– А, извини. Ты, должно быть, Лайла. – Голос исходит от белой женщины, навскидку, шестидесяти пяти лет. Она такая высокая, что у меня брови ползут вверх. У нее острая, точеная, словно вырезанная из бумаги фигура. Ненакрашенное лицо под шапкой седых волос, круглое, напоминающее летающую тарелку из второсортного фильма.

– Да, здрасте, я Лайла Рейес.

– Полли. Хозяйка показывала мне твою фотографию. – Она идет к раковине, чтобы помыть руки. – Если хочешь на завтрак что-то другое, я скоро подам закуски в гостиную. – Я сразу распознаю пренебрежение в ее голосе.

Я стою напротив нее, между нами деревянный стол, как богатая золотом земля.

– Вообще-то, – говорю я, – я здесь на все лето.

– Знаю.

– Моя семья владеет пекарней. Уже более сорока лет.

Полли бросает взгляд на электронные настенные часы, затем распахивает духовку.

– Полагаю, об этом я тоже слышала. Миссис Уоллас упоминала о маленьком кубинском местечке.

Маленькое. Кубинское. Местечко. Я плотно сжимаю губы, чтобы не дать языкам пламени вырваться наружу. Как бы я ни горела желанием рассказать ей про мой богатый пекарский опыт, я уважаю «кухню». И это кухня Полли. Если я хочу провести лето в компании масла, муки и сахара, составляющими единственную часть сердца, которая осталась нетронутой, мне придется быть осторожнее. Проскользнуть в эту кухню, а не вломиться. Мне придется быть… любезной.

Я поправляю волосы. Улыбаюсь.

– Мисс, э-э-э, Полли, я недавно пробовала ваш хлеб и сконы. – Слишком сладкие. – И подумала, может, я смогу работать на кухне? Помогать вам с выпечкой?

Полли упирает одну руку в бок.

– Ты будешь готовить для гостей? Со мной?

– Это отличная идея!

Мы с Полли резко поворачиваемся к двери. Каталина «Кейт» Мендоза Уоллас могла бы работать на Венесуэлу секретным агентом.

– Правда? – спрашиваем мы с Полли в один голос. Только я – с радостной ноткой; Полли же задает вопрос, словно Кейт только что отдала мне последнее печенье из банки.

Кейт подходит ближе; она одета в мятно-зеленое кашемировое пончо и черные зауженные штаны. Она кладет руку на плечо Полли.

– Я бы не доверила твою кухню никому другому. Лайла очень способная, и у нее большой опыт. – Кейт поворачивается ко мне. – Надеюсь, это поможет тебе чувствовать себя как дома. Но я оставляю тебя в полное распоряжение Полли.

Клянусь, я слышу, как Полли шипит.

– Теперь, – говорит Кейт, заглянув в духовку, а затем снова посмотрев на нас, – мне нужно убедиться, что Гордон не опоздает к стоматологу. Так что я оставлю вас двоих. Думаю, вы сами разберетесь, как разделить обязанности.

Полли берет с полки красную папку.

– У меня пять минут, чтобы дать тебе получасовой инструктаж. Как мы тут работаем. – Под «мы» она явно имеет в виду «я».

– Уверяю вас, я справлюсь с любым рецептом из этой папки. – Я уже мою руки. – И я разберусь с оборудованием и ингредиентами.

– Посмотрим. По утрам мы подаем хлебцы с джемом и сезонными фруктами. У меня уже готовы апельсиновые сконы с медом и тосты. Затем чай, в половине четвертого. – Полли открывает папку на ламинированной странице с напечатанным рецептом. – Сегодня по плану торт «Мадейра» и шоколадные бисквиты.

Шоколадные бисквиты? Abuela научила меня экспериментировать со вкусами, как это делала она. Но некоторые сочетания попросту несочетаемы.

– Бисквиты с шоколадом? – спрашиваю я, чувствуя, как морщится нос.

– Если собираешься хотя бы попытаться печь в Англии, нужно ознакомиться с нашими основами. – Полли произносит последнее слово так, словно уже записала меня в свой класс пекарского дела для дошколят. Она сует красную папку мне под нос. По фотографии я понимаю, что английские бисквиты – это печенье. А-а-а. Понятно.

– Я займусь бисквитами, – говорит Полли, переворачивая страницы, затем дает книгу мне в руки. Следом кидает чистый фартук. – Полагаю, можешь приготовить торт «Мадейра». Сможешь испечь четыре штуки?

Иногда уважение требует образования – un poquito[33]. Я выпрямляюсь.

– Когда мне было тринадцать, родители застряли в Нью-Йорке, и я сама выполнила огромный заказ для вечеринки конгрессмена. За ночь я сделала более тысячи кубинских булочек и закусок. «Майами Геральд» даже написали об этом статью. – Я замечаю подходящие формы для выпекания и беру их. – Так что я смогу выпечь четыре торта.

Полли ставит деревянный противень в духовку.

– Хм-м-м. Результат скажет сам за себя, не так ли?

Она открывает стеклянную дверцу, берет на лопату румяные булки и переносит их на стол остывать.

Я пробегаюсь глазами по ее рецепту торта «Мадейра». Мой взгляд мгновенно цепляется за ошибки. Неверное соотношение муки и сахара и… маргарин? Для таких плотных тортов лучше всего подходит сливочное масло. В крайнем случае растительное. Но маргарин? Нет.

– Полли? – Ее кухня. Не моя. Кухня Полли. – Я посмотрела ваш рецепт и хотела спросить, могу ли я испечь масляный торт, он почти такой же. Это рецепт моей бабушки.

Она фыркает.

– Понимаю. И все же мы здесь всегда подаем торт «Мадейра». По рецепту моей бабушки. Так же, как и сконы делаются по ее рецептам.

Ага, вот и корень всех проблем. Бабуля обожала сахар, а потом никто не переучил. Я говорю, глядя на свои беговые кроссовки:

– Он очень вкусный, но…

– Господи. У меня слишком много дел, чтобы стоять здесь и спорить. Полагаю, можешь испечь торт своей бабушки. – Она берет тарелку с закусками. – А будешь ты его готовить во второй раз или нет – потом посмотрим.

Dios. Я нахожу несколько основных инструментов в цилиндрическом контейнере рядом с раковиной. Я переставляю контейнер на разделочный стол, где пекари им всегда пользуются, затем знакомлюсь с духовкой. Духовка в «Сове и вороне» такая же, как в нашей пекарне, – хоть одна знакомая вещь. Я наизусть знаю ингредиенты для бабушкиного масляного торта, но все равно проверяю рецепт в телефоне, чтобы убедиться, что правильно конвертировала количество ингредиентов на большую порцию.

Однако айфон теперь не в кармане, но в моей руке, а это значит, что «Инстаграм» прямо перед глазами. Может, во всем виновата смена часовых поясов или отношение Полли, но я не могу удержаться, чтобы мельком не заглянуть в приложение, пока разогревается духовка.

Моя лента обычно начинается с фотографий из кулинарных аккаунтов, но не сегодня. Меня приветствует широкая улыбка Стефани, пока она позирует перед университетом Ганы. Ее светлый конский хвост перекинут через одно плечо. Руки широко раскинуты, и она выглядит… счастливой. Без меня. Более того, у нее был доступ в интернет, а она даже не написала. Хотя бы чтобы просто сказать, что у нее все хорошо.

Смесь разочарования и сожаления перебрасывает меня на вторую страницу, которую я поклялась избегать: Андре Миллан. Вот и он, улыбается со своей новой фотографии рядом со сверкающим каналом, огибающим его дом в Корал-Гейблс. Я быстро ее приближаю – оливковая загорелая кожа, мышцы и черные короткие волосы, постриженные ежиком, который всегда ему шел. И до сих пор идет. Я обратно уменьшаю фотографию.

Прошла неделя, а новых постов нет, но, пролистнув его профиль, я чувствую, как скручивает живот. Она просто… исчезла. Андре удалил одну из моих любимых селфи с ним. Другие фотографии со мной остались, но та, где мы на пляже в Пальмовой роще в его день рождения? Бац.

Зачем я вообще смотрела? Я возвращаюсь к приложению с рецептом, но наш последний разговор эхом отдается в голове: «Дело не в любви. Мне просто нужно разобраться в себе, понять, кто я на самом деле».

Слова Андре, сказанные при расставании, снова жалят, открывая старые раны. На самом деле он теперь мальчик, медленно удаляющий мои фотографии из аккаунта, где запечатлена его жизнь.

Двадцать минут спустя в миске замешано тесто, ингредиенты помножены в правильном соотношении. Я избегаю бухгалтерскую математику, в которой царствует Пилар, но без вычислений в рецептах все же не обойтись. А этот рецепт должен был показать кухонному монарху «Совы и ворона», на что способна девчонка из «маленького кубинского местечка». Четыре формы для выпекания смазаны и уже ждут. Остался последний штрих.

Раздается громкий рев, пока я ищу в кладовке миндальный экстракт. Это либо газонокосилка-мутант, либо мотоцикл со страдающим от простуды двигателем. Минуту спустя я выглядываю из кладовки и вижу мокрого от дождя парня примерно моего возраста на моей кухне – э-э, то есть на кухне Полли. На столе белый ящик, которого раньше не было. Прежде чем я успеваю сказать «привет», парень подходит к деревянному столу, макает палец в миску с тестом и облизывает его.

Я выбегаю из кладовки.

– Какого черты ты творишь?

Он вздрагивает.

– Твой палец! В моей миске!

– Ой, извини. – Ага, не вижу ни капли сожаления в его шести с лишним футовой, облокотившейся на стол туше. Темно-русые волосы, словно создатель макнул его в дождевую лужу – стрижка кроп с кудряшками на макушке. На нем потертые джинсы и коричневый кожаный бомбер. – Мы не знакомы. – Он выпрямляется, но что-то в моем лице заставляет его отдернуть протянутую руку. – Орион Максвелл.

Мне не нужно его имя. Я хочу, чтобы его кровь оросила живую изгородь Спенсера за эту наглость. Однако я все же говорю:

– Лайла Рейес. – Я склоняюсь над миской. – И это для гостей. А если бы это была заготовка для безе? Даже две капли воды с твоего пальца все испортили бы.

– А это для безе? – Он играет бровями. – Обожаю.

– Нет, это не для безе. И не для твоих ручонок. Ты приехал сюда на грязном мотоцикле.

Орион кивает в сторону раковины и крутит пальцами.

– Помыл их перед тем, как снять пробу. Как и всегда.

– Хочешь сказать, ты часто так делаешь? – Я размахиваю руками. – Ходишь и суешь свои пальцы в тесто, когда угодно?

Он подходит ближе. Настолько близко, что я замечаю голубые глаза, небольшую ямочку на подбородке и точеную форму носа. От него пахнет древесиной и сырой кожей.

– Только если попросят.

– Не припоминаю, чтобы отправляла приглашение.

– Я уже понял, – говорит он. – И снова прошу прощения. Привычка. Полли всегда просит попробовать.

Я театрально фыркаю.

– Поверю в это, когда…

– Орион. Вот ты где, дорогой. – Полли буквально вспархивает от двери и приземляется рядом с Орионом. – У нас уже почти ничего не осталось.

Он улыбается.

– Простите. Собирался приехать раньше, но в магазине произошла небольшая накладка. Как ваша сестра?

Щелк! Хрясь! Полли как неоновая палочка. Орион надломил ее посередине, и она теперь светится вся – от седых волос до ортопедических кухонных тапочек.

– Ей гораздо лучше, спасибо. Это был всего лишь вирус.

– Рад слышать. – Он указывает на белую коробку. – Этого должно хватить. «Английский завтрак», зеленый с жасмином, две пачки «Эрл Грей» на этот раз, как миссис Уоллас и просила. Отец закинул образец нового «дарджилинга», который он недавно для себя открыл. Нереально вкусный.

– О, попробую позже, – говорит Полли.

– Вы не разочаруетесь. Увидимся. – Он идет к двери, окинув меня взглядом. Я стою в фартуке поверх спортивной формы, сжимая в руках бутылек с миндальным экстрактом.

– Подожди. – Полли бежит за ним с маленьким коричневым пакетом и широкой улыбкой во все тридцать два зуба. – У меня остались бисквиты со вчерашнего дня.

– Спасибо, постараюсь, чтобы они дожили до дома. – Он нюхает содержимое. – Лимонные! Обожаю.

Я думала, он обожает безе.

Теперь он пристально смотрит мне в глаза, кивает так, что кудряшки сваливаются на лоб.

– Лайла.

Я тихо уклончиво прощаюсь.

Сияние Полли угасает, когда Орион закрывает за собой дверь. Ее лицо напрягается, но она говорит:

– Семья Ориона владеет лучшим чайным магазином в Хэмпшире. Называется «Максвеллс». Такой милый мальчик.

Ага. Милый. Я разливаю тесто по формам для выпекания.

– Привыкай, он часто будет здесь появляться. – Полли фыркает, бросая грязную миску в раковину, затем демонстративно переносит контейнер с приборами обратно, где я его нашла. – Все должно быть на своих местах, как было. Включая установленные деловые связи. Так что хотя бы постарайся быть с ним любезнее. Он всегда бесплатно доставляет нам заказы.

Отлично. Просто прекрасно. Орион пихает свои пальцы в мое тесто, а в награду получает счастливую Полли и печенье? Вот еще. Я надеваю кухонную варежку, открываю духовку и ставлю в нее формы с тестом. Затем захлопываю дверцу.

Глава 6

Первая подсказка – запах. Сказать, что я понимаю кое-что в пекарском деле, – ничего не сказать. Я знаю, когда налажала с выпечкой или тортом. Ведь я никогда не лажаю. Кроме как сегодня.

Вбегая в помещение, я выключаю духовку, и мой желудок сводит от ужаса. Дым заполняет стеллажи. Нужно открыть. Кашляя, я надеваю перчатки и быстро вытаскиваю все четыре формы для выпекания. Меня окутывает черное облако дыма, какое обычно используют бездарные иллюзионисты в своих трюках.

Уверена, Полли чует запах гари даже в огороде. Постояльцы, наверное, думают, что гостиница горит. Я снова кашляю и ругаюсь, затем, когда помещение проветривается достаточно хорошо, я вижу почерневшие торты, похожие теперь на тротуарные камни. ¿Qué pasó? [34]

Я сто раз делала торт по бабушкиному рецепту, готовила в таких же формах, в такой же духовке, только… черт. Ко мне приходит осознание того, что я знала всю жизнь, но абсолютно забыла, когда разогревала духовку. В Англии пользуются шкалой Цельсия, а не Фаренгейта. Я выставила температуру в 350 градусов по Фаренгейту, что для этой английской версии духовки эквивалентно 600 градусам. Идеально для пиццы. Разрушительно для тортов.

Полли вваливается из огорода, обрывая мои мысли.

Я тереблю подол фартука, приготовившись к словесной атаке, которая даст фору mis tías или мами, когда мы с Пилар приходили домой позже указанного времени. Тон будет таким же, может, даже движения рук будут такими же. Только акцент и лексика могут отличаться.

Полли принюхивается, откашливается и заглядывает мне через плечо.

– Что ж, – твердо говорит она.

Я открываю глаза. Полли уже у морозильника. Она разворачивается с пирамидой маленьких пирожных в руках.

– Держала их под рукой как раз на такой случай, – говорит она. – Имбирные пирожные. Они растают как раз к послеполуденному чаю.

Полли бросает пирожные на полку, направляется к раковине и хмурится, увидев гору посуды.

– Просто ужасно! Я всегда сразу навожу порядок. – Она широким жестом обводит миски и ложки, которые я как раз собиралась помыть перед своей кулинарной катастрофой. – Миссис Уоллас не понравится вся эта грязная, разбросанная как попало посуда. Что, если она решит устроить особому гостю экскурсию на кухню? – Полли топает к выходу. – Надеюсь, ты все исправишь, – рявкает она.

Трясясь, я выбрасываю свои неудавшиеся торты в мусорку – или, как говорит Полли, мусорное ведро. Мусор, verdad[35]. У меня уходит куча времени, чтобы остервенело отдраить все формы и поверхности.

Ну что ж. Меня поддразнивает внутренний голос, пока я скидываю фартук. Кухня всегда была тем местом, где я могла надеяться на гарантированный успех, но сегодня она стала лагерем моей очередной потери. Я не могу провести больше ни минуты в этом запахе гари и моей неудачи. В плане одежды я уже готова к быстрому побегу. Я выпиваю полбутылки воды и выхожу через боковую дверь на маршрут, по которому собиралась бежать два часа назад.

Очевидно, «Сова и ворон» находится в районе Сент-Кросс. Я бегу в сторону живописной аллеи рядом с рекой Итчен; мои шаги тяжелые из-за смены часовых поясов и Цельсия. Я задыхаюсь и с трудом бегу по узкой, мокрой от дождя улице, усеянной кирпичными и каменными домами. И опять основная архитектурная тема – старина. Когда улица разделяется, я оказываюсь перед широким выходом на главную подъездную дорогу. Все мысли уносит ветром; я знала, что так будет. Это не первый раз, когда я перекладываю свое отчаяние на кроссовки и пот.

Ну что ж.

Мой внутренний пекарь понимает, что означает реакция Полли, а точнее ее отсутствие. Более опытные мастера часто возятся с подающими надежды пекарями, чтобы вывести их на новый уровень. Abuela учила меня с любовью, но она не позволяла мне готовить меньшее, чем то, за чем люди будут с радостью выстраиваться в очередь. Если я готовила что-то посредственное, мне сразу же об этом говорили. В следующий раз я делала лучше.

В глазах Полли я даже не стоила критики или фразы «я же тебе говорила». Будь иначе, она хотя бы спросила, зачем или почему я выставила такую высокую температуру. Она бы напомнила, что профессиональные пекари не имеют права на глупые ошибки. Но для нее я не стою того, чтобы воспринимать меня всерьез. Я всего лишь ребенок, который примеряет колпак и фартук, играя в воображаемого пекаря.

Даже кухня говорит, что мне в ней не место.

Мое тело в не меньшем замешательстве. Пробежка по Соединенному Королевству – совсем другой вид спорта. В Майами влажная жара облизывает кожу, в то время как солнце мощно стегает меня по спине яркими горячими лучами. Здесь же все по-другому. Холод обдает мое лицо и впивается в легкие, опутывая носовые пазухи. Я прячу руки в рукава футболки. Дождь прекратился, но ветер покачивает деревья, опрокидывая град капель мне на голову.

Но затем карта выводит меня на пешеходную дорожку, разрезающую акры газона фисташкового цвета. Спенсер прошлым вечером упоминал про реку Итчен между ложками заварного крема с ванилью. Отсюда я вижу знаменитую достопримечательность, ленточкой извивающуюся в сторону центра города. Дорожка скользит рядом с плавно текущей водой. Я одна. Не знаю, что делать с этой тишиной.

Моя жизнь в Майами наполнена шумом. Каждая мысль сопровождается игрой на пианино и барабанах или лаем соседской собачонки. На кухне пекарни я живу в окружении радостного смеха и шуток; шума прибоя и улюлюканья туристов. Мой пейзаж – гром и шелест от птиц, дерущихся за цветы, ежедневный крик диких петухов.

Но сейчас здесь только я, река, мокрая трава и то, что осталось от моего сердца. Мой разум заполняет пустоту шумом моего дома. Он вопит в моей голове, что мы со Стефани когда-то бегали вместе каждую субботу по мосту Ки-Бискейн. Мозг заполняет пустоту и людьми: как мы с Андре гуляли по людной набережной в Майами, делили мороженое и поцелуи перемазанных пекановым маслом губ, пока моя рука была в заднем кармане его джинсов. Мой разум поет теплым высоким голосом бабушки:

– Mi estrelita. – Звездочка моя. – Пора готовить тамале. Ven. – Идем.

Но не сегодня и больше никогда.

Dios, мне здесь не место. Я не смогу рассказать этой незнакомой зелени и мраморно-серому небу о последних трех месяцах. Как бы ни считали мои родители, Майами лучше знает, что со мной делать.

Дорожка обрывается в городе, и становится понятно, насколько я далеко от дома. Я перехожу на быстрый шаг. Старый… старинный… очень старый. Это место так и просит снять спандекс с кроссовками и облачиться в платье с корсетом и туфли-лодочки. Когда эти дома с красными дверями и вьющимся плющом были построены? На каждом углу окна с орнаментом и гербовые эмблемы. Многие каменные поверхности сточились до острых углов; в одной из стен желобок, словно по нему когда-то бежала кровь.

Я иду по узким улочкам, настолько тесным, что встречные велосипедисты трутся плечами. Здесь есть все: кофейни, магазины, автомобили, едущие по левой стороне дороги. К тому времени, как я оказываюсь на шумной главной улице, я уже не тренируюсь, а осматриваю достопримечательности. Нужно понять, где я.

– Ты ведь Лайла? Из «Совы и ворона»?

Из дюжин улиц мои «Найки» привели меня прямо к… Я отрываю взгляд от телефона, чтобы убедиться: в пяти футах от меня стоит Орион Максвелл. На лоб сдвинуты защитные пластиковые очки. Он скинул кожаный бомбер, и теперь одет в клетчатую рубашку. Рукава закатаны по локоть, на руках резиновые перчатки.

– Э-э-э, привет.

– Теперь ты в моей миске, – говорит он. Я хмурюсь, и он добавляет: – На моей улице. – И когда я чувствую, как мой нос морщится, он улыбается и указывает в сторону ближайшего перекрестка. – Наш магазин вон там.

Я прослеживаю за его рукой и замечаю фасад магазина, обшитый белыми деревянными панелями. Даже отсюда я вижу огромную «М», написанную поверх стилизованного листа. Чайный магазин Максвелла.

– Если твой магазин там, тогда почему ты… – Точнее, что он здесь делает? Рядом с его массивными ботинками стоит бутылка с пульверизатором, ведро с водой, несколько щеток и губок.

Его лицо мрачнеет.

– Магазин Виктории разукрасили. – Он берет кисточку и указывает на мокрый черный круг на стене. – Должно быть, прошлой ночью постарались. Я хотел убрать все до открытия. В последнее время их появляется все больше и больше.

Я делаю шаг назад, разглядывая витрины. За ними манекены позируют в различных нарядах. Я вслух читаю надпись на стекле:

– «Приходите снова». Крутое название для секонд-хенда. Но это не твой магазин, почему ты стираешь с него граффити?

Он макает щетку в ведро с водой и принимается тереть.

– Мы всегда помогаем друг другу.

Тепло – всего четверть чайной ложки – разливается по моей влажной коже. Я делаю шаг вправо, когда Орион отворачивается от стены и пытается отойти влево. Он ловко уворачивается от меня.

– Прошу прощения, – говорит он и берет мокрую губку. Круговыми движениями он убирает остатки черного со стены.

– Я заметила, что вы, и под «вы» я имею в виду англичан, часто так говорите. – Не «извините» или «простите». Постоянно «прошу прощения», «прошу прощения».

– Так уж заведено. – Он увлеченно оттирает пятно и даже не смотрит на меня. Но один уголок его губ приподнимается. – Ты в гости приехала, как я понимаю?

– Ага, из Флориды. Майами. – Эти слова как глазурь на языке. – Кейт – кузина моей мамы, но они выросли вместе, как сестры. И лучшие подруги.

В этот раз он оборачивается.

– Гордон – мой друг. Значит, ты тоже венесуэлка, как и миссис Уоллас?

Сначала я говорю: «Кубинка», а затем рассказываю ему шестидесятисекундную версию своих летних каникул и моей роли в пекарне «Ла Палома». Я опускаю свою катастрофу с духовкой, историю про бабушку и тройное несчастье.

Он усмехается.

– И ты уже успела проникнуть на кухню Полли? Я впечатлен. Как ты это провернула?

– Так уж у меня заведено.

Он улыбается: губы плюс сверкающие зубы плюс ямочки на щеках равно опасность. Для большинства девушек. Но не для меня. Очевидно же.

– Пару минут назад ты выглядела потерянной, – говорит он.

– О, я просто не могла решить, куда пойти: вернуться в «Сову» или заглянуть в винтажный магазин виниловых пластинок, про который говорил Гордон.

– Ага… «Фарлейс», – говорит он. – Гостиница стоит на пересечении Кингсгейт и Сент-Кросс. Двадцать минут пешком или быстрее, если будешь бежать со всех ног. – Он кивает в сторону, противоположную той, откуда я пришла. – «Фарлейс» в паре кварталов отсюда в ту сторону. Тебе нравятся виниловые пластинки?

– Не мне, а моей сестре. – Я заправляю под резинку выбившиеся волосы. – Хотя она помогла родителям спланировать эти трехмесячные «каникулы мечты», так что я не уверена, что она заслуживает сувениров.

Он выглядит уязвленным.

– Что не так с Англией? Или тебе не нравится конкретно Винчестер?

Я резко выдыхаю.

– Просто это не Майами.

– Едва ли. Насколько я понимаю, тебе придется провести здесь против своей воли всего лишь один сезон из четырех. – Орион выплескивает целое ведро воды на стену. Краски больше нет. – Поправочка, пусть будет три сезона. В Китае считается, что число четыре приносит неудачу.

– Ну да, между Англией и Китаем много общего.

– Излишняя осторожность никогда не повредит. – Он сбрасывает перчатки. – Итак, варианты. Первый: у тебя проблемы с паспортом. Второй: семейные проблемы. Третий: как-то связан с тем, что твоя мама и Кейт требуют от тебя сверх нормы.

– По большей части второе.

– Ох уж эти вечные семейные проблемы. Твои надеются, что Винчестер поможет?

Его ярко-голубые глаза встречаются с моими шоколадно-карими.

О нет. Только не сейчас. Только не этот парень.

– Ты задаешь много вопросов.

Орион бросает перчатки и защитные очки в пустое ведро.

– Прошу прощения.

Я закончила пробежку несколько часов назад, но в половине одиннадцатого, как сказал бы Спенсер – или Орион – мой разум еще не дремлет; он усиленно работает, стараясь поспеть за моей новой жизнью.

С тяжелым вздохом я тянусь к кулону, который никогда не снимаю. Пилар носит такой же. Abuela подарила их нам четыре года назад, когда мы приготовили блюдо для воскресного меню – тамале.

Кулон представляет собой силуэт маленького голубя – золотая копия логотипа пекарни «Ла Палома». В темном одиночестве я закрываю глаза и вдыхаю воспоминание о том, как abuela застегнула цепочку на моей шее. Ее морщинистые нежные руки пахли masa[36], чесноком и пряным свиным фаршем.

– Un regalito, – сказала она тринадцатилетней мне и семнадцатилетней Пилар. Маленький подарок. – То, что вы сделали в прошлом месяце для конгрессмена Миллана, принесло почет нашей семье и бизнесу. Ваш отец вынужден нанять еще одного сотрудника, потому что у нас теперь слишком много работы. – Abuela улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы.

Пилар кивнула.

– Самый прибыльный месяц в истории «Ла Паломы».

Все потому, что я не послушалась папи, когда он застрял с мами и бабушкой в Нью-Йорке из-за шторма. Он позвонил и попросил отменить огромный заказ для отца Андре. Но я не собиралась отказываться от столь престижной работы, и у Пилар не оставалось выбора, кроме как согласиться с моими сумасшедшими амбициями. Я взяла все в свои руки, подгоняла сотрудников и работала всю ночь, чтобы приготовить тонну кубинских закусок. И я победила; даже обратила на себя внимание журналистов. Следующие несколько лет я продолжала одерживать победы, доказывая свое право стать будущим совладельцем пекарни, претворяя в жизнь свою главную мечту.

Но этим утром я облажалась и проиграла. Abuela научила меня кормить свой город, делиться лучшим, что у нас было. Я этого не сделала, когда сожгла торты на кухне «Совы и ворона». Я встаю и иду вниз, чтобы накормить постояльцев гостиницы лучшими яствами.

Час спустя аромат варящейся апельсиново-миндальной глазури и теплого масла с сахаром наполняет всю кухню. На мне бабушкин фартук, повязанный поверх пижамы.

Я ненадолго прибавляю огонь, и небольшая кастрюля с глазурью начинает пузыриться. Я убираю ее c плиты и оборачиваюсь, когда Кейт заглядывает в помещение.

– Ой, привет. Надеюсь, я тебя не разбудила, – говорю я, поморщившись.

– Вовсе нет. – Она зевает и поплотнее запахивает пушистый халат. – Мне нужно обезболивающее, и я поняла, что оставила его в кабинете. Просто решила убедиться, что нашу кухню не населяют кулинарные привидения.

– Прошу прощения. – Теперь я начинаю разговаривать, как Орион.

– Что сегодня в меню? – Она подходит к духовке и заглядывает в стеклянную дверцу. Торты почти готовы. – Лайла. Имбирные пирожные Полли вкусные, и полагаю, она придумает что-нибудь еще на завтра или, точнее, на сегодня. Ты слегка ошиблась – не стоило из-за этого вставать среди ночи и пытаться все исправить.

– Я не совершаю ошибок на кухне, – говорю я в остывающую кастрюлю с глазурью. По правде говоря, если бы я не листала «Инстаграм» Андре, я бы не отвлеклась и не забыла про разные метрические системы. Меня бесит, что Пилар оказалась права. Бесит, что я облажалась из-за парня.

– Я знаю, на что ты способна, – говорит Кейт. – Большая часть западного Майами знает. Тебя не просто так все зовут Estrellita. Но даже маленьким звездочкам нужно спать.

Я беру кисточку для смазывания.

Кейт качает головой.

– Не нужно готовить всю ночь, чтобы потом утром печь вместе с Полли. Это не пойдет тебе на пользу. Я должна позаботиться о том, чтобы ты была в безопасности и добром здравии.

– Да, знаю. Чтобы, когда вернусь в Майами, я чувствовала себя лучше всех, – бормочу я. Обеспокоенное лицо Кейт заставляет меня смягчить сарказм. – Обещаю, это моя последняя полуночная вечеринка на кухне.

– О, как ты пообещала встретиться с отцом Моралесом, но отменила встречу втайне от родителей?

Ну конечно, мами ей все рассказала. И она права; я отменила встречу со священником, и они были в ярости. Я понимаю, что психологические консультации или терапия могут помочь людям. Но я сама решу, с кем и когда разговаривать. Я не могла не пустить Стефани на самолет в Африку, или отмотать прощальную речь Андре, или… abuela. Я не могла остановить руку Господа. Но я в состоянии контролировать свои слова, свое сердце, свою боль.

Духовка начинает пищать. Я беру прихватки и перекладываю формы на деревянный стол. Идеальные масляные торты по бабушкиному рецепту.

– Я пойду спать, как только заглазирую их и подготовлю к приходу Полли утром. Обещаю.

Кейт склоняется над тортами.

– Так это все из-за Полли.

No. Sí. [37]

– Она едва сказала мне пару слов после того, как… то есть утром. Она думает, я ничего не умею.

– Нет, она вовсе так не думает. Полли проработала здесь пятнадцать лет, и у нее свои традиции. Я понимаю, что ты хочешь реабилитироваться. Но ты заболеешь, если будешь продолжать в таком духе, – говорит Кейт. Я молчу, она тяжело вздыхает. – Я зайду через час, чтобы убедиться, что ты в постели. И это мое обещание.

Затем я снова остаюсь одна.

Реабилитироваться? Вот что я пытаюсь сделать? Или я пытаюсь исправить ту испорченную сожженную часть своей жизни, потому что была уверена, что смогу это сделать?

Несколько минут спустя торты заглазированы, водружены на блюда и идеально задокументированы в моем «Инстаграме». Через пару минут после этого я поднимаюсь по лестнице, ведущей в лофт.

Кейт оставила для меня тусклый свет в холле. У двери в комнату я замечаю что-то прислоненное к стене. Я, должно быть, не заметила этого по пути вниз. Я вижу обрамленный рисунок дома в Корал-Гейблс. Затем поднимаю картину и прикрепленную к ней записку, которую читаю по пути:

Подумал, ты захочешь повесить ее в своей комнате, чтобы она напоминала тебе о доме. Даже не думай засовывать ее в свой чемодан. Я одолжил ее на время, пока ты здесь.

– Гордон

Я качаю головой и ставлю картину на прикроватную тумбочку. Каждое утро меня будут встречать персиковая штукатурка и черепичная крыша. Быстро приняв душ, я вытягиваю руку из-под белых простыней и касаюсь через стекло крошечной белой двери. В детстве у меня не было кукольных домиков. Я играла с деревянными ложками и бренчащими мисками. Но здесь я закрываю глаза и представляю себя в этом домике мечты. Сперва я протискиваю через дверь Стефани кукольных размеров, одетую в футболку университета Майами. Следом за ней Андре. Мы сидим, пьем колу с лаймом на тщательно прорисованном Гордоном крылечке. Затем мини-Пилар и мини-я разрабатываем план по захвату мира нашим семейным бизнесом, придумывая один оригинальный рецепт за другим. Я не могу забыть про мами и папи: они лежат на диване, смотрят по телевизору любимое кулинарное шоу «Фэмили Стайл». Наконец я добавляю бабушку. Она идет на кухню, где мы готовили тамале и сотню других блюд. Я ставлю ее к раковине, где нашла ее три месяца назад. Здесь она стоит прямо. В этом маленьком персиковом домике ее сердце бьется.

Глава 7

Три ужина спустя, после жареного цыпленка Спенсера (объедение) с болтовней Гордона на гарнир о современных постройках, разрушающих средневековую атмосферу города (скукотища), я закрываюсь в своей комнате. Часы показывают, что в Майами середина дня; Пилар уже, скорее всего, вернулась со своих летних курсов в Международном университете Флориды.

Лицо сестры материализуется в FaceTime. Она снова сидит в кабинете пекарни, который теперь больше похож на ее рабочее место, а не папи. Так же как кухня все больше становится моей с каждым днем, хотя я в четырех тысячах миль от нее. Мами и папи потихоньку отходят от дел в «Ла Паломе» и вкладывают больше сил в поиск нового помещения под кондитерскую. Меньше чем через год все управленческие обязанности лягут на нас с Пилар, и я с нетерпением этого жду. После короткого приветствия я говорю:

– Забери меня обратно.

Пилар знает, где находится «обратно».

– Но ты…

– Просто забери меня, понятно? – На моем лице, должно быть, написано «То, что я здесь – наполовину твоя вина, и я так сильно скучаю по дому», потому что она фыркает и идет с ноутбуком по коридору.

– За целых десять дней здесь ничего не поменялось.

– Заткнись, Пили. – Я замечаю мешки с мукой и сахаром, сваленные в кладовке. Ближе к кухне в очередь выстроились стеллажи. Теперь она стоит на фоне люминесцентных ламп, огромной металлической раковины и присыпанных мукой рабочих поверхностей.

– ¡A ver![38] Поздоровайтесь с Лайлой из Англии, – восклицает Пилар. Я слышу свое прозвище поверх сегодняшнего саундтрека – афрокубинского джаза. Estrellita. Хави, Марта и Джо бросаются к экрану и посылают мне воздушные поцелуи.

Я отвечаю, эмоции царапают горло. Я также узнаю, что родители заняты большим заказом.

– Анджелина там?

– У нее перерыв. – Пили ставит ноутбук на стеллаж, заваленный подносами с empanadas[39]. – Она хорошо справляется с твоими обязанностями. Даже лучше, чем просто хорошо.

– Подожди. Поднеси ноутбук поближе. – Я подношу телефон к самому носу. – Я же сказала Анджелине, что нужно аккуратно смазывать яйцом, а не ляпать, как абстрактную картину. На половине даже до краев не доходит. Думаешь, нас пригласят на «Фэмили Стайл» с такой едой? – Мы давно мечтаем попасть на популярное телешоу, в котором принимают участие семейные ресторанчики. И эта мечта не сбудется с такой небрежной выпечкой. – Марта должна была заметить.

Пилар переставляет ноутбук, но я успеваю увидеть, как она закатывает глаза.

– Я пробовала один пятнадцать минут назад. Пальчики оближешь, – говорит она.

– Пили! Скажи ей. – На кухне «Ла Паломы» есть свои стандарты.

– Ну, нет. Это не моя территория. Попрошу Хави с этим разобраться.

Я сажусь на свою кровать с балдахином.

– Но если серьезно? Вкус и текстура были такие, как нужно?

– Sí, hermana[40]. Теперь скажи мне, что ты хотя бы выходишь в город.

– Я… бегала.

– Лайла… – Пили протяжно произносит мое имя – Ла-а-а-а-а-а-а-айла-а-а-а-а-а. – Думаешь, если будешь избегать Винчестер, то магическим образом перенесешься в Майами раньше срока? Это такая игра?

Брр. Я хотела придушить сестру вместе с ее правотой. Это написано на моем лице. Но затем мой подбородок морщится, а глаза наполняются слезами. Я хотела бы, как раньше, сесть плечом к плечу с сестрой на диван – наше место для разговоров – есть закуски, которые, скорее всего, я до этого приготовила.

Пилар закрывает лицо двумя руками.

– Я бы сказала тебе пойти погулять, завести друзей или что-нибудь еще ради меня. Или, если ты меня не слушаешь, ради бабушки. Но ты не послушаешься. Я знаю, что ты должна сама этого захотеть.

Сестра настаивает, чтобы я шла дальше, двигалась дальше, жила дальше. Так много этих дальше. Я на секунду отвожу взгляд в сторону.

– Если спросят, говори, что у меня все отлично, ладно? Каникулы мечты.

Она хмурится.

– Твой фальшиво-глянцевый «Инстаграм» – это одно. Снимки pasteles[41] и вида из окна. Но я не буду врать ради тебя.

Я хотела, чтобы родители Андре и Стефани видели, что у меня все отлично.

– Считай, что это креативный маркетинг. Ты ведь в нем эксперт.

Она качает головой.

– Пили, – протягиваю я. – Empanadas Анджелины хороши, но ты знаешь, что им далеко до моих, верно?

Пили снова в кабинете, который скоро станет ее.

Ярко-накрашенные губы сестры изгибаются в усмешке.

– Всем далеко до того, что мы с тобой умеем.

Мы попрощались, но мои глаза все еще влажные от слез, когда я тянусь за пультом от телевизора. Приглушенные звуки наполняют мою комнату, но я не успела нажать ни одной кнопки. Я слышу отдаленные радостные голоса и смех. Звук идет не из комнаты Гордона. В боковое окно я вижу группу людей, собравшихся на соседнем церковном дворике.

Окно издает ужасающий скрип, словно крик банши, когда я открываю его. Голоса затихают, люди пялятся на меня. Конечно, Орион Максвелл задирает голову и смотрит в сторону гостиницы, прилегающей к двору.

– Лайла из Флориды, – окликает меня он, пока его родственники, друзья или фанатики чая с промытыми мозгами смотрят на меня.

Я учтиво машу рукой.

– Если бы это был балкон, а не окно, то ты сошла бы за Джульетту, – говорит он. Его мелодичный акцент теплом проливается на прохладное темное небо.

Джульетта? Только если Шекспир втайне хотел изобразить любовницу Ромео с растрепанным пучком волос на голове, одетую в черную футболку и джинсы-бойфренды.

– Спокойной ночи, Орион и его…

– Присоединяйся.

Я окидываю взглядом свою мягко освещенную комнату. Ох, еще столько дел. Посмотреть несколько выпусков «Фэмили Стайл», сделать увлажняющую маску и попытаться вернуться к нормальному режиму сна, который я оставила в Западном Дейде.

– Я… э-э-э… – Моей сестры больше нет на экране, но я все еще вижу ее лицо и уже чувствую теплую улыбку через океаны, если скажу ей, что не только выходила погулять, но даже общалась со сверстниками.

– Спуститься сюда в твоих же интересах. – Остальные возвращаются к разговорам, но Орион отделяется от них и подходит ближе к стене. – Я бывал в гостевой спальне Уолласов. Твоя кровать выходит на север, и я даже не могу передать, сколько проблем тебе это сулит.

Ну все – я смеюсь. Не могу удержаться. Смех покинул меня в марте. И я не могла найти его с тех пор. Но здесь он густо и широко разворачивается под желтой луной.

Остаться или пойти – это мой выбор. Я сделаю его на своих условиях. Никто не заставит меня сделать больше, чем то, что я готова дать. И сегодня я тоже не стану обманывать себя. Яркая волна смеха приносит такое же удовлетворение, как и выпечка. Я поднимаю руки, признавая поражение.

Орион улыбается.

Я едва не сталкиваюсь лоб в лоб с Гордоном в коридоре.

Он отрывает взгляд от телефона.

– Прошу прощения. – Еще один любитель злоупотреблять этой фразой. – Иду вниз встретиться с приятелями.

– Я тоже. – По пути на второй этаж я пересказываю Гордону короткую историю знакомства с Орионом и приглашения на прогулку.

– Значит, он сказал, что твоя кровать выходит на север? – Он смеется. – Вот же идиот. Обожает суеверия. У него их целый склад в голове.

В Китае считается, что число четыре приносит неудачу. Теперь понятно, откуда это.

– Интересно, – говорю я, следуя за ним в фойе. Мы выбираем боковой выход, что рядом с кухней, потому что он ближе к церковному дворику. Тусклый свет люминесцентных ламп всегда включен, и сегодня миска с фермерской клубникой ждет на столе Полли – или меня – чтобы мы сделали из нее компот для масляных бисквитов с начинкой на завтрак. Прошло три дня после того, как я работала всю ночь, чтобы исправить свою промашку с тортами. И столько же дней с тех пор, как Полли была вынуждена признать, что мои переделанные торты получились невероятно вкусными и что я заслуживаю места на ее кухне.

При одном условии:

– Мы будем готовить по рецептам из моей папки. И только по ним, – сказала Полли. Если я хотела работать с мукой и сахаром, я должна была согласиться. Но Лайла Рейес из Майами не была бы собой, если бы у нее в запасе не было своих идей и трюков.

Мы с Гордоном пересекаем боковую парковку «Совы и ворона». На соседнем каменном здании висит деревянная дощечка, как и на многих других церковных приходах в Англии. Ничего не говорится о том, что группа подростков не может находиться в его дворе поздно вечером.

Орион хлопает Гордона по плечу, затем указывает на один из моих коротких рукавов.

– Ты бы лучше сбегала обратно за джемпером.

– За чем?

– Прошу прощения. За свитером.

– Мне не холодно, – говорю я. По правде говоря, пальцы на ногах превращаются в сосульки, торчащие из шлепанцев, а волоски на руках встают по стойке смирно. И все равно нет. Я вспоминаю о летних ночах в Майами. Теплый асфальт под босыми ногами и мускусный ветер, все еще прогретый от дневной жары.

Орион пожимает плечами.

– Как скажешь. – Он оборачивается к остальным троим и говорит: – Это Лайла. Она из Майами, приехала на лето в «Сову». После двух недель использования одной с Гордоном ванной она уже, скорее всего, знает о его любви злоупотреблять парфюмом.

В нескольких ярдах от него Гордон одной рукой печатает сообщение, другой – показывает Ориону средний палец.

Друзья стоят на расстоянии друг от друга, как углы треугольника. Вдруг темнокожий парень, на голову выше Ориона, делает шаг вперед, загораживая остальных. Он протягивает руку.

– Реми.

– Лайла.

Улыбка Реми приправлена бесконечной теплой добротой, а сам он одет в рубашку с закатанными рукавами, рваные джинсы и кроссовки.

– Подождите, народ. Я видела ее в окне. – Гнусавый голос доносится с деревянной скамейки. На ней лежит девчонка, перекинув через спинку обтянутые черными джинсами ноги и болтая в воздухе пурпурными кедами «Конверс». – Почти закончила. – Девчонка со скамейки одета в серый эластичный топ и жилет с замшевой бахромой, подчеркнутый огромным бирюзовым кулоном на цепочке. Мне бы такой образ не пошел, но он отлично сочетается с ее бледной кожей и светлыми волосами.

Она закрывает сиреневую тетрадку и резко встает.

– Прошу прощения. Должна была накидать идеи, пока не забыла, – говорит она и перелистывает страницы. – Я Джулс. Только не зови меня Джулианной.

Орион быстро поясняет, что они с Реми встречаются, семья Реми владеет лучшим пабом в городе, а Джулс пишет песни.

Орион добавляет:

– Только учти: следи за словами, иначе она может использовать их в своей песне.

– Он не преувеличивает, – говорит Реми. Предостережение меня озадачивает. Я стараюсь прикрыть удивление улыбкой.

– Я запомню.

– Однако ничто не может превзойти мою ошибку, когда я принял миску Лайлы за Полли и снял пробу, – говорит Орион, затем детально пересказывает историю, размахивая своим флагом позора. Не знаю, присуща ли эта самоуничижительная честность всем британцам или только Ориону Максвеллу.

Когда он заканчивает, Реми толкает хихикающую Джулс локтем.

– Как думаешь, сможешь написать песню о моменте славы Ри?

– Думаю, нужно просто довериться самой музыке, иначе у меня не получится, – говорит Джулс.

– Ага, – выдавливаю я сквозь смех, – Моя abuela побежала бы за тобой с резиновым тапком и спросила бы, не учила ли тебя твоя мама хорошим манерам.

Прежде чем я успеваю закрыть рот, мои слова тонут в напряжении. Орион отворачивается, медленно кивая. Реми выхватывает из кармана телефон, но он держит его вверх ногами, как сидела Джулс, когда я впервые ее увидела. Автор песен снова изучает свою тетрадку с текстами.

¿Qué hice?[42]

Моя ошибка. Зачем я это сказала. Знать бы только, что «это».

Спустя, как мне показалось, сто лет Джулс спрашивает:

– Так ты, значит, из Майами? Пару лет назад мы с родителями ездили в Лос-Анджелес в июле. Ну, знаешь, типичные каникулы. Голливудская аллея славы, Беверли-Хиллз. Тогда стояла аномальная жара, и у меня постоянно тек макияж. Я пыталась быть, ну, знаешь, замкнутым британским рокером, а больше была похожа на хэмпширского скунса с потными подмышками, который напал на Западный Беверли.

Я только что с ней познакомилась, но у меня уже появилось непреодолимое желание испечь для Джулс-только-не-зови-меня-Джулианна печенье «Спасибо» и pastelito под названием «Ты спасла мою задницу».

Реми усмехается; улыбка во все его лицо. Орион подходит ближе; его черты накрахмалены и отутюжены, неловкие морщины в прошлом.

Я понимаю, что бездействую. Ничего не делаю, когда мои слова несутся впереди любопытства, и все чувствуют себя неловко.

– Майами летом – это как если окунуть ЛА в чан с кипящим гудроном, затем в сауну и обдать сверху горячим дождем. Гордон подтвердит, он… – Но Гордона рядом нет. Он сидит на широком краю спящего фонтана со статуей – вероятно, какого-то святого – в центре дворика. Рядом с ним сидит девушка, выглядящая на несколько лет младше, чем все остальные друзья Ориона. Они о чем-то оживленно болтают. – Почему вы зависаете здесь?

– Мы все живем неподалеку, а территория «Совы» только для гостей, – отвечает Орион. – Большую часть года слишком холодно, чтобы сидеть на улице. – Он пожимает плечами. – Лето в Винчестере короткое. Мы собираемся здесь и наслаждаемся недолгим сезоном приемлемой погоды.

– Это не совсем подходит под мое определение «приемлемой погоды». – Ледяной ветер обдувает мокрый от недавнего дождя асфальт. Обдувает меня. Я едва чувствую пальцы на ногах.

Орион оценивающе смотрит на меня сверху вниз.

– Это миссис Уоллас сказала тебе взять такую одежду для Англии?

– Скорее, это я сказала себе взять такую одежду для Англии, – ворчу я.

– Хорошо. – Он скидывает серый кардиган крупной вязки с широким воротником и огромными пуговицами. Если бы я увидела его на вешалке, подумала бы, что он принадлежит какому-нибудь британскому дедушке. Но на Орионе он выглядит так, словно был придуман и связан исключительно для него. Удобный и современный, он идеально сидит на его долговязой фигуре. Парень скромно протягивает его мне. – Мне становится холоднее от одного вида, как у тебя стучат зубы и бегают мурашки по коже. Так что, если ты его наденешь, нам обоим станет теплее.

¡Ponte un suéter, que te vas a resfriar!

Больнее всего ночью. И днем, когда я накрываю тесто влажными полотенцами, чтобы оно поднялось. И все время.

И все же конечности меня подводят. Им нужно больше тепла, чем я могла дать в последнее время. Свитер в моих руках, на лице Ориона улыбка, и, dios, шерсть такая мягкая. Сначала я просто накидываю его на плечи, но руки сами лезут в длинные туннели рукавов. Манжеты закрывают пальцы, как перчатки.

– Спасибо. – Но мы все смотрим на Джулс, пока она что-то записывает в тетрадь.

– Серьезно? Это вдохновило тебя на новый текст? Кардиган и замерзшая жительница Флориды? – спрашивает Орион.

– Не обращайте на меня внимания. – Джулс продолжает писать. – Как бы там ни было, рыцари еще не перевелись. – Ее лицо светится. – Рыцари. Ха! Не забудь про воскресенье. – Она толкает Реми локтем и кивает в сторону Ориона.

– Кстати, – говорит Реми Ориону, – у отца все готово для тебя и, э-э, твоей подруги.

Джулс хлопает себя ладонью по лбу.

– Не будь таким идиотом. Называй вещи свои именами – «свидание» Ориона с девушкой. – Она рисует кавычки в воздухе. – И отец Реми согласился приготовить ужин, который можно будет разогреть?

– Это отличное второе свидание, – говорит Реми. – Необычное. Вы ведь уже ходили в кино.

Я думала, что видела, как Орион краснеет, когда он запустил палец в мое тесто. Но это было только превью. Ярко-красная краска, громче, чем музыка Гордона, разливается с щек Ориона и перетекает на обнаженный под воротником участок груди.

– Не могли бы вы двое, пожалуйста, заткну…

Мысль Ориона обрывается, когда девушка с фонтана резко поднимается и идет к выходу. Ее миниатюрная фигура превращается в вихрь коротко стриженных вьющихся локонов.

– Подожди, Флора, – говорит Орион, – ты еще не познакомилась с Лайлой. – Флора закатывает глаза и показывает телефон. – Подождешь тридцать секунд. – Его слова остры, как нож мясника.

Она топает к нам в черных ботинках «Доктор Мартинс» и обтягивающих серых джинсах.

– Лайла, это моя сестра Флора.

А-а-а, сестра. Увидев ее ближе, я понимаю, что они правда похожи, с одинаковыми кудряшками и чистой персиковой кожей. И у обоих ярко-голубые глаза, хотя Флора мечет ими молнии.

– Приятно познакомиться, – говорю я.

Она задирает нос.

– Ага. Добро пожаловать в Англию, – бросает она с каменным лицом, затем поворачивается к брату. – Мне пора.

– Куда ты сказала идешь? – спрашивает Орион.

– Я не говорила.

Орион смотрит по сторонам, затем аккуратно берет Флору за локоть и отводит в сторону. Я слышу только обрывки их разговора: «Правила не изменились, только потому что отец путешествует». Они тихо перешептываются и прожигают друг друга взглядами.

Остальные трое сели на скамейку Джулс. Гордон и Реми смотрят что-то в телефоне Гордона, а Джулс продолжает писать, положив голову на колени Реми и перекинув ноги через деревянную спинку.

Я сижу одна на краю фонтана, чувствуя, как холод от камня просачивается сквозь джинсы, пока ко мне не присоединяется Орион. Он садится, стискивает колени руками.

– Ей пятнадцать, и ее бесит, что я старше на четыре года и несу за нее ответственность, пока отца нет дома.

– Он много путешествует?

– По работе. Несколько раз в год он уезжает в отдаленные части света в поисках новых сортов чая и смесей. Сейчас он в Китае.

А где их мама? Наверняка неспроста все так странно отреагировали на мою случайную ошибку. Но я чувствую, что сейчас не время задавать такие вопросы. Я вообще думаю, что мне здесь не место. Мозг вспоминает о том, что я умею, формирует идеи.

– Я тоже могла бы помочь. В воскресенье вечером тебе и твоей… – Я морщусь.

– Ее зовут Шарлотта. – Он едва заметно закатывает глаза, его улыбка испаряется. – Это не такой уж секрет, а мои друзья просто придурки.

– Она живет где-то рядом?

– Нет, но недалеко. В соседнем городе. Ее семье нравится чай из нашего магазина.

– Похоже, ей нравится не только чай.

Лицо Ориона несчастно, он кажется слегка запутавшимся. Голубые глаза сосредотачиваются на чем-то бесформенном, отдаленном. На чем-то, что находится далеко за пределами этого крохотного дворика.

– Что за предложение?

Я плотнее укутываюсь в его свитер, зарываясь носом в аромат древесины и отголоски его парфюма.

– Да. Особенный ужин…

– Мы говорим «чай». То есть «ужин». Это означает приглашение поесть, а не выпить чашку чая.

Ох, Англия.

– Особенный чай заслуживает впечатляющего десерта…

– Пудинга.

Я озадаченно смотрю на него.

– Нет, не пудинг. Я хотела сказать, что могла бы испечь торт или что-нибудь еще на кухне в «Сове».

– Во-первых, не стоит беспокоиться. Во-вторых, здесь десерт часто называют пудингом. Что может запутать только сильнее, я полагаю, потому что пудинги обычно тоже подают как… пудинги.

О, моя голова. Дело не в смене часовых поясов. Во всем виновата Англия.

– Видишь ли, я не против беспокойств. А также поверь, что мои пудинги действительно великолепны.

Орион улыбается.

– Хорошо, я согласен. Спасибо. – Он открывает, затем закрывает рот, нервно двигает головой. – У меня тоже предложение.

Я жестом показываю, что готова выслушать.

– Что ж, раз ты здесь новенькая, тебе мог бы пригодиться кто-то, кто покажет тебе город. Я прожил здесь всю жизнь. – Он указывает большим пальцем в сторону друзей. – Они тоже, и экзамены у них скоро кончатся. Так что мы могли бы… э-э… мы могли бы… хм-м, сделать это. В смысле показать тебе город.

Мой кубинский радар начинает пищать. Espérate[43] – что-то здесь не так. Орион барабанит пальцами по коленке; глаза бегают, как у оленя, услышавшего шаги охотника.

– Показать мне город. Хорошо. И это твоя идея?

У него должны быть очень интересные кроссовки. Он внимательно на них смотрит.

– Ну, я имею в виду, тебе было бы полезно…

Я хрипло смеюсь.

– Она тебя попросила, верно?

– Кто? – резко бросает он.

– Твое предложение написала латиноамериканская мама на латиноамериканской бумаге латиноамериканскими чернилами. Это идея Кейт, верно? Она что, пришла в твой магазин или столкнулась с тобой на рынке? – Его подбородок дергается, и я понимаю, что права. – Я так и знала!

Орион поднимает ладонь в воздух.

– Лайла, мне ужасно жаль. – Он качает головой. – Это не теория заговора, как тебе могло показаться. Миссис Уоллас сказала, что ты приезжаешь. А дальше пошло-поехало.

Разумеется. Она выбрала, что мне нужно, вместо того чтобы позволить мне сделать выбор самой – все по маминой методичке, несмотря на двадцать лет жизни в Англии. В мою голову приходит новая мысль, от которой мне хочется спрятаться за статуей фонтана. Я поднимаю взгляд к моему окну на третьем этаже. Джульетта, ну-ну.

– Полагаю, было несложно.

Он вздыхает, машет руками, словно рефери.

– Нет. – Он морщится. – Черт, я знаю, как это все выглядит, но миссис Уоллас не просила, чтобы я звал тебя сегодня к нам. – Я вскидываю брови. – Честно. Это было спонтанное решение. – Он твердо смотрит на меня. – У меня много грехов, но я не лгун.

Я отстраненно киваю. У меня нет причин сомневаться в его искренности. Она теплая, как его свитер. И он не виноват в том, что угодил в ловушку заботливой, но лезущей не в свои дела венесуэлки.

Однако я сама буду решать, как мне здесь жить.

– Что касается схемы Кейт, то мы с этим разобрались. И это не имеет никакого отношения к тебе или твоим друзьям. Они клевые. Но касательно выполнения обещания, данного матери твоей подруги, не переживай. У меня есть карта. Я сама найду достопримечательности, которые захочу посмотреть.

Он выдыхает.

– Договорились. Но тебе не нужно ждать приглашения, чтобы погулять с нами здесь. Или где-нибудь еще.

– Договорились.

Мы присоединяемся к остальным, и, должна признать, мне с ними нескучно.

Позже я перестаю смеяться и пить из серебряной фляжки, которую Гордон передавал по кругу. Я выныриваю из свитера Ориона, согревшись до не-как-в-Майами градусов по Цельсию. Я думаю о том, как мы замораживаем еду, чтобы она не испортилась и чтобы использовать ее позже. Может, того же хотела моя семья. Заморозить мое огненное сердце и тело, пока они не исцелятся.

Глава 8

Я проезжаю два квартала в сторону города на одном из зеленых велосипедов для гостей «Совы и ворона», прежде чем сдаться и отправиться обратно; у меня стучат зубы. Я еще не носила свитеры Пилар. Я без разбору достаю из шкафа теплую черную куртку и накидываю ее на свое замерзшее тело. ¡Carajo! [44]Я даже отказываюсь думать об этом.

Полли обычно готовит сверх нормы по субботам, чтобы по воскресеньям брать выходной. Я бегаю в то время, когда по остальным дням занята выпечкой. А сейчас я еду на велосипеде в то время, когда по остальным дням бегаю. Улицы Сент-Кросс влажные и скользкие; меня сопровождают хор собачьего лая и перезвон церковных колоколов. Ветер обдувает лицо – чистый и приятный – и через пару минут я приезжаю в центр города и пристегиваю велосипед рядом с пешеходной зоной Хай-стрит.

Я бреду по коммерческой улочке, позволяя Винчестеру быстро пронести меня через воскресенье. Я не верю в магию или легенды. Но на несколько мгновений этот город становится достаточно большим для того, чтобы я забыла, откуда я и зачем. Я спокойна и не скучаю отчаянно по вчерашнему дню, и это совсем на меня не похоже.

Однако эта магия временна. Вскоре чары разрушаются, и я снова становлюсь самой собой, которая помнит слишком много. Я тяжела и снова чувствую твердую почву, когда подхожу к магазинчику «Фарлейс». Колокольчик объявляет о моем появлении в помещении с деревянными панелями, приправленном терпким ароматом пачули и старой бумаги. Посетители снуют вокруг деревянных витрин, плотно заставленных пластинками, или рассматривают шкафы в поисках других винтажных находок.

Я тоже осматриваюсь, перебираю легенды панка и джаза, а также британские группы, о которых никогда не слышала. Понятия не имею, что я, возможно, могла бы купить для Пилар. Я уже собираюсь уйти отсюда и отправиться на рынок, когда мое внимание привлекает древняя коричневая обложка музыкального альбома. Orquestra Epoca. Сальса! Все внутри меня уже пускается в пляс. Я переворачиваю пластинку и позволяю далеким воспоминаниям, которые всегда вызывала первая композиция, «Trampas», заполнить тоску по дому барабанами, фортепиано и медными риффами.

Через несколько мгновений я открываю глаза и замечаю черный с заплатками бомбер и светлые кудряшки. Сестра Ориона, Флора, тоже заглянула в «Фарлейс». Меня не видно из-за шкафа с пластинками. Флора разглядывает старый компакт-диск, когда рядом с ней появляется высокий мужчина – на самом деле парень восемнадцати-девятнадцати лет. Асимметричные черные волосы закрывают половину лица. На нем широкие джинсы и кожаная куртка болотного цвета. Я не могу слышать, о чем они говорят. У них напряженные лица, пока Флора не ставит диск на место и не вылетает на улицу. Но парень следует за ней, и Флора замедляет шаг, прежде чем они пропадают из виду.

Знает ли об этом старший брат? Теперь я начинаю звучать, как chismosas[45] из Западного Дейда – скажем проще, болтушки, которые следили за каждым моим шагом с Андре. Интересно, они до сих пор обсуждают меня в местных магазинах, салонах и ресторанах?

Здесь меня не окружают сплетни. Я могу выйти на улицу и прогуляться до рынка, и никто не знает моей истории. Claro[46], что я все еще девушка, пережившая тройное несчастье. И всегда ей буду. Но пока я бреду по тротуару, я всего лишь семнадцатилетка, которая идет за ингредиентами для кубинского флана. И это лучшее напоминание о доме.

Кубинский флан – вот что я решила приготовить для Ориона и… Шарлотты? Пока Орион рассказывал прошлым вечером про пудинг, я решила испечь то, что по сути является пышным кремовым пудингом. У кубинцев много пудингов: Natilla и arroz con leche самые популярные. Ванильный с корицей и рисовый пудинги – простые десерты на каждый день. Еда для заедания стресса, а не произведение кондитерского искусства для особенного свидания.

Но флан пышный, сексуальный и, может, даже элегантный. Украшающее сверху озеро из карамельного сиропа поблескивает медным золотом. Есть несколько вариаций флана, адаптированных от его европейских корней. Обычно я готовлю бабушкину кубинскую версию; она слегка плотная и сладкая. Это один из немногих моих десертов, в который я добавляю больше сахара. Он делает его более запоминающимся.

Кухня «Совы» сегодня полностью в моем распоряжении. Я подготовила все ингредиенты. Яйца здесь отличаются от тех, что были дома – они меньше и ярче. Я взбиваю сверкающие белки и отдельно – желтки, огненно-оранжевые, как маленькие солнышки.

Задняя дверь распахивается; Спенсер и Кейт входят с корзиной урожая из огорода.

– Даже в выходной она здесь, – говорит Спенсер.

Кейт заглядывает в миску.

– Flan Cubano[47]?

Я добавляю топленое и сгущенное молоко.

– Своего рода особый заказ для Ориона.

– Особый – это хорошо. Мы со Спенсом уже четыре года не ели хорошего флана, – задумчиво произносит Кейт.

Я указываю на две стеклянные формы для выпечки.

– Я так и подумала. Поэтому делаю двойную порцию, так что вам тоже достанется.

– Вот это я понимаю. – Спенсер перекладывает томаты и огурцы в деревянную миску.

Он уходит, но Кейт заглядывает в кладовку за жестянкой с чаем. Я молчу по поводу ее встречи с Орионом, гадая, заговорит ли она об этом сама. Или, может, она ждет, что я первая подниму эту тему. Думает ли Кейт, что этот флан как-то связан с тем, что она лезет в чужие дела?

– Неудивительно, что Орион доставляет вам заказы. Очевидно, у него не так уж много работы в магазине, раз он готов тратить время на игру в гида.

У Кейт смущенный вид, но только на полсекунды. Затем ее губы изгибаются в усмешке.

– Я просто не смогла удержаться.

– Я так и поняла, – будничным тоном говорю я и беру в руки венчик. – Разумеется, я ему отказала.

– Так и знала. – Что ж. Мы не сводим друг с друга глаз, но быстро смягчаемся. Она улыбается. Я качаю головой и закатываю глаза.

Прежде чем уйти, Кейт наклоняется ко мне поближе, несколько длинных прядей выбились из пучка и распушились от работы в саду.

– Когда я зашла, ты улыбалась.

– Я всегда счастлива на кухне.

– Ага-а-а-а-а-а-а-а-а. – Кейт протягивает последний слог так долго, что он звучит даже после ее ухода.

Улыбалась или нет, я с деловым видом возвращаюсь к своему флану. Проходит уже час, руки сами все помнят. Когда смесь готова, я тянусь за противнем и проверяю телефон на дальнем столе. Глупо было доставать его, ведь мне здесь никто не напишет и не позвонит. Во Флориде едва рассвело. Кто мне напишет? Но «Инстаграм» никогда не спит.

Андре Миллан. Университет Майами. Фанат Харрикейнз и Мартинс. Зависим от мороженого.

Когда-то в его био можно было написать зависим от pastelito. Зависим от Лайлы. Но не теперь. Листать его ленту – это как расковыривать болячку. Я знаю, что так она не заживет. Claro que sí[48], я должна залепить ее пластырем, скрыть от глаз. Но что касается воспоминаний, здесь я не так сильна, как на кухне.

Андре вчера выложил новую фотографию с геолокацией на Саут-Бич. Я почти чувствую мощное сияние солнца – моего солнца, а не рассеянной, вечно играющей в прятки английской версии. Я чувствую запах соленой воды и его любимого солнцезащитного крема «Сан Бам». Это снимок скрученного полотенца, наушников и радужных шлепанцев, расположенных на переднем плане. Подпись под фото: «Суббота должна быть такой…»

Какой должна быть суббота, Андре?

Я не могу игнорировать мысль, которая болтается, как торчащая нитка на бабушкином фартуке. Андре никогда не ходит на пляж один. Он с друзьями или?..

Я роняю телефон, как горячую картошку.

¡Basta! Хватит. На прошлой неделе бесполезные мысли одолели меня, я испортила торты и выставила себя полной дурой. Любителем. Я позволила Андре испоганить масляный торт, но я не дам ему загубить мой флан. Я поднимаю телефон и зажимаю иконку в виде камеры, чтобы удалить «Инстаграм».

Я делаю глубокий вдох, затем выдох, стараясь задержать мгновение, пока оно тоже не исчезло. Теперь пора возвращаться к работе. Я разделяю смесь на две формы для выпекания, в которые уже налит сахарный сироп, затем ставлю их на противень и отправляю в заранее разогретую духовку. Теперь baño maria – водяная баня. Так мой флан будет пропекаться плавно и равномерно и не потрескается. Электрический чайник звякает. Я наливаю дюйм кипящей воды в противень и доверяю духовку науке, которая похожа на магию. В такую магию я верю.

После пасты карбонара Спенсера с салатом из огорода и моим (идеальным, наивкуснейшим) фланом я держу корзину со стиркой и смотрю в окно на закат. Два часа назад я отправила Гордона доставить Ориону флан после того, как тот поклялся: «Да, Лайла, я понял, что у тарелки стеклянная крышка, и я ее не уроню».

После звукового сигнала на экране моего ноутбука разворачивается окно FaceTime. Родители за кухонным столом теснятся перед экраном папиного компьютера. На фоне я слышу запоминающуюся мелодию из «Фэмили Стайл». Полуденное солнце ярко светит за их спинами.

Мы разговариваем уже не в первый раз. Но начало нашего диалога всегда настороженное. Мы не похожи на самих себя… с тех пор, как я потеряла целый мир, а они отправили меня за полсвета, чтобы я пришла в себя.

– Вот она, моя красавица, – говорит папи. Но его карие глаза с нависшими веками говорят о другом. Станешь ли ты когда-нибудь той Лайлой, которую мы знали?

– Отлично выглядите, – говорю я. Так банально. Так плоско. Я чувствую запах кухни через экран. Апельсины, гуава, молотый кофе, но не тамале. Они слышат меня через экран? Слышат, о чем я мысленно кричу? Вы не будете есть тамале до моего возвращения! Пилар, Стефани и я готовили их с бабушкой по воскресеньям. Затем Пилар, я и Стеф. Теперь двое из них исчезли, и Пили не станет готовить тамале без меня.

– Теперь, когда ты обосновалась, у тебя есть все, что нужно? – спрашивает мами. Ты с кем-нибудь познакомилась? Тебе лучше?

Мне нужно, чтобы Стеф вернулась из Африки и поговорила со мной. Мне нужно, чтобы Андре понял, что он может найти себя и одновременно любить меня. Мне нужно…

– Пришлите пасту из гуавы. В Винчестере ее не продают, а заказывать онлайн – дорого. И кубинский кофе. Здесь миллиард кофеен, но эспрессо совсем не такой. Зато тут все помешаны на чае. – Я думаю об Орионе.

– Дай мне времени до понедельника, чтобы купить пасту, – говорит мами. – В «Стоп энд Шоп» будет распродажа.

Словно сама abuela вмешалась в наш разговор. Она всегда настаивала на экономии.

– Я подожду, мами. – Эдакий способ почтить ее дух.

Папи еще недолго разговаривает, затем шлет мне воздушный поцелуй и отправляется работать, но мами остается.

– Тебе нужно что-нибудь еще?

– Билет на самолет.

– Лайла. – Моя мама плачет над рекламой корма для щенят и милыми девчушками в пышных платьях, которые приходят к нам после церкви за сладостями. Ее рука взлетает и, как крыло, машет на грудь. Лицо искажается, глаза наполняются слезами. С ее уст вот-вот сорвутся истинные слова, подначенные болью и силой материнских чувств. – До сих пор? Ты до сих пор думаешь, что мы хотели отправить тебя к Каталине? Думаешь, мы не понимаем, как тяжело это расставание? Мы скучаем по тебе.

Но ничего из этого недостаточно, чтобы купить мне обратный билет. И я не знаю почему, но мне пришла в голову мысль: три потери, три месяца. Это была идея Пили? Она подставила в одно из своих бухгалтерских уравнений меня – сестру, которую она знает и любит?

– Мы скоро купим тебе билет. Обещаю. – Мами шумно заглатывает воздух. – Но в твоей поездке есть и плюсы, да? Кейт сказала, ты работаешь на кухне. Как она?

Только слово «кухня» не позволяет мне сбросить звонок.

– Высший класс, – говорю я, припоминая, что мами была здесь всего два года назад, когда папи подарил ей билет на день рождения. – Покажи мне улицу. – Покажи мне дом. Мой район, мой мир.

Моя мама, как та кукла, у которой в зависимости от того, в какую сторону ее наклонишь, меняется выражение лица. Повернешь в одну – радостное лицо, в другую – грустное. Грустное лицо мами может с легкостью поменяться на заговорщическое, говорящее: «У меня есть новости». Мой экран заполняет второе. Затем она поворачивает компьютер так, что я теперь вижу большое кухонное угловое окно.

– Может, я не должна этого говорить.

Я мысленно закатываю глаза.

Не прошло и двух секунд, как я слышу:

– Я видела, как Анхель выходила из дома Чэни. – Она наклоняется вперед. – Sí, было примерно семь утра.

– Интересно. – Я слушаю вполуха сплетни о бывшей соседа, потому что смотрю на нашу улицу через маленькое компьютерное окошко.

Мами продолжает, обрывки ее новостей вызывают у меня воспоминания.

– Óyeme[49], сеньоре Кабраль удалили желчный пузырь…

Дети перед ужином играют на улице в бейсбол. Дикие петухи свободно бегают и вечно не дают мне подольше поспать. Дочка Глории репетирует игру на саксофоне в гараже.

– Вчера я видела маму Стефани у Дилларда. Я не стала подходить, но…

Кормушка для колибри, манговые деревья, Андре целует меня в своем серебристом «Камаро», припаркованном через три дома.

– Мами, они… – шепчу я. – Они все еще говорят обо мне? – Об Андре и Стефани? Как одна девочка умудрилась так быстро потерять столько людей?

– Cariño[50], не волнуйся об этом.

– Но что ты… – Меня прерывает странно настойчивый стук. Я обрываю мысль и разговор с мами, попрощавшись и пообещав себе позже спросить о сплетнях у Пилар. По другую сторону двери стоит Гордон.

– Джулс и Реми внизу. Спрашивают тебя, – говорит он. – Ну, точнее, нас обоих, но особенно тебя.

Меня? Я пожимаю плечами и следую за Гордоном вниз по лестнице. Он бросается вперед, когда мы оказываемся в фойе, и впускает Реми с Джулс внутрь с вечерней прохлады.

Джулс высовывает руки из-под белого леопардового плаща. Одной рукой она быстро печатает сообщение, другой коротко машет мне.

– Орион только что написал, – начинает Реми. – У него небольшая накладка.

– Только не говори, что он уронил флан, – отвечаю я.

– Скорее, это его самого опрокинули, – бросает Джулс, засовывая телефон в карман джинсов. – Шарлотта все отменила. Сказала, что заболела.

– Но это не самое худшее. Тедди – он работает в «Максвеллс» – видел, как Шарлотта заходила в кофейню в Твайфорде с каким-то парнем. Виляла бедрами и слюни на него пускала, – говорит Реми и поворачивается ко мне. – Это соседний город. Тедди только что сообщил Ориону.

– Вот так дерьмо, – говорит Гордон.

Джулс замечает, как я корчусь, и добавляет:

– Именно. Поэтому сейчас мы все идем к нему. Отвлечем его. Отец Реми отправил гигантские порции воскресного ужина с картофелем и овощами. А еще ты для них приготовила целый пудинг.

– Все это только будет напоминать ему об испорченном вечере, – могильным тоном говорит Реми.

– Мы с Гордоном уже поели. И флан тоже попробовали.

– Лайла, ты действительно хочешь, чтобы твой флан стал символом тоски? – спрашивает Гордон, затем поворачивается к остальным. – Ее флан чертовски изумительный. К тому же мы не можем оставить Ри в одиночестве.

Я сдаюсь, но оглядываю себя. На мне лосины, шлепанцы и длинная футболка. В зеркале мои волосы похожи на воронье гнездо.

– Дайте мне пять минут.

Наш небольшой отряд отвлечения быстро подходит к дому Ориона. Хотя в начале ему не понравилась эта идея, к тому времени, как мы подходим к улице, усеянной рядами узких кирпичных домов, он стоит на пороге, руки скрещены на ярко-синем свитере.

– Заходите, раз пришли. – Орион отходит в сторону, и его друзья входят в дом. Джулс сбрасывает плащ и подходит к стереосистеме. Мрачная электронная музыка заполняет гостиную.

Я медлю, пока Орион закрывает дверь, и чувствую, как по деревянным половицам идет вибрация от басов.

– Мне очень жаль.

– Спасибо. – Он окидывает взглядом комнату. – Но так иногда случается. Точнее, большую часть времени, – добавляет он, словно привык к разочарованиям. Но затем улыбается. – Так или иначе добро пожаловать.

После двух недель в широких комнатах с высокими потолками в «Сове» дом Ориона кажется очень комфортным. Я прохожу вперед. Узкая лестница ведет наверх от самой входной двери – идеально, если нужно зайти или выйти незамеченным. В гостиной мягкий свет, персидские ковры и потертая темно-красная кожаная мебель. Чистые белые стены, заставленные книжные полки и коллажи в рамках. Я подхожу поближе. На черно-белых фотографиях изображены Великая Китайская стена и бесконечный бамбуковый лес, закаты в пустыне, абстрактные мосты и монументы. На этой стене целый мир.

– Отец путешествует, – говорит Орион за моей спиной.

– Ты когда-нибудь с ним ездил?

– Не так далеко. – Он указывает на фото гигантской плоской горы. – Столовая гора в ЮАР.

– Ри, у нас все готово, – зовет Джулс из кухни. – Я не смогу долго сдерживать этих варваров.

– Лучше поторопиться, если твои друзья хоть немного похожи на членов моей семьи, – говорю я.

Меньше чем за пять минут Джулс и Реми успели красиво расставить тарелки во второй раз подогретой еды. Они хозяйничают на кухне, как у себя дома. Нарезанный ростбиф с густым сливовым соусом и картофелем по-деревенски с запеченными овощами пахнет почти так же хорошо, как выглядит.

Реми протягивает Ориону тарелку.

– Ты первый, а мы сточим, что останется.

– Как свиньи. – Гордон протягивает мне тарелку, затем берет вторую себе. – Оставим немного для Флоры? – Он вытягивает шею. – Где она, кстати?

– У Кэти, едят пиццу или что еще они там обычно делают, – отвечает Орион, накладывая в тарелку деликатесы, которые приготовил отец Реми. – Она ушла на время, пока, ну, вы знаете… но она должна вернуться домой вовремя.

Я ни капли не голодна, но все равно накладываю всего по чуть-чуть, прежде чем присоединиться к Ориону за круглым столом. Джулс вытягивает запасной стул из стенки. Она развернула его спинкой к столу и села, как на лошадь. Эта девчонка хоть когда-нибудь сидит нормально на стульях?

Реми и Гордон последние, они со стуком ставят на стол пять ледяных бутылок. Я читаю название на этикетке – сидр «Олдфилдс» – и вспоминаю, что Орион достаточно взрослый, чтобы покупать алкоголь. Я раньше не пробовала сидр. Первый глоток – взрыв хмельного, терпкого, яблочного удовольствия. Не слишком горький, не слишком сладкий. Сидр идеально сбалансирован, как любой нормальный десерт.

Джулс не нужно много времени, чтобы как следует познакомиться со своей бутылкой. Она сдерживает отрыжку, однако ее грудь напрягается.

– Тост, – говорит Орион, подняв бутылку. – За друзей, которые не слушают, когда ты говоришь им «держитесь отсюда подальше, черт бы побрал вас, недоумков».

За столом прокатываются смешки.

– За Джулс, которая в спешке забыла свою тетрадь с текстами песен, – говорит Реми. Каждый произносит свой тост после глотка. Гордон отмечает вкусную еду, приготовленную отцом Реми, а Джулс оценивает то, что Реми мирится с бьющим из нее капризным творческим фонтаном.

Все смотрят на меня, только что познакомившуюся с сидром новенькую со старыми ранами. Я стараюсь не выкладывать их на стол. Им не место с такими друзьями, которые бросили все дела ради одного из своих.

– За лучший способ провести время, чем «Нетфликс», – говорю я.

Четыре бутылки наклоняются к моей. Я снова пью, чувствуя тепло кислого яблока и пузырьки.

– Целое лето, – говорит Джулс, почти целиком проглотив свой ростбиф, – вдали от друзей из Майами. Ты, должно быть, сильно по ним скучаешь.

– Я… – Уверена, у меня не получается скрыть волну горечи, которая меня накрыла.

– Особенно по той девчонке? Блондинка, которая всегда была у тебя, когда мы приезжали, – замечает Гордон.

– Стефани, – говорю я.

– Точно. Она не смогла приехать сюда хотя бы ненадолго?

Она не смогла рассказать мне о кардинальной смене планов на жизнь? Быть честной?

– Нет, она в отдаленной деревне в Гане.

У всех ползут вверх брови, они откладывают вилки, но снова никто не выпытывает у меня деталей. Если захочу рассказать, то только потому что сама так решила. Добавьте сюда алкоголь и уют маленькой кухоньки, и я открываюсь. Я поворачиваюсь к Ориону.

– Не хочу портить твой вечер, но все же я не увижу подругу в ближайшие два года. – Я за десять секунд рассказываю им про «Ла Палому» и как я практически выросла на кухне пекарни.

– Стефани должна была быть рядом со мной, как в детстве. Она планировала учиться на медсестру и работать у нас по несколько часов в день. Мы собирались снять вместе квартиру в следующем году.

Но этот план остыл и превратился в совершенно иной рецепт. Я рассказываю про работу медицинским волонтером.

– Ничего себе, – говорит Орион. – И она совсем ничего не сказала про Африку?

– Я понятия не имела. Вся ее семья приходила в нашу пекарню два раза в неделю, и ничего. Пока однажды я не пришла к ней и не увидела огромный чемодан с вещами и паспорт Стефани на ее столе. Она сказала, что я бы попыталась ее отговорить от поездки. Но я бы поддержала ее и дала свое благословение. – Последние слова даются мне с трудом. Они липнут, как мед, к стенке горла.

– И как ты себя чувствуешь после этого? – спрашивает Джулс.

– Разбитой. – Самое подходящее слово.

Время ползет. Я практически слышу тик-тик-тик настенных часов над головой. Решено. Мне нельзя принимать участие в операциях по отвлечению. Я Лайла Рейес, вынужденный покинуть свой дом пекарь из Майами и прирожденная убийца хорошего настроения. Разве мы пришли не для того, чтобы подбодрить Ориона? Я внутренне тяжело вздыхаю на саму себя и встаю.

– Флан?

Джулс одаривает меня веселой улыбкой, а мальчики выпрямляются на стульях с горящими глазами.

Флан – единственное слово, которое мне нужно.

Глава 9

Мой обреченный флан стоит на верхней полке в холодильнике Ориона. Я снимаю крышку с блюда и представляю всем круглый желтовато-кремовый пудинг с карамельной глазурью. От него пахнет калориями и грехом.

Орион пробует первый кусочек и мечтательно, практически с обожанием смотрит на него. Полагаю, этот взгляд изначально предназначался Шарлотте, но теперь он потрачен на кубинскую выпечку. А теперь на меня: зимне-голубые глаза и приоткрытые губы.

– Это великолепно. Мы знакомы всего несколько дней, а ты уже на такое ради нас пошла.

– Такая вот я, – отвечаю и наблюдаю, как его усмешка перерастает в широкую улыбку.

Я раскладываю флан остальным, забыв, что Гордон уже съел две порции в «Сове», однако я отчетливо помню про свой один с четвертью кусочек. Хотя я не могу отказаться от еще одного.

Другие тоже пробуют, и их стоны заглушают музыку.

– Может, вы со своим фланом уединитесь?

Холодная бархатная ваниль и сладкий карамельный сироп тают на языке.

– Прости нам наш экстаз, но… – говорит Реми.

– Господи, это похоже на наши традиционные пудинги. – Джулс жестикулирует ложкой в такт словам. – Но ты как будто бы добавила в крем порцию пылких поцелуев.

Мы все смеемся.

– Надеюсь, ни один французский поцелуй не пострадал при приготовлении твоего флана.

К сожалению, ни один также не пострадал в ближайшем прошлом. Но мне приятно, что людям нравится моя еда. Я стараюсь сосредоточиться на этом, пока многочисленные порции не уничтожают большую часть флана. Я собираю пустые тарелки, чтобы занять руки, но Джулс меня останавливает.

– Оставь это, Лайла. Повара в моей семье не моют посуду.

Мальчики поддерживают ее, поэтому я встаю и иду в гостиную. Я оставила сумочку на черной деревянной скамье у фортепиано. Я достаю телефон; в Майами середина дня, но мне никто не написал. Ни важных имейлов, ни пропущенных звонков, как это обычно бывает. Я полностью исчезла в Англии.

– Лайла?

Я резко оборачиваюсь. Орион протягивает мне вторую бутылку крепкого сидра, словно это жидкое золото.

– Не хочу, спасибо.

Реми бросает Гордону полотенце.

– Мама только что звонила. Одна из посудомоек в пабе заболела, так что мне придется ее подменить. – Он указывает на сидр и поворачивается к Ориону. – Выпьешь еще одну за меня? И не вешай нос, приятель. – Он открывает дверь и в последний раз делает комплимент моему флану.

Джулс хватает свою серую сумку, затем накидывает на плечи белый леопардовый плащ.

– Подожди, любимый. Я тоже помогу. Мне отлично идут эти полосатые фартуки.

Реми придерживает дверь.

– Она просто хочет попеть хиты классического рока с поварами.

Гордон следующим бросается к порогу и широко нам машет.

– Вот дерьмо, я забыл о результате экзамена по литературе, – говорит он. Я иду за ним, но он продолжает: – Ты же проводишь Лайлу до дома, Ри? Кто-то должен остаться, чтобы убедиться, что ты не потонешь в собственных слезах.

– Главный оптимист, – говорит Орион, затем добавляет: – Подожди, Горди. – Он останавливает приятеля на крыльце.

Оставшись одна, очевидно, на некоторое время, я разглядываю фортепиано возле стены за лестницей. Bösendorfer – написано на золотом логотипе. На гладкой деревянной поверхности несколько легких царапин. Медные детали потемнели, а на клавишах слегка желтоватый оттенок. Это фортепиано любят и пользуются им.

Не менее интригующая, чем инструмент, мое внимание привлекает серия фотографий в рамках, стоящих на нем. На первой невеста и жених стоят под цветочной аркой. Мужчина мог быть Орионом – такая же худая, но крепкая фигура под серым парадным костюмом, такие же русые волосы с завитушками на кончиках. Под руку с ним стоит стройная женщина в белом кружевном платье. Светлые волосы убраны назад, а в руках небольшой букет роз. Должно быть, родители Ориона. Рядом – студийный портрет той же женщины с маленьким мальчишкой на коленях и младенцем на руках, одетым в платье с рюшками. Наконец семейное фото на фоне травы и скалистого побережья. Я беру в руки огромную серебряную рамку. Максвеллы ежатся в шерстяной и твидовой одежде под серым небом. Ориону здесь на вид десять или двенадцать, а маленькая Флора цепляется за мать, по ее спине вьются светлые кудряшки.

– Ирландия. Утесы Мохер в графстве Клэр.

Я поворачиваюсь к Ориону, его семья в моих руках. Его лицо напрягается, словно под тяжестью невысказанных слов. Любопытство одолевает вежливость, и я спрашиваю парня, которого сама недавно обвинила в том, что он задает много вопросов:

– Это твоя мама?

Он берет фотографию. Кивает.

– Моя мама.

– Она… умерла? – Как abuela?

Я не ожидала такой реакции, его рот перекосился.

– Да и нет.

– Она ушла? Как Стефани?

– Типа того. – Он ставит фотографию на место медленно, почти трепетно. – Но все не так, как ты думаешь.

Что со мной не так? Как будто у меня в последнее время на лбу написано, что мне можно излить душу?

– Прости. Мне не следовало спрашивать, – говорю я, тяжело дыша. Я торопливо хватаю сумочку со скамьи. Мой взгляд бегает: фотографии, фото из путешествий его отца, кухня, входная дверь. – Мне пора. Я сама найду дорогу…

Орион преграждает мне путь и указывает на диван.

– Пожалуйста, присядь.

«Можно?» – написано на его лице, когда он осторожно забирает у меня сумку и ставит ее обратно на скамью.

– Останься. Все хорошо, Лайла.

Я киваю и сажусь на темно-красный кожаный диван.

Орион берет бутылку сидра со столика.

– Точно ничего не хочешь? Уверена?

– Может, просто воды.

Он возвращается с хрустальным бокалом, выключает музыку и садится. Нас разделяет одна подушка. Он молчит.

Молчание длится вечность. Я подношу бокал к его бутылке.

– Итак. Чокнемся? – Я морщу нос. – Или это будет странно выглядеть?

Он отводит бутылку, но нарушает молчание.

– Вообще-то, это может оказаться смертельным для нас обоих, если верить древним грекам. Мертвые пили из реки забвения в подземном мире, чтобы забыть о своих прошлых жизнях. Поэтому греки всегда ставили бокалы с водой для усопших и чокались с ними, чтобы отметить их путешествие по реке в подземное царство. – Он активно жестикулирует руками. – В связи с этим, если чокаешься бокалом с водой, это значит то же самое, что пожелать человеку и самому себе неудачу или даже смерть.

– Ого, ладно. Тогда не чокаемся. Но все эти суеверия, о которых ты говоришь, – ты ведь в них не веришь? – Я прищуриваюсь. – Ведь так?

Он вздрагивает, выглядя поистине оскорбленным.

– Эй, а что, если верю? Разве это плохо?

– Э-э, правда?

– Да, правда, – заверяет он.

– В сотнях культур тонны разных суеверий. – Я размахиваю свободной рукой. – Некоторые из них наверняка друг другу противоречат. Если верить им всем, то вообще ничего делать нельзя! То кровать выходит не на ту сторону, то нельзя наступать на трещины или проходить под лестницей, то зловредная черная кошка перебежит дорогу, и еще миллион всего!

Орион внимательно смотрит на меня с коварным выражением лица.

– Ты стала говорить громче на два децибела.

Что ж. Тут он меня поймал. Мои щеки как два горячих карамельных яблока. Даже зеркало не нужно, чтобы это понять.

– Значит, ты пытаешься попрекнуть меня моим… Я не скажу кубинским, потому что не у всех кубинцев взрывной характер. – Я корчусь, хотя получилась, скорее, широкая ухмылка.

– Я этого не говорил. – Еще один глоток. – Пытался сойти за умного. Как обычно. – Когда моя ухмылка перерастает в глумливый оскал, он добавляет: – И нет, Лайла. Что касается суеверий, мне больше нравится коллекционировать их. Это своего рода хобби. Мне нравятся их истории. – Он пожимает плечами. – Я занимаюсь этим уже долгие годы с тех пор, как… – Он подбегает к книжной полке и возвращается с фотографией, прижимая ее к груди. – Я не уклонялся от вопроса о маме и не пытался поставить тебя в неловкое положение. Это длинная история. Но я расскажу тебе суть.

Я ставлю бокал на подставку, киваю.

– Семь лет назад ей диагностировали преждевременную деменцию, которая называется ЛВЛД – лобно-височная лобарная дегенерация. Мне было почти двенадцать, а Флоре – восемь. Маме было всего сорок два.

Его откровение резонирует во мне, вращаясь в безмолвном хаосе, отгоняя прочь саркастическое замечание, сделанное всего несколько секунд назад. Теперь я говорю по-другому.

– Мне жаль. – Эти слова легко слетают с губ. – Она здесь? Наверху?

– Уже нет. Отец хотел, чтобы она прожила с нами как можно дольше. Мы нанимали сиделок; они приходили и уходили в течение нескольких лет. Последние полгода школы я провел на домашнем обучении, чтобы тоже помогать. – Теперь он смотрит прямо перед собой. – Но примерно шесть месяцев назад ей стало совсем плохо. Мы перевели ее в медучреждение, где о ней могут отлично позаботиться. Я навещаю ее каждые два дня.

Он вкладывает фотографию мне в руки.

– Это один из последних кадров, который отец сделал перед диагнозом.

У меня стоит ком в горле, я с трудом сглатываю. Его мама в красивом кремовом свитере, светлые волосы спадают на плечи. У Ориона ее глаза, и я растерялась при виде этой женщины, его матери, стоящей под цветущей вишней.

– О, Орион, она…

– Она для меня все. – Его голос надломился. – Она обожала цветущие вишни в Лондоне. Флору назвали в честь них. Но она больше не знает ни меня, ни отца, ни Флору. Она больше не знает собственного имени.

Я пытаюсь подыскать слова утешения там, где растут мои собственные потери, когда со скрипом открывается входная дверь.

Входит Флора, запустив с собой прохладный порыв ветра. Увидев меня, она принимает озадаченный вид: очевидно, что я не Шарлотта из Твайфорда.

Орион подпрыгивает.

– Эй, Пинк, хочешь попробовать невероятный флан, который Лайла приготовила? – спрашивает он, как будто мы обсуждали фильмы, музыку или что-нибудь еще, только не его маму. Мое внимание также привлекает кличка Флоры. Пинк – как цветущая вишня? Может быть. Но ее черный с серым наряд – полная противоположность розовому или вишневым цветам.

Флора уже прошла треть пути по лестнице наверх перед тем, как бросить «нет, спасибо». Орион подходит к ней и шепчет что-то через перила. Затем она уходит.

Он поворачивается, склоняет голову набок, затем берет массу темно-серой шерсти с поручня. Это кардиган, которым он укрыл меня прошлым вечером в церковном дворе.

– Держи. Ты вся дрожишь.

Мои руки, торчащие из-под рукава длиной в три четверти, покрылись гусиной кожей. Я понимаю, что не столько замерзла, сколько потрясена. Но я отдаю ему фотографию и накидываю на плечи мягкую шерсть.

– Спасибо.

На этот раз Орион ставит фотографию на фортепиано.

– Оно мамино. Она была талантливой пианисткой. – Он качает головой. – Так она и заподозрила что-то неладное. Она знала наизусть столько произведений и постоянно их играла, но потом начала забывать ноты.

– Всего сорок два. Трудно представить, что подобное может произойти в таком возрасте.

Орион садится, на этот раз ближе.

– Это случается чаще, чем должно, с медицинской точки зрения. Но ты никогда не думаешь, что это произойдет с тобой или кем-то из твоей семьи. Особенно когда тебе двенадцать.

– Должно быть, тебе пришлось повзрослеть довольно рано.

Он кивает.

– Поэтому я полюбил суеверия. Как способ отвлечься, а не норму поведения. Отец и врачи пытались помочь и держать меня в курсе – всегда прямо говорили о том, что происходит, – но меня все равно обуревали чувства. Смятение и горечь. Коллекционирование меня отвлекало. Суеверия объясняют или придают значение вещам, которые мы не понимаем. – Орион берет бутылку с сидром, проводит пальцем по горлышку. – Разные культуры заключили это смятение в узнаваемые объекты и понятия. Это принесло людям чувство единства и, возможно, контроля.

Какие-то вещи нам не понять. Как может Стефани делить со мной прошлое, но не доверить свое будущее? Как может Андре говорить, что все еще любит меня, но мы не можем быть вместе? Почему abuela ушла так рано?

– Моя семья тоже пыталась мне помочь. – И дать совет, и исцелить, и изнежить. – Но мне ничего не помогло, поэтому они отправили меня сюда.

Орион наклоняется вперед, его пальцы переплетены.

– На три месяца, и все из-за твоей подруги?

– Если бы только из-за нее. – Я кусаю щеку изнутри.

– Понимаю. Что ж, если бы я подробно рассказывал мамину историю, это заняло бы тысячу лет. Но я пересказал тебе сильно сокращенный вариант. Простую ее версию, если так вообще можно выразиться.

Я упрямо на него смотрю.

– То есть я могу рассказать тебе сжатую версию моей истории? Своего рода использовать готовую смесь для пудинга, а не готовить его с нуля?

– Да, что-то в этом роде. – Он указывает на меня. – Но я готов поспорить на свою следующую зарплату, что ты никогда не пользовалась готовой смесью раньше и никогда не будешь ей пользоваться в будущем.

Я широко открываю рот, чтобы вздохнуть.

– Ладно. Могу рассказать очень упрощенно, – невольно начинаю я. Слишком близко к сердцу я держала травму этой весны. Но, как и в случае с друзьями Ориона, никто не станет сплетничать о моей личной жизни. Никто меня не осуждал и не цеплялся за каждое слово и движение. Орион только что поделился со мной историей своей мамы. Мы все еще в этом уютном тихом местечке. Том, которое кажется… безопасным.

Я начинаю свой рассказ:

– Я называю это тройным несчастьем. Стефани – только одна его часть. Что касается остальных двух: парень, с которым я встречалась три года, бросил меня примерно полтора месяца назад. А еще моя бабушка. Моя abuela. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Она умерла от сердечного приступа в марте. Этот флан я готовила по ее рецепту.

– Ого, это много для одного раза. – Он смотрит в пол, затем поднимает взгляд на меня. – Мне очень жаль. И это не пустые слова. Я понимаю… твою потерю.

– Знаю. Но у меня есть мама. Они с отцом замечательные. Они меня вырастили. – Мой голос дрожит. – Но abuela… она меня воспитала.

В отличие от густой копны волос, ниспадающей массивными волнами, мои руки маленькие и тонкие. Он осторожно тянется к моей руке, лежащей на диване рядом с его бедром. Я коротко киваю, и он кладет свою сверху, сжимая мои пальцы в кулак. Миниатюрная планета зарождается от гравитации его касания. Я закрываю глаза. Мне этого не хватало. Нет, не парня, но живого человека рядом. Кого-то кроме семьи.

Орион тоже прислушивается. По потолку отдаются шаги флориных ботинок на рифленой подошве. Отрывки приглушенного телефонного разговора просачиваются через вентиляцию. Вскоре мы допиваем напитки и оказываемся на улице, прогуливаясь по району Сент-Кросс в сторону «Совы».

Прошел дождь. Мы шагаем в ногу по мокрому асфальту. Дорога занимает больше времени, чем когда мы шли к Ориону домой с его друзьями.

– Это другой путь?

Я вижу очертания его улыбки в свете уличных фонарей.

– Более длинный, да. Подумал, не помешает прогуляться подольше после двух кусков флана.

Я смеюсь.

– Точнее, трех. – Мы резко сворачиваем, чтобы не наступить в особенно глубокую лужу. – Мне жаль, что так получилось с Шарлоттой.

– Угу. Она мне нравилась, но все уже в прошлом. Я не играю в эти игры.

Слова эхом отдаются в моей голове, говоря, что мне тоже пора сдаться и завершить игру, в которой мне все равно не выиграть. Здесь, рядом с темным одеялом лесного полога и мощью старинных кирпичных стен, я перестаю играть с Англией. «Ладно, – говорю я этому маленькому средневековому городку. – Ты не так уж и плох. Доволен?»

Мы заворачиваем за угол, и я наконец понимаю, где мы. Пройдя мимо церкви, затем отгороженного дворика со спящим фонтаном, мы пришли к гостинице. На втором этаже горит свет.

Орион останавливает меня перед входом.

– Благодаря тебе и остальным, но в основном тебе, этот вечер был неплохим, так что спасибо. – Он так близко. Настолько близко, что случайный прохожий мог бы принять нас за пару влюбленных, находящихся в секунде от поцелуя. Но нет. Я Лайла Рейес из Майами, а он Орион Максвелл из Винчестера.

– Можно тебя кое о чем спросить? – Я чувствую его дыхание с привкусом кисло-сладкого сидра.

Я вздрагиваю, меня пробивает мелкая дрожь. Наверное, от холода.

– Можно, – игриво говорю я, дразня его за такую формальность.

Он фыркает.

– Я хочу кое-что предложить, но я не хочу, чтобы это прозвучало неловко, Лайла.

Обычно, когда люди так говорят, это означает, что неловкость бежит за ними, как щенок на поводке.

– Ты мог бы сказать, что не хочешь, чтобы это прозвучало по-британски.

Орион смеется глубоким ярким смехом. Затихнув, он говорит:

– Видишь ли, хоть сейчас холодно, скоро начнется лето, и станет теплее. И я надеялся, что мы с Шарлоттой будем вместе везде ходить. Кино и разные мероприятия, которые проходят каждый год. И группа Джулс, «Голдлайн», устраивает крутые концерты.

Я напрягаюсь.

– Хочешь, чтобы я заменила тебе Шарлотту? – Я не собираюсь никого ни в чем заменять.

– Нет. Вовсе нет. Я понимаю, через что ты прошла. Ты недавно рассталась с этим парнем. Как его зовут?

– Андре. – Андре Кристиан Миллан.

Он вскидывает брови.

– Андре. Классное имечко. – Я уклоняюсь, но его слова задевают меня, поднимая настроение. – Я предлагаю скорее договоренность.

– Как и проституция. Так что ты это не в свою пользу говоришь.

Орион тяжело выдыхает. Он проводит ладонью по лицу сверху вниз.

– Я понимаю, почему ты вчера отклонила мое предложение – миссис Уоллас попросила меня показать тебе город. – У меня слегка приоткрывается рот. – Но она права в одном. Ты не можешь все время торчать на кухне. Тебе нужно гулять, и не в одиночестве. Мое предложение вот в чем: я покажу тебе город, а ты будешь сопровождать меня на мероприятиях. Я спрашиваю, потому что сам хочу этого, а не потому, что меня попросила мама друга.

Это предложение такое же, но в то же время совершенно другое. Сегодня оно звучит искренне. Я прокручиваю ответ в голове. Майами никуда не денется, даже если моя жизнь здесь станет чуть лучше, верно? Поэтому я отвечаю вслух:

– Хорошо.

Орион улыбается.

– Отлично.

Я выдавливаю улыбку.

– Похоже, у меня все-таки появится свой гид.

– Конечно, пусть пока будет так. В Англии много всего такого, чего карта тебе не покажет. Но я могу.

Я возвращаю ему свитер.

– А что, если Шарлотта появится завтра на твоем пороге?

– Ничего. Особенно после того, что мне рассказал Тедди. Видишь ли, магазинные пудинги на готовом порошке неплохие. – Он делает шаг назад и подмигивает. – Но я предпочитаю приготовленные с любовью.

Глава 10

Я пытаюсь отмыть посуду после утренней готовки, когда срабатывает таймер духовки. Он пищит и пищит, но Полли все нет. Такими темпами ее печенье «Джейми Доджерс» – тьфу, то есть бисквиты – сгорят, а я оглохну. Я вытираю руки о бабушкин фартук, затем подхожу к духовке.

Я уже переставила два противня из трех на разделочный стол, когда главный пекарь «Совы» вплывает через входную дверь.

– Что ты делаешь?

Крашу ногти и отбиваю чечетку. Я ставлю третий противень и закрываю дверцу духовки.

– Ваши бисквиты. Я боялась, вы не услышали таймер.

Полли снова накидывает фартук.

– Разумеется, услышала. Ведь я же здесь, не так ли?

Dios. Не моя кухня. Кухня Полли. Я поднимаю руки, признавая поражение, и возвращаюсь к мытью бесконечных мисок и приборов, которые понадобились, чтобы выполнить задание Полли на день из красной папки с рецептами.

Мои руки по локоть опущены в раковину, когда Орион входит через заднюю кухонную дверь в свободных спортивных штанах и беговой футболке с длинными рукавами. По сути, мужская версия меня, за исключением повязки на голове и конского хвоста.

Полли переставляет печенье на стенд для охлаждения.

– Доброе утро. Разве мы что-то на сегодня заказывали?

Расслабленный и с полусонными глазами Орион обращается к ней, глядя в мою сторону.

– Нет. Но, если мне не изменяет память, утренняя готовка заканчивается примерно в это время, и Лайла затем идет на пробежку. А я решил снова заняться бегом.

Ах вот как?

Полли склоняет голову набок.

– Еще один повод заправиться чем-нибудь сладеньким. В гостиной полно выпечки.

– Было полно, – говорит Кейт, войдя с двумя кофейниками. – У нас еще есть немного банноков, но от булочек «Челси» не осталось ни крошки.

Я заинтригованно вешаю кухонное полотенце. Полли приготовила банноки – пряные круглые лепешки, но я испекла булочки «Челси». Угощение из дрожжевого теста со смородиновой начинкой, похожее на булочку с корицей.

Полли поворачивается ко мне.

– Ты сделала меньше, чем указано в книге рецептов? Обычно всегда хватает на всю забитую постояльцами гостиницу, да еще и остается для служанок и садовников.

Теперь она обвиняет меня в лени? Я машу в воздухе красной папкой.

– Четыре дюжины, как и сказано в вашем рецепте.

– Интересно, – говорит Кейт. – Я видела, как мистер Хауэлл положил себе на тарелку три штуки. – Она поворачивается к Полли. – И кофе у нас почти закончился.

Полли отрывисто кивает, прежде чем подхватить два полных кофейника и вылететь из кухни.

Я бросаю взгляд на Ориона. Он стоит, облокотившись на стойку, руки скрещены, на губах хитрая улыбка. Его явно позабавило наше с Полли противостояние. Лучше, чем любые мамины телесериалы. Я говорю Кейт:

– Полли просит меня готовить утренние сладости последние несколько дней. Может, в следующий раз испечь побольше?

Она отходит к двери, в руках секатор и холщовая сумка.

– Пожалуй, да. Я думала, это случайность, но у нас ничего не остается с прошлой недели.

Орион пролистывает книгу Полли.

– Что ты добавляешь в свою выпечку, Лайла?

Я убеждаюсь, что нас никто не слышит.

– Скорее, суть в том, чего я не добавляю. Полли настаивает, чтобы я готовила по ее семейным рецептам, а не по своим. Но соотношение ингредиентов иногда неправильное. Поэтому я их слегка исправляю.

Я складываю посуду на открытые стеллажи.

– Но эти рецепты – британская классика, и они десятилетиями передаются в ее семье.

Я разворачиваюсь.

– Ты хоть раз пробовал ее булочки «Челси»?

– Да, и не раз. Она часто их мне дает, когда я привожу чай.

Я беру маленькую тарелку рядом с холодильником.

– Это моя. Она получилась слегка бесформенной, поэтому я ее оставила. Попробуй.

Он откусывает огромный кусок. Затем еще один.

Я убираю помытые ложки и мерные чашки.

– Конечно же, очевидно, что гости берут добавку из жалости ко мне, а я такая плохая, взяла и испортила…

– Лайла.

– И переделала…

– Лайла.

– Что? – Я сбрасываю бабушкин фартук.

– Это самая вкусная и умопомрачительная булочка «Челси», которую я пробовал в своей жизни.

Я смотрю на него как ни в чем не бывало.

– И, – продолжает он, – она все равно похожа на те, что я ел в детстве, но в разы лучше. А ты пробовала что-нибудь из своей выпечки сегодня?

– Немного, только чтобы проверить, все ли в порядке.

Орион отламывает половину булки и протягивает ее мне.

– Скажи мне, почему она вкуснее.

Откусив пару кусочков лакомства, я говорю:

– Чуть-чуть меньше сахара в тесте. Щепотка кардамона и корицы, а также я добавила лимонную цедру в глазурь. – Так делала моя бабушка.

Он облизывает пальцы.

– Больше никогда не буду в тебе сомневаться.

Я тоже облизываю пальцы.

– Уж постарайся, если действительно хочешь со мной тренироваться. Кстати, я отлично бегаю.

– Ничего, я не буду отставать. Но я должен тебя сначала спросить. Ты бегаешь, чтобы побыть одной и подумать? Если что, я не против. Или ты хочешь, чтобы я показал тебе новые маршруты? Большинство местных советуют туристам бегать вокруг города по пешеходной дорожке вдоль реки.

– Это единственный маршрут, по которому я бегала, – говорю я. – Только его я и знаю.

Я даже и не думала менять то, что меня и так устраивает.

– Что ж, ладно. – На его лице появляется что-то среднее между ухмылкой и улыбкой. – Тогда я покажу тебе, что ты все это время упускала.

Глава 11

Орион бежит рядом со мной, вероятно, скрывая серьезное жжение в легких за прерывистым дыханием и молчанием. Я не говорю ему, что бегу медленнее, чем обычно. Я не такая стерва. Большую часть времени. Но виды достойны нашего промедления.

Тяжело дыша, он выдает:

– Что это за светящийся круглый шар только что появился?

Я смеюсь; нет нужды смотреть на небо. Мы сходим с тротуара на скрытую тропу. Я даже не пытаюсь сдержать удивления, когда Орион приводит меня к живому калейдоскопу. Деревья низко прогибаются под весом остроконечной листвы, в то время как ветви молодых кустов тянутся вверх, едва их касаясь. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, образуя кружевные узоры на твердом грунте. Орион в этом свете похож на полосатого кота.

– Стоит вид неожиданной компании? – спрашивает он.

– Еще как. Невероятно.

Но эта тропа тянет не только мои мышцы – я бы выбрала это место, чтобы посидеть здесь в одиночестве и поплакать. Пострадать по людям. Я бы села здесь так же, как среди деревьев в национальном парке Олета Ривер рядом с бухтой Бискейн. Ожидая, пока зайдет солнце, и темнота заполнит недостающие кусочки мозаики в моем сердце.

Но сейчас я не сижу. Я бегу с определенной целью, медленнее, чем обычно, но все равно пробиваюсь вперед. Я уже и забыла, каково это. Надолго ли? No se[51]. Но этот просторный туннель не сковывает меня, как кабина авиалайнера «Бритиш Эйрвейз» или билет в один конец, который доставил меня сюда.

Мы продолжаем бежать, пока тропа не заканчивается. Мы оказываемся ближе к центру города, чем я думала. Вдали возвышаются стены Винчестерского собора. Магазинчики и автомобили представляют совершенно другой темп жизни.

Орион тычет меня локтем в бок.

– Мы пробежали половину круга, примерно три мили.

– Хочешь сказать, нам пора закругляться? – Однако это неплохой старт для того, кто давно не занимался бегом.

– Может, немного пройдемся? Наш магазин недалеко. Мне нужно собрать небольшой заказ, затем пробежать пару кварталов, чтобы его доставить. А ты сможешь попробовать наш чай.

– Попробовать чай. Это часть моей экскурсии по Винчестеру? – Я замедляю шаг, разминаю шею.

Орион не отвечает. Он согнулся пополам и хватает ртом воздух, словно стараясь сохранить его на потом. Это даже более, чем… мило.

Я разворачиваюсь, игриво толкаю его в плечо.

– Ты еще живой?

– Ха, черт возьми, ха, – говорит он и выпрямляется. – Хорошо бегаешь, Лайла из Майами. Но я скоро до тебя дорасту. Идем. Можем пройтись вокруг собора.

Я следую за ним по дорожке вокруг Винчестерского колледжа, прохладный утренний ветер обдувает мою горячую кожу. Я хорошо знаю этот участок, но Орион останавливается возле низкой кирпичной стены в конце дорожки.

Я мгновенно понимаю почему. Так же как секонд-хенд на прошлой неделе, стена была разрисована черной краской из баллончика.

– Опять?

– Та же банда. – Он указывает на нарисованную фигуру. – Что тебе это напоминает?

– Похоже на цепочки из цветного картона, которые мы делали в школе, когда отрываешь по одному звену каждый день декабря до самого Рождества. Только эти короче.

Кивая, он говорит:

– Думаю, это символы бесконечности. Но в отличие от того, что я стер с «Приходите снова», этот представляет несколько соединенных вместе. – Орион обводит пальцем одну из фигур, и он прав. Цепочка из трех символов бесконечности.

– Кто это делает и зачем?

– Явно не местные. Готов поспорить на свой магазин. Видишь ли, здесь есть одна лондонская инди-группа – точнее, вокалист, басист и барабанщик, а также их свита. Они проводят много времени в Винчестере. Слишком много времени, как всем кажется. Они всегда пытаются урвать что-нибудь редкое и интересное в «Фарлейс». И чаще всего устраивают дебош в пабах, закатывают скандалы и беспорядки, куда бы ни пошли. Они примерно нашего возраста, плюс-минус, и полные говнюки.

Я вскидываю брови.

– Но граффити?

Орион жестом предлагает пойти дальше.

– У меня и других владельцев соседних магазинчиков нет железобетонных доказательств, что это они. Но более чем достаточно причин их подозревать. Граффити появляются уже примерно год. Каждый раз они рисуют символ из своей песни. Не из названий, это было бы слишком очевидно. Но в одной из их композиций есть строчка «брось меня в бесконечность». А еще мы видели стрелы, короны… все ключевые символы, которые появляются в их песнях. Опять-таки мы ничего не можем с этим сделать, потому что никто не ловил их за руку.

Я чувствую, как хмурюсь.

– Казалось бы, музыкальной группе должно быть чем заняться, кроме как докучать жителям Винчестера.

– В нашем маленьком городке Хэмпшира есть кое-что, чего их вокалист, Рот Эванс, страстно желает. Больше, чем самую редкую виниловую пластинку из «Фарлейс». – Он смотрит мне прямо в глаза. – Джулс.

– Реми наверняка есть что сказать по этому поводу.

Орион бесцельно жестикулирует.

– Это да, но все не так, как ты думаешь. Я говорил тебе, что Джулс талантлива, но это было преуменьшение. Она не только пишет отличные песни, Джулс – превосходный вокалист. Ей скоро точно предложит контракт какой-нибудь музыкальный лейбл, и она станет известной.

– Ух ты. – Я улыбаюсь внешне и внутренне. Джулс мне сразу понравилась. – Значит, этот Рот хочет, чтобы Джулс присоединилась к его группе?

– Спит и видит. Он пытался переманить ее к себе из «Голдлайн», ее группы. – Мы пересекаем зеленый парк; нарисованные знаки указывают путь к собору. – Особенно после того, как он однажды выступил с ней. Боюсь, это все дело рук Флоры.

Я спотыкаюсь и чуть не падаю.

– Флоры?

Он вздыхает.

– В прошлом году вся свита Рота пришла в «Фарлейс». Флора поспорила с ними по какому-то дурацкому, связанному с музыкой вопросу. Они заключили пари на деньги, которых у Флоры немного.

Я качаю головой.

– И она проиграла.

– Именно. И Рот нашел золотую жилу. Он сказал Флоре, что простит ей долг, если она уговорит Джулс спеть с ним одну песню на Вин-фесте. – Я морщусь, и он добавляет: – Каждый октябрь здесь у нас проходит огромный уличный фестиваль. Рот на нем выступал и хотел, чтобы Джулс спела с ним дуэтом. Видела бы ты, сколько там собралось народу.

– Так это произошло?

– Ага, потому что Джулс настолько сильно любит Флору, что готова спеть с главным соперником «Голдлайн», чтобы спасти ее задницу. Джулс неохотно согласилась, и они до сих ссорятся по этому поводу внутри группы. – Он медленно кивает. – Рот и Джулс исполнили акустическую версию «Дрозда»[52]. Боже мой, ненавижу это признавать, но получилось просто потрясающе.

Мое сердце сжимается, потому что Стефани – большая поклонница Пола Маккартни. Каждый раз, когда мы катались по Майами, она настаивала, чтобы я включала его песни на «Спотифай».

Орион открывает веб-браузер в телефоне.

– Это Рот, сокращенно от Максимилиан Эванс Ротшильд III. Никто, кому дороги конечности, не станет называть его так в лицо.

Мои внутренности сжимаются по другому поводу.

– Погоди, дай посмотреть еще раз. – Я беру телефон. – Я недавно была в «Фарлейс» и видела этого парня вместе с Флорой. Они, казалось, о чем-то спорили, но ушли вместе.

Орион едва слышно ругается.

– Этого следовало ожидать. Она поймет, что с ним лучше не связываться, но моя сестра впечатлительная. У басиста Рота, Фитца, есть брат, который делает для них рекламу. Ему нравится Флора. До сих пор он просто выведывал про нее, но если так пойдет дальше, у меня появятся к нему претензии. После того, на что Джулс пошла ради нее, это будет подло. К тому же ему девятнадцать, а ей едва исполнилось пятнадцать. Мне это совсем не нравится.

Я оглядываю Ориона. Он выглядит усталым, и не только от бега.

– Хочешь контролировать ее каждую секунду?

– Не каждую, но столько, сколько понадобится. Но это то же самое, что пытаться уследить за шмелем, – криво усмехнувшись, говорит он, и я вспоминаю, как Пилар пыталась контролировать меня все эти годы. Защищать, направлять, ругать, когда я выходила за рамки. Чаще всего я ругалась в ответ с удвоенной силой, ставя ее на место. Майами заполняет мой разум и сердце. Я скучаю по сестре.

Орион разминает плечо.

– Теперь ты знаешь историю нашей проблемы с граффити. Рот и его команда просто пытаются так нами управлять. Ну, знаешь, доставать и действовать на нервы, потому что они не получили то, чего хотят. Но однажды мы их поймаем. – Он трет лицо и делает глубокий вдох. – А пока мы с тобой осмотрим эту маленькую церквушку, прежде чем отправиться в центр.

Маленькую церквушку? Едва ли. Тоска по дому испаряется, когда мы приближаемся к Винчестерскому собору. Я видела массивную конструкцию в готическом стиле издалека, но теперь стояла прямо перед возвышающимся фасадом с его сводчатыми витражными окнами. Собор такой красивый, что я не знаю, на что в первую очередь смотреть.

– Впечатляет, правда? – Я могу только кивнуть, и Орион добавляет: – Одиннадцатый век. Один из самых крупных соборов во всей Великобритании.

Мы обходим центральную часть здания, испещренную витражными окнами, отчего она похожа на крепкую реберную клетку. Середина выдается наружу с обеих сторон – в форме креста – как у Нотр-Дама де Пари. Хотя я видела этот собор только на картинках.

Орион щелкает языком, его глаза сверкают – тоже мило, и я знаю, что за этим последует.

– Согласно русскому суеверию, если возьмешь старую монету, обойдешь с ней три раза вокруг церкви, а затем отнесешь ее домой и положишь туда, где хранишь ценности, станешь богатой.

– Всего-то? А я тут строю планы, как заработать миллионы, накормив весь Майами кубинской выпечкой.

Мы уходим с территории собора по узкой жилой улице. Здесь больше причудливых домов и магазинчиков, больше старины.

– Кстати, что насчет кубинской выпечки? – спрашивает он.

– В смысле, достанется ли тебе что-нибудь еще попробовать? – усмехаюсь я. – Я только начала, но после похода в супермаркет начинаю думать, что у меня могут быть проблемы. Здесь нет пасты из гуавы, а без нее никуда. Мама мне немного отправит. Я нашла только фиговую пасту. Представляешь, фиговую!

– Подожди. – Он останавливается. – Урок от твоего гида. Никогда не смейся над фигами. Если ты заглядывала в книгу Полли, ты наверняка видела фиговый пудинг, фиговые пироги и фиговые булочки.

– Me cago en diez[53], – тихо говорю я. – Никогда не напоминай мне об этой ужасной красной книге.

– Посмотри-ка. – Он затягивает шнурки. – Я так тебя вывел, что ты заговорила по-испански. Держу пари, это было ругательство. Нужно будет запомнить.

Я косо на него смотрю.

– Продолжай упоминать Полли.

В чайном магазине «Максвеллс» я листаю брошюру с ароматами и ценниками. Я уже познакомилась с Тедди и Марджори, местными студентами колледжа, которые подрабатывают продавцами. Они искусно управляются с клиентами, в то время как Орион проскальзывает в подсобку.

Однако магазин удивляет меня не только разнообразием чая. Я не ожидала, что он будет так похож на пекарню «Ла Палома». Такие же светлые деревянные полы и чистые белые прилавки. Похожие промышленные подвесные светильники и свежая кремовая краска.

Орион возвращается дочиста отмытым и в свежей футболке с длинными рукавами (у него там что, их склад?). Он указывает большим пальцем в сторону сводчатого прохода позади прилавка.

– У нас там ванная комната, если тебе нужно.

О, моему мокрому лбу и каплям пота еще как нужно.

– Спасибо.

Проход ведет через небольшую кухню, однако это кулинарный город-призрак: все оборудование закрыто чехлами, а столы используются как склад. Здесь никто не готовит. Мне жаль это место и любое другое, в котором, очевидно, нет своего повара. Какая я глупая. Я закатываю глаза от самой себя, захожу в ванную, беру кусок мыла с ароматом гардении и включаю горячую воду.

Когда я возвращаюсь, Орион уже упаковывает заказ для клиента. Взвешивая и наполняя маленькие мешочки из фольги чайными листками, он вполне мог бы сойти за аптекаря, которого отправили вперед во времени в современный, наполненный светом магазин и одели в спортивную одежду. Дюжины металлических жестянок выстроились вдоль стены позади него, наполненные разнообразными травами и настойками.

– Все готово. Занесу это в бистро по пути домой. – Он указывает мне на небольшую стойку для дегустации в конце прилавка.

Я сажусь на стул.

– Ты сегодня работаешь?

– Позже, когда Тедди уйдет на занятия. Сначала я пойду навестить маму. – Это слово мерцает между нами. Мы замолкаем на несколько мгновений, затем Орион выдыхает через отстраненную улыбку. – Итак, как много ты знаешь о чае?

– Столько же, сколько ты о кубинском кофе. Чай в Майами обычно подается со льдом в уличных кафе.

Орион корчится, отчего ямка на подбородке становится чуть глубже.

– О, боже мой, какое кощунство. Эта работа буквально создана для меня. – Он подходит к разнообразию сортов на стене. – С чего бы начать? Хм-м-м-м-м, попробуем что-нибудь простое и классическое. «Английский завтрак».

Я наблюдаю за его действиями в сервисной зоне, где он кипятит электрический чайник, затем согревает небольшой фарфоровый заварник, быстро обдав его кипятком. Он играет бровями и тянется к одной из жестянок с чаем. Отмеряет. Ставит две чашки на поднос, а также мини-контейнеры с молоком и сахаром.

Наблюдение за ним успокаивает меня. Мое дыхание замедляется.

– Прямо целый ритуал.

Орион вытирает стойку чайным полотенцем.

– Если тебе нравятся ритуалы, подожди, пока мы дойдем до азиатских зеленых чаев. Или до улуна. – Он ставит передо мной поднос и садится на соседний стул.

Он сделал все это для меня, и это более чем просто мило. Это любезно с его стороны. Я с улыбкой тянусь к заварнику, но он ладонью останавливает меня. Его пальцы длинные и худые.

– Еще минуту. Время очень важно. Нельзя торопиться.

Время. Последние три месяца моим временем распоряжается семья, начиная от минут и заканчивая днями. Я не могла купить себе ранний билет на самолет или поторопить их.

– Лайла?

– Я… спасибо. – Орион наливает насыщенно-коричневый ароматный чай в наши чашки. – Посетители могут купить листовой чай, но не могут заказать здесь сразу напиток? Может, с булочкой или сконом?

– Пока нет. Мы унаследовали кухню вместе с магазином, но не готовы делать закуски.

Я смотрю ему в глаза, киваю, прежде чем взять чашку. Мне знаком вкус чая, но «Английский завтрак» обволакивает мой язык вкусами, которые я не могу назвать.

– Очень вкусно. Такой глубокий и насыщенный.

Орион улыбается.

– Принимается. Хочешь почувствовать себя истинной британкой и добавить немного молока?

Полагаю, да, таким простым незначительным способом. Может, дело в том, как он спросил – своим плавным тягучим акцентом, приправленным щепоткой нахальства. Я добавляю молоко и наблюдаю, как чай светлеет.

Орион тоже наливает немного молока в свою чашку.

– Со всеми этими разговорами про Джулс и «Голдлайн» я совсем забыл пригласить тебя на их концерт в следующие выходные.

Я делаю еще один глоток. Припоминая, как Орион взахлеб расхваливал ее голос и выступления, я с легкостью соглашаюсь.

– Отлично! Это… – Я вижу красноту на его щеках, и наша пробежка не имеет к этому никакого отношения. – Это твой гид по Винчестеру убеждается, что тебе будет с кем танцевать в субботу вечером.

– Буду ждать с нетерпением, – говорю я, и это правда.

– Итак, Лайла из Майами. – Он указывает на мою чашку. – У большинства местных есть чай, который они считают «своим». Ну, знаешь, их любимый сорт. Например, Виктория из секонд-хенда обожает цейлонский черный. Она всегда покупает только его. Нам нужно найти твой. Знаю, сначала нужно попробовать больше вариантов, но тебе нравится «Английский завтрак»?

Я уже почти допила свою чашку.

– Не знаю. То есть он мне очень нравится. Может, я не разбираюсь в чае, но я сразу отличаю качество, и это оно. Просто не уверена, что это мой сорт.

– Не важно. Полагаю, у меня есть почти три месяца, чтобы найти твой.

Он говорит так, словно это много и одновременно очень мало времени.

Глава 12

Сегодня самый теплый день в Винчестере с начала моего пребывания здесь. Надев легкое платье, я выискиваю на рынке подходящие ингредиенты для кубинских блюд. Тонкая лимонная глазурь солнечного света еще цепляется за вечер, когда я накидываю джинсовую куртку и располагаюсь в кресле во дворе гостиницы. Отсюда я звоню Пилар по FaceTime. По другую сторону лужайки Спенсер и Кейт собирают овощи в огороде.

Я замечаю, как он целует ее в лоб, и теряюсь в воспоминаниях о другом саде – саде моего двоюродного дяди в Маленькой Гаване. Там Андре меня впервые поцеловал.

Тот маленький участок земли хранит корни всей нашей семьи. Через четыре года после того, как abuela покинула Кубу, мой двоюродный дядя последовал ее примеру и отправился за ней следом через океан. Он взял свои скромные пожитки, а также тканевый мешочек, наполненный сухими кукурузными зернами с фермы его семьи. Кукуруза в Майами, кукуруза во всех Соединенных Штатах Америки – не очень. Он до сих пор сажает урожай каждый год. Мы делаем из этой кукурузы тесто. Мы едим то, что уродилось на кубинской земле более пятидесяти лет назад.

Также мы всегда устраивали большие семейные ужины в доме tío[54]. Многие годы к нам присоединялась Стефани, чтобы полакомиться жареной свининой, черными бобами и бабушкиным фланом. Летом, когда мне исполнилось пятнадцать, я пригласила и Андре. После ужина перед Стефани стояла одна задача: отвлечь бабушку, mis tias[55] и их вечно любопытные взгляды, пока я уведу Андре на задний двор. У меня был план.

Я повела его на невинную прогулку, чтобы показать заросли calabazas[56] и lechuga y cebollas[57]. Мы петляли между деревьями с авокадо и лаймом. Затем участок кукурузы – жемчужина сада. Будучи дерзкой кубинкой, я схватила его за руку и потянула в секретное укрытие между стеблями.

Кукуруза полностью проглотила нас и спрятала.

Когда он поцеловал меня, я почувствовала покалывание в конечностях, а в животе стали летать бабочки. Его губы на вкус были как флан, и кола, и лайм, который папи вручил ему в руки, – безмолвный знак одобрения от отца.

Todo está bien – все хорошо.

В тысячах миль оттуда, в этом английском саду, я гадаю, как в действительности дела у Андре. Он уже с кем-то встречается? Эта мысль давно роится в моем мозгу и становится все тяжелее с тех пор, как я увидела его «Инстаграм». Я наконец озвучиваю ее по FaceTime после того, как Пилар заканчивает рассказывать последние новости из Майами.

Пилар прыскает содовой, из ее носа вылетают пузырьки.

– Лайла. – Она снова кашляет, затем смотрит на меня поверх своего стакана.

– Просто скажи мне. Клянусь, я несколько дней не проверяла его «Инстаграм», но в последний раз, когда открывала его профиль…

– Саут-Бич. – Разумеется, она видела ту фотографию. В этом вся Пилар. Она сто раз скажет мне продолжать жить дальше и не обращать внимания на парня, который разбил мое сердце. Будучи хорошей сестрой, она будет добавлять советы и подсказки, обдумывать все за и против. Такая вот она.

– Ну? – с нажимом спрашиваю я. – Ты знаешь, с кем он был? Тебе хоть что-нибудь известно?

Она тяжело вздыхает.

– Ладно. Аннализа берет теперь уроки балета вместе с подружкой Кристофера Джеки, и…

– Просто скажи мне. – Я знаю, как плодятся слухи.

– В тот день на пляже Андре был с Крисом, Джеки… и Алексой.

Алекса Хихон. Она выросла вместе с Андре в Корал-Гейблс, и даже гуляла с нашей компанией несколько раз. У меня перед глазами вдруг пролистывается слайд-шоу каждого раза, когда они общались.

– Hermana, – твердо говорит Пилар, – клянусь, я не знаю, есть ли что-то между ними. – Я ей верю. Можно приукрашивать истории, но мы с Пилар не врем друг другу. Это одна из причин, по которой нам суждено достичь успеха вместе, как партнерам.

– Все нормально. – Андре, вероятно, пошел с ней на Саут-Бич как с другом. Наверняка между ними ничего нет. Или, может, он был на двойном свидании. Все, чего я хочу, это убежать от этой мысли по любой дороге, какую смогу найти в Винчестере.

– Только не накручивай себя, хорошо? – говорит она. – Держись того, о чем мы точно…

– Пили, мне пора. Поговорим позже. Besitos[58]. – Я сбрасываю звонок, не дожидаясь ответа. Мне нужно подумать над этой новостью. Пока моя сестра искала доказательства и проверяла факты, Стефани всегда была другой. Услышав о том, что Андре был на пляже с Алексой, она бы гневно ходила взад-вперед по этой прекрасной английской земле. Забыв даже о попытках решить что-то, Стеф позволила бы мне дать волю излишнему драматизму. Мы бы брюзжали и жаловались, может, придумывали бы коварный план мести покруче, чем в любом телесериале. В конце концов, мы бы смеялись не меньше, чем плакали.

Мне этого не хватает. И не важно, будь это драма, телесериал или реальная жизнь, я попросту больше не могла придумывать оправдания, чтобы не выходить с ней на связь. Я слишком долго откладывала это. Откладывала ее. Я открываю электронную почту и, написав и стерев как минимум десять строчек, останавливаюсь на варианте из всего семи слов:

Дорогая Стеф,

Привет. Нам надо поговорить.

Лайла

Завтра все зависит от нее. Я нажимаю кнопку «Отправить» и убираю телефон в карман джинсовки, заметив, как Спенсер помогает жене подняться с грядки. Они идут в мою сторону, а не к кухонной двери, как обычно.

– Хороший улов? – спрашиваю я, когда пара садится на оставшиеся два кресла.

– Сад прекрасно растет. Достаточно, чтобы на следующей неделе получились неплохие салаты. – Кейт встряхивает корзину, прежде чем поставить ее на траву. – Что касается других новостей, Полли сегодня подала заявление. Она отработает две недели и уйдет.

Я вовсе не удивлена своей вспышке радости; такая новость как раз кстати после разговора с Пили.

– Она не увольняется, – поправляет Спенсер. – Это временно. У матери Полли проблемы с сердцем. Ее сиделке предстоит операция на колено, и она берет отпуск до августа. Ее мать отказывается от помощи дежурной медсестры. Она такая упрямая. У Полли нет выбора, кроме как самой заботиться о ней. Мы пока подыщем ей замену. Раз уж ты работала с ней, мы решили, ты захочешь знать.

Прекрасная кухня «Совы» мелькает у меня перед глазами. Пустое пространство, никакой красной папки, и Полли не будет стоять над душой, не давая мне развернуться?

– Не нужно искать ей замену. Я сама без проблем со всем справлюсь. И Полли вовсе не обязательно отрабатывать эти две недели.

Спенс склоняет голову набок.

– Что ж, хорошо. Ты определенно способная.

– Способная, да, но ты вряд ли захочешь принимать на себя весь объем работы, – добавляет Кейт. – Ты ведь здесь не Золушка, чтобы работать целый день, не имея свободного времени на развлечения.

Я пялюсь на свои руки, замечая ожоги от невнимательности и постоянно сухую кожу от вечного обилия муки. Но как по мне, это прекрасно. Кухня всегда была тем замком из сказки, о котором я мечтала.

– Пожалуйста. Я этого хочу.

Кейт тихо советуется со Спенсером. Кивает.

– Хорошо, но при одном условии. Ты готовишь завтраки и выпечку, но я буду готовить и накрывать на стол к послеполуденному чаю, как это делает Полли. А ты в это время сможешь гулять.

– Договорились, – говорю я, затем наконец озвучиваю свое желание. – Знаю, это традиционная британская гостиница, но вы не против, если я начну добавлять кубинский хлеб и выпечку в меню?

Спенсер отвечает:

– Мы не против того, чтобы ты добавила немного разнообразия. Давай, посмотрим, как пойдет?

Они уходят, оставив мне больше, чем новую работу. Мысли об Андре и Алексе на песочке Саут-Бич снова разрастаются во мне, как овощи в саду моего дяди. На этот раз я не могу их отогнать. Возможно, я приврала Пили. Совсем слегка. Ничего не нормально. И я хочу знать – наблюдала ли Алекса за нами в компании все те годы? Наблюдала ли она, как Андре целует меня, а его рука скользит по моему обнаженному бедру, пока мы лежим у его бассейна? Ждала ли она все это время и скользят ли теперь его руки по ее коже, смазывая солнцезащитным кремом и игриво оттягивая лямку купальника между лопатками?

Стефани всегда говорила об эмоциональных крючках – маленьких травмах и воспоминаниях, которые причиняют тебе боль каждый раз.

Андре уже с кем-то встречается? Вот мой крючок.

Глава 13

Орион должен прийти через пятнадцать минут, чтобы мы вместе пошли на концерт Джулс, а я играю в гляделки со своим шкафом. Пока что я выигрываю. Но это не означает, что я уже одета. Вдобавок к моей привычной прокрастинации сложно сконцентрироваться на выборе одежды, когда твой разум сам похож на шкаф. Мысли висят на вешалках в виде изображений старых друзей, новостей о бывших бойфрендах, пляжах и неотвеченных вопросах.

Рецепт для расставания

Секреты из кухни Лайлы Рейес

Ингредиенты:

Кубинка – 1 шт.;

Кубинец – 1 шт.;

Выпускное платье цвета шампанского – 1 шт.;

Сандалии с завязками – 1 пара;

Золотистый клатч – 1 шт.;

Лучшая подруга – 1 шт.;

Сестра – 1 шт.;

Мука;

Вода;

Дрожжи;

Сахар;

Соль;

Топленый жир.

Способ приготовления:

Слушайте – потрясенно – как парень, с которым вы встречались три года, говорит вам, что он уходит, но не потому, что не любит вас. Он просто не может больше с вами видеться и ему нужно побыть одному. Бегите в дом лучшей подруги и проплачьте несколько часов, пока она придумывает бесконечные планы его убийства самыми изощренными способами. Во время выпускного вечера, пока все одноклассники танцуют, испеките дюжину булок хлеба.

*Не трогайте наряд на выпускной. Ваша сестра сама уберет его из шкафа, и вам не придется его снова видеть.

Готовить при температуре 450 градусов по Фаренгейту – идеальная температура для pan Cubano[59].

Три громких стука в дверь спальни отвлекают меня от моего шкафа с мыслями.

– Лайла? За мной уже приехали, так что я ухожу! – вопит Гордон. – Ри никогда не опаздывает. Так что прими это к сведению.

Я определенно не собираюсь признаваться Гордону в том, что еще не одета из-за обрушившегося на меня потока мыслей.

– Почти готова, спасибо! – кричу я в ответ. – Увидимся в клубе.

– Хорошо!

«Одевайся теплее», – предупредил меня Орион этим утром во время нашей пробежки вдоль реки Итчен. А затем еще раз, когда мы расстались у «Совы» перед работой. Быстро нанеся сыворотку для волос, я мысленно примеряю еще несколько образов в голове.

Телефон звякает на письменном столе.

Орион: Я внизу.

Я: Так рано!

Гордон не шутил.

Я: Спущусь через 5 мин.

Орион: Ок, я пока тут померзну.

Я не отвечаю.

Возвращаюсь к шкафу, времени совсем мало. Я сдаюсь и беру один из свитеров Пилар из искусственной шерсти. Я срываю бирку и надеваю его вместе с парой черных обтягивающих джинсов. И раз уж я выбрала «Что не стоит носить в Майами поздним июнем», я надеваю пару тонких носков и черные ботинки сестры. Акцент Ориона звучит в моей голове, поэтому я накидываю толстый серо-черный шарф с принтами в виде животных. Один взмах тюбиком помады MAC пылкого цвета, и мои губы как алые грейпфруты.

Я бегу вниз и распахиваю парадную дверь «Совы». Я запыхалась сильнее, чем должен любой бегун. Что ж. Орион тепло одет: на нем коричневый кожаный бомбер, вокруг шеи повязан клетчатый шерстяной шарф темно-синего цвета.

– Ну и холодрыга, черт возьми, – говорю я. – А приходить так рано – это чисто британская фишка?

Он делает шаг назад, и я закрываю за нами дверь.

– Это называется пунктуальность, и этот вопрос наталкивает меня на мысль, что опаздывать – это твоя фишка.

– Не всегда. – Я надуваю губы. – И я никогда не опаздываю на кухню.

Его улыбка согревает лучше любой одежды.

– Здорово выглядишь. Ты вняла моему совету. Типа, – опасливо добавляет он.

Я перекидываю ремешок сумочки через плечо.

– Что значит «типа»?

Все выходные парковка «Совы» была перекрыта из-за дорожных работ. Мы заходим за угол, и я резко останавливаюсь.

– Подожди. Мы на этом поедем? – Я не трусиха, но я никогда не ездила на мотоцикле, который стоит на пятитысячном месте в моем списке топ-10 вещей, которые я должна успеть сделать в жизни.

– Это, – говорит Орион, указывая на черную двухколесную машину преждевременной смерти с коричневым кожаным сиденьем, – «Триумф Бонневиль» 1982 года. Полностью восстановленная, хоть и немного шумная.

Я вспоминаю грохот, окутавший кухню «Совы» в первый раз, когда я с ним познакомилась.

– Э-э. Но…

Он усмехается и качает головой.

– Подойди ближе, Лайла. Она определенно лает громче, чем кусает.

Я не двигаюсь с места.

– Она?

– Да, а что? Ее зовут Милли, и она принадлежала моему дедушке. Теперь она моя лучшая подружка. Таких больше не делают. Милли – это классика.

По моему телу пробегает дрожь.

– Может, есть веская причина, по которой их больше не производят. Может, потому что они груды металла, уничтожающие все живое.

– Посмотри, она безобидная. – Он берет меня за локоть, подводит к Милли. – Я ее отполировал. Тебе же не страшно, ведь правда?

¡Carajo! [60]

– Разумеется, нет. Просто это… опасно.

Орион встает между мной и мотоциклом как примиритель.

– Я начал управлять этим байком с самого детства, задолго до того, как получил права. Сотни часов без единой аварии, и я могу доехать до клуба с закрытыми глазами. Конечно, я не могу обещать, что с нами точно ничего не произойдет. Но разве можно утверждать обратное, когда сходишь с тротуара где угодно в городе?

Перечить своему принципу, или трем принципам, перевернуть свой мир с ног на голову? Никогда. Я качаю головой.

– Понимаю. Но мне не нравится приглашать людей, – он вскидывает бровь, – а особенно подопечных тургида, на занятия, которые могут причинить им физический вред.

Разумеется, нет, он просто не мог так поступить. Только не этот парень, который пережил столько боли, что ее хватило бы, чтоб вымостить все улицы Винчестера. Я расслабляюсь.

– Ладно, хорошо. – Я снимаю резинку с запястья и затягиваю выпрямленные утюжком волосы в хвост. – Я только сбегаю за курткой.

– Не нужно. Нам пора, а то пропустим выступление «Голдлайн». – Он открывает рюкзак и вытягивает знакомую серую шерсть. – После того как ты рассказала о том, какие вещи упаковала с собой в Винчестер, я не был уверен, в какой ты ситуации относительно верхней одежды.

Я надеваю его кардиган поверх свитера с круглым вырезом. Свитер Ориона мягче, чем плащ, висящий в моем шкафу. Я могла бы в нем потеряться. Я поправляю шарф, чтобы концы спадали на грудь.

– Это скоро станет привычкой.

– Я знаю привычки похуже, – говорит Орион, затем запрыгивает на байк. – Твоя очередь.

Я занимаю оставшийся участок кожаного сиденья позади него и ставлю ботинки, куда он указывает.

Орион наклоняется вперед.

– Хватай меня за пояс и не отпускай. И наклоняйся со мной на поворотах. – Он заводит Милли. Двигатель вибрирует под моими бедрами. – Держись, Майами!

Орион едет медленно, пока мы катимся по Сент-Кросс. Затем, когда подъездная дорога становится шире, он игнорирует мою мотоциклетную девственность. Я бегала по этой дороге. Мы бегали по этой дороге. Но на байке все мои чувства притупляются ночью и скоростью.

В первые минуты я невольно думаю о серебристом кабриолете Андре. Даже на полной скорости наши дни в Майами преследовали меня теплым тропическим бризом, который обдувал нас, пока мы катались по Коллинз-авеню. Но мотоциклу Ориона плевать на мои воспоминания. Громче, чем старые слова в моей голове, двигатель и умелый водитель борются за победу. В воздухе витает запах хвои и травы, он впивается в мои ноздри, как уличный наркотик.

Высокая скорость прижимает меня к спине Ориона. Вскоре я вцепляюсь в него сильнее и кладу щеку на потертую кожу. Мне тепло в его свитере, руки обвивают его тело. Я закрываю глаза и наслаждаюсь, пока байк не замедляется и Орион не сворачивает на забитую парковку.

– Уже приехали?

Я только что это сказала?

Очевидно, да, потому что Орион смеется, паркуя байк. Он помогает мне слезть. Мое тело все еще думает, что мы преодолеваем повороты и изгибы дороги, рычание двигателя эхом отдается в ушах.

– Доставил тебя сюда одним махом, и ты даже успела насладиться поездкой.

– Я… ага, – говорю я, пока ноги вспоминают, как ходить.

– Тогда ты можешь отпустить мою бедную, ни в чем не повинную куртку, прежде чем мы войдем внутрь?

Я опускаю взгляд: мои руки инстинктивно сжимают его предплечье, как клещи.

– Ой, прости. Я даже не заметила.

– Милли умеет производить впечатление. – Он снова смеется и выглядит одновременно заботливым и самодовольным. – Так, значит, тебе понравилось.

Глава 14

Мои ноги привыкают к земле к тому времени, как мы подходим к белому зданию с покатой крышей и черной окантовкой. Над входом висит вывеска «Врата в рай», но местные называют этот клуб просто «Врата».

Внутри рассеянный свет отбрасывает призрачный оттенок. Пот, хмельное пиво и букет из сотни парфюмов преследуют нас, пока мы локтями проталкиваемся через толпу. Орион кладет руку мне на спину и ведет нас прямо в центр зала. Реми и компания заняли нам места, и это хорошо, потому что свободных совсем не осталось.

Наша группа притащила два круглых столика на одной ножке и сдвинула их вместе. Я слежу за Флорой с парой девчонок и парней в дальнем конце. Мы протискиваемся на наши места.

Гордон машет, а Реми слева от меня после приветствия говорит:

– Значит, ты пережила Милли? А ты смелая, Лайла. Ри просто зверь на этой штуковине. Обычно он одалживает машину отца, когда нужно кого-то подвезти.

Орион наклоняется вперед.

– Заткнись.

Я поворачиваюсь и искоса гляжу на своего шофера.

– Машина? У тебя есть доступ к машине, и ты…

– Сейчас выступят «Голдлайн». – Орион краем глаза смотрит на меня. Губы гневно поджаты.

– Мы не закончили, – говорю я.

– Время для музыки, Лайла.

Правда спасает его, и толпа приветствует на сцене «Голдлайн». Реми знакомит меня с составом. Первой выходит Лея – барабанщица, затем Тристан и Джек – один на клавишах, другой – на басу. Наконец, Карли, миниатюрная брюнетка с акустической гитарой, подходит к микрофону на штативе. Она представляет Джулс. Вокалистка появляется в длинном бордовом платье, поверх которого накинута черная кожаная байкерская куртка; волосы цвета розового лимонада распущены.

Перед ней выступала нелепая девчонка, которая страдала отрыжкой после крепкого сидра и не могла прямо сидеть на стуле. В руке Джулс микрофон, а позади – талантливые музыканты; она профессиональная искусительница с плавным полированным голосом. Джулс поглощает сцену.

После нескольких песен я понимаю, какую музыку они играют. Пилар описала бы ее лучше, но даже я знаю, что «Голдлайн» заимствует свое неоднородное звучание из различных жанров и десятилетий музыкальной истории. Немного альтернативы, немного фолка, присыпанных сверху небольшим количеством остроты, чтобы многозвучный строй синтезатора и гитары не был слишком вычурным.

Орион замечает мой направленный в сторону взгляд.

– Нравится? – спрашивает он тихо и туманно, как свет в зале, и я знаю, что он имеет в виду музыку. Я едва дышу.

– Джулс создана для песен. – Ее легкий, но отлично контролируемый голос ловит мое сердце на крючок.

Орион придвигается, кожа трется о мою руку.

– Она написала большую часть песен. Помнишь ту сиреневую тетрадь, которую она везде с собой носит? – Он машет в сторону сцены. – Поэтому мы ее балуем.

Я теряю время между акустической балладой и темной альтернативной импровизацией. Я возвращаюсь в реальность, когда свет в зале включают на небольшой перерыв. Пять песен пронеслись как один миг.

Реми вытягивает шею и оглядывает клуб, прежде чем наклониться к нам с Орионом.

– Боже мой. Джейсон Бриггс здесь. На шесть часов.

Орион указывает на высокого рыжего с двухнедельной щетиной.

– Он работает помощником продюсера в «Фор Поинтс Рекордс». Джулс просит Реми следить за Твиттером лондонских скаутов и менеджеров, чтобы понять, на какие шоу они ходят. Всегда есть шанс, что это произойдет.

– Думаешь, он пришел послушать Джулс? – спрашиваю я, после чего Гордон навостряет уши.

– После них еще много групп, но будем надеяться, – говорит Реми. – Не знаю, во сколько он пришел. – Реми поворачивается из стороны в сторону. – Черт, он должен ее послушать, но свободных мест больше нет, а менеджмент не позволит никому долго ошиваться с краю.

Менее чем через десять секунд дискуссии мы играем в музыкальные стульчики. Гордон сигнализирует Бриггсу занять его теперь свободный стул рядом с Флорой, затем садится на место Реми. Тот проскальзывает на мой стул. А я? Мне остается одно самое логичное решение – сесть на колени Ориону Максвеллу. У меня нет привычки сидеть у парней на коленях, особенно если я знаю их менее двух недель, но ради Джулс я готова потерпеть. Владелец этих коленей широко улыбается, придвигает меня ближе, словно в этом нет ничего такого.

И все же.

– Ты… Ты уверен? Я не слишком тяжелая? – Я делаю ударение на слове «тяжелая», и мое сердце трепещет, как крылья мотылька.

– Тебе не о чем беспокоиться. – Орион сдвигает меня в сторону, мои ноги перекинуты через его правое бедро.

Свет гаснет, и толпа зовет группу обратно на сцену. Джейсон Бриггс садится на место Гордона, пишет кому-то сообщение, но мы не падаем духом. Я больше занята балансированием на колене Ориона, чтобы окончательно не захватить его личное пространство. Джулс поет первые несколько тактов запоминающегося акустического кавера на песню группы Aerosmith – Dream on, а я все ерзаю, словно мне в штаны заполз пьяный кубинский муравей.

Не помогает: я чувствую на шее теплое дыхание Ориона. Он обвивает меня руками и прижимает к груди.

– Расслабься, – говорит он, пока Джулс запевает припев своим великолепным сопрано. – Представь, что мы едем на байке.

Он прав. Это меня успокаивает. Мы проезжаем остаток концерта вместе, наклоняясь в поворотах и преодолевая мелодичные изгибы. Я теряюсь в ощущениях и музыке, но дело не только в захватывающей езде на байке и наборе отличных песен. Все вокруг для меня новое; в последнее время новизны все больше и больше. Даже сейчас – девушка из Майами в британском клубе слушает британскую группу, сидит на коленях британца в его теплом свитере. Я невольно этим наслаждаюсь. Мои пульс и дыхание поддерживают стабильный ритм, играя против потертой коричневой кожи и мятно-цитрусового аромата мыла, которым пользуется Орион.

* * *

За кулисами чувствуешь себя, как в центре парада Марди Гра. Мы с Орионом держимся вместе, однако потеряли остальных. Меня чуть не затаптывает группа девушек в расшитых блестками мини-юбках и лакированных туфлях на острых, как шило, шпильках.

После того как мы с Орионом обрушиваем на нее град похвалы за выступление, Джулс хватает меня за плечи.

– Скажи мне, что Реми не пошутил и это правда. Джейсон Бриггс действительно сидел за вашим столиком? Я ни черта не видела при том освещении.

Я откашливаюсь и решаю опустить подробности о том, как именно мы сидели.

– Правда. И он точно видел вторую часть твоего выступления. Он все еще был там, когда мы ушли.

– Это означает, что теперь я должна следить за его «Твиттером». Он всегда подводит итоги на выходных и намекает на то, что ему понравилось, – сообщает мне Джулс, затем бросает взгляд на стропила. – Зачем я себя мучаю? – Она указывает на фото группы, напечатанное на стене. – Вы не хотите остаться? Сейчас будет выступать «Глиттр».

«Глиттр»? Ух ты. Я вспоминаю о туфлях на шпильках и расшитых блестками юбках. Подходящее название.

– Мы пришли послушать тебя, – отвечает Орион. – К тому же я слышал их раньше, и их звучание – космическая смесь электронной танцевальной музыки, кей-попа с дозой «Аддерала»[61] и циркового представления.

Передернувшись, я собираюсь высказать свое мнение, но между нами появляется Гордон.

– Ребят, вы не видели Флору? Она была с нами, а потом мы с Реми пошли за напитками, и она… исчезла. Все собираются уходить, но мы не хотим оставлять ее. На сообщения она не отвечает.

Орион превращается из любителя концертов в заботливого опекуна меньше чем за полсекунды. Он хмуро смотрит на Гордона.

– Мы ее найдем. Собери остальных и ждите нас возле кассы.

Я иду за ним по пятам, пока мы пробираемся по залу в поисках наших мест, которые теперь заняты. Джейсон Бриггс все еще смотрит концерт, но Флоры там нет.

– Это похоже на нее – исчезнуть и не отвечать на сообщения? – спрашиваю я.

– Нет… да. Да, это, черт возьми, на нее похоже. – Орион сует руки в карманы куртки. – Шесть месяцев назад ты бы услышала другой ответ.

Мы разделяемся. Я осматриваю дамскую комнату, пока Орион проверяет служебный выход. По пути назад, не найдя Флору, я замечаю, что люди ходят туда-сюда по узкой лестнице в лобби. Лестница приводит меня в мезонин, где люди могут пообщаться. Но толстые опорные колонны загораживают весь обзор.

Я не могу найти пасту из гуавы в Винчестере, однако нахожу сестру Ориона, десять секунд пропетляв сквозь толпу в мезонине. Флора стоит спиной к стене, перед ней парень в вязаной шапочке и фланелевой рубашке. Я быстро отправляю сообщение под музыку «Глиттр». Орион точно описал стиль этой группы; их звучание было странным в плохом смысле этого слова.

Орион появляется, обходит меня и зовет Флору. При виде брата выражение ее лица меняется с мечтательного на испуганное.

– Ты не отвечаешь на звонки, – говорит брат. Сегодня он не использует никаких ласковых кличек.

– Тут шумно, – парирует она.

Орион стоит на своем, скрестив руки на груди.

– Твои друзья ждут тебя у кассы. Они не хотят уходить без тебя.

Парень отходит назад, но всего на шаг.

– Я провожу Флору домой. В целости и невредимости.

– В следующий раз, Уильям, – говорит Орион.

Флора гневно фыркает, бросает взгляд на часы.

– Но мы собирались…

– В следующий раз. Ты пришла сюда с Гордоном и своими друзьями. А они уходят.

Сдавшись, Уильям поднимает обе ладони в воздух. Он поворачивается к Флоре и смотрит на нее, прищурив темные глаза.

– Звякни, когда сможешь.

Флора безжизненно ему улыбается, затем проносится мимо нас, не сказав ни слова. Уильям кивает Ориону и направляется обратно к лестнице.

– Итак, – говорю я, пока мы спускаемся. – Вы двое знакомы.

– Это Уилл. Помнишь, я говорил, что один из айтишников Рота Эванса подбивает клинья к Флоре?

Я инстинктивно смотрю назад.

– Выглядело не очень. Он определенно, э-э, подбивает клинья.

Орион ведет меня наружу.

– Могло быть и хуже. Если Уилл здесь, высока вероятность, что остальные прихвостни Рота тоже тут.

– Значит, не только Джейсон Бриггс пришел послушать «Голдлайн».

Мы пересекаем автостоянку, петляя между припаркованными в два ряда машинами.

– Точно. Джулс сегодня представила три новые песни, включая ту про поезда, которая тебе понравилась. – Он указывает на серебристый «Лендровер». – Смотри. Это авто Рота. Так и знал. Они приехали сюда из Лондона не ради того, чтобы послушать «Глиттр». В Лондоне сотня отличных певиц, но Роту нужна Джулс, ее особенное звучание, и, по правде говоря, я не могу его за это винить. – Орион останавливается как вкопанный в пяти футах от мотоцикла и выдыхает. Затем выдавливает подобие улыбки. – После Флоры и всего этого я не прочь прогуляться. Здесь неподалеку есть клевое место, которое внесено в твою экскурсионную программу. Ты не против, или тебе завтра рано вставать?

Я уже рассказала Ориону про то, что буду готовить на всю «Сову и ворона» одна. Но я уже приготовила этим утром всю выпечку на сегодня, а также на воскресенье (шоколадные сконы, утренние булочки, бабушкин масляный торт и сахарное печенье) – единственная привычка Полли, которой я придерживаюсь.

– Завтра могу спать допоздна, так что идем. А у нас есть экскурсионная программа?

– Что бы я был за гид без нее?

Свитер Ориона отлично согревает меня, пока мы гуляем по небольшой части города рядом с «Вратами». В этом месте река Итчен разрезает центр города. Мы проходим по древним мостам; вода с шумом течет под нами. А Орион – ходячий учебник истории.

– Эта старая мельница была построена в 1086 году. Ее использовали как прачечную во время Первой мировой войны. Наша река Итчен составляет в длину двадцать восемь миль. Винчестер был заселен с доисторических времен, но огонь уничтожил большую часть города в 1104-м. Архиепископ приказал отстроить его.

Я с удовольствием слушаю, но пейзаж и улицы начинают казаться знакомыми. Слишком знакомыми. Я вспоминаю свою собственную небольшую историю.

– Погоди. Если Бродвей здесь, значит, мы могли проехать сюда прямо по Сент-Кросс за пару минут. Но мы поехали по этой супердлинной проселочной дороге по окраине города и оказались с другой стороны?

Он приподнимается и опускается на носочках своих потертых ботинок.

– И?

– И? И Реми сказал, что ты мог взять машину отца.

– Я часто ее беру. – У него урчит в животе, и мы разражаемся смехом. – Перекусим? Можем заглянуть в «Теско». Мой ужин был… никаким.

Мы идем в супермаркет в конце улицы.

– Ты пытаешься отвлечь меня от своей махинации с мотоциклом, сказав одержимому своим делом повару, что ты ешь всякое дерьмо?

– Всего лишь констатирую факты. Я съел только яблоко и сэндвич с сыром.

У него получается меня отвлечь.

– Жаль. Теперь, когда кухня «Совы» полностью в моем распоряжении, я собираюсь начать готовить все кубинские блюда, какие смогу, из английских ингредиентов. – Мой голос надламывается. – Мне этого не хватает.

– Представляю. В Лондоне есть пара местечек, но не думаю, что я пробовал кубинскую кухню. Ты ведь со мной поделишься?

Коварные британцы и их махинации с мотоциклами не заслуживают улыбок, но пустой желудок Ориона Максвелла, детский энтузиазм и игра бровями не позволяют мне сердито на него смотреть.

– Мой тургид не должен выживать на одном чае и сэндвичах с сыром. – Мы заходим в «Теско». – Ты бери что-нибудь перекусить, а я поищу новые маски для лица. – Моя кожа скучает по высокой влажности Флориды.

Выйдя из супермаркета, мы оставляет центр города позади. Орион даже намека не дает на то, куда мы идем, пока он ведет меня вверх по склону дорогого района с огромными домами.

Район скармливает нас тропинке, отмеченной перилами из кованого железа и широкими ступеньками.

– Тут темно и ступеньки немного крутые, но у нас обоих крепкие ботинки. И то, что нас ждет в конце, того стоит. – Он достает телефон, нажимает на иконку фонарика, и просит меня последовать его примеру. – Ты мне доверяешь?

Есть три вещи, которым я безоговорочно доверяю: бабушкины рецепты и ее авторские вариации, наш семейный бизнес – то, как он работает, и город, в котором он работает. Но до сих пор этот парень старался обучить, нанести на карту, развлечь и согреть в мягком, сером, шерстяном свитере этот неохотно приживающийся трансплантат Майами. Прямо сейчас ему я тоже доверяю. Может, даже больше, чем должна, учитывая, сколько времени мы знакомы.

– Веди.

Глава 15

Тропа и ступеньки довольно крутые, но это не проблема для легких бегуна. Секретная дорожка заканчивается огороженной площадкой, и вид с нее поглощает все мои слова. Как будто снова оказавшись со Стеф в Диснейленде, я бросаюсь к мареву ночных огней города под нами. Винчестер раскинулся, как перевернутая вверх тормашками галактика золотых угольков. Мы так высоко! Деревья светятся, и здания мерцают на фоне сине-черного неба. Железная дорога изгибается как хвост кометы. Массивный собор в центре словно погружен в желтый свет софитов.

– Холм Сент-Джайлс. – Орион указывает на раскинувшийся парк на холме слева от нас. – Идем. Надеюсь, трава не слишком мокрая.

Она не совсем мокрая, но достаточно влажная, потому что это Англия. Орион веселится, смотря, как я со скорченным лицом неуклюже сажусь на покрытую росой траву.

– Раз уж тебя так веселит моя мокрая задница, я жду, что ты низвергнешь на меня какой-нибудь миф про траву, – говорю я.

– То есть теперь ты просишь, чтобы я рассказывал тебе о суевериях? А я-то думал, мои факты и история Винчестера так тебе наскучат, что ты тут же захочешь обратно в Майами.

Последнее слово внезапно набросилось на меня, а я не вооружена и ослаблена пейзажем, мотоциклами и музыкой. «Estoy aqui – я все еще здесь», – говорит Майами. Будто я могла о нем забыть. Но на этот раз Майами оставляет лишь легкую рану на моей коже, потому что я позволила этому светящемуся внизу городу изменить меня. Я могу целиком принадлежать одному месту, но я буду сидеть на холме и наслаждаться моментом. Может, я даже полюблю это.

– Лайла. Я не хотел…

– Покажи, что в пакете, – говорю я.

– Сейчас. Но я знаю, что ты хочешь…

– Я хочу, чтобы твой урчащий желудок наконец заткнулся.

Орион выдыхает, от облегчения или от шутки – я не знаю. Но он трясет коричневым пакетом.

– Несколько классических британских снеков для твоего посвящения.

– Эй, моя жизнь не лишена британских вещей на сто процентов. – Я достаю телефон и показываю ему фото своего бирюзового «Мини Купера».

– В самом деле. – Он поднимает на меня взгляд, улыбается. – Тебе идет. Яркий цвет – то, что надо для Майами.

– А еще он быстрый. Скучаю по нему.

– Потерпи немного. Оглянуться не успеешь, как вы воссоединитесь. – Он произносит эти слова как клятву. – Осталось меньше трех месяцев.

Дни идут на убыль, как луна. Я вижу ее: она выглядывает из-за дерева на верхушке холма, пухлая и круглая. Затем я поворачиваюсь к Ориону, и, возможно, вид одной красоты позволяет мне по-настоящему оценить другую. Орион Максвелл привлекателен. Скорее, даже очень привлекателен. Легкая неряшливость – потертая кожа, изношенные ботики, непослушные кудрявые волосы – выглядит завораживающе на освещенном огнями города лице с острыми чертами и голубыми глазами, словно с палитры художника. Следующие слова срываются с языка, словно они до этого застряли в воображении, полном облаков:

– Что я за повар? Отвлекла тебя от твоего пакета со снеками.

– Точно. – Обрадовавшись, Орион готовит наш небольшой пикник. – Чипсы с беконом «Уокерс». А на сладкое – батончики «Аэро» и «Дейри Милк». – Наконец он представляет знакомую бутылку огромных размеров. – Ага, снова «Олдфилдс». Я торопился, так что взял то, что ты уже пробовала.

Он наливает крепкий сидр в два чистых пластиковых стаканчика.

– Продавец в «Теско» закинул их, когда увидел припасы, и я упомянул про холм. Так что нам не придется пить из горла. – Мы чокаемся стаканчиками. – Как дикарям.

Я кутаюсь в свитер Ориона, пью сидр и пробую еду. Мне сразу нравятся чипсы с беконом. Как и вид. Еще одна вещь, в которой я могла потеряться с ним в качестве тургида и, может, даже нового друга, показывающего мне окрестности.

Орион замечает, как я смотрю на небо.

– Любуешься звездами? – спрашивает он.

Я откидываюсь назад; волосы падают на влажную траву, но мне все равно.

– Искала тебя. Твое созвездие.

Он улыбается.

– Это дело рук отца. И поэтому мама выбирала имя для Флоры. Орион – мифический греческий охотник. Отец всегда охотился за отдаленными местами. Добавь сюда любовь к астрономии и получишь имя, за которое тебя будут дразнить в школе.

– Это отличное имя. Уникальное и сильное, – говорю я.

– Спасибо, теперь оно мне нравится. Я перерос это. Но тебе меня не найти сегодня на небе.

– Почему?

– Орион видно ночью в северном полушарии в зимние месяцы. Созвездие возвращается сюда в начале августа, но только ближе к рассвету. – Он толкает меня в бок. – Орион работает с тобой в одно время.

– Я все еще буду в Винчестере в августе, чтобы просыпаться рано утром и замесить тесто. Придется выйти и посмотреть, если я смогу что-нибудь разглядеть за туманом и городскими огнями. Никогда не была в хорошем месте для наблюдения за звездами. Мы путешествуем в основном по крупным городам, таким как Майами. – В моем ярком и красивом доме никогда не бывает достаточно темно.

– Шутишь. – Даже в темноте я вижу притворный ужас на его лице. – Твоя экскурсионная программа расширяется с каждой минутой. Здесь есть великолепное место для наблюдения за звездами. Темно, хоть глаз выколи. Пешком туда не дойдешь, но если запрыгнуть на Милли, то не так уж далеко.

– Я не против. – Глубокий вдох и выдох. – Только последние пару недель я могу смотреть на звезды и не плакать. После похорон бабушки я не могла. – Я поворачиваю голову и вижу, как он выжидательно замер. – Все соседи в Майами зовут меня Estrellita. Маленькая звездочка. Будто я освещаю ночное небо – и кухню, – пока все остальные спят.

– Так и есть, – говорит Орион. – Твоя еда тому доказательство.

– Спасибо. Мне пригодится этот запал для того, что я собираюсь делать, когда вернусь домой.

– Для семейного бизнеса? Я знаю об этом.

Я киваю.

– Моя мама не печет, но она отлично украшает торты. Когда Пилар окончит колледж в следующем мае, мои родители хотят открыть небольшой кондитерский магазин в другой части Майами. Мы с Пилар возьмем на себя управление «Ла Паломой» – это значит «голубь». Я буду руководить сотрудниками и заниматься всей едой. А Пилар возьмет на себя бухгалтерию и остальное.

– Команда победителей. – Он протягивает ко мне палец, но не касается. – Так вот почему кулон в виде голубя. Если все это ждет тебя дома, понятно, почему тяжело быть так далеко.

Я сажусь прямо, касаюсь золотого голубя. Птичка висит прямо под слоями шерстяного шарфа с узором из гепардов.

– Я далеко, и от этого как ножом по сердцу. Но я сама виновата. Я превзошла Флору в тысячу раз.

Он тоже выпрямляется, жуя свой батончик «Кэдбери».

– Полагаю, они отправили тебя сюда на три месяца не просто потому, что ты удрала и не отвечала на сообщения.

– Нет, но однажды печаль победила, и я совсем потеряла голову. Я скучала по Андре, и бабушкина смерть ела меня изнутри. Затем Стефани уехала. Все, что я знала, ускользало из рук, и я хотела показать, что весь этот город принадлежит мне, сделать заявление.

– И как ты это сделала?

– Я бегала часами, пока не иссякли все силы. Я не отвечала на сообщения. В итоге Пилар отследила мой телефон и нашла меня почти в двадцати милях от дома. Я лежала обезвоженная на траве в каком-то парке и кричала в пустоту. Как сумасшедшая.

– Господи, теперь я понимаю, почему они так переживали. Тебя могли ограбить… или еще что похуже.

– Да, – шепчу я. Я впервые рассказала кому-то о той ночи. Поделиться с кем-то воспоминаниями, которые до сих пор стоят у меня перед глазами, когда я запускаю руки в тесто, оказалось лучше, чем я ожидала. Паника от жжения в легких и нехватки кислорода, в горле разрослась пустыня, о которой Флорида и подумать не могла. И Пилар нежно расчесывает мои вымытые волосы, прежде чем разогреть суп.

Я понимаю, что хочу продолжить:

– Видишь ли, моя семья не отправляет любимых через океан, только если это не последняя надежда. Так что, полагаю, именно так можно называть мой билет сюда. Когда abuela приехала в Америку подростком, это, скорее, была особая возможность, которую мои прадедушка и прабабушка не могли упустить – программа обмена от их церкви. Но через несколько лет большинство родственников последовали за ней, теснились в общих домах, пока не нашли работу и не смогли построить свои дома. Мы держимся вместе, и семья для меня все. – Мои глаза затуманиваются. – Так же, как и…

– Так же, как и Майами, – заканчивает за меня он.

– Точно. Ведь там все и началось. – У Ориона звонит телефон. – Ответь. Вдруг это Флора.

Он кивает, прежде чем прочитать сообщение.

– Это не Флора. Это Реми. Помнишь, Джулс говорила про «Твиттер» продюсера? – Я киваю, и он продолжает: – Джейсон Бриггс твитнул что-то о восходящей звезде из маленького городка Винчестер. Но ни слова про «Голдлайн».

Я выпрямляюсь.

– Это просто смешно. Джулс – одна из лучших певиц, которую я когда-либо слышала.

– Да, и иногда сообщения недостаточно. Нужно позвонить ей. – Он набирает ее номер и, когда Джулс берет трубку, включает громкую связь. – Вот же поганое, черт возьми, дерьмо, – говорит Орион.

– Вот эти слова точно подойдут для песни, Ри, – безжизненным тоном отвечает Джулс. – Бриггс даже похвалил «Глиттр». Представляешь, «Глиттр».

– Джулс, это Лайла. Ты и твоя группа были лучшими сегодня на сцене. Я слышала отрывок песни этих «глиттров», и они полный ноль. Мне очень жаль.

– Спасибо, дорогая.

Я продолжаю:

– Значит, студия Бриггса в Лондоне? Я всегда могу испечь для него что-нибудь, ну, знаешь, особенное, со специальным ингредиентом, чтобы он потом из туалета неделю не выходил.

Гармония смеха заполняет безмолвный холм.

– А это жестоко. Мне нравится, – отзывается Реми.

– Мне тоже. Соблазнительная идея, но нет, – говорит Джулс. – Так это и работает. Вся индустрия субъективна, и суть в том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте. Я просто надену свои взрослые штанишки и выкачу перед этим Джейсоном Бриггсом новые песни. И с сегодняшнего дня я ни от кого не хочу слышать ни слова по поводу моей сиреневой тетрадки.

Мы соглашаемся и заверяем ее в этом, затем прощаемся. Орион снова застает меня разглядывающей ясное черное небо.

– Высматриваешь других парней, названных в честь созвездий?

– Ха, черт возьми, ха, – говорю я, передразнивая его, отчего он весело фыркает. – Мне показалось, я видела падающую звезду, но это был всего лишь самолет. А еще я думала о Джулс и о том, как она не ждет и не надеется, что успех свалится перед ней на сцену. Она так много работает.

– Джулс не из тех, кто полагается на падающую звезду, это точно. Она сама сделает себя звездой.

Я снова смотрю вверх и в сторону.

– Но загадывать желания все равно весело. Если бы это не был самолет, что бы ты загадал?

– Попробовать твою кубинскую еду.

Я искоса на него смотрю.

– Это само собой разумеется.

– Правда? – Он наклоняется, опираясь на один локоть. – Ты так говоришь, но я еще не…

– Ты обязательно попробуешь. Начнем с кое-чего, что называется кубинским сэндвичем. Не скажу, что это, но для него нужна пара тушеных свиных лопаток и запеченная ветчина. Итак, еще одна попытка, Максвелл. Незачем тратить желание на это. Чего бы ты действительно хотел?

Его веселая улыбка угасает. Он машет рукой в сторону приглушенных звезд.

– Я уже давно перестал полагаться на них. То есть у меня, конечно, есть надежды и мечты. И это определенно не значит, что я сижу и жду, пока все само произойдет. Но я заключил сделку со вселенной. Я научился не просить у нее больше, чем то, что у меня уже есть. Это касается и хорошего, и плохого.

– С тех пор как… твоя мама?

– С тех пор, да. Я понял: чтобы найти мир и принятие, не нужно бороться с тем, что я не могу контролировать. Я больше не прихожу к богу или вселенной, как попрошайка. И это мне помогло. – Его губы слегка дрожат. – И видишь, иногда вселенная дает мне шанс весело провести вечер, познакомить кубинского повара с музыкой моих друзей, мотоциклами и нашими местными снеками. Так что ты можешь хотеть домой. Я понимаю почему. Но прямо сейчас ты здесь, и я не думаю, что это так уж плохо, Лайла.

– Нет. Совсем не плохо. – Слова срываются с языка, опережая бесчисленные отголоски Майами и кубинских корней, а также всего, что я упаковала в сумку для этого холодного чужого места. Это абсолютная правда. На мне его свитер, и я не против. Я свыклась с мыслью, что кутаюсь в него так же, как и в его город.

Поднимается ночной ветер. Он дует со всей силой, унося наши пустые пластиковые стаканчики вниз по склону. Мы делим остатки сидра, передавая друг другу бутылку. Как дикари. И это вовсе не значит, что его созвездие можно увидеть только в Австралии или Новой Зеландии в июне. Я здесь, в его полушарии. И Орион рядом.

Глава 16

Из-за Спенсера моя утренняя пробежка начинается и заканчивается на кухне «Совы». Спенсу было достаточно сказать Ориону всего четыре слова, когда он столкнулся с ним перед увитой розами аркой: кубинская выпечка, кубинский хлеб.

Запыхавшись, я умываюсь и бросаю своему партнеру по бегу бутылку с водой.

– Думаю, сегодня мы пробежали этот круг за рекордное время. Pastelitos ведь никак не повлияют на твой темп, правда?

Орион проводит холодным пластиком по лбу и подходит к раковине.

– Совсем про них забыл.

– Врунишка. – Я отворачиваюсь, чтобы достать для него тайную заначку, и слышу за спиной смешок. Кухня сияет. Я переставила все, как мне надо, чтобы стало похоже на «Ла Палому». С уходом Полли это, наконец, моя кухня. По крайней мере до конца лета. Я заранее использовала транспортировочную коробку Ориона под выпечку. Я поднимаю крышку и демонстрирую ему полдюжины pastelitos. Я сделала прорези на верхушках, чтобы было видно сладкую начинку.

– О господи. Теперь понятно, почему ты заставила меня ждать конца пробежки. Я не смог бы ограничиться один кусочком, и это ни к чему хорошему не привело бы. – Он вдыхает аромат слоеного теста.

Я указываю на два типа, coco y guayaba.

– Эти с кокосом, а эти с гуавой. Мама отправила мне пасту из гуавы, но я использую ее для друзей, а не для гостей. И нет, не все тебе. – Он надулся, и я качаю головой. – В твоем доме еще два человека.

Он кусает pastelito с гуавой и корчит слабоумное, полуодурманенное лицо.

– Это должно быть незаконно. Не помню, когда в последний раз у меня во рту было что-то настолько вкусное.

Мы встречаемся взглядами быстрее, чем по щелчку пальцев. На старт, внимание, краснеть. Я ничего не могу поделать – мои щеки заливаются краской. Пожалуйста, пусть он подумает, что это результат пробежки.

Его смех низкий и грудной. Не прокатило.

– О чем это ты подумала? Я говорил сугубо о тесте – такое воздушное. Сама его сделала?

¡Tranquila! Спокойно, Лайла. Я откашливаюсь и бросаю на него взгляд, который говорит «ты меня совсем не знаешь?».

– Я провела вчера весь день, забивая морозилку тестом на следующие несколько недель.

Пока он жует, я приношу огромную овальную булку хлеба с идеальной золотистой корочкой и разрезом в центре; она все еще теплая, недавно из духовки.

– Pan Cubano. Кубинский хлеб. В разных культурах свои сорта хлеба, и это наш. Он похож на французский, но мы добавляем свиной жир. Мы обожаем свинину.

– Я тоже. – Он вскидывает бровь, когда я ставлю булку перед ним. – Это все мне?

– Тебе и твоей семье. Хорошо, что я спрятала ее здесь. Кейт говорит, у нее осталось полбулки хлеба и шесть pastelitos для обслуживающего персонала. Мне снова нужно увеличивать объемы. – Я беру зубчатый нож для хлеба и отрезаю ломоть, затем намазываю его своим новым фаворитом – ирландским маслом от коров на травяном откорме, которое я храню в глиняном кувшине.

Орион жадно впивается в жиры и углеводы, на его лице снова появляется блаженное выражение.

– Идеально. Из него получатся великолепные тосты с сыром.

– Так и знала, что ты это скажешь. Мама должна отправить мне кофе, так что я смогу сделать тебе café Cubano[62]. – Вообще-то мами забыла положить его в мою предыдущую посылку, но зато проследила, чтобы там был еще один свитер и пара комплектов нового нижнего белья. Por Dios[63]. – Так или иначе мы макаем хлеб в кофе, и вкуснее ничего в мире нет.

Уже почти покончив со своим куском, он говорит:

– Ты приготовь, а я попробую.

Я играю бровями.

– В следующий раз ты будешь пробовать кубинские сэндвичи. Но это уже завтра, потому что мясо будет запекаться целый день. Приходи часиков в семь, если получится. И сможешь научиться их готовить.

– О, еще как получится. – Он потирает подбородок. – Я начинаю думать, не стоит ли нам отказаться от всех этих пробежек.

Я пробую собственную стряпню, отщипывая кусочек теплого хлеба и уголок pastelito de guayaba[64], протянутого Орионом. Вкус дома.

– У большинства кубинских поваров миссия накормить тебя, пока ты не сможешь ходить, дышать, членораздельно разговаривать или быть в любой комбинации этих трех состояний. – Я пожимаю плечами. – Твое тело – твое дело. Прости, но мне не жаль.

– Вот как, значит?

Наши глаза встречаются в очередном поединке. Я проигрываю – первая нарушаю молчание, хихикаю. Он тоже смеется и возвращается к своей pastelito. Он слизывает остатки начинки с уголков губ. Красивых губ, если подумать. Пухлых и идеальной формы. Не то чтобы я раньше не замечала. Но теперь это переросло в любопытство. Однако не представляю, чтобы мое любопытство могло значить нечто большее прямо сейчас. Но мое разбитое сердце все еще способно качать горячую красную кровь.

Спенсер и Гордон растаптывают мои раздумья, ввалившись через заднюю дверь с пакетами, лопающимися от продуктов с фермерского рынка. Спенс кивает Ориону и говорит мне:

– Успех. У них не только были твои фиги, но и нам сделали скидку за опт.

Гордон ссыпает фиги в миску и c грохотом ставит ее на разделочный стол.

– Отлично. Спасибо, – отвечаю я, прежде чем Спенс относит покупки в кладовую.

Гордон уже нашел pastelitos, которые я отложила для кухни в лофте. Рука на краю тарелки, выразительные глаза прикованы ко мне.

Я со вздохом сдаюсь.

– Еще одну. Оставь немного родителям.

Гордону не нужно повторять дважды.

– Самая моя любимая еда в Майами. К тому же я исполнил свой долг перед эллиптическим тренажером. – Он дергает себя за потную спортивную футболку.

– Ха. А я все это время думал, что все эти спортивные вещи просто для понтов, – замечает Орион.

Гордон подходит к нему вплотную и запихивает огромный кусок булки в рот.

– Отвали, Ри, – говорит он с набитым ртом, но достаточно четко. Мы тихо ржем, когда он уходит.

Я вспоминаю о фигах, подхожу к миске и настороженно разглядываю содержимое под разными углами.

– Лайла, – говорит Орион, – это безобидные фрукты, а не яйца, из которых вот-вот вылупятся монстры и набросятся на тебя.

– Это ты так говоришь. – Я поднимаю на него взгляд, вздыхаю. – А мне нужно подружиться с фигами, потому что гуавы у меня немного. Не так уж много фруктов подходят для начинки в pastelitos. – Я беру фиолетово-черную фигу; размер и текстура почти такие же, как у моей любимой гуавы. – Мы договорились с Уолласами, что я буду готовить не только британскую, но и кубинскую выпечку. Однако я хочу попробовать смешать ингредиенты и технику вместо того, чтобы подавать их раздельно.

Орион кивает.

– Значит, фиговые pastelitos? Своего рода британско-кубинская смесь?

Меня коробит это слово, pastelitos. Орион неверно его произнес, хотя звучит мило с его теплым британским говором.

– Да, моя abuela поступила бы так же. Она любила экспериментировать с рецептами не меньше, чем готовить блюда традиционно. – Я разрезаю фигу, обнажив фиолетово-красную мякоть, которую я могу вынуть и смешать с сахаром, маслом и пектином.

Телефон звенит в кармане моих спортивных легинсов. Это мами – хотя еще рано – но если у нее много заказов на торты, то она уже не спит.

Луиза приходила вчера вечером. Стеф едет туда, где вай-фай получше. Она скоро с тобой свяжется. Это не все, расскажу остальное, когда закончу с заказами. Besitos.

Луиза Лопес, мама Стефани. Я все еще не привыкла, что нам со Стеф нужно обращаться к посредникам, чтобы поговорить.

Я читаю текст снова, на этот раз вслух для Ориона. Затем перевожу.

– Никто из семьи Стефани не появлялся в «Ла Паломе» после ее отъезда в Африку. Они закупались у наших конкурентов. До прошлого вечера.

– Вряд ли в другом заведении готовят так же вкусно, как у вас.

Я морщусь, качаю головой.

– Поэтому ты понимаешь, как это все по-дурацки выглядит. Все это знают. – Я показываю Ориону имейл, который отправила Стеф несколько дней назад. Ответа до сих пор нет.

Орион наклоняется вперед, оперевшись локтями на стол. Он не сводит с меня глаз, пока откусывает хлеб.

– Может, она переживает, и ей пока проще связаться с тобой через маму? Как думаешь, что мама еще должна тебе рассказать, как она написала в сообщении?

– Не уверена, но я обязательно узнаю, от мами или от Пилар. Но…

– Но что?

– Я… – Слова, которых я никому прежде не говорила, доходят к кончику языка, но резко останавливаются. Прыгать слишком далеко.

– Хорошо, – бормочет Орион и оглядывается, затем берет маленькую деревянную миску с морской солью. – Давным-давно, – начинает он с искрой в глазах, – соль была символом дружбы. Одно из первых суеверий, которое я узнал. Соль была ценным товаром, и просыпать ее было накладно, а также считалось, что это принесет неудачу. К тому же это знаменовало скорую потерю друга. – Он подвинул маленькую миску ближе ко мне. – Чтобы избежать этого, нужно бросить щепотку соли через левое плечо.

Мами сыплет соль на масляные пятна, чтобы их потом можно было отмыть. Но не только соль помогает мне делиться тайнами. Это Орион; он ест мою еду и делится частичкой себя взамен. Хотя это всего лишь суеверие, я знаю, что он спрашивает не из простого любопытства или чтобы поддержать разговор. Ему не все равно.

Едва я собираюсь сказать больше, он подходит ко мне.

– Мне нужно работать, но приходи в магазин позже, хорошо? – Несмотря на то что мы оба красные после пробежки, он заключает меня в объятия; я даже не подозревала, что мне это было нужно, даже больше, чем вкус дома. – Ты со всем разберешься, Лайла. Старые друзья важны, намного важнее, чем старая соль. Но и новые тоже.

Я опускаю голову на его плечо. От него пахнет мылом и чистым потом. Если раньше я бы отстранилась от объятий, то сейчас я понимаю, что не хочу. Я прижимаюсь щекой прямо к его ключице. Почувствовав это, он сжимает меня чуть крепче, руки твердо сцеплены на моей спине. Пока секунды бегут, мой пульс замедляется от истовой сальсы до плавного медленного танца. Вся кухня дышит. Наконец я поднимаю голову, он улыбается и заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.

Когда Орион уходит, мое сердце пронзает страх. Несколько минут назад мне было более чем хорошо и, может, я даже была рада, что оказалась в Винчестере. На тридцать долгих секунд я больше хотела быть в объятиях Ориона с его суевериями и готовностью выслушать, чем отправиться рейсом «Бритиш Эйрвейз» домой.

Давным-давно соль была символом дружбы.

Я хватаю деревянную миску и бросаю щепотку соли через плечо, как мне только что посоветовал Орион. Это глупо и смешно, но я все равно это делаю. Однако не ради своей дружбы со Стефани – я не хочу потерять Майами. Моего самого старого друга.

* * *

Я еду на велосипеде. Я еду на зеленом велосипеде по Джеври-стрит. Я еду на зеленом велосипеде по Джеври-стрит с шестью фунтами свиной лопатки и пятью фунтами ветчины в корзине.

Я совсем не потею, как если бы ехала на велосипеде по Западному Дейду. Я начинаю запоминать улочки Винчестера. Теперь могу уезжать из «Совы», кататься по разным маршрутам, разглядывая кирпичные дома, цветочные арки, памятники, и не переживать, что могу заблудиться.

Я паркую велосипед на свободное место напротив магазина Максвеллов. В руках два пакета с мясом, отборными солеными огурцами и желтой горчицей. Пока жду зеленого света, кто-то стучит по окошку позади меня. Я поворачиваюсь и вижу Джулс за столиком фреш-бара.

Звяканье колокольчика приветствует меня в крошечном заведении, где пахнет свежескошенной травой и апельсинами. Я сажусь на свободный стул и ставлю пакеты с продуктами.

– Вот так встреча!

– Как раз вовремя, – радостно говорит Джулс. На ней повседневная одежда – мраморно-серый свитшот и джинсы-бойфренды; волосы собраны в пучок на макушке. – Карли из моей группы только что ушла. Мы готовились к экзамену, и у меня мозги совсем зажарились. Посидишь со мной, пока мама не приедет?

Я улыбаюсь; мне нравится ее стиль. Ее уверенность.

– Хочешь что-нибудь заказать? – спрашивает она. – Нет ничего более бодрящего, чем сок из ростков пшеницы.

Я верю ей, но качаю головой.

– В следующий раз. Все это зеленое добро может восстать против жиров и углеводов, которые я ела ранее.

– Тоже верно, – соглашается Джулс, прежде чем начать рассказывать мне про свои предстоящие летние выступления. Я делюсь впечатлениями о своей работе в гостинице и немного рассказываю о Флориде. Вскоре темп и громкость нашего разговора разрастаются, как воздушный шар. Мы узнаем, что обе неисправимые привереды в еде. И что ее родители зависимы от британских мыльных опер так же, как мами от своих telenovelas. Мне даже не приходится объяснять, как они могут наполнять наши дома, даже когда телевизор выключен. Она меня понимает, и не только в этом.

Джулс также понимает, каково это – иметь заботливую старшую сестру (ее учится в университете в Шотландии). И все о грусти и тоске, которая остается, когда мы теряем близких. Ее любимый дядя умер в прошлом году от рака. Он всегда ее поддерживал, наставлял в музыке и был первым, кому она рассказала о том, что ей нравятся не только мальчики, но и девочки. Именно дядя Альберт подтолкнул и вдохновил ее на написание первой песни.

Как знакомый припев, ее откровение все еще не укладывается в моей голове, когда у меня звякает телефон. Прочитав сообщение от мами, я поднимаю глаза, и Джулс спрашивает:

– Новости из дома?

Раньше я бы просто отмахнулась. Но за двадцать минут я узнала, что Джулс не только классная девчонка с превосходным талантом. Вдобавок к схожим взглядам на еду и привычку есть сначала десерт мы, похоже, понимаем друг друга. Вряд ли она прожила шестнадцать лет и ни разу, как сказал бы Орион, не была в ссоре с подругой. Поэтому я решаю рассказать ей о моей подруге и новостях от мами.

– Стефани… не думала, что она там задержится, – добавляю я после короткой паузы.

– В Африке? – спрашивает Джулс, придвигаясь ближе.

– Ага. Это одна из причин, по которой я не хотела уезжать из Майами. Думала, через пару недель она появится на моем крыльце и поймет, что все наши планы были не просто глупыми мечтами. Думала, она решит, что Африка не для нее. Я имею в виду, что Стеф, которую я знала, внимательно относится к еде и не может прожить двух дней без фена.

Джулс морщит нос и медленно поднимает руку.

– Возможно, я знаю кое-кого похожего на нее.

Смех, как доза самой жизни, – лучше, чем сок из ростков пшеницы.

– Важнее всего то, – продолжаю я, – что у нас в Майами был план. Я не хотела, чтобы он изменился. Прежде чем приехать сюда, я бегала и ходила по нашим магазинам, сидела на том же участке Саут-Бич, куда мы обычно приходили вместе.

– Будто это каким-то образом может ее вернуть?

– Мысли о нас, университетской программе медсестер, нашей дружбе с раннего детства должны были ее вернуть. Но она не приедет домой в ближайшее время. Хотя я пыталась. Я оставалась в Майами ради нас обеих.

– Понимаю. – Джулс наклоняется ко мне, словно собираясь рассказать какой-то секрет. – Ты знаешь, почему она вот так уехала?

Этот вопрос преследовал меня повсюду, даже на другом континенте.

– Я была слишком расстроена, чтобы дождаться настоящего ответа. А сама не могу придумать ничего вразумительного. – Я провожу пальцем по шероховатой поверхности деревянного стола, выкрашенного в цвет пляжного песка. – Полагаю, люди не всегда такие, какими кажутся. Стеф причинила мне боль. Но я знаю, что это не только ее вина. И меня бесило то, как мы расстались.

– Ага. Разбитыми, как ты тогда сказала, – задумчиво говорит Джулс. Она выглядит такой же сосредоточенной, как в тот момент, когда писала песню. – Суть в том, что, когда что-то склеиваешь, оно уже не будет таким, как раньше. Что если она захочет все исправить, но это будет означать, что как прежде уже не будет? Ты согласишься?

Последние несколько месяцев показали, что я не очень хорошо справляюсь с «не как прежде». Все же я отвечаю:

– Надеюсь. Но даже не представляю, как это будет выглядеть. Я знаю только, как выглядела наша старая дружба.

– Что ж, сначала подруга должна с тобой связаться, и, судя по всему, она это скоро сделает. И ее мама сказала твоей, что она счастлива. – Джулс хмурится. – А ты за нее счастлива?

– Всегда. Несмотря ни на что, – тихо отвечаю я.

Джулс тепло улыбается.

– Тогда, похоже, у вас двоих все будет хорошо.

Она машет через окно черному «БМВ», подъехавшему к тротуару.

– Это за мной, – говорит она и собирает вещи. – Слушай, ты же знаешь, как мы здесь живем. Маленький город, все друг друга знают. Я понимаю, что с некоторыми буду дружить всегда. – Ее голубые глаза встречаются с моими – задумчивые, но энергичные, прямо как ее музыка. – Но есть другие, с кем я теперь практически не вижусь, и я понимаю, что это нормально. – Она грустно улыбается. – Иногда я пишу о них песни. Так я храню память о них. К тому же всегда есть место для новых друзей.

Мое сердце увеличивается в размерах, словно проверяя, сколько свободного места осталось за ребрами. Орион сказал почти то же самое. Задумавшись о нем, я не замечаю, как Джулс встала и направилась к двери.

– Эй, Джулс… спасибо.

– Ага, – с улыбкой говорит она, пропуская людей, входящих в кафе. – Увидимся, Лайла!

Через пару мгновений я пересекаю улицу и иду в «Максвеллс». После разговора с Джулс на душе стало намного легче. Орион стоит за стойкой и помогает старику в дождевике (хотя на улице солнечная погода), перед ним выстроились ряды чайных пакетиков из фольги. Занятой Орион приветствует меня бровями.

Я изучаю ту часть магазина, которую упустила в прошлый раз. На встроенных полках выставлены изысканный фарфоровый сервиз и маленькие азиатские заварники: одни из черного металла, другие – желтовато-коричневого цвета. На отдельном столике лежат книги о приготовлении чая, а также стопки льняных полотенец и чайные принадлежности.

Я оборачиваюсь на тяжелый вздох Ориона. Кроме клетчатой рубашки темно-синего цвета, у него беспомощное выражение лица: клиент оказался излишне любопытным или придирчивым. Разумеется, я решаю подлить масла в огонь. Кубинцы могут быть наглыми, как и некоторые британцы.

За спиной ничего не подозревающего мужчины я беру запакованный кусок свинины и делаю вид, что это мой давний возлюбленный. Я притворяюсь, что шепчу ему милые глупости, и хлопаю длинными ресницами, мечтательно глядя ему в «глаза». Уголки губ Ориона дергаются, но он все с таким же невозмутимым видом берет следующую жестянку – на этот раз «Эрл Грей». О, он хорош, но я лучше.

Я кружусь и плавно двигаюсь в молчаливом танце, словно я Клара, а кусок свинины – мой рождественский Щелкунчик. Я побеждаю: шея моей жертвы покрывается красными пятнами, и ему приходится скрывать свой смех за явно фальшивым приступом кашля. Когда клиент наконец заканчивает и идет на кассу, Орион использует эту возможность, чтобы бросить на меня предупреждающий взгляд, метающий игрушечные кинжалы.

– Опасный ты человек, Лайла Рейес, – говорит он, присоединившись ко мне за дегустаторским столиком.

Я сажусь и задираю рукав полосатого свитера Пилар.

– Должно быть, моя наклейка с предупреждением стерлась.

– Ха, черт возьми, ха. – Он стискивает зубы, словно пытается сохранить серьезное выражение лица. У него это не получается. – Вряд ли ты заслуживаешь чашку чая после всех тех кривляний, но я неудачник и ничего не могу с собой поделать. К тому же нам нужно найти твой любимый сорт.

Я заинтригованно наблюдаю, как он берет жестянку с чаем и проделывает те же действия, что и в прошлый раз. Через несколько минут он разливает чай. Этим он наполняет чашки белого и темно-бордового цвета.

– Что это?

– «Ассам», – отвечает он. – Односортовый черный чай, произрастающий в Индии. Попробуй.

Я делаю глоток и говорю:

– Насыщенный и… хмельной. Это самое подходящее слово.

– Точно. Он крепкий, и поэтому его смешивают с «Ирландским завтраком». Это два самых крепких сорта. – Он пододвигает ко мне молоко. Я щедро подливаю его в чашку.

Делаю еще один глоток, чай обволакивает мой язык теплом и ароматом. Понятно, почему британцы с нетерпением ждут этого ритуала каждый день.

– Клянусь, я чувствую вкус страны, из которой он прибыл, и всех растений, что росли рядом. Однако не думаю, что это претендент на мой любимый сорт. Вкусный, но, может, слишком дымный?

– Хорошо, поищем еще. – Он заглядывает в мои пакеты. – Может, прозвучит странно, но у тебя там чертова куча мяса.

Я смеюсь.

– Мистер Робинсон, мясник, взял меня на крючок. Я завтра делаю тонну кубинских сэндвичей. Ты наверняка съешь как минимум полторы, а то и две штуки.

– Как минимум, – предупреждает он.

Мы болтаем, пьем чай, нам легко и уютно. Время плавно течет, как молоко, разбавившее крепкий «Ассам» в наших чашках.

Через заднюю дверь входит мужчина, и мне без представления ясно, что это отец Ориона. Орион плюс тридцать лет равно высокий блондин в легком черном свитере и брюках. Он замечает нас с Орионом, улыбается и подходит.

– Филипп Максвелл, – говорит мне Орион. – Пап, это Лайла.

Мистер Максвелл жмет мне руку.

– Так это ты тот великолепный пекарь, благодаря которому на моем кухонном столе появились вкусные булочки.

– Рада, что они вам понравились.

Орион указывает на меня большим пальцем.

– Если я растолстею и не влезу ни в одни штаны, это будет ее вина. И берегись, пап, она вам с Флорой тоже передаст кубинскую еду.

Его добрые глаза – зеркальное отражение сыновьих.

– Так мило. Наверное, скоро и мне придется с вами бегать. – Его улыбка увядает, когда он достает телефон. – Эллиот разослал это всем владельцам магазинов. Посмотри. Кто-то определенно не заморачивается с поиском галереи для своих работ.

Мы оба наклоняемся ближе, и вот опять – черное граффити на белой кирпичной стене.

– У Эллиота строительный магазин рядом с «Фарлейс». Это его задняя стена, со стороны аллеи, – сообщает мне Орион и смотрит на меня пронизывающим взглядом.

Я внимательно изучаю другой приближенный снимок; такой же символ бесконечности плюс несколько других кривых символов, которые не могу различить.

– Похоже на Рота и его команду, судя по твоим рассказам.

– Однако у них всегда получается рисовать этот кошмар и не быть пойманными. Ри, Эллиот хочет знать, чем ты отмыл граффити с магазина Виктории. Позвонишь ему? – Мистер Максвелл зевает и отходит. – Простите, смена часовых поясов. А еще пора делать отчеты. Рад был с тобой познакомиться, Лайла.

– Взаимно, – отвечаю я, затем говорю Ориону: – Если твой отец любит свой магазин хотя бы вполовину так же сильно, как я люблю свою пекарню, ему должно быть очень тяжело уезжать, даже если ему нравится путешествовать.

– Ему тяжелее всего оставлять маму. Что касается «Максвеллс» – магазин уже частично мой. И его отъезды дают мне шанс делать все по-своему. – Он смотрит влево, затем вправо. – Ладно, хватит болтать о моем магазине, когда мы можем поговорить о твоем. Я нашел вашу пекарню в интернете. У вас восторженные отзывы! И у нас определенно одинаковый вкус на дизайн интерьера.

– Спасибо. Сайтом, конечно, занимается Пилар. И да, пару лет назад родители переделали торговый зал. Теперь все в стиле современного индустриализма. Хотя основы еще те, с которых начали мои бабушка и дедушка.

– Старое и новое вместе, – задумчиво говорит Орион. – Смесь, напоминающая современный Винчестер.

– И фиговые pastelitos.

И может, старая дружба между двумя девчонками из Западного Дейда, которая сможет жить только по новым правилам. Если она вообще, конечно, сможет жить.

Глава 17

– Ты же понимаешь, что на кухне от меня пользы как от истукана? – спрашивает Орион через секунду после того, как переступает порог моей территории в «Сове». Он поворачивается, глаза жадно смотрят на ряд кубинских сэндвичей, который я выстроила на разделочном столе.

– Как от истукана, говоришь? – Я провожу рукой в дюйме над плоским грилем. Почти раскалился. – Ты не умеешь делать сэндвичи? Или тебя нужно учить, как резать сыр и намазывать горчицу?

Он бросает на меня неодобрительный взгляд, но раскалывается и прыскает от смеха.

– Господи, как здесь фантастически пахнет. Я пришел на запах, как крыса по мостику.

– Песнь кубинской сирены. Я заманиваю жертв свиным жиром.

– Значит, я не жилец. – Орион моет руки. Подмигивает. – Но это того стоит, если я успею поесть перед своей кончиной.

Он встает сбоку от меня. Я кладу перед нами две булки кубинского хлеба и передаю Ориону горчицу.

– Реми и Джулс не смогли прийти?

– Реми работает в вечернюю смену в таверне «Бридж Стрит» – это их семейный паб, а у Джулс репетиция с «Голдлайн». Но я сказал про свинину и домашний хлеб, и думаю, они пролили немало слез в общем чате.

– Bueno. Никому не нужно переживать, что я их не накормлю. Я соберу для них пакет.

Гордон влетает в кухню, как ураган.

– Не обращайте на меня внимания. Я ненадолго, – говорит он, закрывая глаза руками, словно помешал нам. – Решил доехать до спортзала на гостевом велике для дополнительной нагрузки.

Он ушел, и мы даже не успели его поддразнить, поэтому просто обменялись косыми взглядами.

– Он съел два cubanos с Уолласами. Что объясняет, – я машу в сторону задней двери, – это.

– Думаешь? – Орион заглядывает в глубокую сковородку с мясом, которое томилось на медленном огне шесть часов. Я отрываю кусок. Он жует. Глотает. – Я не ошибся. Ты действительно опасная.

Я готовлю полноценное убийство, обучая Ориона приготовлению кубинских сэндвичей. Сначала соус из майонеза и горчицы, следом швейцарский сыр, тонко нарезанные соленые огурцы, ветчина и еще один слой сыра. Его первая попытка вышла неплохой; мы смазываем хлеб сверху мягким сливочным маслом, и я перекладываю сэндвичи на гриль.

Орион следует за мной.

– О, так они подаются горячими?

– Да, с расплавившимся сыром. Дома мы используем пресс для сэндвичей, как тот, в котором делают панини. Но здесь мне приходится импровизировать. – Я беру прихватку и большую чугунную сковороду, которую предварительно раскалила. Сэндвичи уже скворчат на гриле; я прижимаю их сверху сковородой. – При таком подходе их нужно переворачивать, но при необходимости работает.

Я зажариваю сэндвичи до идеальной корочки, сыр растекается по всему мясу. Позже я готовлю два стула и белые тарелки. Наблюдаю, как Орион откусывает первый кусок. У него нет слов, словно в британском драмкружке ему дали задание изобразить обморок. Он прижимает свободную руку к сердцу.

Я смеюсь и приступаю к своему. Некоторое время мы сидим в тишине, опьяненные едой. Мои чувства захватывает Майами, питая изнутри.

– Я называю cubanos вторым ужином в Майами. Их всегда ели после сальсы в клубе. И до сих пор едят, честно говоря. Они также пользуются большой популярностью на вечеринках: выпускных, днях рождения…

– А когда твой? – спрашивает Орион, затем поспешно добавляет: – Твой день рождения? Я хотел спросить раньше, но забыл. А теперь я в таком шоке после твоей еды, что не вспомню даже, когда мой.

Я киваю, принимая комплимент.

– Десятое августа. Наконец восемнадцать.

– Ты все еще будешь здесь.

– Теперь ты понимаешь, насколько серьезно родители были настроены отправить меня сюда. Насколько они… полагаю, «отчаялись» будет подходящим словом. Насколько они отчаялись, зная, что пропустят мой день рождения, но все равно купили билет.

Мы встречаемся взглядами поверх сэндвичей.

– Полагаю, твоей сестре тоже будет нелегко. Наверняка она хотела отпраздновать с тобой.

– Хочешь знать правду? – Его глаза расширяются; я встаю, беру несколько разрезанных булок для семьи и друзей Ориона и намазываю их горчицей. – Я должна была поехать в Диснейленд с Андре на свое восемнадцатилетие. Мы планировали поездку несколько месяцев. – Я раскладываю нарезанные мясо и сыр на восьми булках хлеба. – Пилар вмешалась и сказала, что мы поедем со Стефани и одной из ее подруг. Девчачье путешествие.

Я ставлю готовые сэндвичи на гриль.

– Затем Стеф соскочила, и я уже не хотела никуда ехать. Так что у меня не было никаких эпичных планов, если ты это хотел спросить.

– Нет, я не это хотел спросить. – Он опускает один локоть на стол. – Я бы не стал такое спрашивать, потому что это не мое дело и это было бы подло с моей стороны.

– Я отвечу на этот или любой другой вопрос. – Santo cielo[65], слова сами слетают с губ. Я вытягиваю квадратный лист пергамента, чтобы завернуть сэндвичи Ориону с собой. Я проигрываю в голове последние десять секунд и понимаю, что Орион Максвелл – подлый гений; он устраивает допросы лучше любого моего родственника. Я знаю их уловки. Но Орион… берет меня на слабо? По коже бегут мурашки от любопытства и брошенного вызова. Это заманчивое блюдо, перед которым я не могу устоять. – Продолжай.

Голубые глаза, как гладкий мрамор.

– Андре. Ты все еще его любишь?

Мои легкие сдуваются. Я чувствую жар, сто градусов от гриля с жарящимися на нем сэндвичами. Я любила Андре несколько лет. И я пыталась сохранить чувства к нему. Привязать их к себе, пока он не вернется, так же как и Стефани. Но пока я скучала по нему и хотела снова быть вместе, я не сверялась с сердцем, чтобы проверить, работают ли мои старания. Сегодня, спрятавшись в моей кухне и спокойствии своего города, Орион задает этот вопрос. Каждая влюбленная девчонка сказала бы «да», быстро и не раздумывая. Да! Я все еще люблю Андре. Разве не должны были эти слова машинально сорваться с языка?

Но нет.

– Андре все еще в моем сердце. Я питаю к нему чувства, но теперь они другие, словно изменили форму. – Эти слова я произношу, не успев глазом моргнуть. – Я знаю, каково это – влюбиться. Однако не уверена, что знаю, каково это – разлюбить. – Abuela никогда меня этому не учила. И она покинула мой мир прежде, чем я успела спросить.

Его губы изгибаются в легкой улыбке, он кусает щеку изнутри. Орион берет кусок пергамента, начинает складывать его и разглаживать линии сгиба.

– Я говорил девушке, что люблю ее, но это было давно. И когда мы расстались – по ее инициативе, – он кивает, – мне было плохо. Но я заметил, что в конце концов могу думать и заниматься другими вещами, не вспоминая первым делом о ней. Она была в моем сердце, как ты и сказала, некоторое время. Затем все меньше и меньше, а сейчас ее и вовсе там нет.

После последнего изгиба он показывает бутон тюльпана из оригами.

– Так что, когда ты перестанешь думать об Андре, ты сразу это поймешь. – Он кладет тюльпан в мои руки.

Я сижу и задумчиво разглядываю поделку.

– Наверное, ты прав. И это очень мило; где ты научился оригами?

Орион берет второй лист пергамента.

– Ты не одна, кто научился паре трюков у отличной женщины.

Я оглядываю его с ног до головы в поисках намека на грусть, но ничего не нахожу. Он работает с детским энтузиазмом, придавая листку форму очередного тюльпана.

– Твоя мама научила тебя этому, что бы ты мог, скажем, впечатлить девушку на свидании? – спрашиваю я, потому что я тоже desgraciada. Подлая.

Он даже не смотрит на меня.

– Твоя abuela научила тебя делать эти невероятные сэндвичи, чтобы ты могла заставить желудок любого парня сделать сальто?

– Нет, – отвечаю я сквозь смех. – Не обязательно для этого. Но если моя еда вдохновляет на импровизированную акробатику, я только рада.

– Вот тебе и ответ. – Он кладет второй тюльпан мне в руки, и моя улыбка расцветает, как розовый букет.

Я настроена по-другому спустя чуть больше месяца. В Западном Дейде я бы даже глаз от книжки не подняла из-за громких голосов, доносящихся через стены. Здесь я подскакиваю и смотрю в окно. Теперь я знаю этих людей, их формы и силуэты. Джулс и Флора стоят в церковном дворике с тремя парнями, но это точно не Орион, Гордон или Реми. Я тянусь к оконной ручке, но вспоминаю, что оно скрипит громче, чем самая высокая нота оркестровой трубы. Я выбираю другое окно.

Подхожу, открываю створку и прислушиваюсь. Я не вижу их отсюда, но знаю, что это говорит Джулс:

– Давно ждете, парни? Несколько минут или часов?

– Если бы ты разблокировала наши номера, мне бы не пришлось…

– Что бы тебе не пришлось, Эванс? – Это снова Джулс и… ох! Рот и его компания.

– Ты можешь меня выслушать, черт возьми?

– Они не говорят, что «Голдлайн» плохи, – вмешивается Флора. – Группа отличная, но…

– Не сейчас, Флора. И вы до сих пор не подписали контракт с «Норт Форк» не из-за меня, – говорит Джулс.

– Черта с два! Они слышали «Дрозда». Ты и я. Такой звук им нужен. – Еще более резким тоном говорит Рот. – Я не позволю, чтобы твои детсадовцы лишили меня такого шанса.

Вау. No me gusta – мне это не нравится. Прежде чем я успела подумать, стоит ли, я уже делаю. Застегиваю куртку поверх футболки оверсайз и легинсов, которые накинула для разговора с Пилар по FaceTime. Только теперь сестре придется подождать.

Я надеваю шлепанцы и крадусь вниз. Между квартирой Уолласов и фойе придумываю стратегию, чтобы сгладить щекотливую ситуацию, не усугубив ее. Мой план машинально приводит меня на кухню. Мой извечный боевой штаб.

Быстро, как молния, я хватаю остатки того, что приготовила для Джулс с Реми, и коробку печенья с фруктовой начинкой, которые испекла, пока свинина томилась целый день. Стеллажи все еще полные, хватит на два дня даже после того, как Орион сточил целую горсть перед уходом.

Я выхожу через боковую дверь; дюжина вариантов трагического развития событий проносится у меня перед глазами. Но я все равно иду. Спина прямо, в руках печеная амуниция, я подхожу к компании и игнорирую пять озадаченных лиц. Разговор прерывается. Я показываю Джулс бумажный пакет.

– Приготовила их, затем услышала, что ты здесь. Кубинские сэндвичи, как и обещала. – Я бросаю взгляд на часы. – Реми уже освободился? Я имею в виду, что в твоем холодильнике они будут целее, чем в моем.

– Э-э, да. Спасибо. Он… гм-м… освободился. – Джулс тянется к сэндвичам, как в замедленной съемке. Ее лицо, словно новая песня. Робкая мелодия замешательства поверх гармонии, повторяющей: «Я знаю, что ты делаешь».

Бросив короткий взгляд на Флору, я вижу ее мышиный взгляд и позу, скромнее, чем предвидела. Я открываю коробку бабушкиного любимого печенья – такое мягкое; аромат клубится, перебивая запах послеполуденного дождя и цветущих деревьев. Парни инстинктивно подходят ближе. Ха! Песнь кубинской сирены снова наносит удар.

– Я новый пекарь в «Сове и вороне», поэкспериментировала с начинками. Есть фиговые, клубничные и лимонные. – Я прибавляю температуру. – Я здесь новенькая и не могу предсказать, какие больше понравятся гостям, понимаете? Может, вы как местные поможете мне?

Уилл/Уильям/Не важно, посетитель концертов во «Вратах в рай» и причина, по которой Флора, скорее всего, приходила домой позже указанного времени, пожимает плечами с видом «Какого черта? Печеньки!». Он берет из коробки печенье с лимоном. Флора тут же выбирает клубничное.

Моя улыбка приправлена таким количеством сахара, какое я не добавляю ни в один рецепт. Я сую коробку Роту и другому парню во фланелевой рубашке, который достаточно похож на Уилла, чтобы я посчитала их братьями. Оба угощаются, затем Джулс берет фиговое и клубничное.

Теперь нет никакого напряжения, никаких обвинений. Все только жуют и издают довольные звуки, разносящиеся по улице.

– Что это мы тут едим? – Гордон шаркает к нам в трениках и джинсовке. Он зевает. Проводит рукой по волосам, превращая их в рыжую тучу. – Слышал, тут кто-то ссорится.

– Никто не ссорится. Только дегустируем и голосуем. – Я протягиваю Гордону коробку. Он берет по одному печенью с каждой начинкой.

Он откусывает, затем уничтожает остальные менее чем за тридцать секунд.

– Божественные. Ты когда-нибудь отдыхаешь? Сколько уже, половина одиннадцатого?

– Около того, – говорю я, затем бросаю на Флору безобидный, но пронизывающий взгляд. Орион будет вне себя. Она гуляет позже разрешенного времени и таскается с этой шайкой – я отражаю все это на своем лице и упираю руку в бок.

Флора отвечает судорожным вздохом.

– Я, пожалуй, съем еще одно клубничное и пойду домой.

Я ни в коем случае не позволю Уиллу и Флоре остаться наедине. Поворачиваюсь к Гордону.

– Эй, ты не мог бы проводить…

– Я провожу тебя до дома, – говорит он Флоре, стоя у нее за спиной. – Меньше шансов, что на тебя обрушится гнев отца, если он выглянет в окно и увидит, что ты была со мной. – Он поворачивается в мою сторону, стягивает резинку с запястья и собирает кудрявые волосы. – И я голосую за лимонные. – Глупый учтивый поклон и согнутая в локте рука заставляют Флору невольно улыбнуться. – Миледи?

Bien hecho[66], Гордон. Но увидев его глуповатую улыбку, мне начинает казаться, что это больше, чем случайный жест вежливости. Оставшиеся трое парней действительно голосуют за начинку печенья. Клубника и лимон в явных лидерах. Я встаю рядом с Джулс единым фронтом. Я не собираюсь уходить. Если Рот и его приятели хотят и дальше ее донимать, им придется перешагнуть через пакет с сэндвичами и мой труп.

Тишина.

Рот чешет висок – тот, который не закрыт челкой, похожей на воронье крыло. Он окидывает взглядом друзей.

– Ладно. Да. Нам тоже уже пора. Джулс, еще увидимся.

– Не трудись, – отвечает она.

Когда группа уходит, Джулс указывает на коробку с печеньем.

– Печенье, черт возьми. Поверить не могу, что ты вышла, накормила этих ублюдков печеньем и превратила их в котят.

– Решила сделать по-своему.

– А я как раз собиралась сделать по-своему перед тем, как ты появилась.

Минутку. Она что, злится на меня? Я зашла слишком далеко? Пришла в чужой монастырь со своими ложками и лопатками?

Джулс прислоняется к стене, плотнее закутываясь в толстую шерсть. Ее длинный кардиган крупной вязки напоминает мне другой серый свитер.

– Твои трюки хороши, – говорит она. – Но я привыкла сама выкарабкиваться из дерьма.

– Я… прости, – искренне говорю я. В отличие от своих новых друзей британцев, я скупо раздаю извинения, словно они редкие и дорогие ингредиенты. Мне нелегко с ними расставаться, и использую я их умеренно. – Я услышала ваши голоса и увидела Флору. Орион рассказал мне всю предысторию, и я просто хотела помочь. – Так я обычно поступаю, иногда даже не думая. Мне необходимо все контролировать. – Нужно было дать тебе разобраться со всем самой.

– Что ж, – Джулс машет рукой, – если я достаточно хорошо знаю этих ребят, то у меня еще будет шанс разобраться с этим самой.

Я тоже прислоняюсь к стене; спиной чувствую холод.

– Мне жаль.

– Флора. – Джулс раздосадовано вздыхает. – Как сильно я ни любила бы эту маленькую фею, я свернула бы ей сейчас шею. Она рассказала Уиллу, что мы будем выступать в гараже у Тристана. У нас с ним договоренность. – Она указывает головой в сторону. – Это тут за углом. Они нас подкараулили, типа случайно «прогуливались» между забегаловкой Тристана и моей квартирой. Проследили за нами до этого места, ну а все остальное дерьмо ты, скорее всего, слышала.

– Отдаленно. Разве Флора не понимает, что тебе не интересно?

– Суть вот в чем. У Флоры трудный путь, и двое мужчин ее очень любят. И я не имею в виду этого кретина, Уилла. Я знаю ее с детства. Но она просто не может остановиться. Она плывет по течению и забывает… она забывает, что одно незначительное действие может изменить завтрашний день.

Эти слова мягко толкают меня, как abuela, когда она будила меня рано утром, чтобы замесить тесто на хлеб.

– Звучит как слова из песни. Где твоя тетрадь?

– Ха. Возможно, в этом что-то есть. – Джулс достает сиреневую тетрадь из сумки с ремешком через плечо и гордо машет ею. – Родители до сих пор иногда спрашивают, почему я просто не присоединюсь к Эвансу. Ведь у него свой траст-фонд с кучей денег, самое новое и навороченное оборудование.

– Тогда почему нет?

– Все просто. Я не доверю ему. Он флиртовал с девчонкой, с которой я недолго встречалась до Реми. Ее отец заведует местным клубом. Но затем стал все отрицать.

Я изображаю сочувственную мину.

– С профессиональной точки зрения, он отличный вокалист, но хочет все контролировать в одиночку. В «Голдлайн» мы сотрудничаем. Каждый прислушивается к мнению других, и мы стараемся, чтобы все были услышаны. Рот клянется, что у меня будет много творческой свободы. Говорит, мы будем исполнять мои песни и все такое. Но… – Она заканчивает мысль взглядом.

– Похоже, он готов сказать что угодно, чтобы ты согласилась. А затем тебе придется все время под него подстраиваться.

– Да, я не привыкла слепо следовать за кем-то. Боюсь, я потеряю свою музыку, – замечает Джулс с шумным вздохом. Она отводит взгляд в сторону, изучая пакет с сэндвичами у ее ног. Она достает один. – Почти забыла про них. Орион написал сразу перед тем, как я столкнулась с Ротом. Говорит, чуть не умер от наслаждения, пока ел то, что в этом пакете. А я теперь думаю, какая к черту разница, что уже почти одиннадцать, и я устала? – Она разворачивает пергамент.

– Между прочим, есть разновидность этого сэндвича с более мягким сдобным хлебом, называется media-noche. У них такое название, потому что их обычно едят поздно ночью, после танцев в клубе. – Я подталкиваю ее откусить первый кусок. – Так что, думаю, сальса – репетиция группы. Почти одно и то же, верно?

Джулс улыбается и щедро откусывает.

– Просто блеск, подруга.

Она приняла мои извинения; мы общаемся, прислонившись к покрытой мхом каменной стене, которая была построена за миллиард лет до нашего рождения. Подруга ест мою еду после позднего музыкального выступления. Майами, Винчестер – как сальса и репетиция группы, такие разные, но в то же время почти одинаковые.

Глава 18

– Сегодня слишком, черт возьми, жарко для пробежки, – заявляет Орион. У него другие планы… плюс подозрительный рюкзак, закинутый на карамельное кожаное сиденье Милли. У меня была одна задача: упаковать ланч. На сей раз я с легкостью запрыгиваю на байк и обвиваю Ориона руками. Я надеваю его рюкзак и балансирую с термосумкой Кейт на одном плече.

Мы легко одеты для теплой погоды, расстегнутые джинсовая и клетчатая рубашки, развевающиеся на ветру поверх футболок, джинсы и кеды почти в их цвет. Я вдыхаю солнце-ветреную свежесть. Можно мне завернуть ее немного с собой домой?

Мы едем на окраину города, паркуем Милли на обочине дороги, засаженной по бокам деревьями. Перед нами высоко и гордо возвышается травянистый холм.

– Сегодня в программе холм Сент-Кэтрин, – объявляет Орион голосом диктора на радио. – В железном веке здесь была крепость, а сейчас это первоклассное место для пикника. Он указывает на небольшую рощицу, украшающую вершину холма, как корона.

Подъем слишком крутой, ступеньки напоминают железнодорожные пути, вырезанные в траве и полевых цветах. «Триста ступенек», – сообщает мне Орион. Мы поднимаемся медленно, мы ведь не тренируемся, а просто болтаем. На полпути наверх обмениваемся информацией о Джулс, Роте и Флоре. К сожалению, магия моего печенья с фруктовой начинкой не сработала, и отец Ориона и Флоры узнал о ее небольшой поздней прогулке. Мистер Максвелл остался не то раздражен, не то рассержен.

– Собираешься мух есть на обед? – спрашивает Орион.

Мы достигли вершины, и у меня отвисает челюсть. На севере, внизу простирается город – дневная версия вида с холма Сент-Джайлс. Но на юге… qué bonito[67]! В южной стороне простираются бесконечные луга. Зелень на зелени зеленью погоняет – дальше, чем я могу видеть.

Мне не хватает глаз для этого летнего английского денька.

– Я съела бы все это место на ланч. Но я захватила кубинскую еду.

Орион толкает меня бедрами, глаза сощурены.

– Знал, что тебе понравится.

Я выбираю место для приземления; хочу смотреть на эту зелень как минимум двадцать семь часов.

– На этот раз я подготовился, – говорит он и расстилает толстое клетчатое шерстяное одеяло из рюкзака. – Когда скажу, что думаю о твоей заднице, у тебя не будет повода дать мне пощечину.

– Для этого достаточно других причин. – Я со смехом сажусь. Он хищным взглядом впивается в термосумку. Я никуда не спешу. – Остатки cubanos, свежеподогретые.

Орион делает вид, что ему вонзили нож в сердце.

– Масляный торт с лимоном, который я приготовила для послеполуденного чая. – Я достаю небольшой контейнер с двумя кусочками и вилками.

– Божественно, – выдыхает он.

Вот как – божественно. Отлично.

– И наконец, это осталось с завтрака. Сегодня гости «Совы» попробовали empanadas. – Я демонстрирую миниатюрные полукружия из теста. Верхушки блестят от яичной смазки и присыпаны сахаром, а края прижаты вилкой. – Куба снова встречается с Англией. Они с клубникой и сливочным сыром.

Он откусывает кусок и издает стон, как из жаркой любовной сцены. Я дразню его за это.

– Ты злая и жестокая, Лайла Рейес, как и я. А эта выпечка чертовки хороша.

Мы едим в дружеской тишине, пока я не вспоминаю, что затащила на этот холм не только еду.

– Я хотела предложить тебе одну идею, – сообщаю я.

– Вот как? – Он лениво растягивается на одеяле, подложив обе руки под голову. У него задирается футболка, а джинсы низко сидят на поясе. Значит, Орион Максвелл носит красные боксеры и все это время скрывал плоский пресс? – Использовать меня в качестве буйка? Потому что я забит под завязку.

– Лайла? – громче зовет он, прерывая мои мысли о мышцах его пресса. Сколько скручиваний он делает?

– Э-э. – Я занимаю руки, поправляя топ и распутывая волосы. – Я хотела сказать, у меня появилась идея. Пилар заведует нашими деловыми вопросами, но я достаточно неплохо разбираюсь в бизнесе, чтобы сказать это и не ошибиться. – Откашлявшись, я нажимаю кнопку «Пуск»: – Думаю, твоему бизнесу нужно позаимствовать кое-что от моего.

– Кубинскую сахарную ведьму? – Его лицо перекосило от смеха. – Я шучу, Лайла. Винчестер позаимствовал тебя только на время. – Как и я его. Я не произнесла этих слов, но на холме они звучат оглушающе.

Я не могу отогнать эту мысль. Однако, чтобы разобрать все причины почему, понадобится больше времени, чем у меня было между предложениями, поэтому я цепляюсь за основную идею:

– У тебя уже есть интернет-магазин, но твоему физическому магазину не помешало бы еще кое-что, кроме личных связей. Что ты чувствуешь, когда ешь мою выпечку?

– Что хочу еще.

Я не обращаю внимание на бабочек в моем животе. Бизнес, Лайла. Я криво улыбаюсь.

– Точно. Что, если бы ты продавал готовый чай и небольшой ассортимент выпечки? И она была бы такой вкусной, что клиенты выстраивались бы в очередь и забирали бы все домой или могли поесть у тебя? Потом сарафанное радио…

– Да, я понимаю. Договориться с парой пекарей.

– Если ты это сделаешь, твой бизнес наверняка станет еще больше. В «Ла Паломе» у нас есть столики, за которыми можно встретиться с друзьями, поболтать и выпить кофе с булочкой. Некоторые иногда сидят все утро и заказывают дополнительные порции. Или решают, что хотят булочки и хлеб. Им уютно у нас, и мы продаем больше продукции. А потом они возвращаются снова.

Он мрачнеет.

– Да, но я говорил, что мы к этому не готовы.

– Может, хотя бы подумаешь об этом? Пара небольших изменений, и ты будешь готов.

– Небольших? Я так не думаю. Для начала у нас нет столиков и витрин, как в вашем заведении. Затем кто-то должен подавать еду, а еще кто-то – готовить напитки. Так что даже если ты и права, если я расскажу отцу про твою идею, не удивляйся, если он не оценит ее так, как ты, хорошо?

В его словах достаточно остроты, чтобы я машинально ощетинилась.

– Что ж, иногда мы просто не хотим принимать перемены, потому что привыкли к тому, как было раньше. – Новые места. Новые люди.

Я выпрямляю спину, подтягиваю колени к груди и закрываю лицо руками. Думая о том, какой ничтожной на самом деле была моя жизнь дома. Места, где я жила и готовила, кажутся такими маленькими на фоне этой зелени – и стран, и континентов, – простирающейся далеко за пределы подножия этого холма.

Орион касается моей руки. Я не реагирую.

– Лайла. – Шепчет он так близко, что я чувствую его дыхание ухом.

Я поворачиваю голову и вижу, что Орион тоже сел, его лицо в дюйме от моего.

– Прости, если обидел. Просто столько всего навалилось.

Я нащупываю его руку, сжимаю ее.

– Знаю. Уж мне-то точно не нужно ничего объяснять.

Он кивает и сжимает мою руку в ответ.

– Кстати о переменах, ты выглядишь счастливее в последнее время. Много улыбаешься. Особенно когда я показываю тебе простирающиеся пейзажи, которых в Майами наверняка нет. За исключением океана, полагаю. Атлантика тоже простирается так далеко, что никаких глаз не хватит, – мягко и задумчиво говорит он. – Это правда искренние улыбки?

– Самые что ни на есть. Хотя я скучаю по океану, и здесь холоднее. Но для этого и нужны свитеры. И почему мы шепчем?

– Потому что мы смешное дурачье. И да, куча джемперов и шерстистых овец для их производства.

В Майами такому не бывать. Парень из небольшого городка говорит об овцах, мы сидим бок о бок, лица обращены вверх, чтобы поймать каждую унцию синевы, льющейся с безоблачного неба. В последнее время мы чаще друг друга касаемся – и эти прикосновения вовсе не кажутся случайными. Хоть лицо Андре до сих пор мелькает на задворках моего сознания, мое тело тянется к Ориону. А он, в свою очередь, тянется ко мне. Чаще, чем иногда, наши пальцы переплетаются или его рука накрывает тыльную сторону моей ладони. Мы подолгу обнимаемся, но никогда об этом не говорим. Нам нужно это обсудить.

Друзья-парни никогда меня так не касались. Конечно, Орион мой друг, но он также нечто большее для меня. И это большее вертится у меня на языке, я чувствую вкус, но не могу его описать. Он не мой парень и не пытается занять место того, кого я недавно потеряла. Он также не действует, как парень, который в нескольких часах или днях от того, чтобы соблазнить меня. Восемь тысяч миль – туда и обратно, то, что я покинула, и то, к чему вернусь, – говорят мне об этом. И даже не шепчут.

Я сделаю это. Спрошу. Но когда мне кажется, что я уже подобрала достаточно слов, чтобы начать, на телефоне загорается значок FaceTime.

– Хочешь познакомиться с Пилар? – Единственный вопрос, который я пока решаюсь задать.

– Я хочу познакомиться с Пилар.

Мы переворачиваемся, ложимся на живот, прижимаясь друг к другу головами, заглядывая в телефон. Я быстро и с удовольствием представляю их друг другу: «Королева бухгалтерии, познакомьтесь с чайным экспертом». Самый важный человек в моей жизни, познакомься с… Орионом.

– Пилар, твоя сестра пытается похоронить меня под тонной выпечки и кубинских блюд, – говорит Орион.

– Ее не остановить. И кстати, Лайла, его голос как natilla[68]. Можешь записывать его на диктофон два дня подряд? – Пилар смотрит на меня внимательным взглядом. Позже она снова позвонит, и мне придется объяснять ей, кто этот парень, а я не смогу объяснить ей, кто этот парень.

Я делаю глубокий выдох, наблюдаю, как он катится вниз, вниз, вниз по этому сказочному холму.

– Он не перестает болтать, так что без проблем, hermana.

Орион с усмешкой смотрит на меня, когда Пили спрашивает:

– Где вы, ребят? Как будто у вас за спинами мамин террариум.

Орион оказывает почести и ведет Пилар на панорамную экскурсию по холму Сент-Кэтрин.

– Ох… Лайла. – И больше ей ничего не нужно говорить. На нашем секретном сестринском языке и с нашими секретными сестринскими лицами это значило, что я здорова и у меня все хорошо, мое разбитое сердце уютно устроилось на мягкой зелени. И у нее тоже все хорошо.

Я закрываю телефон рукой, чтобы оградить экран от бликов. Я замечаю позади Пилар кучу зелени на нашем обеденном столе в столовой.

– Кстати, о растениях, гм?

– Dios mío. Свадьба Эшли. Она была в воскресенье. – Пилар демонстрирует мне вид и вау.

Теперь все ясно. Свадьба соседской дочери, на которую я бы тоже пошла, если бы была дома.

– Окей, мами обычно ставит по одной вазе на каждого гостя, а это, – я тыкаю пальцем, – даже больше, чем по две.

Пилар хлопает себя ладонью по лбу.

– Мами так и сделала. Но затем Изабелла попросила своих детей забрать их. Только она забыла, что их привезли из Италии. Цветы завяли. Поэтому прошлой ночью маленькая Грэйс появилась с четырьмя вазами в своей тележке. Мами, конечно, была в восторге.

Орион смеется, хотя он даже еще не знает всей истории.

– Это гвоздики? – спрашиваю я.

– Это было ужасно. Так дешево. Только мамин торт был выше всяких похвал. – Пилар срывает жалкий цветок. – Они перекрасили их в синий, под цвет los vestidos de las[69] подружек невесты.

Синие гвоздики – кошмар.

Орион садится, когда я обещаю Пили перезвонить позже и убираю телефон в карман.

– Что там со всеми этими цветами?

– Готов услышать кубино-американскую версию «Миссия невыполнима»?

– Всегда готов.

– На каждое приличное торжество – свадьба, вечеринка будущей матери и так далее – на стол ставятся вазы с цветами. Это очень важно. И миссия каждой кубинской матери и тетушки – забрать себе домой столько ваз, сколько физически возможно. И тут уже не до учтивостей, свойственных пафосным вечеринкам, скажу я тебе.

Орион усмехается.

– Типа, соревнование?

– Высшего разряда. Мать Стефани и моя состоят в этом негласном соперничестве уже много лет, но мами – неоспоримый чемпион. Сколько я ее помню, у нее одна стратегия: ближе к концу вечеринки она отправляет нас с Пилар «поболтать» с друзьями за другими столами. Затем мы медленно придвигаем к себе их вазу, активно отвлекая их разговором. В конце вечеринки, после последнего танца, мы хватаем цветы, посылаем воздушные поцелуи и убегаем.

– Это. Невероятно. – Он улыбается над последней empanada.

– Не знаю, насколько это невероятно, но в этом все мы. – Моя семья, мой Майами.

– Но почему именно вазы? Кроме того, что за обеденным столом пахнет, как в саду?

Я тоже решила перекусить. Свежеиспеченный масляный торт с лимоном хорошо пропитался бабушкиным сиропом с сахаром и лимонной цедрой, которым я полила его сверху.

– Празднества – неотъемлемая часть нашей культуры. В целом мы очень общительные. Делиться радостью с близкими тоже для нас важно. Например, кубинские отцы начинают откладывать на свадьбу дочери за много лет до нее, если у них есть возможность. Это всего лишь мое мнение, но я думаю, что цветы приносят домой чувство праздника и сохраняют его на некоторое время. Это символ радостного события, который цветет еще несколько дней.

Он улыбается.

– Мне нравится такой взгляд на вещи. Вы не хотите, чтобы праздник подходил к концу. Ведь вы делитесь радостью и воспоминаниями. Это больше ритуал, чем суеверие.

– О, хочешь услышать кубинские суеверия? Я знаю несколько.

Он косо смотрит мне в глаза.

– Мы знакомы уже несколько недель, и ты говоришь мне об этом только сейчас?

– Эй, я была занята, пытаясь найти замену гуаве и накормить гостей. – Я тыкаю его пальцем в живот. – Накормить тебя.

Орион хватает мой палец, затем берет за руку. Он встает и поднимает меня на ноги.

– Пойдем осмотрим эту рощицу, и ты меня просветишь.

Пока мы поднимаемся к небольшой группе деревьев на макушке холма, я рассказываю ему первым делом про mal de ojo. Дурной глаз.

– Я знаю про сглаз, но повтори еще раз?

– Mal de ojo. Зачем?

– Мне нравится, когда ты говоришь по-испански.

Я мгновенно краснею. Отвожу взгляд в сторону, надеясь, что он не заметит розового оттенка на моих щеках.

– Что ж, час в компании меня, Пилар, контрабандной бутылки рома, и ты будешь умолять нас остановиться. – Мы заходим в рощу, влажные комья почвы, камни и сухие листья шуршат под нашими кедами. Деревья теснятся близко друг к другу, заключая нас в ловушку пятнистой тени.

– В моей семье не сильно верят в mal de ojo, но считается, что это происходит из зависти, когда человек проходит мимо и смотрит на новорожденного ребенка или малыша. Они самые уязвимые.

Орион замечает упавшее дерево; мы сидим под зонтом из листьев.

– Должно быть, есть какая-то защита от сглаза? – спрашивает он.

– Обычно используют амулет в виде черного глаза или крошечный резной кусок черного агата или угля. – Мы снова близко, наши бедра и руки соприкасаются. – Еще нельзя выходить на улицу вечером с мокрыми волосами и плавать раньше, чем через три часа после еды. Оба этих правила очень важны. Если не послушаешься, у тебя обязательно случится инфаркт, или приступ кашля, или может понадобиться пересадка сердца.

Орион разражается диким смехом, на щеках появляются ямочки. Он успокаивается, и моя голова уже на его плече прежде, чем я успеваю осознать это.

– Мама тоже запрещала плавать после еды, хотя по ее правилам нужно было выждать всего час, – говорит Орион.

Я хочу пошутить, что он легко отделался, но запихиваю слова обратно.

– Видишь, не такие уж мы и разные, – добавляет он.

Нет, внутренне нет. Но наша внешность различается, как берега океана, на которых мы живем – я кубинка, загорелая брюнетка. Он – британец, со светлой кожей и волосами. Пляжный песок и галька – спагетти и свитеры. Но я вспоминаю, что мы оба звезды. Estrellita и Орион, дерзкая маленькая звездочка и созвездие воина. Мы сидим рядышком на этом дереве, в золотистом тепле и тишине, словно солнце в прохладной тени.

Глава 19

Никаких дешевых ваз на нашем столе в таверне «Бридж Стрит», но на этой вечеринке они и не нужны. Школьные экзамены закончились, у молодежи в Винчестере начались летние каникулы, плюс Гордон получил желанную работу с частичной занятостью в архитектурной мастерской – все это отличные поводы для празднования. Прошлым вечером мы все ходили в кино, но эта суббота посвящена еде.

Собрались все. И под «все» я имею в виду не только друзей Ориона, но родителей, братьев и сестер. Даже Флора не выглядит несчастной, сидя на своем месте за столом. Мама Реми устраивает нашу масштабную вечеринку в одном конце паба, затем снимает с себя привычные обязанности хозяйки и присоединяется к нам. Родители собрались за отдельным столом и не обращают на нас никакого внимания. У нас тесно; Орион вжат в угол, а я зажата между ним и Джулс слева от меня.

Официантка ставит мою воду с лимоном и две пинты перед Орионом: одну бледно-янтарного, вторую – золотисто-коричневого цвета.

– Спасибо, Бриджит, – говорит он.

– Так сильно пить хочется, Орион? – Не дожидаясь ответа, Бриджит подает напитки остальным.

Я вскидываю бровь.

– Стоило мне только отлучиться в туалет? Два пива?

– О, я, скорее всего, выпью два, но не вместе. Ты еще несколько недель не сможешь заказать пиво сама. Так что технически я хотел светлый мягкий эль. – Он указывает на первую пинту. – И более темный, но слегка сладкий каштановый эль. Попробуй оба и выбери, какой понравится больше.

Перед очередной дегустацией я подмигиваю в ответ на его хитрость и улыбаюсь в ответ на его заботливость.

– Каштановый, – решаю я. Он более насыщенный и менее крепкий.

Реми наклоняется через Джулс и говорит:

– Я знаю, что ты замышляешь, приятель.

– У кого, по-твоему, я научился? – Орион жестом указывает на шестнадцатилетнюю Джулс и похожую пинту золотисто-янтарного цвета, которая стоит ближе к ней, чем к восемнадцатилетнему Реми.

Я потягиваю свое пиво.

– Ты уже выбрал, что мне заказать? – В «Бридж Стрит» не верят в меню. На центральной стене висит большая доска, на которой мелом написаны блюда дня, и я решила, что теперь очередь Ориона меня кормить. Спенсер обычно готовит, и я всего пару раз ела в пабе с семейством Уолласов. Я доверяю местному гиду.

Гордон наклоняется вперед.

– Лучше закажи черный пудинг, Ри. Нужно посвятить Лайлу.

– Если закажет, я ему на голову его надену. – Я представляю круглые колбаски. No. Nunca[70]. – Лайле не нужно ничего из овечьей крови или странного мяса.

Орион поднимает обе ладони в воздух.

– Моя одежда в безопасности. Я уже сделал заказ, пока ты была в туалете, и тебе точно понравится.

Правда. Когда приносят ужин, я понимаю, насколько пастуший пирог похож на наши papas rellenas. Пряный говяжий фарш под мечтой любителя углеводов в виде толченого картофеля, запеченного до золотистой корочки. Я с удовольствием ем, периодически стаскивая картошку фри с тарелки Ориона.

– Эй. – Он делает вид, что хлопает меня по руке, но следом передает мне соус карри, который мама Реми делает сама.

«Нужно будет узнать рецепт», – решаю я, затем делаю паузу в набивании желудка и осматриваюсь.

Пчелиный рой голосов. Звяканье бокалов и похабные шутки. Реми целует Джулс в висок, пока спорит с Гордоном по поводу плюсов и минусов двух новых игровых систем.

Если бы я могла менять людей и места, это мог бы быть один из ужинов в кругу моих многочисленных родственников. В таверне «Бридж Стрит» я сижу среди другой семьи. Они приняли меня – всю целиком, включая мои потери и расточительства. Но ко мне нет особого отношения. Они дразнят меня и подшучивают, как над одной из своих, словно я средний ребенок в семье, втиснутый на дополнительный стул.

Через мгновение я возвращаюсь к реальности. Мой бокал опустел на две трети, а Орион уже заказал себе новый. Гордон рассказывает друзьям о предстоящей подработке.

– Скорее всего, мне придется разносить кофе и делать всю грязную работу, но хотя бы у меня появится представление, как все устроено. – Гордон откусывает кусок сосиски и проглатывает большую часть, прежде чем добавить: – Они увидели мои рисунки в «Инстаграме». Выбрали меня вместо другого чувака.

Я вспоминаю маленький домик из Майами в моей комнате. Персиково-розовые тона и пальмы.

– Так значит, вся эта работа, что ты выполнил за чертежным столом, пролистывая кучу песен, принесла свои плоды. Что теперь планируешь нарисовать?

Он салютует мне колой.

– Может, еще парочку типичных винчестерских домов.

– Но Винчестер такой скучный по сравнению с Лондоном, – говорит Флора. – Взять Ноттинг-Хилл, к примеру, – все цвета радуги. А здесь один и тот же красный кирпич да серый камень. Бла-бла-бла. Нам нужно что-нибудь повеселее. Например, ярко-сиреневый дом с тремя кривыми этажами и черной окантовкой.

Джулс подхватывает:

– Ага, или дом, раскрашенный под зебру, с посаженными хаотично цветами разных видов.

– Если не хватает красок, приезжайте ко мне в Майами, – говорю я и ловлю на себе взгляд Ориона. Серый, тусклый, темный – такого цвета его лицо, но затем он проводит большим пальцем по подбородку и выдавливает улыбку. Голубые глаза горят. Что он на самом деле чувствует?

Моя правда сегодня такая: восемьдесят пять дней, которые теперь не так уж и медленно убывают. В последнее время часы проходят как секунды. Мы встречаемся взглядами, и Орион поднимает между нами картофелину в соусе карри; его глаза теперь не просто горят – в них взрываются веселые фейерверки. Я хватаю картофелину, пока не упустила свой шанс.

– Смотри, Генри здесь, – говорит он, пока я жую. – Уверен, тебе это понравится. – Орион указывает на дородного пожилого мужчину, у него взъерошенные черные с сединой волосы и клочковатая борода им под стать. Он несет струнный инструмент в форме груши и садится перед микрофоном на заранее подготовленный стул. Местная толпа, должно быть, его знает. Они приветственно хлопают, затем затихают. Свет приглушается, и все поворачиваются на стульях, чтобы посмотреть.

– Он виртуозно играет на лютне, – сообщает мне Джулс. – Очень жаль, но традиционная британская фолк-музыка умирает. В Лондоне ценят новый звук и драйв. Но родители Реми стараются сохранить нашу историю.

Первые касания медовых струн, и трели лютни снимают груз с моих плеч. В расслабленном умиротворении я слушаю и думаю о том, как молодежь в Майами ходит по клубам Маленькой Гаваны танцевать сальсу, учит младших кузенов или кузин играть в домино и при этом ест банановые пончики. В моей культуре тоже многое на грани вымирания. Но мы стараемся, чтобы традиции росли высокими и крепкими, как кукурузные стебли в саду моего двоюродного дяди.

После нескольких композиций толпа начинает скандировать имя Джулс. Генри замечает ее и машет. Мне нравится, что они знают и ценят ее. Джулс-только-не-называй-меня-Джулиана действительно жемчужина Винчестера.

– Иди, любимая. Покажи Лайле, на что еще ты способна, – подначивает Реми.

Джулс отмахивается.

– Просто немного повеселимся, – говорит она мне, затем обходит стулья и подходит к Генри, чтобы посоветоваться.

Мой разум возвращается к музыке.

– Мне показалось, или некоторые песни «Голдлайн» похожи на произведения Генри?

Орион кивает.

– В этом фишка Джулс. Она обожает смешивать разные стили в своих песнях. Она часто делает отсылки к старым композициям в своей современной музыке. Песня о поездах, которая тебе понравилась, – это отсылка к английским колыбельным.

Мы поворачиваемся назад, когда Генри играет новое вступление. Джулс не успела спеть двух строчек, отдающихся от деревянных панелей, которыми обшит паб, как у меня отвисла челюсть. Она демонстрирует, должно быть, годы тренировок; своим классическим энергичным сопрано Джулс исполняет старую фолк-балладу.

– Это песня шестнадцатого века, – шепчет Орион, наклонившись ко мне. – «Пролей по мне слезы».

Песня накрывает меня. Запоминающаяся мелодия, сладостно-грустные слова и этот голос. Ко второму куплету несколько слез стекают по моим щекам. Орион кладет руку мне на плечо, приглашая под свое крыло. Я не задумываясь опускаюсь в его объятия, как на свою кровать. Складываю руки, словно шар из теста. Я чувствую себя в безопасности, прижимаясь к его черному хлопковому пуловеру.

Я бросаю взгляд на его нежное лицо и замечаю, что не только у меня слезы на глазах. Готова поспорить на свою пекарню, что он думает о маме, которой, скорее всего, тоже понравилось бы есть рыбу с картошкой фри и слушать песни Джулс этим вечером. Я сжимаю его руку. Я знаю. Я тебя понимаю.

Орион наклоняется и целует меня в макушку. Друзья обычно так не сидят. В последнее время я слишком часто касаюсь Ориона Максвелла. Неважно, что мне осталось жить здесь недолго. Он всегда касается меня в ответ, каждый божий день. Учитывая, кто я, где я и откуда, что это могло значить? Что все это значит сейчас?

После музыки, «пудинга» и прощаний мы с Орионом уже на полпути к Милли, когда он резко останавливается.

– На улице так хорошо, правда? Хочешь прогуляться пешком, а отец уедет домой на байке?

Я киваю.

– Он тоже ездит на Милли?

Орион ведет нас по небольшой дорожке вдоль Хай-стрит.

– Она принадлежала отцу, когда он был в моем возрасте.

Я улыбаюсь, но меня все еще разбирают вопросы. От столика в углу до цементной дорожки он ни разу не отпустил меня. Мы идем под руку, наши лица так близко, что мы можем спокойно разговаривать, несмотря на шум улиц. Но Винчестер – маленький город. Вскоре мы выходим на Сент-Кросс, где слышно только шелест деревьев.

Я больше не вынесу этого. Я совсем забыла о смелости. Ведь я повелительница кухонь! Я что, не могу задать вопрос? Я смелая. Я не буду беспомощно гадать.

– Орион.

– Лайла. – Сбоку от меня раздается грохот, пока мы идем, и идем, и идем.

– Что мы делаем?

– Идем домой, милая.

Одно очаровательное слово, и моя смелость улетучивается.

– Нет. Ты и я. Что… между нами?

Орион останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. Но он все еще близко, как и всегда в последнее время. По его лицу расползается улыбка, гр-р, он сразу понял, о чем я. Хитрая задница!

– Ладно, может, нам действительно нужно кое-что прояснить, – говорит он.

Я киваю.

– Во-первых, ты моя подруга и всегда ей будешь.

– А ты мой друг.

– Хорошо. Это хорошо. – Он улыбается. – Но как мы… то, как мы…

– Да, все это. Я хочу сказать, друзья обычно не…

– Нет, ты права. Так что это значит, что мы… – говорит он небу, звездам, побледневшим от желтых уличных фонарей.

– Но…

Pero[71]…

И вот опять. Один слог на его языке, два – на моем.

– Но, да, – говорит он, на этот раз мне. – Видишь, я застрял здесь. – Он проводит по моей руке, от локтя до запястья. – Если бы мы были…

Мы не заканчиваем предложения, но я все прекрасно понимаю.

– Верно. Только мы не…

Он берет меня за руку.

– Ну, конечно. Я понимаю, через что тебе пришлось пройти и что ты потеряла. Я также понимаю, что ты приехала не навсегда.

Майами. Третье сердце на этой улице, которое пытается любить меня еще сильнее.

– Но ты и я, – говорю я. – Мне нравится то, что между нами, и мне весело…

Он обнимает меня за плечи.

– Мне тоже нравится то, что между нами, и мне тоже очень весело. Слишком весело, чтобы просто уйти.

– Тогда не уходи? – Не оставляй и ты меня.

– Нет, Лайла. – Он обнимает меня крепче, чтобы скрепить свои слова, и добавляет: – Давай поступим так. Давай создадим новую категорию отношений. Не будем вешать на них конкретный ярлык. Оставим его пустым, а дальше будет видно.

– Ты это имел в виду, когда говорил, что не просишь лишнего у бога, вселенной или самой жизни?

Я чувствую его кивок.

– Именно это я и имел в виду.

– Я никогда этого не делала. Я всегда требовала того, что хочу, от каждого, кто меня слушал. Даже если меня не слушают, я стараюсь быть услышанной и понятой. Поэтому я оказалась здесь. – Я отстраняюсь, и он смотрит мне в глаза, когда я говорю: – Но это также привело меня сюда.

Он выдыхает, обнимает меня одной рукой за плечи и ведет нас дальше.

– Майами ждет – чертовски везучий город. Как и твоя семья, и твой бизнес, – задумчиво говорит он.

– Да. – Золотой кулон в виде голубя бьется о грудь при ходьбе.

– И когда тебе станет лучше, ты снова кого-нибудь встретишь. – Он прижимает меня чуть крепче. – Но у меня есть пара требований к любому твоему будущему чуваку. Гипотетически говоря, разумеется.

Я прыскаю от смеха. Затем шмыгаю носом.

– Какие требования?

Он смотрит на меня, как будто я сама должна была догадаться.

– У него сто процентов должен быть мотоцикл. Так и быть, давать ему имя не обязательно.

– Ты очень щедрый.

– Еще какой. – Орион грозит пальцем. – И он должен уметь нормально заваривать чай. Потому что теперь ты без него не сможешь жить. А еще он должен сидеть с тобой и просто смотреть на этот прекрасный мир, потому что ты слишком много работаешь.

– Договорились, – говорю я. – Что-нибудь еще?

– Еще очень много всего, Лайла.

Она должна будет делать ему сэндвичи. Я бегу по Сент-Кросс, и это не просто пробежка – на этот раз я бегу, словно лесной пожар, и надеюсь, что бег оставит меня опустошенной и очищенной, как кукурузную шелуху.

Кейт заставила меня пообещать, что я никогда не буду бегать по ночам, но у меня не было выбора. Когда Орион оставил меня у «Совы», мы были отрешенными и спокойными, решили не думать слишком много о наших отношениях и о том, что будет завтра. Мой разум сам все знает, но непланирование для меня в новинку. Непланирование – что-то новое для девушки, у которой многие годы была табличка с собственными именем, написанным нестираемыми чернилами: Лайла Рейес, главный пекарь. Новое для девушки, чья жизнь была с любовью расчерчена: кубинка Лайла, дочь, сестра и племянница, рожденная в Майами, которой суждено было добиться успеха.

Мое сердце не понимало, что Орион имел в виду под «дальше будет видно». Мне пришлось вынести это на улицы.

Мои ноги с силой бьют по асфальту. Туман окутывает меня и охлаждает жар, поднимающийся от моей кожи, когда я задаю слишком смелые вопросы.

Она должна будет печь для него. Мой разум задерживается на этом требовании. Muy importante[72]. Он любит лимон. Это не обязательно должна быть кубинская выпечка, но она должна быть достойной. Она наверняка будет добавлять слишком много сахара, эта девушка, которая завоюет сердце Ориона.

Мои мысли сменяют направление, и я тоже бегу по другому маршруту на развилке. Сколько планов я построила в последнее время, которые в итоге сорвались? Квартира со Стеф и тщательно спланированная поездка в Диснейленд на мой восемнадцатый день рождения? Бац! Будущее, которое я выковала на кухне, готовя рядом с бабушкой и наблюдая, как она седеет? Вдребезги. Дата на ее надгробии – страшный монстр.

Мы с Орионом не будем ничего планировать и вешать ярлыков. Может, тогда из этого что-нибудь выйдет.

Или получится наоборот, и через пару недель время окажется очередным страшным монстром.

Она должна будет бегать с ним. Примерно на третьей миле он, скорее всего, замедлится и определенно начнет жаловаться. Она должна будет пинать его под зад, чтобы пробежать четыре мили. И у него получится. Затем она позволит ему заварить для нее чай, эта везучая, везучая девушка.

Везучая девушка, которую я, возможно, возненавижу? Просто за то, что она есть, за то, что она здесь, когда мои цели требуют того, чтобы я была… там? Эмоции жгут горло. No puedo[73]. Сегодня мне не хватит асфальта, чтобы все обдумать, потому я решаю воспользоваться методом Ориона и ничего не планировать. Такое чувство, что я пробую новый рецепт.

Вместо этого я заставляю работать свое тело.

Уже так поздно, что деревья в тумане похожи на призраков. Я бегу в жутком ночном облаке, отчего по спине ползут мурашки. Но я в безопасности. За несколько миль я слышала только призрачное дыхание листвы, шлепанье моих кроссовок по асфальту и металлическое динь-динь-динь – собачка на замке моей куртки. Однако, когда я добегаю до следующей развилки, которая ведет либо в город, либо к автомобильному шоссе, из-за поворота доносится незнакомый звук. Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, пс-с. Затем опять.

Я перехожу на шаг и достаю телефон, на всякий случай. Я иду вдоль кирпичной стены до угла. Свернув, я вижу силуэт человека в худи. Затем штрихи черной краски из баллончика на небольшом кирпичном участке – символ бесконечности. Я поймала их! Я поймала Рота или одного из его приятелей, пока они рисуют граффити. Орион пытался сделать это уже целую вечность.

Фигура поворачивается и издает шумный испуганный вдох.

Я отчетливо вижу лицо. Но…

– Ты?

Глава 20

Флора.

– Это ты, – без необходимости повторяю я. Несколько месяцев Флора Максвелл заставляла брата и половину городских торговцев вести бесполезное расследование. Рот, его команда и их угрозы, ну-ну. Вандал и граффити-художница, если ее можно так назвать, все это время завтракала хлопьями вместе с Орионом.

Клянусь, я слышу, как колотится ее сердце. Ее взгляд мечется то влево, то вправо, как у кролика, готовящегося удрать. Но затем она вздыхает, ее плечи опускаются, признавая поражение. Я быстрая бегунья с камерой в телефоне. Я поймала ее.

– Зачем? – спрашиваю я.

Она вздрагивает.

– Ты за мной следишь, не так ли?

– Прошу прощения?

Флора бросает баллончик и сует руки в карман худи.

– В последнее время стоит мне обернуться, как ты рядом, словно чертова тень. В клубе с Уиллом. Рядом с гостиницей.

Она правда пытается перевести стрелки?

– Не сваливай все на меня. Я задала тебе вопрос. – Подождать до завтра или притащить ее домой сейчас? – Ты наносишь ущерб городу. Реальным людям, у которых такой же бизнес, как у тебя. Орион оттирал стены, а…

– О господи, пожалуйста, не говори ему, – умоляет она и подходит ко мне. – Пожалуйста, Лайла.

Ого. Ладно. Неужели произошел сдвиг в пространственно-временном континууме? Орион все равно узнает. Я лишь вижу по-винчестерски холодный страх.

– Пожалуйста. Я больше не буду. Только не говори Ориону. – Она дрожит, ее голубые глаза широко распахнуты и в темноте похожи на волчьи. – Ты не понимаешь, каково это. У них и так столько всего. Столько проблем. – На самом деле, это у Флоры много проблем.

– Я все понимаю. Ты понятия не имеешь, через что я прошла. – Я выдыхаю, как в замедленной съемке, и указываю на темную фигуру на стене. – Можешь мне объяснить зачем?

Она пялится на землю и говорит своим шнуркам:

– Отец и брат желают мне лучшего, но они постоянно на меня наседают. Намного больше, чем в семьях моих друзей. – Она машет рукой. – Они тщательно контролируют каждый мой шаг. Из-за мамы. – Лед в моих венах трогается. – Я иногда чувствую себя ребенком. Будто на мои желания всем все равно.

– Таким образом ты решила показать, что умнее их? – Я указываю на стену. – Показать, что они не могут контролировать все?

Она пожимает плечами.

– Просто… на поезде в Лондон ты видишь все эти величественные здания. Но стоит проехать то, на котором граффити, и оно сразу бросается в глаза, верно? Ты смотришь на здание, но на самом деле видишь краску. Буквы или символы. Я нашла баллончик в кладовке чайного магазина и вспомнила, каково это… быть увиденной и понятой. – Она подходит к стене и проводит рукой по рисунку. Краска еще не высохла, на пальцах остаются черные пятна. – Не забытой.

Dios, деменция. Я вспоминаю мысль Ориона о том, что нужно спокойно принимать дары жизни и не тревожить вселенную, требуя большего. Флора, страдающая от той же боли, живет по другим правилам. Ее тревога выражается в мазках краски на стене. Она контролирует ее, меняет. Увидьте меня. Она борется с вселенной, которая отрицает ее, которая приносит такие жестокие болезни, от которых мать забывает собственную дочь. «Я все еще здесь», – говорит краска.

Но Флора все равно причиняет вред самой себе и другим. Я знаю это, потому что совершала ту же ошибку. Я понимаю, что значит лежать на траве, обезвоженной, грязной, заплаканной. Я бежала так долго и так далеко от боли, которая настигла меня.

Ох. Я смотрю на Флору и впервые понимаю, что почувствовала Пилар, увидев меня в парке. Мои внутренности скручиваются, к горлу быстро подступает тошнота. Я вижу саму себя глазами сестры. Я убежала так далеко. Насколько дальше и глубже могла я зайти, причинить себе вред, пытаясь перехитрить собственную полную потерь вселенную? У Пилар не было ответа в ту ночь, только страх. Но у нее, мами и папи была Англия, место, где я могла обрести новый смысл. Флоре тоже нужно такое место.

– Пожалуйста. Пожалуйста, не говори Ориону.

Он не тот человек, от кого я хотела бы что-то скрывать. Но я внимательно смотрю в сильное, решительное и в то же время слабое и сломленное лицо умоляющей меня девчушки. Флора. Она выбралась ночью из дома, чтобы разрисовать стены и заборы, в надежде, что ее увидят и запомнят.

Воспоминание тычет меня в бок. Лайла. Девчонка растянулась на траве в парке, в милях от дома.

Смогу ли я солгать ради нее?

Моя семья сделала нечто большее, чем просто ложь. Что-то куда более болезненное. Они посадили меня на самолет и отправили прочь от всего, что мне было дорого. Прочь от них.

Тяжело вздохнув и скрестив руки на груди, я говорю тоном, каким обычно разговаривал отец:

– Я не скажу Ориону при двух условиях.

– Да. Хорошо.

– Сейчас же пообещай, что ты перестанешь разрисовывать стены.

Она мгновенно кивает.

– Обещаю, Лайла. Этого больше не повторится.

– Хорошо. Во-вторых, три дня в неделю ты будешь помогать мне на кухне «Совы и ворона». Я начинаю в шесть утра.

Флора медленно делает шаг назад.

– Я не умею готовить или печь.

– Я тебя научу. Начнем с простого.

– Но я уже работаю в «Максвеллс» почти каждый день в обед. – У нее отвисает челюсть. – Теперь еще и по утрам? Кто встает так рано на каникулах? Это не…

Ну, вот. Флора собирается сказать, что я поступаю нечестно, но это не так. Заслуживает Флора сочувствия или нет, она нарушила порядок.

– Три дня в неделю. Переживешь. – Я киваю. – Тебе решать.

Она пристально глядит на меня, затем скисает.

– Как скажешь.

Sí, claro[74], что это «да». Она говорит на языке, который я прекрасно понимаю.

– Отлично. Значит, увидимся в понедельник.

Флора поднимает баллончик с краской.

– Не психуй, я его выброшу.

– Похоже, что я психую? – Я бросаю взгляд на часы. – Давай я провожу тебя домой.

– Тут недалеко. Я сама дойду.

Я должна убедиться, что она доберется до своего крыльца. Но когда она сказала, что ее все контролируют, я поняла ее. Флора сможет пройти четыре квартала. Я должна с ней согласиться.

– Да, хорошо.

Я отпускаю ее и иду в «Сову» по соседней параллельной улице, зная, что Флора делает то же самое. Я бы услышала, если бы что-то было не так. Раз уж я планировщица, наверное, нужно решить, что сказать Ориону, когда он упомянет про граффити и новую работу Флоры. Даже мысль о том, что я должна что-то от него скрывать, гниет в моем желудке, как испорченная еда.

Когда я подхожу к увитой розами арке, в нескольких окнах на втором этаже горит свет, подтверждая, что там живут гости. Однако в квартире на третьем этаже темно.

Я уже хорошо запомнила каждый поворот лестницы, поэтому, поднимаясь, могу спокойно проверять телефон. Ночью идеальное время, чтобы позвонить Пилар по FaceTime. У меня был отключен звук; я включаю его и замечаю окошко с сообщением на дисплее. Отвлекшись на Флору (мягко говоря), я, должно быть, не заметила его. Я спотыкаюсь о следующую ступеньку и чуть не падаю. Имя отправителя вовсе не Пилар Рейес.

Это Андре Миллан.

Через несколько минут телефон вибрирует, но не из-за настроек. Это я лежу на кровати и трясусь, перечитывая сообщение от Андре снова и снова.

Андре: Привет. Знаю, я давно не писал, просто хотел спросить, как у тебя дела

Приходит еще одно сообщение.

Андре: Ты занята?

У меня голова идет кругом. Нужно заблокировать его номер. Нужно выбросить телефон в окно. Я не делаю ни того, ни другого. Хоть чувства мои и изменились, тень Андре все еще здесь, в темных глубинах сладостных воспоминаний. И я попадаюсь на крючок.

Я: Я тут.

Не проходит и пяти секунд, как он отвечает.

Андре: FaceTime?

Я: Звони.

Он звонит. Я приветствую его одним старым пыльным словом, вытащенным из старого пыльного чемодана.

– И тебе привет, Лайла, – отвечает Андре голосом, которым говорил, целуя меня, которым шептал мне на ухо и, наконец, безжалостно прощался. – Знаю, это странно и неожиданно, – говорит он.

Я открываю рот, но не могу подобрать слов.

– Значит, Англия, да? – Должно быть, он тоже проверял мой «Инстаграм». – Ну и, э-э, как там?

– Холодно. – Хотя для этого есть свитеры – точнее, один свитер, мягкий, теплый, серый.

– Ну да, – говорит он.

– Почему? – Потому что моя смелость решает проявить себя сейчас. – Почему сегодня?

Я слышу его тяжелый вздох.

– Думал о тебе. Мне стало интересно, все ли у тебя хорошо. Знаю, получилось дерьмово. Я. Мы. Выпускной. Abuela. И я слышал про Стефани. Это все хреново. Так что я решил позвонить.

– Я в порядке. Правда. – Я не лгу.

– Хорошо. Я рад. Ты же знаешь, что всегда можешь мне позвонить.

Мои глаза наполняются слезами. Разве я не ждала? Разве я не ждала этого месяцами? Но все это не укладывается в моей голове; я не чувствую того тепла и надежности, как в городе, из которого он звонит. Слово обжигает горло:

– Хорошо.

– Могу я снова тебе позвонить?

Грязное, гнусное, слабое:

– Угу.

Глава 21

Боковая дверь закрывается за ним; сегодня дождливое воскресное утро, и Орион без труда меня находит. У меня выходной, но мне нужна кухня после вчерашнего тройного несчастья:

1. Орион и наше непланирование.

2. Вандализм Флоры.

3. Андре и трехминутный разговор.

Я отвечаю на его приветствие, не сводя вожделенного взгляда с гостинцев, которые мами прислала во второй посылке – она даже не представляет, как вовремя ее отправила. Эти ингредиенты очень мне нужны. Вчера перед походом в паб я получила коричневую почтовую коробку, от которой пахло моим домом в Западном Дейде, когда я ее открыла.

Орион снимает влажную ветровку, и меня разрывают сомнения. Один его вид в джинсах и незаправленной голубой поло волнует меня, притягивает, как будто в нем есть что-то родное. Но видя его после Флоры и Андре, я чувствую, как внутренности сворачиваются в узел. Невероятно, но и то, и другое правда.

– А-а-а, еще подарки от твоей мамы? – говорит Орион и гладит меня по плечу.

Я показываю ему упаковку контейнеров с пастой из гуавы и пластиковый пакет с тремя миниатюрными баночками желто-золотой приправы «Биджол». Я встряхиваю пакет.

– Ты даже не представляешь, как я рада специям. Теперь я могу приготовить тебе arroz con pollo.

– Что ж, я знаю, что это значит: рис с курицей. – Он хмурится. – Звучит простовато.

– После первой ложечки, если ты подумаешь, что мой arroz con pollo хоть чуть-чуть похож на обычный рис с курицей, я повешу фартук на гвоздь, не успеешь ты вторую ложку донести до рта.

– Не-а, – отмахивается он. – Мне нет смысла в тебе сомневаться. Стоило раньше усвоить этот урок.

Моя улыбка быстро увядает. У Ориона вполне есть повод во мне сомневаться. Эта мысль грохочет в голове еще громче в его присутствии.

Я показываю ему сокровище в виде кубинского кофе – банка Café Bustelo.

– Ты, наверное, уже получил свою дозу кофеина за завтраком.

– Заваривай. Если потом буду вести себя как дурак, я смогу винить в этом тебя, а это всегда весело.

Я пытаюсь ударить его, но он быстрее. ¡Basta! Новое тройное несчастье ослабило и замедлило меня. Орион берет меня за руку и сжимает ее.

– Кстати, о завтраке, Флора присоединилась к нам с отцом в кафе. В первый раз. Я слегка удивлен новыми переменами. Пожертвовать драгоценным сном, чтобы помогать тебе здесь и учиться новому? – Он кривит губы и вопросительным взглядом впивается мне в глаза. Я невольно чувствую нечто большее, чем просто любопытство, за его вскинутыми бровями.

Почему ты ничего не говоришь мне, Лайла?

Я не хочу ему врать.

– Прости, что не написала. Я встретила Флору вчера очень поздно. – Она рисовала граффити на стене. Умоляла ничего тебе не говорить.

– Она сказала, что шла домой от Кэти, а ты была на пробежке. – Он морщит нос. – Одна. Знаешь, я мог бы пойти с тобой. Не то чтобы тебе был нужен провожатый.

Столько информации. Во-первых, я понимаю, что у Флоры изначально было алиби на позднюю вылазку из дома. Затем вторая часть его высказывания заставляет меня посмотреть Ориону в глаза. Его лицо – словно ласковое солнце. Его лицо – опасная черная дыра. И то, и другое правда. Я не могла бегать с тобой. Я бегала из-за тебя.

Мне нужно чем-то занять руки, чтобы отвлечься от Ориона. Отойдя в сторону, я встряхиваю банку с кофе.

– Мы, э-э-э, договорились, что она будет помогать мне три раза в неделю. – Я достаю металлическую турку для эспрессо, которую обычно использую для кофейной выпечки. – Я подумала, что это хорошая идея. Я смогу ее чему-нибудь научить. Никогда не помешает ведь, верно? Базовые навыки? – Я отмеряю кофе и включаю огонь на полную мощность.

– Хм, верно. Но я думаю, у нее есть и другие причины, чтобы таскаться за тобой.

Я тревожно вздыхаю и поворачиваюсь к нему лицом.

– Что? В смысле, она тебе об этом сказала? – Как она это преподнесла?

– Как ты и говоришь. У нее каникулы, а ты готовишь для нас такие вкусности. Она решила, что пора научиться паре полезных трюков. Пока ты… здесь.

Он произнес эти слова тихо, но они разносятся на многие мили вокруг.

Орион добавляет:

– Подозреваю, дело не только в этом. Она как будто пытается найти способ показать себя. Как она тогда терлась с Уиллом. Или помнишь ту ночь, когда Гордон привел ее домой позже оговоренного времени? Думаю, она пытается показать свою самостоятельность. Заработать внимание и доверие.

К счастью, кофе почти готов. Я беру две кофейные чашечки и маленький стеклянный кувшин. Как и Орион, когда он заваривал чай, я демонстрирую процесс приготовления идеального café Cubano.

– Чтобы получить espuma, или пену, нужно взбить немного кофе с сахаром.

Он улыбается.

– Везде нужен сахар.

– Но не слишком много, – задумчиво говорю я, глядя на свои руки. Я выливаю остатки заваренного кофе поверх пены и добавляю ложкой немного пены в каждую чашку. Наконец я разливаю кофе, осторожно, чтобы не потревожить пену.

Мы подставляем стулья к столу.

– Ты уже позавтракал, но ты меня знаешь.

– А если я скажу, что соврал про завтрак и еще ничего не ел, тогда у меня будет шанс попробовать то, что ты можешь предложить?

Я беру свежую булку pan Cubano и отрезаю два толстых куска. Щедро намазываю их ирландским маслом. Придвигаю к нему тарелку по деревянной поверхности стола.

Он облизывается и делает глоток кофе.

Я смотрю на его губы, затем поднимаю глаза.

– Ты не обманула. – Ошибаешься, еще как обманула. Андре. Прошлой ночью я так свободно говорила о нем с Орионом; я должна поведать ему и о неожиданном звонке. Я не могу, несмотря на то что молчание тоже кажется не лучшим выходом. Мне нужно побыть с этой мыслью еще немного наедине – время, чтобы объяснить самой себе, что значит новое появление Андре, прежде чем я смогу рассказать об этом парню, которому могу рассказать о чем угодно.

Почти о чем угодно.

– Так и знала, что найду тебя здесь, – говорит Кейт; входная дверь в кухню закрывается за ней. – А ты, Орион, всегда рядом с ее выпечкой. Это Café Bustelo?

– Я прохожу обряд посвящения. Он здорово придает бодрости, – говорит Орион.

– Сделать тебе тоже? – спрашиваю я Кейт.

Она принюхивается к моей чашке.

– М-м-м, в следующий раз. Я вчера вечером поговорила с tu mamá, а теперь это. Ох, Майами, te extraño tanto[75]. – Она прижимает руку к сердцу в тоске по городу детства. – Так или иначе я только что говорила с одной из наших гостей. Я рассказала ей все про «Ла Палому». Ей так понравилась твоя выпечка, что она хочет поговорить с тобой до отъезда.

– Да, конечно.

Через несколько минут Кейт приводит на кухню «Совы и ворона» миниатюрную рыжую девушку чуть старше двадцати. Она представляется как Лорен, а мы представляемся как Лайла, которая приготовила ей завтрак, и Орион, который продает чай, что она пила.

– Чай был отменным, – говорит Лорен. – Нужно будет заглянуть в «Максвеллс» по пути на поезд. – Затем она поворачивается ко мне: – Вы ведь Лайла? – Я киваю, и она продолжает: – Я приехала сюда на все выходные ради свадьбы и попробовала многие ваши угощения. Должна сказать, баланс вкуса и текстура просто изумительны. Те слоеные булочки… и добавить корицу в булочки с фигами – умно. – Она указывает на остывающую духовку. – И ваш хлеб выше всяких похвал.

– Она такая, – говорит Орион.

Я выдавливаю улыбку, затем благодарю Лорен:

– Спасибо. Всегда приятно слышать, что моя еда сделала кого-то счастливым.

– Согласна, – говорит Лорен. – Я сама учусь в школе кулинарного мастерства. «Ле Кордон Блю» в Лондоне.

Я слышала о «Ле Кордон Блю» в Париже. Любой уважающий себя повар знает о самых престижных школах французской кухни в мире. Но…

– У них есть филиал в Лондоне?

– Да, это просто великолепно. Я учусь на шеф-повара, но есть и другие курсы. Например, кондитерские. Выпечка и сладости. Вы где-то учились?

– Только у бабушки.

– Она отлично вас обучила. Но почитайте про школу, если вам интересно. Бог мой, вы так близко от Лондона.

Она говорит так, словно я отсюда. Словно я своя в этом маленьком средневековом городке, который оказался так недалеко от Лондона. Я не поправляю Лорен, затем Кейт ведет ее на ресепшен.

Орион намазывает маслом еще один кусок pan Cubano, когда я шаркаю обратно к стулу, достаю телефон. Через несколько мгновений он спрашивает:

– Ищешь эту школу? «Ле Кордон Блю»?

– Просто интересно. – Я держу телефон так, чтобы мы оба могли видеть роскошный веб-сайт – под стать роскошному учреждению. Мы листаем страницу, изучая детали обширных курсов и разглядывая яркие фотографии еды.

– Смотри! Десерты и торты. Я хорошо умею печь, но это другой уровень. – Мельчайшие детали и изысканные формы, слишком красивые, чтобы их есть. Произведения искусства.

– Ты раньше не думала пойти в кулинарную школу? – спрашивает Орион.

Я качаю головой.

– Abuela научила меня всему, что нужно для «Ла Паломы». – Я листаю сайт дальше и нахожу три последовательных уровня занятий. Девять месяцев изучения утонченной французской выпечки, обучения новым техникам, которые я могла бы применить в своей работе, выделяться от остальных еще больше. Лондон. Другой город тычет меня локтем в бок: Майами и все, чем он для меня был и остается. – Это… я имею в виду, это невозможно.

– Но ты продолжаешь смотреть. – Орион пьет свой кофе. – Покажи адрес школы. – Я показываю, и он машет рукой. – Это в Блумсбери. Прямо в сердце Лондона, рядом с Ковент-Гарден. Одно из моих самых любимых мест. – Он ужасается, увидев мое отсутствующее выражение лица. – Теперь я понимаю, каким дерьмовым гидом оказался, ведь за все это время ни разу не свозил тебя в Лондон.

– У меня было много работы, но я бы с радостью съездила. И школа – просто заглянуть не повредит. Посмотреть, где она, и все такое.

– Конечно. Мы чуть позже едем с отцом навестить маму, так что сегодня не получится. К тому же нам понадобится целый день. – Он хмурится. – В следующие выходные моя очередь работать в магазине.

– Тогда через две недели. Время пролетит быстро, – говорю я, жестикулируя поднятой чашкой. Очевидно, слишком сильно жестикулируя, потому что кофе выплескивается на стол.

Орион цокает языком, глаза шаловливо горят.

– О, это уже интересно. Ты это сделала.

Я вытираю кофе.

– Чувствую, пахнет очередным суеверием.

– Может, не только им, – говорит он мне. – Обычно, если проливаешь кофе, это значит, что о тебе думает твой возлюбленный.

Я узнаю истинное значение этого суеверия только после ужина. Весьма иронично, мне кажется, сам штат Флорида играет со мной злые шутки.

Через несколько часов после того, как Орион проводит параллель между пролитым кофе и мыслями от возлюбленного, имя Андре появляется на экране моего телефона. Эмоции мгновенно возвращают меня к прошлой ночи. Даже если и так, Андре Миллан больше не mi amado[76].

Звонок по FaceTime идет и идет. Мне просто интересно, как я потянусь к знакомой зеленой иконке ответа. Мне просто интересно, как его лицо опьянит меня, словно первый глоток крепкого ликера, как весь мой организм будет его переваривать.

– Лайла. – Его лицо и голос, его скулы, даже длинные темные ресницы, которым я всегда жутко завидовала, – ничего не изменилось. «Еще и трех месяцев не прошло», – напоминаю я себе.

– Ты меня нашел, – говорю я. А я тебя потеряла.

– Знаю, я звонил тебе вчера, но… – Он трет лицо. – Господи, хорошо выглядишь. Я бы даже сказал отлично.

Несколько слезинок стекают по щекам. Я качаю головой.

– Лайла, пожалуйста, не плачь. Я позвонил не для того, чтобы снова заставить тебя плакать.

Чего он от меня хочет? Ничего не чувствовать? Не помнить? Разве он не понимает, что он – одна из главных причин, по которым я здесь?

– Зачем ты это делаешь?

– Я… – протягивает он. – Сам пытаюсь понять.

Он легко понял, что хочет бросить меня весной. Очень легко. У меня кружится голова; я отбрасываю волосы с лица.

– Ты был занят, разве нет?

– То одно, то другое, да.

– Уверена, ты часто ходил на пляж. Ты ведь его обожаешь. – В моем смехе сквозит истерика. – Я скучаю по Саут-Бич. Особенно когда увидела его в твоем «Инстаграме». Ты ведь до сих пор не ходишь туда один, верно?

Его лицо блекнет, и этот незначительный намек подтверждает мою правоту. Теперь он знает, что я знаю про Алексу Хихон. Центр кубинских расследований Пилар снова побеждает.

– Лайла.

– Как давно?

Он делает резкий вдох.

– Это ничего не значило. Это было ошибкой.

Слезы теперь текут, услышав, как он сказал это вслух. Я вдыхаю его слова, задерживаю их в легких. Жжение.

– Мы встречались всего две недели, Лайла. Все кончено.

– Две недели – это больше, чем просто ошибка. – Он собирается что-то возразить, но я продолжаю: – Я хочу знать только одно. – Он кивает. – Только давай без всего этого дерьма, типа «дело не в тебе, а во мне». Что. Я. Сделала?

– Мы провстречались три года, – говорит он. – Это целая вечность по меркам старшей школы.

Молчание.

Он пожимает плечами.

– Мы вместе выросли. Ты всегда была умной и напористой, и сильной. Я влюбился в это. Но под конец… – Я пристально смотрю на него; он поджимает губы. – Я начал терять себя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты вела нас на всех парусах, планировала все надолго вперед. Давила на меня: говорила, какие предметы я должен выбрать и что не должен уезжать из Майами после школы. Ты указывала мне, как своим новеньким пекарям в «Ла Паломе». Мне нужно было больше свободы и побыть немного одному. Самостоятельно принимать решения.

Сгоревшая звезда, как abuela и сказала. Я отмахнулась тогда от ее предупреждений, похоронила их под тончайшим слоем теста. Но вот они, он тычет ими мне в лицо. То же самое касается и Стефани.

Нужно было слушать ее во время наших еженедельных пробежек.

– Зачем мы опять это делаем? – сказала Стефани прошлой зимой, тяжело отдуваясь, пока мы бежали очередную милю по мосту Ки-Бискейн.

Я оторвала взгляд от бирюзовой бухты.

– Сегодня суббота.

– Нет, я имею в виду. Зачем мы. Мучаем себя. Пробежками? – Ее светлые, собранные в хвост волосы подпрыгивали с каждым шагом.

– Чтобы было больше места для pastelitos? К тому же тебе нравится бегать.

Стефани ответила:

– Тебе нравится бегать.

Но ей никогда это не нравилось. А я никогда особо не слушала. Я не могу извиниться перед ней сейчас, но я могу попросить прощения у Андре.

– Прости, – шепчу я. – За все те планы. – Вдох, выдох.

Он широко открывает рот, затем снова закрывает.

– Суть в том, мне кажется, я слишком отдалился. От тебя.

Ох.

Два месяца и даже две недели назад я бы снова стала прежней яркой звездой и помчалась бы обратно через страны и Атлантику только ради этих слов.

Теперь я неподвижна. Я прошу его дать мне время и пока не звонить. Когда экран гаснет, я вытягиваюсь на своей старинной кровати в этой старой-старой гостинице. Я замираю и смотрю на звезды, но мой телескоп обращен внутрь. Я изучаю ночное небо внутри себя.

Может, суеверие Ориона было точным. Может, он оказался прав. Но, когда небо окунается в сумерки, я понимаю, что возлюбленный, который думает обо мне после того, как я пролила кофе, вовсе не тот, кем кажется.

Все это время я думала только о себе.

Глава 22

Моя кухня, не Флоры. Моя психика.

– В соседнем ящике есть еще полотенца, – говорю я своей невольной протеже, на которую переложила обязанность мыть посуду. С этим она справится без присмотра. Наверное.

– Мы сделали всего три блюда. Как из-за трех несчастных блюд может быть столько посуды? – ворчит Флора, опустив руки в раковину по локоть.

Я выкладываю на тарелку клубничные пирожные, готовая к шестичасовому сну и новой голове взамен той, что сейчас вот-вот лопнет. Великолепно, Лайла. Что я наделала? Может, пусть Флора поработает здесь всего неделю. С одной стороны, этого хватит в качестве наказания, с другой – не даст Свирепой Рейес сорваться на пятнадцатилетку.

Я пеку сладости, но вся соленая благодаря душераздирающему разговору по FaceTime, после которого еще долго металась туда-сюда по комнате в своих шлепанцах.

Задняя дверь со скрипом открывается. Я поворачиваюсь и вижу, как Орион с улыбкой смотрит на сестру.

– Только поглядите на нее. – Он подходит к раковине. – Как прошел твой первый день?

Мое сердце сжимается. Его подбадривающая улыбка, нотка любопытства и искорки в глазах – под маской обмана, которую я не могу стряхнуть.

– Нормально. – Она пожимает плечами, и, клянусь, я замечаю ту секунду, когда Флора Максвелл вспоминает, что нужно завоевать авторитет. Она криво улыбается брату. – Я приготовила простой сироп для торта. И мы замесили тесто – я все взвешивала и отмеряла. Еще мы приготовили фруктовую тарелку с ванильным соусом.

Я специально выбрала на сегодня простые блюда. Никаких трудоемких булочек с корицей или темпераментного французского или кубинского хлеба.

– Твой перекус перед пробежкой. – Я указываю на тарелку, которую мы приготовили для него.

В его глазах пляшут огоньки, когда он макает кусочек дыни в ванильный крем.

– Вкусно, – говорит он Флоре. – Я очень рад, что ты всему этому учишься. Папа тоже.

Унция улыбки Флоры могла быть неподдельной.

Я выдыхаю, доделав свою работу.

– Флора, ты свободна. Я домою посуду.

Она вытирает руки полотенцем. Расслабив завязки, передает мне свой фартук. Наши взгляды встречаются, в каждом своя правда. Она не хочет быть здесь. Я обладаю информацией, которая, как она решила, стоит ее пребывания на этой кухне. Третью правду я держу в себе, но надеюсь, что на моем лице достаточно усталости, чтобы ее скрыть. Я не поставлю на тебе крест.

– Ты отлично поработала, – говорю я. – Увидимся в среду?

Ее плечи напрягаются.

– В среду.

– А мы с тобой увидимся позже в магазине, – говорит Орион.

Оставшись вдвоем, он жует фрукты с кремом, а я тащусь к раковине.

– Как у нее на самом деле получается?

Я хочу поведать ему, что у нее ноль навыков. Но чувство вины разрежет его на части.

– Нужно время, чтобы всему научиться. У нее получится.

Мои руки пришли на замену Флоре под пеной и горячей водой. Щетка, губка. Намыливаешь, смываешь, и так по кругу. Все это не может вымыть из моей головы разговор по FaceTime и образ граффити на стене в Сент-Кросс.

– Лайла. Что случилось?

Я не могу ему пока рассказать, и мое добровольное молчание причиняет не меньше боли. В очередной раз я придерживаюсь правды:

– Я устала. Выдалась тяжелая ночь.

– Что ж, печь я не умею, но у меня хорошо получаются обнимашки.

Я киваю, и он заключает меня в свои объятия, несмотря на то что у меня мыльные руки. Я растворяюсь в Орионе Максвелле, как сахар растворяется в масле, яйцах и ванили.

– Ты лучше всех в обнимашках, – выдыхаю я в мягком вихре его усмешки и аромата: дождь, яблоки и его естественный мыльный запах.

Я зарываюсь в него, насколько возможно. Его спокойствие и сила укутывают все, что умирает во мне: секреты, которые я храню, в особенности тот, что таю от самой себя. Мой секрет превращается в вопрос: это правда должно закончиться? Это глупо. Смешно. Невозможно для девушки, которая принадлежит Майами.

– Я помогу тебе с посудой, а потом сбросим твою ужасную ночь на беговые дорожки Винчестера. Затем я отведу тебя в магазин и заварю чай, прежде чем ты отправишься на фермерский рынок. – Орион отстраняется и поправляет мои волосы под резинкой.

И не только их.

* * *

Точно ни один из зеленых. Я имею в виду свой любимый сорт чая. Пробежка окончена, Орион и я сидим за столиком для дегустации в «Максвеллс» с тремя миниатюрными азиатскими чашечками.

– Тоже нет? – спрашивает Орион за чашкой зеленого чая, который он называет «Серебряными иглами». У него изысканный вкус – резкий и травянистый.

– Они мне нравятся, особенно тот, что с жасмином. Но не знаю, назвать его своим любимым – большая ответственность. Но я уверена, что ты найдешь его.

Он улыбается отцу, пока тот пропускает клиентов через главный вход. Тедди принимает заказ, а мистер Максвелл подходит к нам.

– Лайла. – Мы обмениваемся приветствиями. – Спасибо за то, что ты делаешь для Флоры. С ее помощью работа, скорее всего, занимает в два раза больше времени, но я ценю твои старания.

Этим стараниям все лучше и лучше.

Мистер Максвелл обращается к Ориону:

– Я побуду в магазине. Так что можешь взять выходной на остаток дня.

Напряжение повисло между отцом и сыном. Я знаю второго достаточно хорошо, чтобы легко это заметить. Что-то тут не так.

– Хорошо. Спасибо, пап.

Когда мы снова остаемся наедине с чаем, я спрашиваю:

– Все хорошо?

Орион смотрит на ободок чашки с «Драгонвелл», самым крепким из трех видов зеленого чая на столе.

– Что ж, прежде чем расскажу, я все-таки пришел к отцу с твоей бизнес-идеей. Помнишь, организовать продажу закусок. Может, поставить столики, чтобы люди могли посидеть здесь, заказать чай с домашней выпечкой.

– Ему не понравилась идея?

Орион качает головой.

Как владелица четверти бизнеса, я этого не понимаю. Ответ так легко зарождается в моей голове. Сделай это, и твой бизнес будет расти. Не оставайся на одном уровне.

– Он только «за» и понимает, какая от этого будет польза. Но я не могу давить на него. Жизнь и так больно ударила по нам всем.

– Понятно. – Я выдыхаю свои беспроигрышные идеи. Я могла бы целый день долбить ими белые стены и была бы права. Но «Максвеллс» – это их бизнес, а не мой.

Орион добавляет:

– Мы вчера все вместе навещали маму. Болезнь накатывает волнами. Какое-то время все ровно, а затем провал. – Он опускает голову.

Ох. Я кладу свою руку поверх его.

– У нее снова был провал?

– Можно так сказать, да. Мы предвидели нечто такое, вот оно и случилось. Она совсем перестала ходить. Она уже давно не очень мобильна, но на этой неделе ее мозг словно сказал: «Ну, все, с меня хватит». – Он смотрит на меня холодными голубыми глазами и, прежде чем я успеваю подобрать правильные слова, добавляет: – Я хочу тебя кое о чем попросить. И ты знаешь, я никогда не прошу невозможного. Но в последнее время у меня чувство, что моя просьба не такая уж невозможная.

Что угодно. Эти слова всплывают в моей голове. Я повторяю их вслух.

Наши пальцы переплетаются.

– Поедешь как-нибудь со мной? Познакомишься с моей мамой, хоть она и не сможет познакомиться с тобой?

Доверие захлестывает меня.

– Да.

– Хорошо. Тогда еще один вопрос. Я собираюсь послушаться отца и взять выходной на остаток дня – проведешь его со мной? Мы могли бы поехать за город или еще куда-нибудь.

И снова очередное «да».

После остановки на фермерском рынке и душа я запрыгиваю на Милли позади Ориона. Мы надеваем шлемы для нашей самой долгой поездки в пригород Хэмпшира. Он обещает мне три вещи: что-то отвратительно-красивое, очень старинное и рыбу с картошкой фри.

Мы едем далеко по неровной шахматной доске серого, зеленого и коричневого. Коровы пасутся вдоль извилистых дорог, а солнце то и дело выглядывает из-за облаков, когда мы останавливаемся на краю маленького городка. Паркуя Милли на обочине, он клянется, что мой черный плащ будет в безопасности, сложенный в кофре. Я решаю бороться с полуденной прохладой с помощью свитера Ориона и ни капли не удивляюсь, когда он сует мне его вместе со шлемом в качестве «защиты».

Мы идем по подъездной дороге, пока не начинается резкий спуск, который приводит к мосту из белого кирпича c туннелем для маленьких лодок.

– Это и есть то отвратительно-красивое место?

– Нужно пройти еще чуть вперед. – Орион берет меня за руку и ведет вниз по последним крутым ступенькам. Зелень, простирающаяся дальше, чем я могу видеть, разносит вокруг аромат мха и прелых листьев. Мы идем по гравийной дорожке, которая тянется вдоль узкого канала с водой цвета темного нефрита. – Это прямо-таки ужасное место. Даже отвратительное, – говорит Орион, пока мы не спеша идем. Он сообщает, что мы находимся рядом с каналом Бейзингсток, которому сотни лет и который связывает этот регион с рекой Темзой в Лондоне.

Я перевариваю большую часть информации, включая исторические факты о регионе Харт. Больше всего меня удивляет, что, за исключением пары заблудших туристов и байкеров, мы остались наедине с убаюкивающим журчанием воды и шелестом листвы. Ряды деревьев преклоняются передо мной, их кроны касаются поверхности канала. Я вспоминаю, что нахожусь в стране с монархией. Почему бы не сделать вид, что я латинская принцесса, перед которой даже деревья падают ниц? Я признаюсь в этом Ориону, заставив пообещать, что он не расскажет об этом ни одной живой душе.

Словно эта водная тропа недостаточно была похожа на сказку, Орион на полсекунды раньше меня замечает плывущую по ней пару лебедей.

– Только посмотри на них! Но не подходи близко. Они обманчиво свирепые мерзавцы.

– Они уже мне нравятся, – говорю я, останавливаясь. Я просто хочу понаблюдать, как они плавают, чистят перья и поворачивают изогнутые шеи.

Я любуюсь ими так долго, что Орион тычет меня локтем в бок.

– У вас в Майами ведь водятся лебеди?

– Да, но не такие и не в таком месте. – И Орион там не наблюдал бы за ними со мной в поношенной кожаной куртке, чувствуя себя как дома, словно он был рожден здесь, между стволами деревьев. Сильный, с терпким древесным ароматом.

– Верно. Но нас ждет кое-что получше, чем лебеди. Для тех, кто достаточно смел, чтобы часами пробираться через, хм-м, труднопроходимые земли.

Я смотрю на него невозмутимым взглядом, но не выдерживаю, и мы оба смеемся. После тяжелого утра это даже лучше, чем намазанная маслом булка pan Cubano.

Мы заходим за поворот, но Орион вдруг встает передо мной и предлагает залезть ему на спину.

– Миледи, ваша карета подана. – Кто откажется прокатиться на спине. – Еще немного, и вас ждет особый сюрприз, древнее, чем мир.

Он наклоняется ниже, и я хватаю его за плечи. Он подхватывает мои ноги и подсаживает повыше. Я держусь за него, пока мы идем, но Орион начинает выделывать на тропинке зигзаги – эдакая английская версия американских горок. Он не обращает внимания на мои притворное недовольство и замедляется, только когда я начинаю колотить его кулаком по спине.

– Ладно, ладно, я буду хорошо себя вести. Мы все равно уже почти дошли. Видите ли, каждой латинской принцессе нужен свой замок. Боюсь, замок Одихэм уже не в лучшем состоянии и не соответствует вашим требованиям. Но он все равно очень особенный.

В конце очередного изгиба дороги он опускает меня на землю, и у меня отвисает челюсть. Чуть впереди, вдоль тропинки, из зелени возвышаются руины замка.

– Это настоящий замок? Прямо здесь?

Он подталкивает меня вперед по узкой тропе.

– Самый что ни на есть настоящий. Его построил король Джон в качестве охотничьего домика в тысяча двести седьмом году. Мы прямо посередине между Винчестером и Виндзором, так что это прагматичное расположение.

Семья туристов проходит мимо, пока мы поднимаемся по узкой тропинке. Широкий круг из травы окружает полуразрушенную крепость, а высокие деревья охраняют ее сзади. Древнее, чем мир, – это точно. От конструкции остались только наружные стены, напоминающие темно-серую груду морских кораллов, выложенных в форме буквы С. Его можно принять за замок из песка; у него нет острых углов. Мы идем прямо в центр, останавливаемся и медленно кружимся внутри древней постройки. На табличках описана жизнь замка, а также представлены рисунки и чертежи, на которых изображено, как он выглядел сотни лет назад.

После урока истории я не готова идти дальше, даже к лучшей рыбе с картофелем фри всего в двух минутах езды отсюда. Мы плюхаемся на траву рядом с Одихэмом. Здесь нет никого, кроме нас и тихих звуков – ветра над водами канала и мелодичных птичьих сплетен.

Но я слышу больше. Если разбитые стены замка населяют привидения, то это они шепчут мне на ухо. Или, может, я сама слышала этот шепот несколько дней, и настало, наконец, время прислушаться.

– У меня есть секрет.

Он вертит в руках стебель травы.

– Что, на самом деле не ты все это время готовила для меня кубинские деликатесы?

– Ха, нет. Но вот тебе предыстория. Сегодня на фермерском рынке один продавец лично помог мне выбрать лучшие помидоры, перец и лук. Сказал, что знает, какая я придирчивая. А затем я столкнулась с мистером Робинсоном, мясником. Он сказал, что на этой неделе ему подвезут особенно качественных кур свободного выгула, и спросил, не хочу ли, чтобы он отложил для меня несколько.

Орион пожимает плечами.

– Это Винчестер. Так уж тут у нас заведено.

– И у меня есть дюжина других примеров. Люди хорошо ко мне здесь относятся. И куда бы я ни посмотрела – все как из книги. Замки и валуны, старина, смешанная с современностью. За городом такие пейзажи. И тут еще я узнала про «Ле Кордон Блю» и теперь все думаю про их курсы кондитеров. И не только это. – Я тоже играю с травинкой. – Я ведь даже не хотела сюда приезжать.

– Знаю.

– Но теперь я влюбилась в Англию. – А вместе с ней и в парня со звездным именем. Мое сердце продолжает биться, когда его нет рядом, но качает тоски по нему не меньше, чем крови. – Вот мой секрет. И это не то же самое, что турист, нашедший любимое место для путешествия, – добавляю я. – Любовь, любовь. Настоящая любовь.

Его улыбка сверкает. Но если у Ориона есть слова, или ответы, или даже вопросы, он оставляет их с призраками замка. Но ничего. Все в порядке. Сегодня мне нужна только его улыбка. И своя.

Поэтому я не рассказываю ему про вторую сторону своих чувств. Что я будто изменяю своему родному городу, влюбившись в другое место так сильно. Я понимаю это с первого раза, будучи особенно точной, как когда отмеряю ингредиенты для торта. Затем я доказываю себе, что умею забывать.

– Я никому не выдам твой секрет, Лайла Рейес, – говорит он наконец, скорее стенам замка, чем мне.

Я знаю, знаю, что должна и чего не должна чувствовать. Как с овощами и витаминами, я понимаю, что пойдет мне на пользу. Но сегодня позволю себе любить эту страну, просто потому что люблю. Я буду любить место, которое настолько пропитано магией, что даже я верю в его заклинания и зелья – воздух, густой и сладкий, как ириска. Я сосредоточусь на обещании Ориона отвезти меня ужинать в милый паб и своем – красть кусочки картофеля с его тарелки. И обещании, которое даст английская летняя ночь, когда мы будем возвращаться домой на винтажном мотоцикле, открытые порывам ледяного ветра.

Я люблю Англию. Просто люблю. А уж я-то знаю, каково это – влюбиться.

Глава 23

В среду мы готовим фруктовые empanadas. Флора занимается ими на противоположном краю стола. Ее задача проста: наполнить кружочки теста начинкой, завернуть и прижать края вилкой, затем смазать их яичными желтками.

Мы приготовили две сладкие начинки, но мой разум сосредоточен на сладостной горечи. В понедельник были лебеди, замок с призраками, вкусная рыба с картофелем фри… и парень, который мне все это показал. Я поделилась секретом. Я перестала ненавидеть Англию, вместо этого она стала местом, которое я не смогу покинуть, не разорвав душу в клочья. В замке я отказывалась думать об этом и просто наслаждалась моментом. Но два дня спустя эта мысль снова меня терзает, глубоко поселившись в моем сердце.

Таймер прерывает мои воспоминания. Я бросаюсь от раковины к духовке и перекладываю четыре булки медово-овсяного хлеба на стеллаж для охлаждения. Теперь время для empanadas.

– Можешь подать те, что с клубникой?

– Ага. – Флора приносит заготовки со стеллажа.

Я осматриваю их, прежде чем позволить духовке сотворить свою магию.

– Отлично. Я всегда готовлю с излишками, потому что гостям они очень нравятся. – Маленькие полумесяцы одинаковой формы – идеально. Перед этим я учила Флору так же, как abuela учила меня: я делаю несколько, затем мы делаем несколько, затем ты делаешь несколько.

Встав на цыпочки, я пытаюсь оценить прогресс на ее стороне.

– С черникой уже готовы?

Она кивает с плоской улыбкой.

– Остался последний противень.

У Флоры так хорошо вышли первые две дюжины, что я поручила ей сделать empanadas с черникой, пока сама готовила и остужала кубинский ванильный пудинг с корицей. Я вытираю руки, затем разворачиваюсь к стеллажам, на которые она ставила свои empanadas. – Давай посмотрим на твои мини-шедевры, – говорю я и вытягиваю один противень из двенадцати. Я смотрю на него в недоумении. Внутренности скручиваются в узел, я торопливо вытягиваю другой противень. – Флора, что произошло?

Две дюжины empanadas залеплены как попало. У половины верхние края не соединены с нижними, а начинка вытекает на пергамент. В некоторых начинки слишком много, в других – почти ничего. А яичная смазка! Так неровно, и она сверху присыпала их мерзкими комками сахара. Я не могу подать это гостям.

– Не понимаю. Я же сама видела, как ты делала клубничные. – И к тому же я встала пораньше, чтобы самой замесить тесто на медово-овсяный хлеб и поставить его подниматься до ее прихода. Таким образом, у меня оставалось время, чтобы научить ее базовым навыкам. Мы отмеряли сухие и влажные ингредиенты слаженно и с использованием разных типов ножей. Я думала, она прониклась этим делом.

Флора развязывает нижнюю часть фартука.

– Я же сказала, что у меня не получится работать здесь. Я только буду тебе мешать. – Она заглядывает в духовку; маленькие булочки с клубникой потихоньку оживают. – Ты хотя бы можешь подать эти и последний противень с черникой. Думаю, этого хватит.

Espérate[77]. На кухне начинает пахнуть обманом. Я вспоминаю, что Джулс однажды ночью сказала о Флоре:

«Она забывает, что одно незначительное действие может изменить завтрашний день».

Флора сделала это специально, чтобы я отменила нашу сделку. Она придумала легкий способ побега, но не подумала обо мне и всей гостинице. Было бы слишком просто забрать у нее фартук и указать на дверь, но опять-таки, я могу представить себя на ее месте. Я бы, скорее всего, поступила так же – нет, не с едой, – но эта схема прямо из «Пособия Лайлы Рейес по манипулированию ситуацией».

Я борюсь с соблазном медленно ей поаплодировать – bien hecho, Флора. Молодец. Однако, поскольку я весьма хорошо знаю эту игру, мне не нужно долго думать, что делать дальше. Единственная проблема – это цена: моя репутация.

Прежде чем я успеваю все обдумать, я делаю.

– Нет, этого недостаточно. Все гостевые комнаты заняты, многие здесь с семьями. Гости хотят больше, чем по одной булочке на человека. – Я отрешенно вздыхаю. – У меня нет времени, чтобы замешивать новое тесто, так что придется подавать те, что ты сделала.

– Ты правда будешь подавать их гостям? – Она смотрит на противень, и у нее отвисает челюсть. Неужели Флора только сейчас осознает, как ужасно они выглядят?

– У меня нет выбора. – Я указываю на нее. – Теперь подвязывай свой фартук, потому что нам нужно испечь масляные бисквиты для пудинга.

– То есть ты не хочешь, чтобы я ушла?

Я пытаюсь придать лицу равнодушный цвет, словно это часть новой летней коллекции MAC.

– Ушла? Конечно, нет. Каждый пекарь иногда ошибается. А ты только учишься. Не будь к себе слишком строгой.

Через тридцать минут выпечка из ада уже в гостиной. Я умываю руки, в прямом смысле, пока Флора с поникшей головой соскребает со стола следы утренней готовки.

Кейт заходит на кухню.

– Лайла, на пару слов?

Я киваю, уже понимая, что будет дальше.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Кейт склоняет голову и с любопытством смотрит на меня.

– Да, просто устала. Долго не могла уснуть. – И это правда. Путаница в моей голове и сердце не давала мне уснуть дольше, чем любой пекарь мог себе позволить.

– Понятно. Я спрашиваю из-за выпечки к завтраку. – Кейт хмурится. – Она сильно отличается от того, что мы привыкли видеть – безупречного качества и последовательности.

Ой. Я бросаю короткий взгляд на Флору. Она замерла; рука крепко стискивает щетку. Я могла переложить вину на нее, где ей самое место, но слова Ориона толкают меня под ребра – Флора меняется, становится более неуправляемой. Будет иметь какое-то значение та мелочь, что я сейчас сделаю, или нет, семья Ориона стоит того, чтобы я приняла удар на себя. Но только один раз. Больше этого здесь не повторится. Я быстро выдыхаю.

– Ты права. Прости за empanadas с черникой. Это моя вина. Я слегка отвлеклась.

Кейт гладит меня по плечу.

– Понимаю, Лилита. Просто у нас уже давно не было столько постояльцев. У нас все забито до сентября! Вчера я подслушала, как один джентльмен из шестого номера расхваливал твою еду. Он убедил семью брата остановиться у нас вместо отеля, который ближе к городу, только из-за нее. И наш рейтинг на сайте «ТрипТелл» никогда не был выше. Чего только стоят комментарии о послеполуденном чае! То, что ты делаешь здесь, очень важно – не забывай это.

– Не забуду.

– Хорошо. – Она вытягивает шею. – И Флора, я так рада, что Лайла нашла себе помощницу.

Глаза как блюдца, Флора только кивает.

Дойдя до двери, Кейт говорит:

– Сегодня попрошу Спенса заварить тебе чай с куркумой и кокосовым молоком. Мигом вырубишься.

Я возвращаюсь к раковине; Флора встает рядом, губы плотно поджаты.

– Можешь идти. Я сама закончу, – говорю я.

– Я… ты взяла на себя вину. Почему? – говорит она в пол.

Я кладу стеклянную миску на сушилку.

– Я несу ответственность за все, что происходит на кухне.

– Но…

– Орион скоро придет, чтобы мы вместе пошли на пробежку. – Я возвращаюсь к посуде. – Я оставила ему клубничную empanada, которую мы сделали вместе. Он их обожает, и она ему точно понравится. – Еще один прямой взгляд на Флору. – Так что? Значит, до пятницы?

– Э-э-э, хорошо. До пятницы.

– В каком это смысле, ты сказала Андре Кристиану Миллану, чтобы он успокоился и не звонил тебе какое-то время? И сколько это – какое-то время?

– Бр-р-р. Вот дерьмо. Черт. – Я уверена, Пили все еще видит меня на экране своего ноутбука с открытым FaceTime, когда я утыкаюсь лицом в кровать. – Не знаю, – говорю я в одеяло. – Я сейчас ни в чем не уверена.

– Лайла.

Я поворачиваю голову, все еще лежа на животе.

– Но это Андре, – говорит она. – Парень, по которому ты рыдала в кладовке! И теперь ты задумалась?

Да, это Андре, и наши отношения несколько лет были главной повесткой моей жизни. Поместите наши лица на флаг и размахивайте им над Западным Дейдом. Андре Миллан и Лайла Рейес вместе навсегда. Но стоит мне узнать, что Андре хочет снова быть со мной или хотя бы поговорить об этом, я прошу его не звонить?

– Ты изменилась, – мягко говорит Пилар. На ее лице появляется задумчивая улыбка.

– В каком смысле? – Я вытягиваю руку и сгибаю ее. – Побледнела? – Я беру прядь волос; они у нас с ней одинакового цвета. – Mira[78], тут нет такого солнца, как дома.

– Сестра, которую я знаю, позвонила бы, отправила сообщение, наняла самолет, который написал бы в небе просьбу, чтобы мами и папи поскорее отправили тебя домой из-за этого.

– Ага, что еще бы она сделала? Та Лайла, которую ты знаешь? – Какой Пили видела меня на самом деле все эти годы, не как член семьи, а как человек со стороны?

Пилар тихо фыркает.

– Давай посмотрим. Ты бы, вероятно, помчалась в Гейблс. До потери чувств целовала Андре. Заставила бы его снова называть тебя своей.

Заставила бы. И Пили абсолютно права насчет той девчонки, что она оставила в аэропорту. Я пялюсь на сестру, частичку меня, которую так сильно люблю.

– Пили, – вдруг говорю я. – Тут теплеет. Но я носила всю одежду, что ты мне положила. Скучаю по тебе.

– Я скучаю сильнее. Скучаю по нам.

Несмотря на мое умение управляться с ножами, ее лезвие соскальзывает и глубоко ранит меня. Она притягивает меня, манит домой. Лас Рейесы, Лайла и Пилар. Наш план по захвату мира ярче и живее, чем когда бы то ни было, в моих глазах и моем сердце. Так легко, так непринужденно. Это мое будущее и всегда им было.

– Я не могу вернуться к Андре так быстро, – говорю я. Мое собственное сердце слишком важно для меня. – Нельзя торопиться на этот раз. Ты не понимаешь, как мне было тяжело.

– Не понимаю? – Четыре тысячи миль понимания отражаются на ее лице.

– Спасибо. – Я раскрываю карты, признавая поражение. – Что отправила меня сюда.

Пилар делает медленный, долгий вдох.

– Я была права. Ты изменилась.

Глава 24

Я поглощена готовкой. Работа помогает мне сосредоточиться. Я все нарезаю и варю на медленном огне: лук с маслом, молоком и мукой для соуса бешамель. Сегодня я не использую консервированные продукты, а чищу и готовлю на пару помидоры с фермерского рынка для соуса, варю кости и травы для куриного бульона.

Телефон вибрирует в кармане моего фартука. Не сообщение, имейл. От темы письма у меня сжимается сердце. Стефани.

Дорогая Лайла,

Да. Нам нужно поговорить. Скоро позвоню, обещаю.

Стеф

Что ж, это уже кое-что. Не огромный шаг вперед, но маленький шажочек. Будет ли во время нашего первого разговора лицом к лицу казаться, что я хожу по осколкам битого стекла или сижу в центре горящей комнаты? Дюжины клише затапливают мой разум, но я должна помнить: у нас получится. Мы сможем снова найти себя, даже если придется опираться на то, что между нами было многие годы.

Задняя дверь со скрипом открывается, затем захлопывается. Обычно это Орион, но сегодня днем Джулс и Флора заходят на мою кухню на середине диалога.

– Да, да, Никс крутая. Легенда. – Флора грозит Джулс пальцем. – Но Бенатар. Она училась в Джульярдской школе! Это чертовски хорошо заметно.

– Я тебя услышала, – отвечает Джулс. – Но Никс? Да ладно тебе. Она практически написала руководство для рока восьмидесятых.

Я помешиваю бульон.

– Э-э-э, привет?

– Прости, милая, – говорит Джулс. – Ладно, может, ты сможешь разрешить наш спор. Бесспорная королева рока восьмидесятых, Стиви Никс или Пэт Бенатар?

– Вам лучше поговорить об этом с моей сестрой, – отвечаю я. – Она разговаривает на языке виниловых пластинок.

Джулс принюхивается.

– Боже, Лайла, пахнет как в раю.

– Это моя вечная цель. Но разве Орион не сказал, что вы должны прийти в семь? Вы на четыре часа раньше.

– Это из-за меня, – говорит Флора. – Мы отправились в город, и думаю, я забыла свои солнечные очки здесь утром.

Я снимаю готовый бульон с плиты и указываю деревянной ложкой на противоположную стойку.

– Убрала их вне досягаемости брызг томатного соуса.

Пока Флора забирает очки, Джулс заглядывает мне через плечо. Все конфорки заняты соусами, бульонами и начинками.

– Мы так ждем сегодняшнего вечера. Реми тоже. Обычно, когда нас приглашают на чай, это пицца или доставка из местного кафе.

Я изображаю смертельное ранение.

Джулс смеется.

– Я тоже редко готовлю. Моя мама – прекрасный повар, но мы с Реми вечно питаемся в пабах.

– Ты готовишь песни, Джулс.

– Это точно. Но было бы здорово научиться паре трюков.

Кулинарные трюки – это моя музыка. Я откладываю ложку.

– Хочешь остаться и помочь мне с готовкой?

– Уроки от босса? – Джулс широко улыбается, затем поворачивается к Флоре. – Что скажешь? Мы можем взять латте и покопаться в магазинчике Виктории в любой день. А Лайла здесь ненадолго.

Тоскливые слова легонько тычут меня в бок, но я уже сыта ими по горло. Знаю, знаю.

Флора пододвигает к Джулс тарелку с остатками лимонных бисквитов; я всегда держу их наготове, чтобы накормить одного торговца чаем.

– Попробуй. Я помогала их испечь.

Джулс откусывает кусок, затем разыгрывает целое представление, как она пытается украсть остальное.

– Ага, – говорит Флора, – мы останемся и поможем.

Обязанности разъяснены и поделены, я прошу своих су-шефов вымыть руки, надеть фартуки и встать к столу. Мы включаем рок восьмидесятых, пока Флора чистит картошку, а Джулс, как профессионал, нарезает овощи.

Кейт впархивает в кухню.

– Лайла, ты же сказала, что приготовишь arroz con pollo, а не половину кубинской книги рецептов.

Я жестом подзываю ее. Она принюхивается к бурлящей кастрюле с рисовым пудингом.

– Arroz con leche [79]тоже?

– И papas rellenas [80]и croquetas de jamón[81].

Кейт подтаскивает стул. Она тихо наблюдает, но я буквально вижу, как мысли роятся в ее мозгу.

– Еще до твоего рождения – и задолго до того, как я встретила Спенсера, – твои abuela[82] и abuelo[83] приглашали меня на подобные ужины. Постоянно. Твоя мама умела готовить, но майамско-кубинские блюда делала abuela. Ее старая кухня была как коробка из-под обуви, но она использовала каждый уголок. А запах, Лайла, – такой же, как сейчас. Я на него и пришла. Гости начнут гадать, когда подадут ужин.

Песнь кубинской сирены.

– Если закрою глаза, то снова окажусь в Майами, – продолжает Кейт. – Кондиционер сломан, и с нас ручьями льет пот, несмотря на переносные вентиляторы, шумящие за спинами, и музыка играет громче. – Она кладет руки на сердце. – Твоя abuela Лидия представляла себя в самой высококлассно оборудованной кухне. Она кормила не только меня, а всех. Когда у соседей были тяжелые времена, она приносила кастрюли caldo de pollo[84] и pan Cubano.

Я поднимаю взгляд сквозь тягучую патоку воспоминаний. Флора с Джулс перестали резать и просто слушали. Это мой Майами, моя история. Это я.

– Останься, – говорю я Кейт. – Можешь готовить с нами.

Она с улыбкой тянется к стопке фартуков.

Мои кубинские родственники – выходцы с небольшой фермы рядом с городом Сьенфуэгос – сто пожаров. Примерно с таким жаром дымит и варится кухня «Совы». Я показываю девчонкам, как нарезать курицу, затем помогаю Флоре довести кусочки до коричневой корочки в чугунной сковороде для arroz con pollo. Кейт и Джулс смешивают пряный говяжий фарш с толченым картофелем, который Джулс отварила и приправила. Они наблюдают за мной, затем придают смеси форму шариков. После этого измельчают начинку для крокетов с ветчиной. Мы зажарим их в последнюю минуту.

– Помешивай овощи, чтобы они не подгорели, – говорю я Флоре.

Та усердно переворачивает и мешает. Затем я позволяю ей добавить сухой белый рис, бульон и, наконец, приправу «Биджол».

– Рис должен пожелтеть? – спрашивает она.

– Arroz con pollo должен быть такого цвета. Как шафран. И эта специя тоже добавляет вкус. – Я помешиваю смесь в последний раз. – Жди, пока закипит. Сначала появятся пузыри, но, когда начнет быстро бурлить, ты поймешь, что пора уменьшить температуру и оставить томиться на медленном огне. И накрой крышкой. Мне нужно проверить наш рисовый пудинг, так что давай сама.

Флора показывает большой палец.

Когда противень с картофельно-мясными шариками и крокетами с ветчиной готов к зажарке, Кейт достает четыре колы. Я понимающе улыбаюсь, когда она нарезает лайм и насаживает по ломтику на каемку каждого стакана.

– Лайм с колой? – спрашивает Джулс.

– Типичный напиток в Майами. Попробуй, – говорит Кейт.

– О, весьма неплохо. Интересный вкус. – Джулс двигает плечами в собственном ритме и делает еще один глоток. – Я как будто в Южной Флориде.

– Что ж, если хочешь почувствовать себя в Майами, послушай это, – говорю я. – Долой музыку восьмидесятых, включим сальсу.

– Сколько танцев, сколько ночей, – говорит Кейт. – Мы часто ходили в клубы с мами и нашими друзьями.

Я подключаю телефон к переносной колонке и включаю музыку своего народа. Когда наш ужин накрыт крышкой и готов к длительному томлению на огне, Флора отходит от плиты со своим напитком. От жара кастрюль и сковородок у нее красные лицо и шея. Но она улыбается.

– Вот это музыка! – говорит Джулс, в ее глазах пляшут искорки. – Многозвучие, барабаны и ритм просто фантастические. Звучит как тропический курорт и яркая улица, полная торговцев, и…

– Что?

– Знаю, это странно, но музыка звучит так, как пахнет эта еда. Пряно и сексуально.

Я тычу под ребра совладелицу гостиницы, которая теперь меньше всего похожа на Кейт Уоллас из Винчестера, которую я видела последние несколько недель.

– Каталина, нужно показать им танец.

– Да, пожалуйста, – говорит Джулс и берет Флору за локоть. – Научите нас.

Мы начинаем, и, хотя похожи на пару дурочек, у нас получается показать им основы сальсы.

– Вот так, chicas[85], – громко кричу я. – Делаете паузу на четвертом и восьмом бите. Переносите ногу, но не ставите ее. – Мы показываем, как двигать бедром и плечом. Как отточить каждое движение, чтобы оно было законченным. У Флоры хорошо получается, но Джулс переносит урок сальсы на новый уровень. Почему я не удивлена?

Джулс не может удержаться и смешивает с песнями свой великолепный голос. Ее натренированное ухо ловит испанские фразы, и она создает собственные гармонии с певцами. Она прекрасна, моя подруга.

Я бросаю взгляд на дверь. Парни появились на пороге, все трое фотографировали и записывали нас на видео с самодовольным видом. Как долго они там стоят?

– Понятия не имею, какого черта здесь происходит, – говорит Реми, – но однажды, когда Джулс станет знаменитой, это видео окажется в интернете. И это будет шикарно.

Джулс уже бросается к нему и шутливо пытается отнять у него телефон.

На лице Гордона застыл шок. Ему сложно принять новую сторону матери и ее виляние внушительными бедрами?

– У меня нет слов.

– В кои-то веки. – Кейт взъерошивает ему волосы. – Я иду наверх. Принесешь нам с отцом пару порций, когда Лайла накроет на стол?

– Хорошо, мам.

Кейт привлекает мое внимание у двери в холл. Она прижимает пальцы к губам, затем к сердцу, прежде чем уйти.

Орион в это время смотрит на arroz con pollo и косится на закуски. Когда я подхожу, он коротко меня обнимает. После часов неистового веселья мое дыхание выравнивается.

– Теперь я чувствую себя виноватым. Вы так усердно работали, а мы принесли только пару бутылок дешевого вина и немного эля. – Он указывает на Реми, который ставит на стол красное вино и пивные бутылки. – Наверняка должны остаться какие-то задачи, чтобы мы могли реабилитироваться?

– Полно. – Я игриво дергаю его за рукав поблекшей футболки с музыкальной группой. – И никакого чувства вины. Я вас позвала. Мне нравится готовить.

Он улыбается, затем нежно проводит пальцем по моему лицу.

– У тебя нос в муке.

– Скорее всего, не только нос. – Я бросаю взгляд на свои узкие джинсы и черную майку под фартуком. – Я, должно быть, выгляжу как после аварии.

– Не-а. – Он поднимает мой подбородок большим пальцем, его лицо расплывается в улыбке. – Ты всегда мило выглядишь.

Ох. Он никогда не говорил этого прежде. Много раз я чувствовала это в его взгляде. Только слова для меня в новинку, и мой пульс учащается. Сердце снова неистово колотится.

– Нальешь мне немного вина?

Вечер начинается с бокала вина, затем продолжается долго, шумно и вкусно. Реми – профессионал за фритюрницей после работы в пабе. Крокеты с ветчиной и картофельные шарики получаются с золотистой корочкой и невероятно сочные. Орион помогает подать arroz con pollo. Толпа охает и ахает над пышущей паром тарелкой с курицей, желтым рисом, горошком, перцем и луком, сочащимися выпаренным бульоном на костях.

Все мы склоняемся над деревянной поверхностью стола, желудки наполняются едой, а уши – историями. Орион принимает вторую бутылку эля от Гордона и предлагает ее мне, но я остаюсь верна красному вину, которое Реми стащил из паба.

– Лайла, ты видела Ри пьяным? – спрашивает Гордон. – Прям мертвецки набуханным?

Я улыбаюсь от этой мысли и того, как Орион смотрит на приятеля.

– Хм-м-м, знаю, я видела его подвыпившим. Но не могу сказать, что имела удовольствие наблюдать его пьяным в хлам.

– Что ж, для этого понадобится больше, чем два пива, – замечает Реми. – Но как человек, знающий не понаслышке, скажу: он прекрасен.

Орион проглатывает последний кусок миллионного картофельного шарика.

– Отвали, Рем.

– Ну уж нет. – Он только раззадорил Реми. – Орион спит, когда напьется. В последний раз это было у меня.

– О боже, я помню, – с фырканьем добавляет Джулс.

– Ага, – Реми делает глоток из бутылки, – завалился на мой диван и, прежде чем вырубиться, бормотал всякую чушь. Что-то связное, что-то – нет. Мы не могли понять, спит он или притворяется.

– Козел, – говорит Орион, в ироничной усмешке слышится раздражение.

– Зато правда, – бросает Гордон. – В следующий раз запишем на видео.

Подшучивания над моим гидом по Англии уступают место еде. Гости тихие в хорошем смысле слова; поют мне дифирамбы и умоляют о добавке. Когда подходит время для «пудинга», я прошу Флору принести порции охлажденного arroz con leche.

– Должна поблагодарить моих ценных, теперь умеющих танцевать сальсу помощниц, Джулс и Флору, – говорю я; мои слова подначены тремя бокалами вина.

Девчонки кланяются под аплодисменты парней, затем мы принимаемся за наши пудинги, одно из самых сладких кубинских блюд. После этого все помогают с тарелками, и прежде, чем успеваю понять это, я остаюсь наедине с Орионом и последним пластиковым контейнером. Я кладу остатки риса в холодильник и оборачиваюсь. Возможно, слишком резко.

Орион достаточно близко, и он быстро, как молния, подхватывает меня.

– Потише. Кто-то перебрал. Тебе похорошело уже после второго бокала.

Тепло. Тепло и уютно. Мои щеки, его плечи и головокружение. Словно чтобы доказать его правоту, я шумно зеваю.

– Понятно. Я собирался предложить посмотреть фильм, но ты едва на ногах стоишь, да и проснулась рано. У нас еще будет куча вечеров, чтобы посмотреть фильмы.

Разве?

Его улыбка меняется за считаные секунды – широкая с ямочками на щеках, затем косая, затем вовсе исчезает.

– Это был не простой рис с курицей, а, возможно, лучший ужин в моей жизни. И видеть Флору здесь, с тобой… – Он не заканчивает мысль. В этом нет необходимости.

– Знаю.

– Теперь ложись спать. Но постарайся встать с той же стороны кровати, с которой будешь ложиться, чтобы избежать худшей из всех неудач.

– Излишняя осторожность не повредит.

Орион подмигивает.

– Спокойной ночи. – Он мягко целует меня в лоб.

И растворяется в ароматном июльском вечере. Лестница поскрипывает под моими уставшими ногами, полным желудком и неловкими от вина движениями. Приглушенный свет встречает меня, когда я добираюсь до квартиры. Силуэт Кейт в пушистом халате манит меня к мягкому дивану. Между ее указательным и большим пальцами зажат бокал вина, на фоне работает телевизор.

Увидев меня, она выпрямляется и хлопает ладонью по дивану. Затем убавляет звук на пульте.

– Хочешь бокальчик? Спенс все еще с друзьями.

Я фыркаю и устало сажусь.

– Еще один бокальчик, и вся гостиница завтра останется голодной. Но спасибо.

– Гордон поднялся полчаса назад. Вымотанный и наевшийся до отвала. Сегодня ты была великолепна. Готовить, танцевать, предаваться воспоминаниям – все это было так весело. – Она щелкает по хрустальному бокалу, отчего он звенит. – Я знаю правду об испорченных empanadas с черникой. Ты бы даже во сне приготовила их лучше.

Я вздрагиваю, затем пожимаю плечами.

– Что ж.

– Лайла. – Голос Кейт становится более густым. – То, что ты сделала для Флоры, это больше, чем хлеб, pastelitos или бизнес. Ты поступила так, как тебя учила abuela.

Я медленно растворяюсь в словах и тишине – плюс в вине, друзьях и еде. Чувствую электрический импульс в том месте, где Орион легко поцеловал меня в лоб. Чувствую комок в горле. Я люблю это место и могу его потерять. Сдавшись, я закрываю глаза.

– Я видела, как ты заходила на сайт лондонской «Ле Кордон Блю», пока пекся хлеб. Ты напоминаешь мне Гордона, как он жадно изучает величественные дома и здания. Все возможности. – Короткий вздох, затем: – Я хочу, чтобы ты поняла, что мы всегда тебе рады. Наша гостевая комната твоя, сколько тебе нужно.

Я поднимаю взгляд, моргаю, сдерживая слезы.

– Спасибо. Мне правда очень нравится ваша гостинца. И Англия в целом.

Кейт теребит поясок своего халата.

– Особенно, я вижу, тебе нравится здешний чай.

О, Кейт.

– Да, я крепко влюбилась в здешний чай.

– Все мы считаем, что он особенный. Редкое сочетание. Такой чай на дороге не валяется. Ты ему тоже нравишься.

– Mucho[86], – говорю я. Слишком сильно. Я качаю головой. – Скажи мне. После того как ты уехала из Майами со Спенсером, когда ты перестала скучать по городу? По семье и друзьям?

Она делает глоток вина, затем кивает мне.

– С минуты на минуту перестану.

Глава 25

За день до того, как Орион должен отвезти меня в Лондон, чтобы посмотреть школу, я учу Флору печь хлеб. После двух недель основ она готова к замешиванию теста. Мы удваиваем количество ингредиентов, чтобы хлеба хватило на мой дополнительный выходной.

– Хорошо, теперь поворачивай на девяносто градусов, – говорю я в то время, как мы давим ладонями вязкое тесто для белого хлеба. Она повторяет каждое мое движение, контролируя давление и не забывая о предупреждении не совать в тесто кончики пальцев и использовать муки лишь столько, чтобы масса не прилипала к рукам.

– А это даже весело, – говорит Флора. – Месить тесто. Придавать ему такую форму, какую хочешь.

– Ха. Только если знаешь, как далеко можно зайти. Слишком много муки или крутой замес, и тесто будет тугим и резиновым. – Флора выглядит сегодня как настоящий пекарь. Ее короткие кудрявые волосы заправлены за уши и подвязаны голубой банданой. Фартук в пятнах корицы от яблочного пирога, который мы испекли, пока поднималось тесто.

– Но ты права, – добавляю я. – Когда я ссорилась с бывшим парнем, у моей семьи появлялись запасы хлеба на несколько дней.

– Лучше уж вымещать гнев на тесте, чем на чьем-нибудь лице, не так ли?

Я поворачиваюсь к ней и театрально подмигиваю.

– Видела бы ты меня в ночь перед выпускным. На следующее утро хлеба напеклось столько, что можно было накормить весь район. Погоди, а у вас есть что-то типа выпускного? Танцы в конце последнего года учебы?

– Да, только в моей школе они сводятся к тому, сколько алкоголя ты сможешь в себя влить за вечер. Бутылки. Дешевое вино, спрятанное в кустах, коктейли, – говорит она, затем делает паузу, чтобы дать пояснение о крепких лимонадах и пуншах. – Литры шампанского из «Теско» еще до того, как за тобой заедет ухажер.

Я бросаю на Флору косой понимающий взгляд.

– Вообще-то, это как раз и называется выпускной. Ладно, пора переворачивать. – Тесто шлепается о разделочный стол.

– Как прошел твой? У тебя было время, чтобы замесить тесто и выпечь хлеб перед тем, как ехать? – Она смеется. – Если бы у кого это и получилось, то точно у тебя.

– Спасибо. – Мой голос блекнет. – Однако я никуда не ходила. У бывшего был мононуклеоз во время его выпускного. А затем он бросил меня за несколько дней до моего.

Флора замирает.

– Как можно так низко поступить?

– Длинная история, но это была одна из худших недель в моей жизни. Мы с Пилар купили мне платье заранее. Оно было длинное и приталенное, цвета шампанского и с шикарным разрезом. Слегка расшито бисером с перекрещивающимися лямками на спине.

– Было? Ты вернула его в магазин?

В своей голове я ясно вижу, как Пилар очищает спальню от намеков на выпускной. Красивое платье и золотистые туфли на каблуках. Длинные серьги. Она все спрятала, затем избавилась насовсем, когда я дала на это свое согласие. Я рассказываю об этом Флоре, когда мы беремся за последние два шарика теста.

Флора говорит:

– Думаю, я бы все равно пошла. То есть, конечно, понятно, почему ты осталась дома, но я бы надела свое сногсшибательное платье, сделала прическу и с гордостью пошла на выпускной с подругами.

– Я бы тоже, но бабушка умерла за месяц до этого.

– О, понятно, – тихо говорит она. – Ты часто о ней говоришь. Но я не знала, что ее больше нет. Она правда научила тебя всему этому? Готовить все эти блюда и печь?

– Это лишь малая часть. Моя сестра тоже была близка с бабушкой, но они больше сплетничали в кабинете пекарни, а не на кухне. Моя природная любовь к готовке и выпечке сделала меня тенью бабушки. Дедушка умер, когда мне было всего три, и она переехала к нам. Я все время проводила с ней. Я просто… хотела быть похожей на нее.

Флора кивает.

– Моя бабушка тоже к нам переехала. Примерно через год после того, как маме поставили диагноз. Она прожила с нами два года, а затем отец нанял сиделку.

Орион никогда мне об этом не рассказывал.

– Тебе было всего восемь, верно?

– Около того. Бабушка пыталась заполнить пробелы для нас с Ри. Заплетала меня перед школой. Но у нее никогда не было времени, чтобы печь со мной бисквиты.

– Забота о вашей матери отнимала очень много времени, я полагаю.

Флора переворачивает тесто вместе со мной.

– И даже больше. Одним из симптомов заболевания было постоянное движение. Она редко просто сидела и смотрела телевизор. Обычно она ходила по дому взад-вперед. Наверх и вниз, брала что-нибудь в руки, клала на место. Ее нельзя было оставить одну, а спала она, только когда мы давали ей сильное снотворное. Так что да, времени всегда не хватало. – Еще одна щепотка муки. – Мама сломала лодыжку примерно год назад. Тогда папа понял, что дома ей больше небезопасно.

– И вы отвезли ее в медицинское учреждение. – Ее новый дом, куда Орион хочет меня свозить.

– Ага. – Пелена слез застилает ее глаза. – Раньше она была в постоянном движении, а теперь наоборот. Мы знали, что так будет, но…

– Мне жаль, Флора, – говорю я; воздух потяжелел от масла, сахара и дрожжей. – Ваша бабушка еще… здесь? Она знает?

– Да, отец рассказал ей в ту же неделю. Она приезжает к нам из Манчестера несколько раз в год. Но я никогда не проводила с ней время так, как ты со своей бабушкой.

Хлеб готов к выпечке. Я показываю Флоре, как пользоваться лопаткой, чтобы поставить булки в духовку. Несколько мгновений мы смотрим в раскаленное пространство. То, что мы делаем, порадует кого-то, кто хочет отдохнуть в гостиной с газетой и чашкой чая.

– Ты могла бы сама навестить бабушку? – предполагаю я. – Сесть на поезд и пожить у нее недельку? Может, она научит тебя своим любимым рецептам.

– Моя бабуля неплоха на кухне, но до твоей ей далеко. И до тебя тоже. Но она здорово вяжет. У меня много вязаных шарфов и шапок от нее.

Я улыбаюсь.

– Никогда не знаешь, может, ты тоже научишься хорошо вязать. Будешь потом дарить свои изделия друзьям.

– Может быть. – Уголки ее губ дергаются. – Серый кардиган Ориона, что ты постоянно носишь, – она его связала.

Глава 26

Позже я складываю постиранные вещи, когда раздается звонок и окно FaceTime всплывает поверх сайта «Ле Кордон Блю», открытого на моем ноутбуке. Я посмотрела их рекламные видео уже сто раз. Звонок от мами. Я отвечаю, и меня встречает семья, собравшаяся перед компьютером за обеденным столом. У мами красное лицо, а в руках она сжимает использованный носовой платок.

– ¿Qué pasó?[87] – с жаром спрашиваю я; меня накрывает волной паники. – Кто-то умер? Кто-то разводится? Или что-то с пекарней? Или кто-то угодил в больницу? – Что-то произошло с Хави, Мартой, нашим соседом Чэни или…

– Tranquila[88], Лилита, – говорит папи. – У нас такая радостная, очень радостная новость!

Мами шмыгает носом, затем говорит:

– У нас уже заранее есть для тебя подарок на день рождения. – Мое сердце успокаивается, она продолжает: – Это «Фэмили Стайл». Продюсер «Фэмили Стайл» связался с нами и сказал, что они снимут эпизод про «Ла Палому» в конце следующего месяца! У них столько заявок о нас; другому кафе пришлось отказаться, поэтому нас будут снимать пораньше. Представляешь? ¡No puede ser![89] Мы годами смотрели это шоу, а теперь примем в нем участие! Нас покажут по телевизору.

Спокойствие как рукой сняло. Любимое кулинарное шоу родителей, в котором показывают лучшие семейные кафе и магазины?

– Ух ты. – Все, что я могу сказать. Мысли летят с той же скоростью, что бьется пульс. Новые возможности и реклама. Толпа новых клиентов, выручка и влиятельность. «Ла Палома» станет знаменитой!

– Нам нужно столько всего сделать, чтобы подготовиться, – говорит Пилар. – Пора возвращаться домой. Мы забронируем тебе билет, и ты даже успеешь вернуться до своего дня рождения, и…

– Нет. – Воздух покидает мои легкие вместе с одним-единственным резким словом. «Нет» – моя первая мысль, бурная и не поддающаяся контролю. На меня накатывает новая волна паники, пока английское лето за окном, а сумерки потихоньку подкрадываются. Я не могу уехать сейчас; и где, где та девчонка, которая умоляла вернуть ее домой всего несколько недель назад?

Но это я, и я не могу уехать. Еще слишком рано. Мне нужно больше времени со своими новыми друзьями, я хочу увидеть кулинарную школу и посетить Лондон. У Флоры только начало получаться и… Орион. Эта мысль режет сильнее и глубже, чем нож. Я не готова покинуть Ориона Максвелла.

– Что значит «нет»? – спрашивает мами, отчего у меня на глазах выступают соленые слезы. Моя дорогая мамочка думала, что одалживает меня Англии на время, чтобы дать мне перерыв и шанс исцелиться. Отправила бы она меня сюда, зная, что я буду держать столь предательский секрет в своем сердце? Очередное «нет».

– Гостиница, – выпаливаю я. – Я не могу подставить Кейт и Спенсера и оставить их без пекаря после того, что они для меня сделали. Полли вернется не раньше середины августа.

– А, tienes razón[90], – говорит папи. – Мы об этом даже не подумали.

Я киваю.

– Забронируйте мне билет за две недели до съемок. У меня будет достаточно времени, чтобы помочь подготовить «Ла Палому».

– Нужно выбрать цвет, в который перекрасим выставочный зал, – говорит Пилар, – и решить, какую еду приготовим.

– Я могу помочь отсюда. Будет здорово. Идеально. – Возбуждение нарастает. Наш ценный семейный бизнес, созданный бабушкой и дедушкой, будет расти и расширяться как никогда раньше. Abuela, это твое наследие.

Мы долго болтаем, наверстываем упущенное и строим планы на будущее. Когда наконец прощаемся, я даже не думаю о следующем действии. Я уже в движении, волосы собраны в небрежный пучок на голове, на мне простая футболка и укороченные легинсы. Я сую ноги в кеды и выбегаю на улицу.

Я тяжело дышу, когда открывается входная дверь.

– Привет, – говорит Орион, удивленно моргая.

– Прости. Прости, что не написала. – Я смотрю влево, затем вправо. – Я просто должна была…

– Не глупи. – Он открывает дверь пошире. – Входи. Ты меня пугаешь.

Я вхожу в теплое помещение, замок за мной защелкивается.

– Знаю, ты только с работы.

Орион смотрит на меня, твердо кладет руки мне на плечи.

– Не беспокойся. Отец в магазине допоздна, а Флора отправилась сразу оттуда к Кэти. Я как раз собирался разогреть остатки того невероятного блюда, что ты приготовила. Ropa?

Я фыркаю.

– Ropa vieja. – Старая одежда. Подходящее название для ароматной, порезанной на тонкие полоски жареной говядины, которую я подавала прошлым вечером с черными бобами и рисом под глупое классическое кино и тонну вина. Август кажется уже таким близким, и никто не будет готовить для Ориона после того, как мой самолет улетит.

Он наклоняется ближе и обеспокоенно смотрит на меня.

– Идем, – говорит Орион и ведет меня к кожаному дивану. Он садится рядом, крепко держа меня за руку. – Что стряслось?

Я пересказываю ему разговор с родителями и наблюдаю, как черты его лица меняются в тандеме с интонацией каждого моего слова. Мы молчим, когда я заканчиваю, у обоих перед глазами невероятная ужасная правда.

Наконец он говорит:

– Не могу представить, что эта возможность для тебя значит. Вашу пекарню не выбрали бы, если бы ты и твоя семья не вложили в нее столько трудов.

– Да. – Моя семья. – Но съемки. Я не планировала уезжать на две недели раньше.

– Я тоже. Но мы знали, что так будет. В каждый день, который мы проводили вместе, мы знали, что этому придет конец, – говорит Орион, его голос балансирует на тончайшем канате. Одно неверное движение, и мы оба упадем. – Мы всегда знали, что ты вернешься во Флориду.

– Флорида, – задумчиво повторяю я. И затем решаю отпустить секрет, потому что устала от того, что прошлое поедает меня изнутри. – Андре звонил. Дважды. Сказал, он… хочет снова поговорить. Он одумался.

Орион вздыхает. Брови хмурятся, глаза темнеют. Он встает и торопливо отходит к фортепиано. Мое сердце сжимается, когда он отворачивается от меня.

– Что ж, – говорит он фотографии, на которой их семья в Ирландии, тому времени, когда этот дом хранил сердца всех четырех. – Теперь тебе будет гораздо легче. Майами, успешный бизнес и парень, за которого ты цеплялась. Впереди тебя ждет удивительное будущее.

– Легче?

– Лайла, ты получишь все, о чем мечтала.

– Нет, – повторяю я во второй раз за сегодня.

Он качает головой.

– Андре хочет тебя вернуть.

– Орион, прекрати. Только потому…

– Все очень просто. Ведь одна из причин, по которой ты здесь, – он…

– ¡Me cago en diez![91] Ты выслушаешь меня, черт возьми?

Это его цепляет. Он поворачивается; губы плотно сжаты, глаза красные. Нет, ему не придется страдать. Ему не придется переживать насчет Андре, и как только я это понимаю, сразу вижу ответ, свободный и ясный.

Мое лицо расплывается в улыбке от неподдельного облегчения, прежде чем я вспоминаю о других проблемах. Я встаю; мы в одном или двух шагах друг от друга.

– Хочешь, покажу, во сколько мне позвонили родители? Потому что ты увидишь, что не прошло и пяти минут между тем, как я повесила трубку и постучалась в твою дверь в таком виде. О чем тебе это говорит?

Он трет лицо, пожимает плечами.

– Что ты чертовски быстро бегаешь, как обычно.

– Подумай еще. Я не пошла к Андре с этой новостью. Не позвонила, не написала и даже не подумала о нем. Я не могу быть с человеком, который сомневается в своих чувствах. Да, я долгое время любила его, но я не могу вернуться к нему, Орион. – Мои слова путаются от прилива кислорода. – Он должен быть с той, кто первым делом побежала бы к нему. Я – не хотела.

Орион радостно впитывает эти слова. Шок сменяется неровной улыбкой, которая перерастает в ироничный смех.

– Видишь, я же говорил. Куда ему без мотоцикла.

– И он терпеть не может чай, – подыгрываю я.

– О, да ладно, – говорит он и делает шаг вперед, собираясь не то врезаться в меня, не то заключить в объятия. Я выбираю второе – дом. В его объятиях я чувствую себя как дома. – Лайлу Рейес из Западного Дейда покажут по телевизору. Вот так сенсация.

Я прижимаюсь к нему, и на несколько мгновений во всем мире есть только я и парень со звездным именем, который коснулся моего теста для торта. Спустя несколько недель в моей жизни не осталось ничего, к чему бы он не прикоснулся.

Но время поджимает нас. Он переминается с ноги на ногу, но не отпускает. Как и этот дом на Сент-Кросс, мы знаем, что не можем всегда быть цельными.

– К Андре или нет, но тебе все равно нужно вернуться в Майами. К своей семье, к «Ла Паломе».

– Да, – говорю я в его поло. И это правда. – В то же время я не хочу ничего оставлять здесь. Или никого. – И это тоже правда.

Он отстраняется.

– День за днем. Это все, что у нас есть. – И больше он ничего не говорит. Ты могла бы вернуться. Эти слова движутся от него ко мне. Но произнесет ли он их когда-нибудь вслух? Или это очередная невозможная вещь, о которой он не осмелится просить бога или вселенную?

Он гладит большими пальцами мои щеки.

– Останься, ладно? Я могу поделиться остатками еды, но сначала давай заварю нам чай? Я как раз пополнил запасы.

– То, что нужно.

Я жду на диване, прижимая руки к груди. Слышатся шаги, затем я чувствую, как его мягкий серый кардиган ложится на мои плечи. Разумеется, он держал его наготове. Я сжимаю воротник, затем говорю через спинку дивана:

– Ты не упоминал, что его связала твоя бабушка.

– Не стал после того, как узнал, что ты потеряла свою. – Он возвращается и протягивает мне теплую чашку. – А больше об этом и не думал.

Я делаю глоток ароматного чая и благоговейно вздыхаю.

– Весьма неплох, да? Все те пудинги, которыми ты меня кормишь, напомнили мне об этом сорте. Черный с ванилью.

Я делаю еще один глоток; вкус двух любимых городов сплетается на языке.

– Орион, ты нашел его.

– Что?

– Мой любимый чай.

Глава 27

Лондон Ориона – это улицы, тротуары и фасады домов. Это винтажные книжные магазины и потаенные парки. Это взять латте и наблюдать за людьми в оживленном Ковент-Гардене. Затем Нилс Ярд с рядами ярких, цветных магазинов и эклектичное разнообразие Сохо. Его Лондон – это облокотиться на подпорную стену набережной солнечным субботним днем, когда ему не холодно в футболке, а мне – в длинном трикотажном платье.

Перед нами, извиваясь между городками, течет река Темза. Четырехсотфутовое белое колесо обозрения «Лондонский глаз» вращается над южным берегом, прямо напротив Вестминстерского моста.

– Большинство туристов думают, что Биг Бен – это башня с часами. А на самом деле это колокол внутри башни, – сообщает мне Орион.

Я так жадно вбираю сливающийся пейзаж Средневековья и современности, что у меня все плывет перед глазами.

– Никогда не переставай, – позволяю я реке унести мои слова.

– Никогда не переставать что?

– Рассказывать мне о разных вещах.

Он улыбается и ведет нас в сторону Парламента и Вестминстерского собора. Я беру его под руку и прошу показать мне Букингемский дворец.

– Нам нужно приехать сюда еще как минимум дважды, прежде чем ты… – Ему не нужно заканчивать. – Британский музей очень классный. И Лондонский Тауэр. Тебе понравятся королевские драгоценности и весь арсенал оружия. И мы можем посмотреть изнутри все, что ты захочешь.

Но сегодня солнце высоко, и Мэлл, длинная оживленная улица, ведет нас к фантастическому дворцу у своего основания. По бокам висят британские флаги, и когда моя мечта увидеть Букингемский дворец исполнена, Орион показывает мне роскошный ухоженный район Мэйфер, затем ведет в Кенсингтонские сады.

Любуясь итальянским водным садом, я вспоминаю школьные планы, которые мы строили со Стефани: вместе посетить Лондон и Париж. То, что я здесь с Орионом, а не с ней, не кажется мне потерей. Скорее, переменой. К тому же еще есть Париж.

Орион болтает о разном, латая мое молчание. Например, как в 1861 году принц Альберт построил декоративный сад в качестве подарка для королевы Виктории. Мы прогуливаемся вокруг итальянских урн и ухоженной живой изгороди.

– Прошло уже целых пять минут с последнего суеверия.

Я смеюсь, тычу Ориона в бок.

– Что ж, валяй. Уверена, у тебя есть в запасе что-то про сады или цветы.

– Вообще-то про пчел. Но без них у нас не было бы садов. Это английское суеверие, так что оно будет в тему, – говорит он, пока мы любуемся одним из зеркальных бассейнов. – Пчеловоды считали, что для того, чтобы мед получался высокого качества, нужно разговаривать с пчелами. Так что разговор с пчелами, как они это называли, стал обязательным. Они рассказывали им о любых домашних событиях, таких как рождение детей или свадьба. И особенно о смерти.

В отражении моя голова ложится ему на плечо.

– В частности, когда кто-то умирал и семья надевала траурную одежду, пчел тоже нужно было облачить для траура. Нужно было рассказать им.

– Как можно облачить пчел в одежду для траура? – Мне никогда не пришлось бы задавать такой вопрос в Майами.

Грустная улыбка Ориона расходится рябью по воде.

– Они обычно задрапировывали ульи черной тканью, сообщая им эту новость. Иначе пчелы покинули бы улей или даже погибли. В качестве наказания всей семьи.

– Ты бы понравился моей бабушке. – Мой рассказчик, чайный сомелье и парень, который может ранить и вонзить нож в мое сердце, только потому что живет под другим флагом.

– Она много где путешествовала, но никогда не была здесь и в Европе. Жаль, что она так и не смогла погулять по лондонскому парку. Жаль, что она не увидела Париж или Рим. – Теперь я смотрю на настоящего Ориона, а не размытое лицо, плавающее с кувшинками лилий и цветками лотоса. – Забавно, потому что добраться сюда заняло у нас час на поезде. И всю дорогу я думала, что ее полет из Гаваны в Майами длился всего лишь тридцать минут.

– Так мало, серьезно? – Мы идем в сторону Гайд-парка и гигантского озера Серпентайн, разделяющего парк и Кенсингтонские сады.

– Серьезно. Так близко и так далеко. Ей было всего семнадцать. Как мне сейчас. Она была такой смелой: покинула свою семью… свою страну, совсем одна.

– Как она это сделала?

– Редкая возможность: через свою церковь и приход в Майами – своего рода программа обмена студентами. Сейчас, конечно, намного сложнее. Мне понадобится больше, чем один час езды в поезде, чтобы рассказать тебе о кубинско-американской политике. Но abuela осталась там навсегда. Она жила с принимающей семьей еще несколько лет после того, как закончилась программа обмена, и открыла «Ла Палому» с моим дедушкой. Моя мать не унаследовала способности печь торты, но быстро научилась их украшать. Чем до сих пор и занимается.

– А твой отец?

– Он работал в сфере маркетинга. Но когда родители поженились, присоединился к бизнесу, чтобы у бабушки и мами было больше времени творить. «Ла Палома» удвоилась в размерах, и они купили соседний магазин, чтобы расширить площадь. Пилар так на него похожа. – Мы идем по тропинке и наблюдаем, как лондонцы и туристы попарно гребут или плывут по озеру на арендованных катамаранах.

Я делаю три шага, прежде чем осознаю, что Орион не сделал их вместе со мной. Я оборачиваюсь; он смотрит в телефон, печатает и недоуменно качает головой.

– Что случилось? – спрашиваю я, подойдя к нему. Мы в том же парке, но пейзаж кардинально изменился.

– Черт возьми. Они снова это сделали. И я…

– Кто что сделал?

Он показывает фотографию, и мое сердце сжимается. Новое граффити. На этот раз разрисованы боковая и задняя стены чайного магазина «Максвеллс», и краски куда больше, чем во все прошлые разы. Большую часть фасада магазина придется перекрашивать. Мысли роятся, как пчелы в его суеверии. Флора. Но она обещала. Она обещала мне. К тому же зачем уродовать собственный магазин?

– Это те чертовы ублюдки, – говорит Орион. – Подожди, отец что-то пишет.

Мой телефон тоже вибрирует.

Флора: Клянусь, это не я.

Прежде чем я успеваю ответить, она присылает еще одно сообщение.

Флора: Я всю ночь была у Кэти. Ее маму зовут Абигейл, я дам тебе ее номер, и ты можешь спросить ее сама. Родители Кэти водили нас на шоу, а после мы с Кэти уснули в гостиной. Это была не я.

Я: Я тебе верю.

Я отвечаю так, потому что это правда.

От напряжения Орион морщит лоб.

– Хватит ждать возможности поймать этих тварей. – Он вертит головой. Смотрит на часы. – Я бы никогда не попросил тебя идти со мной. Могу оставить тебя там, где тебе точно понравится, например, в «Фортнум и Мэйсон», пока я со всем не разберусь. Но я поеду прямо домой к Роту. Заставлю его во всем признаться и перекрасить стены. Прямо сейчас.

– Нет! – Мой учащенный пульс на десять шагов опережает страх.

– Что значит «нет»? Они зашли слишком далеко на этот раз, черт бы их побрал. Они испортили почти весь наш фасад!

Моя кожа блестит от испарины. Что я могу сказать? Я же пообещала Флоре, что сохраню ее секрет.

– Но что, если ты ошибаешься? И это не Рот и его команда? Вдруг…

– Слушай, у нас были проблемы с этой компанией и их выходками задолго до того, как ты сюда приехала. Мы знаем, что это они, и весь город уже сыт ими по горло. Мы устали проводить время с щетками и растворителями. – Он снова показывает фотографию и крепко ругается. – Меня тошнит от этих кретинов, Лайла.

– Но посмотри, тут два цвета. Черный и светло-серый, и это не похоже ни на один из тех символов. И они никогда не портили всю стену. Наверное, это был какой-то подросток. – Орион продолжает качать головой. – Ты не знаешь, что может сделать Рот, если ты пойдешь и обвинишь его без доказательств. Ты говорил, что он вспыльчивый. Вдруг он выйдет из себя?

– Хорошо, тогда я пойду не один. У Реми сегодня выходной. Он сможет приехать. Он выбрал здесь юридический университет – хочет стать адвокатом. Вот и будет ему практика перекрестного допроса.

– Но, Орион, ты не можешь просто…

– Я бы поступил так же ради него. Он приедет.

Мое дыхание учащается. Понравилась бы Джулс эта идея? Перед глазами плывут ужасные картины развития событий. Флора трясется и умоляет: «Пожалуйста, не говори Ориону», ее брат с разбитым лицом, и весь этот кошмар продолжается снова и снова и…

– Подожди! Это не Рот. Я… Я знаю, кто рисовал граффити – не эти, другие, – слышу я себя со стороны; слова вырываются на свободу и атакуют меня. Сильный порыв ветра в моей голове.

Неверие в его глазах разрывает меня с головы до пят.

– Что ты имеешь в виду?

– Не Рот рисовал те символы все это время. Это не они, Орион. Забудь об этом.

– Откуда ты можешь знать? – спрашивает он, его голос отражается от старого кирпича.

Я жмурюсь, в голове грохот.

– Я…

– Лайла, я ценю, что ты пытаешься меня остановить. Но я должен положить этому конец, и я справлюсь сам…

– Это твоя сестра, – выпаливаю я, ненавидя себя за это. – Флора. Я поймала ее с поличным. – Прости меня, Флора.

Сначала шок, затем выражение его лица становится твердым, как мрамор, пока он слушает о событиях той ночи, когда я бегала после похода в паб Реми.

– Пожалуйста, не говори Флоре, что я все тебе рассказала. Не говори своему папе. Сделай вид, что ничего не было. Она умоляла меня. Умоляла. Она не могла разрисовать ваш магазин прошлой ночью. У нее есть алиби, понимаешь? Она сказала мне, что перестанет это делать, и перестала. – Слезы застилают мой взгляд. – Пообещай мне.

– Пообещать тебе? Пообещать… тебе? – Жар волнами исходит от него. – Боже, Лайла, так вот почему она работает с тобой? Своего рода плата за молчание?

– Это не плата. Я хотела помочь ей. Ей плохо.

– Думаешь, я не знаю об этом? Из всех людей, думаешь, я один не знаю? – Он поднимает руку. – Несмотря на боль, она поступила неправильно и должна нести за это ответственность.

– Ты прав. – Я потираю пальцами виски. – Но в пятницу она сказала мне, что пошла и отмыла ту стену, рядом с которой я ее поймала. Она хорошо справляется с работой в гостинице. Флора открывается. Она просто отчаянно хотела быть увиденной и услышанной. Чтобы ее помнили. Это был крик о…

– Не тебе было принимать это решение. – Он делает шаг вперед. – Она не твоя сестра. Она не твоя ответственность. Это наша семья. Наше дело. Ты сделала выбор за всех нас.

О, эти слова. Внутри меня больше не осталось места для них. Я подхожу вплотную к нему, встречаясь с его непроницаемым лицом.

– Флора – моя подруга. Это ничего не значит? Она просто хочет, чтобы все было как раньше. Я знаю, каково ей, даже если мы обе прошли не через одно и то же. – Мои руки разрезают прогорклый воздух между нами. – Так что я могла бы ее сдать, но не стала. Я решила дать ей шанс, какой дали мне.

Он почти отворачивается, затем указывает на меня пальцем.

– Ты никому не причиняла боль и не портила чужое имущество, как она. Ты не приносила вред своему городу.

– Я причиняла боль себе. По-твоему, это не то же самое?

Я разворачиваюсь и бегу прочь. Без оглядки. Ярость течет по моим венам и подгоняет мои шаги вниз по тропинке вдоль Серпентайн.

Несколько минут спустя я даже не понимаю, как далеко убежала. Кругом столько зелени, столько пространства, в котором можно затеряться. Но теперь я замедляюсь и останавливаюсь, затем сажусь на одну из многочисленных скамеек вдоль воды. С чего я взяла, что мой полулживый план будет лучше других, только потому что я искренне пыталась кому-то помочь? Сегодня передо мной не было лучшего выбора, не было двери, которая привела бы к выигрышу.

Помочь Флоре и сохранить ее секрет – значит, причинить боль Ориону своим обманом.

Рассказать Ориону, как, по его словам, мне и следовало поступить, – значит, причинить боль Флоре, и тогда она, возможно, найдет другую альтернативу краске на кирпичных стенах. Причинить достаточно боли, чтобы сделать ее более осторожной и, может, более разрушительной.

Но все уже сделано. Я не могу выпечь все заново или добавить сахара в кислятину, чтобы она всем понравилась. Мне нужно принять еще одну вещь, которую я не в силах изменить. Нужно двигаться дальше и вспомнить, зачем я здесь.

И я помню: школа, навыки, моя страсть. Даже если это не может быть моим будущим, я сделала этот выбор еще до того, как села в поезд до Лондона. Я пойду через город в Блумсбери, чтобы посетить «Ле Кордон Блю». Я достаю телефон. Я сама найду дорогу и, если понадобится, смогу вернуться в Винчестер.

– Лайла, – зовет запыхавшийся голос позади скамейки.

Что ж. Я поджимаю губы, склонив голову.

Он садится рядом, но дальше, чем когда-либо.

– Я не хотела лгать тебе. Прости, – говорю я, затем отмеряю следующие слова тщательно, как ингредиенты для суфле. – Думаешь, мне хотелось хранить секрет Флоры? Думаешь, это была моя прихоть? Думаешь, мне было легко держать все это в тайне от тебя каждый раз, когда мы были рядом? – Я смотрю ему прямо в глаза.

Сердце не должно быть разорвано надвое и разбросано между морями и небесами. Разделено между людьми, которые мне дороги, и…

Орион придвигается, но всего на пару дюймов.

– Нет, я так не думаю. И ни секунды не думал. – Он трет лицо. – Но я теряю ее, Лайла. Ее почти никогда нет рядом, и она практически со мной не разговаривает. Даже не ездит навещать маму так часто, как раньше.

Потерять сестру. Потерять маму.

– Но я много думал, – добавляет он и прислоняется спиной к скамейке. – Пару дней назад, когда я был у мамы и не мог пойти с тобой на пробежку, Флора принесла домой булку свежего хлеба. Она так гордилась этим, и это многое значит. Я уже давно не видел, чтобы Флора была так горда чем-либо.

– Я знаю, как сильно ты ее любишь. Как ты тянешься к ней, хочешь, чтобы вы оставались близки. И она начинает открываться. С ней весело. Нам здорово вместе даже рано утром.

– Знаю. И это тоже многое для меня значит. – Тяжелый вздох. – Поэтому я выполню твою просьбу. Теперь мы оба будем хранить ее секрет.

Я облегченно выдыхаю.

– Я не пытаюсь ее воспитывать. Я просто хотела, чтобы рядом с ней был человек, которому она сможет довериться. Такой же, какой есть у меня.

– Довериться. – Он прижимает кулак ко рту, тяжело вздыхает и кивает. – И все же я наговорил тебе ужасных вещей. Я всегда стараюсь трезво и правильно смотреть на жизнь. Но это не означает, что я всегда говорю правильные вещи.

Я протягиваю руку. Он крепко сжимает ее.

– Иначе ты был бы одержимым чаем, фанатеющим от истории киборгом на слишком шумном мотоцикле. А это больше похоже на персонажа из комиксов, чем на живого человека. Ты же знаешь, что можешь быть со мной самим собой.

– Я не хочу причинять тебе боль.

– Да, но ты это сделаешь, – говорю я. – А я причиню боль тебе. Но так случается между… друзьями, и это делает тебя человеком. Время лечит любую боль. – Я думаю о Стефани, о том, какую боль мы причинили друг другу. Наше будущее еще неясно, оно далеко не такое постоянное и теплое, как солнце на моих открытых плечах.

Я придвигаюсь ближе.

– Но еще люди могут причинять друг другу более опасную боль. От такой нужно держаться подальше.

– Вот почему ты убежала от меня. Там, в саду.

– Мне нужно было разобраться в своих мыслях и не выпустить на тебя гнев Рейес.

Он вскидывает бровь и указывает большим пальцем в сторону.

– То есть это еще был не гнев?

– Смешно, что ты подумал, будто это был мой гнев.

Он нервно смеется, но становится серьезным, когда встречается со мной взглядом.

– А сейчас что ты чувствуешь? Хоть одна частичка тебя сможет принять мои извинения?

Я киваю.

– Принимаю их вся целиком.

Он улыбается и берет мою вторую руку.

– Хочешь вернуться в «Сову»? Или позволишь отвести тебя в «Ле Кордон Блю»? Показать тебе район?

– Идем.

Но вместо того чтобы встать, он кладет голову мне на плечо.

– Я не причиню тебе опасную боль, Лайла. – Скоро мы пойдем дальше, но не сейчас. Прямо сейчас он теплый, как свитер, и верный, как звезды. И у него множество других опасных качеств, которые мне известны.

Глава 28

Флора остается, когда я предлагаю сварить café con leche и выпить его с pastelitos с гуавой, которые мы приготовили. Она садится на стул и нарезает на толстые куски хлеб, который мы тоже вместе испекли, наблюдая, как я разливаю кубинский кофе в пузатые кружки с вспененным молоком.

– Значит, это будет что-то вроде латте?

– Почти. – Я внимательно смотрю на нее. Флора хорошо сегодня поработала, сделала свои первые pastelitos. И теперь у нее есть шанс попробовать их. Но, замешивая тесто, начиняя и заворачивая их, она была тихой. Большинство девчонок замечают это в других девчонках. Я заметила, но промолчала.

Вместо этого я взяла две кружки, сахар и тарелку pastelitos, что мы отложили для ее семьи. Я разглядываю выпечку – идеального золотистого цвета и слоеная, с достаточным количеством начинки, проглядывающей с боков и центрального разреза. Я мысленно снова в субботнем Лондоне, любуюсь классическим зданием цвета слоновой кости и кирпича, зажатым в ряду смежных домов. «Ле Кордон Блю».

Школа была закрыта, но принадлежащее ей кафе в дворике сбоку ломилось от посетителей. Мы изучали фотографии студентов в их белых с вышитыми эмблемами формах поверх свободных серых штанов. Затем сели под синим зонтиком и без зазрения совести попробовали четыре десерта и выпечку. Такие легкие и воздушные, с резными фигурками из изысканного шоколада пирожные с кремом и фруктами.

– Почему именно эта школа? – спросил меня Орион за миниатюрным лимонным тартом, украшенным крошечными облачками из поджаренного безе.

– Мне особо нечего изучать в кубинской кухне. Но еще столько всего – столько разных техник, которых я не знаю. Как придавать форму сахару и шоколаду и бесчисленное количество других трюков. – Я указываю вилкой на трехслойное пирожное, которое мы делили. Как шеф смог выложить крем так тонко? – Я не знаю, как делать такую выпечку. Это произведение искусства. Кроме того, философия бабушки относительно сладости значительно отличалась от того, во что верит большинство кубинцев, а именно: «добавь еще сахара в сахар».

Орион рассмеялся и прикончил лимонный тарт.

– К тому времени, как открыла «Ла Палому», она уже попробовала несколько французских десертов и заметила, что они скорее насыщенные, чем сладкие.

Орион игриво толкает меня в бок.

– Так бы я и описал твою выпечку, это точно.

– Именно. Дома я не видела причин учиться новому. Но когда оказалась здесь и выбралась из своего уголка в Майами, все изменилось. Это напомнило мне, что мир куда больше, чем мой район, и мои умения тоже должны быть куда больше.

– Как то, что ты делаешь в гостинице? Смешиваешь разные техники?

– Да, только лучше. Например, брать изысканные французские десерты, но добавлять к ним кубинский оттенок. Или английский. Конечно, я всегда буду готовить по своим старым рецептам. Но клиентам нравятся эклектичные сочетания и интересная еда. Для этого мне нужна твоя помощь. Да, в Америке тоже есть школы, но не того калибра, что «Ле Кордон Блю». Лондон – ближайший из городов, где у меня…

Он провел пальцем по моему запястью.

– Где у тебя есть близкие люди.

Я кивнула.

– Школа в часе от «Совы», но дома, те, кто работает в Форт-Лодердейл, тратят на дорогу столько же, и им приходится ехать в более стрессовых условиях. Я могла бы расслабиться в поезде. Почитать, попереписываться или позвонить семье.

Позвонить своей семье? Звонить им, пока они в Майами и ведут мой бизнес без меня? И снова тут нет выбора, от которого всем было бы хорошо. Настанет время, и мне придется решать, кому будет причинена боль. И в обоих случаях я буду одной из пострадавших.

– Мне никогда не говорили оставаться на месте или оставаться в Майами, но это традиция моей семьи. Большинство кузенов и кузин живут с родителями, пока не женятся или не выйдут замуж. Некоторым из них под тридцать.

– Так, значит, это идет вразрез со всеми негласными правилами? Сбежать, и не просто от семьи, а в другую страну. Другую культуру.

– Другую жизнь.

Я оставляю тот субботний день в часе езды на поезде отсюда и возвращаюсь к действительности. Флора держит pastelito в одной руке и намазанный маслом кусок pan Cubano – в другой. Я салютую ей своей чашкой.

– Будь осторожна, девочка, ты превращаешься в кубинку.

Она смеется, но смех выходит слабым; она сверлит взглядом деревянную поверхность стола.

Я макаю хлеб в кофе с молоком.

– Что-то случилось?

– Нет.

– Ясно. – Я разламываю свой pastelito и бросаю короткий взгляд на последний противень, подрумянивающийся в духовке. На пальцах остается масло, а крошки липнут к губам, пока я ем.

Гордон влетает с улицы, волосы взъерошены ветром, на плече болтается рюкзак.

– Ри сказал, ты прячешь остатки ванильного пудинга в холодильнике.

Я фыркаю.

– Предатель. Ладно, угощайся.

Я не понимаю, почему Гордон так долго и шумно достает порцию пудинга, наливает стакан воды, берет ложку и что-то там еще. Он возится в кладовке, затем в выдвижном ящике и снова открывает холодильник.

– Не обращайте на меня внимания.

Мы и не обращаем. Начинка из гуавы слишком вкусная. Кофе еще лучше.

– Что ж, – говорит Флора, когда он исчезает за дверью, – могу я задать тебе странный вопрос?

– Кроме работы в необычное время, странные вопросы – моя специализация.

Она делает вдох, выдох, затем говорит:

– Нормально ли, когда парень, с которым ты общаешься и которого знаешь… Я хочу спросить, странно ли, что он часто спрашивает тебя о твоей подруге? Прям очень часто?

А, sí[92].

– Это не просто странно. Дома мы называем такое тревожным звоночком.

– Здесь тоже есть такое выражение.

Я смотрю ей в глаза.

– Думаю, ты знаешь ответ.

После следующего укуса на ее подбородке остается масло. Она вытирает его.

– В общем, дело в Уилле. Боюсь, он использовал меня, чтобы подобраться к Джулс. Может, чтобы влиться в нашу компанию ради Рота. Но не ради меня.

Пятнадцатилетняя я понимает ее. Я заглядываю в собственное сердце, вижу собственную правду.

– Любой, кому повезло с тобой гулять, должен сходить по тебе с ума. Знаешь, быть более внимательным. – Я делаю глоток кофе и откусываю больше, чем просто слоеную булочку. – Как, например, Гордон.

– Гордон? – Она оборачивается и смотрит на меня пустым, как английское утреннее небо, взглядом. – Гордон? – Она смеется. – Боже, нет. Я знаю его чуть ли не с рождения. Он отличный друг. Но не больше. – Она качает головой, чтобы подтвердить свои слова. – Ты можешь себе представить…

Могу, но я не собираюсь быть ничьей свахой насильно.

– Ладно, но кто бы это ни был, ты должна чувствовать себя самой особенной рядом с ним.

– Было бы здорово.

– Все впереди. Но не стоит торопиться. Наслаждайся друзьями, которые у тебя есть.

– У меня есть друзья, да. Но иногда они просто свыкаются с происходящим. Если бы твоя сестра узнала о том, что парень вроде Уилла поступил так с тобой, она бы тебя отругала?

Я смеюсь и качаю головой.

– Еще как.

– Я думала о том, что ты рассказала мне про свой выпускной. Я бы тоже хотела, чтобы кто-то вошел в мою комнату, только не Орион. Кто-то, кто очистил бы ее от парня, который причинил мне боль. Убрал бы все с глаз долой.

– Думаю, Джулс сделала бы это для тебя, если бы ты ей позволила.

– Правда. Она бы выбросила все это дерьмо в окно. Затем написала бы об этом гневную песню.

– Самую что ни на есть.

Мы смеемся, затем Флора шепчет в свою чашку:

– У тебя тоже хорошо получилось бы. Не песня. Все остальное.

Таймер духовки прерывает крик моего сердца.

– Твоя очередь.

Флора вскакивает и берет прихватку.

– Фу-у! Какого дьявола? – возмущенно вопит она, засунув руку в варежку. Она вытаскивает белую пену и облизывает пальцы. – Взбитые сливки?

Я уже у духовки, выключаю ее и достаю противень толстым полотенцем.

Флора бросается к раковине.

– Кто-то устроил ловушку в наших прихватках?

Посторонний шум привлекает наше внимание, мы поворачиваемся к входной двери. Она открывается, в проеме показываются рыжие кудряшки. Дверь захлопывается и в коридоре слышится удаляющийся топот.

– Гордон! – кричим мы в один голос.

Флора хмурится и указывает на холодильник.

– Он открывал его дважды ради одной тарелки пудинга? – Она открывает металлическую дверцу и достает баллончик взбитых сливок. Поднимает его повыше.

Я беру баллончик, сердито рычу.

– Не знаю, что хуже: его выходка и то, что он подкрался, чтобы за нами шпионить, или то, что он осмелился притащить это магазинное суррогатное дерьмо на мою кухню.

Мы переводим заговорщический взгляд с баллончика друг на друга.

– Я знаю, где он прячется. Он уже на улице, поверь мне, – говорит Флора.

Я сую баллончик со взбитыми сливками ей в руки, и мы бежим на террасу.

– У него есть фора, но мы умнее.

Улыбка Флоры словно солнце после дождя.

– Он великолепно будет смотреться в белом.

Мы бежим по Сент-Кросс, как мои кузены по бейсбольному полю.

Глава 29

Вместо Милли мы берем «Фольксваген», принадлежащий отцу Ориона, чтобы навестить его маму. Мы много раз взваливали рюкзаки и переполненные контейнеры на винтажный мотоцикл. Но Милли не предназначена для перевозки огромной белой коробки с выпечкой.

Я собрала сконы, клубничные empanadas и сырные pastelitos для работников, ограждая себя коробкой, закрытой крышкой, как самодельным щитом. Не так ли я всегда поступаю? Прячусь за хлебом и выпечкой?

Не то чтобы я не хотела ехать в Элмвуд-хаус. Я хочу познать эту важную часть жизни Ориона Максвелла. Хочу увидеть частичку его сердца, что живет в одной из комнат вдоль коридора с выкрашенными в голубой цвет стенами.

– Сара, – говорит Орион девушке за стойкой регистрации, – моя подруга Лайла испекла для всех сладости.

Пока благодарная сотрудница отправляет Ориона в кабинет менеджера за какими-то бумагами, персонал роится вокруг сладкого, как этого свойственно людям. Появляются медсестры, за ними пара санитаров и рабочих.

Ожидая в приемной с ее растениями в горшках и фиолетово-голубыми стенами, я наблюдаю, как члены семьи воссоединяются во время долгожданных посещений и снова расстаются, когда время слишком быстро проходит. Мое сердце сжимается, когда одна женщина, уходя, вытирает слезы.

Но она может снова вернуться. Я не могу отделаться от этой мысли. Я никогда не смогу навестить бабушку даже в таком учреждении.

Рецепт для похорон

Секреты из кухни Лайлы Рейес

Ингредиенты:

Скорбящая семья – 1 шт.;

Гроб (он обязательно должен быть белым, словно мука и сахар) – 1 шт.;

Собор – 1 шт.;

Белый фартук – 1 шт.;

Abuela, ушедшая в мир иной, одетая в свое любимое синее vestido[93], – 1 шт.

Способ приготовления:

Сидите между своим парнем и лучшей подругой, пока они пытаются удержать вас ровно на церковной скамье. Крепко сжимайте на коленях белый фартук. Наблюдайте, как ваши родители плачут в переднем ряду, а сестра кладет голову на плечо матери. Осмотрите огромный собор, удивляясь, сколько народу пришло попрощаться с ней.

*Не смотрите, как abuela мирно покоится в белом гробу. Ее там нет. Вместо этого плачьте, стоя на коленях во время личного прощания, втайне зажмурив глаза.

Готовить при температуре 100 градусов по Фаренгейту. Максимальная температура, до которой может охладиться духовка.

Месяцы спустя никто не знает, что я так и не увидела бабушку в ее синем платье в тот мартовский день. Нарушила ли я своим поведением некий кубинский код скорби? Наверное. Но мне было все равно. Для меня она должна покоиться там, где я смогу помнить о ней вечно, мое сердце – теплый и достойный дом для нее. Я решила оставить ее там, где нашла. Я оставила ее там, где она нашла меня ребенком, пока я сидела на полу и бренчала мерными ложками. Я оставила ее там, где она вырастила меня. Нет, не в белом гробу. И не в учреждении длительного ухода. Я оставила свою бабушку на кухне.

– Лайла? – Голос Ориона возвращает меня в это учреждение, в эту реальность. – Все в порядке?

Я киваю. Милое беспокойство в его глазах и рука, обнимающая за плечи, делают мои слова правдой.

Я креплюсь, стиснув его руку, пока мы входим в широкий коридор. «Эвелин Максвелл» – написано на табличке у двери. Прежде чем войти, Орион собирается с мыслями. Он смотрит вниз и в сторону – интересно, он делает так каждый раз? Проходит всего мгновение или два, и он снова мягко улыбается.

– Не грусти. Я имею в виду обо мне.

– Хорошо, – обещаю я. Жалость, грусть и печаль – мы не за этим здесь и не это ему нужно от меня.

Из комнаты выходит медсестра в зеленом халате. Она печатает что-то на планшете, затем говорит:

– Орион. Добрый день. Я иду в приемную. Слышала, там раздают выпечку.

Он представляет меня, старшего пекаря, Келли, а та сообщает, что мама только что съела ранний ужин и отправится в сад после нашего ухода.

Внутри уютной комнаты на бледно-зеленых стенах висят картины в стиле импрессионизма, а на окне с видом во двор – занавески в цветочек. Затем мой взгляд падает на одноместную кровать и маму Ориона.

– Привет, красавица, – говорит Орион блондинке в розовой футболке с длинным рукавом. Кто-то накрасил ей губы бальзамом.

Она шевелится, меняет позу и ерзает, но не смотрит на меня и даже на собственного сына. Мы пододвигаем два стула. Он садится ближе и берет ее за руку.

– Я всегда держу ее за руку или глажу по лицу, – говорит он мне. Затем встречается взглядом с точной копией своих голубых глаз. – Мам, я привел Лайлу. Девушку из Майами, о которой я говорил. Она произвела фурор в приемной, принесла для всех угощения. Я очень хотел вас познакомить.

Мое сердце распирает, и Орион прав: грусть не самое сильное чувство, которое я сейчас испытываю. Комната полна любви и молчаливого принятия. Орион рассказывает истории, принося сюда жизнь, отрывая яркие кусочки от самого себя, от меня, музыки, мотоциклов и друзей. Он проливает на нее жизнь и наполняет ее миром, которым сама она больше не в силах себя наполнить.

– Ты рассказал ей о миске с тестом? – спрашиваю я.

– В ту же неделю. И то, как ты меня поймала. Боже, у тебя было такое лицо. – Он улыбается. – Решил, ей будет интересно послушать об этом.

Он рассказывает о том, как возил меня в замок, и о том, как мы разругались в Лондоне. Несколько раз его мама кивает и что-то бормочет. Орион замечает это и наслаждается искорками реакции, прежде чем перейти к более авантюрным историям. Неужели в этой комнате родился мой рассказчик?

Вскоре я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы присоединиться.

– Флора учится печь хлеб. Ей нравится замешивать тесто, потому что оно целиком ей подчиняется, – говорю я, затем рассказываю, как сильно миссис Максвелл должна гордиться дочерью. Несмотря ни на что, каждой матери нравится слышать подобное. – А Орион лучше всех понимает, когда нужна чашка чая или крепкие объятия. Мне понадобится времени до отбоя, чтобы рассказать обо всем, в чем он хорош.

Но когда наш визит затягивается и солнце опускается ниже, мир между Лайлой Рейес и Эвелин Максвелл меняется. Я замечаю, что полностью перехожу на испанский, позволяя себе рассказать матери Ориона то, что не могу рассказать себе. Los secretos. Она слушает мои секреты, пока ее сын смотрит на нас поочередно. Я знаю, что она не может понять ни слова. Но я выдаю свои тайны и сердечные дилеммы не для того, чтобы она их поняла. Я сама их не понимаю, и говорить о них – единственное, что мне остается.

Я продолжаю, пока секретов не остается.

Неожиданно опомнившись, я поворачиваюсь к Ориону, меня бросает в жар.

– Прости. Я слишком увлеклась.

– Нет. Тебе не за что извиняться. – Он целует руку матери, затем сжимает мою. – Если англичанин просит тебя не извиняться, значит, тебе действительно не стоит извиняться, хорошо?

Я усмехаюсь.

– Ладно.

– Из всего, что ты сказала, думаю, я уловил слова: сестра, abuela, самолет, мама и пекарня. И мое имя по-испански звучит так же, поэтому…

Я не должна извиняться, но чувствую себя так, будто он видит меня насквозь. Я перевожу взгляд на окно.

– Тогда ты понял всю суть.

* * *

Нам даже не нужно обсуждать, куда мы оба хотим пойти после Элмвуд-хауса. Несколько посетителей устроили пикник на траве или бросают собакам мяч на холме Сент-Кэтрин, но мы устроились в тени чащи. Сливовые сумерки сталкиваются с последними лучами заходящего солнца. Мы молча сидим на стволе поваленного дерева.

– Я наблюдал за тобой бесстыдно и почти жутковато, – говорит Орион спустя долгие минуты. – Как подергивается твое лицо, как ты собираешься что-то сказать, затем кривишь губы. Это о маме?

– Да и нет. Сегодня пришел мой билет, прямо перед нашим отъездом. Я рассказала твоей маме о нем.

– Понятно, – выдыхает он. Мы сидим бок о бок, душа к душе. Мы оба знали дату, но у меня перед глазами до сих пор стоит логотип из имейла. «Бритиш Эйрвейз». LHR – MIA.

– А еще я рассказала ей… – закатываю глаза на саму себя. – Забудь.

Он прищуривается, склоняя голову набок.

– Ты же знаешь, что можешь рассказать мне о чем угодно?

– Не в этот раз, поверь. Это ужасно. Кошмарно. – Desgraciada – я гнусная и подлая. – Не заставляй меня говорить.

– Я бы никогда не стал тебя ни к чему принуждать. Но я привык к ужасным вещам. Так что справлюсь.

Грусти до сих пор нет. Ярость заражает мою кровь, окрашивает в багряный цвет слова, заточенные в моем горле. Я впиваюсь пальцами в твердую и жесткую кору дерева.

– Ладно. Я просто хотела узнать, что хуже: зайти на кухню после школы и увидеть свою бабушку, которая была для тебя всем, на полу перед раковиной. Мертвой.

– Боже. – Он прижимает меня к себе. – Я не знал, что ты нашла ее. Черт побери.

– Да… так вот, это или любящая мать, которая рядом, но не здесь. Смотреть, как ты понемногу теряешь ее с каждым месяцем, готовишься. Прости, что говорю тебе об этом. У меня осталась мама. Но… abuela – я так и не попрощалась. – Я стыдливо прячусь, прижимая голову к его груди. – И я не знаю, что хуже: не иметь возможности попрощаться или прощаться понемногу каждый год.

– Приливная волна или песочные часы.

– Да.

Он проводит пальцами по моим волосам.

– Что-то из этого обязательно должно быть хуже? Разве не могут оба варианта быть одинаково ужасными? Они изменяют нас, делают сильнее, мы изо всех сил стараемся жить дальше в обоих случаях, верно?

– Так и есть, – говорю я, позволяя его словам взмыть и заполнить трещины. – И ты прав. Удивительно, как ты принимаешь то, что жизнь тебе преподносит, как справляешься с этим. Но ты никогда не хотел дать отпор? Обмануть вселенную? Взять все в свои руки и не ждать, пока жизнь сама себя распланирует?

Его стеклянно-голубые глаза встречаются с моими карими.

– Или отнять ее?

– Или отнять.

– Каждый день.

– Но все-таки ты… не можешь? – А я больше не могу смотреть на него.

– Лайла, – говорит он и хватает меня за локоть так быстро, что я вздрагиваю. – Я такой болван, что ты понятия не имеешь о моих чувствах? К тебе?

Ну же. Посмотри на него. Посмотри. Я поднимаю взгляд и вижу бурю – страсть к теплым напиткам и теплым свитерам, но холод от обнажения.

– Я чувствую их, как ничто другое. И я хотела бы… – Я качаю головой. – Разве это важно? Неужели у нас больше не будет возможности делать это: загадывать желания, глядя на падающую звезду, или желать просто побыть вместе?

Он берет обе мои руки.

– Чего желаешь ты?

– Нет. Нет. Ты как любитель суеверий должен знать, что нельзя задавать такие вопросы. Вселенная и так уже вовсю противится исполнению моих желаний. – Я выпрямляю спину, фыркаю. – И если ты еще не знаешь, это я полная дура в…

Орион отбрасывает мои слова в сторону и крадет поцелуй. Из его груди вырывается ругательство. Господи. Это что-то новое, и что мы делаем? Но мы предаемся моменту, разбираясь по ходу в хаосе неловких движений – царапая зубами, сталкиваясь носами – расслабленно и жадно.

Он отстраняется, тяжело дыша, как после долгой пробежки.

– Значит, я был прав. Ты мечтала о том же, ну, если бы и я был мечтателем.

Я издаю звук согласия.

– Но я могу лучше.

Dios, еще как. Еще как, еще как, еще как. Орион обхватывает ладонями мое лицо и смотрит на меня, как на лучший десерт, который я когда-либо готовила. Он проводит большими пальцами по моим скулам и лениво ласкает мои губы своими. Он не торопится, словно у нас полно времени на это.

Его руки спускаются ниже, ниже и ниже, затем он подхватывает меня и сажает себе на колени. Его губы на вкус как фрукты и сахар. Он улыбается – еще слаще, – прежде чем осыпать мой лоб и скулы поцелуями.

Я снова целую его в губы. Золотые искры всех городских огней, что мы видели, мчатся по моим венам, как по улицам. Я жадно касаюсь его. Хочу быть еще ближе. Я прижимаюсь к нему, чувствую его кости и сильные мускулы, обвивающие меня.

Останься со мной? Еще одно желание, которое я не могу доверить даже звездам. На каком языке нужно желать, чтобы континенты и культуры сдвинулись? «Останься со мной», – загадываю я желание, оставляя ногтями полумесяцы на парне со звездным именем.

Сегодня я целую его в буковой роще и понимаю, что узоры, выгравированные на ночном небе, не имеют значения. Орион Максвелл – мое северное сияние, моя полярная звезда – истинный север, – хотя наследие зовет меня на юг.

На юг. В Майами.

Пора домой, призрачные колеса коснулись асфальта. Мы оба чувствуем перемену и одновременно отстраняемся. Я все еще у него на коленях, обвиваю его, как шерстяной свитер. Мы прижимаемся лбами, между нами четыре тысячи миль.

– Когда ты только приехала сюда, – начинает он, его голос полон гравия, – твое сердце принадлежало другому. – Когда я киваю, он продолжает: – Но даже сейчас ты принадлежишь другому городу. Я даже помыслить не могу о том, чтобы на годы уехать с тобой в Майами. Не могу оставить маму и Флору…

– Знаю. – Я всегда это знала.

– В моей жизни столько прощаний и потерь. Я теряю людей и уже так устал от этого чувства. И ты… – Одинокое слово отражается в его глазах. – Ты не можешь быть мимолетным увлечением. Понимаешь, я не могу спать с тобой все лето, зная дату твоего отъезда. Не могу потом посадить тебя на самолет и сохранить лишь воспоминание об этом. О тебе.

Я судорожно выдыхаю, понимая и зная, что он прав. Я ненавижу его правоту. Однако люблю, как он заботится обо мне ужасным, но прекрасным способом.

– Мы не можем позволить этому повториться, не так ли?

Он качает головой с безжизненным взглядом.

– Это слишком, черт возьми, сложно. Пока пусть время здесь останется нашим моментом.

Моментом, когда мы обманули миры, жизни и вселенные.

И все же они побеждают. Por ahora.

Пока.

Глава 30

На свой восемнадцатый день рождения мне сказано надеть лучшее платье и ждать в своей комнате, пока за мной не зайдут. Новое платье у меня есть, короткое и легкое; Виктория из магазина «Приходите снова» несколько недель назад сказала, что оно выглядит идеально. Цена тоже была идеальной, как и размер. Черный в цветочек шифон сшит прямо по моей фигуре и поднимается к квадратному вырезу с двумя тонкими лямочками по бокам.

Я добавляю последние штрихи к своему образу, начав при этом собирать вещи. Осталось два дня, но я твердо намерена отпраздновать на всю катушку, а не страдать о том, что и кого я должна покинуть. Для этого мне был нужен идеальный, обманчивый момент с Орионом в сумеречной чаще, который я закрыла в своем сундуке сокровищ. Пока.

Но Орион и сам оказался не без сокровищ и подарков. Недавно я получила еще одну порцию Лондона на свой день рождения; на этот раз мы посмотрели его изнутри. Я провела целый день, любуясь королевскими драгоценностями, и протаскала Ориона по всем этажам гастрономических и универсальных отделов в «Фортнум и Мэйсон», вожделенно склоняясь над деликатесами и выбирая сувениры для мами и Пилар. Но главный сюрприз был, когда Орион отвел меня в роскошный чайный салон «Даймонд Джубили».

Днем мы обедали в окружении белых скатертей и бледно-голубого фарфора. Мы пили их фирменный «Королевский купаж» и набивали желудки канапе, сконами и изысканными пирожными.

Затем мы вернулись на раннем поезде обратно, и у нас оставался целый вечер в Винчестере. Но для чего? Я застегиваю последнюю пряжку на золотистых босоножках, когда в дверь кто-то стучит.

Это уже за мной?

– Вау, – говорю я, открыв дверь. – Вау! – Орион принял душ и переоделся в черный костюм, дополненный серебристо-голубой рубашкой и галстуком в цвет. Tan guapo – такой красивый – и элегантный.

Он входит и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Хотя мы снова сняли с наших отношений рейтинг 18+, нашим глазам сообщить об этом забыли. Я пялюсь на него как идиотка?

Его глаза огромные и глубокие, как два океана, в которых я легко могла бы утонуть, – его собственная песнь сирены. Этот парень в черном костюме снова меня обнимает.

– Выглядишь потрясающе, – шепчет он мне на ухо; я чувствую аромат мыла, древесный запах одеколона и укладочного геля.

Мои руки прижимаются к лацканам его пиджака.

– Ты хорошо подготовился, Максвелл. Но ты сам ставишь себя в опасность суеверий, выходя на улицу с мокрыми волосами. – Я легко провожу пальцами по его уложенным влажным локонам.

– Опасность, безрассудство и тонны алкоголя – привычные вещи для школьного выпускного. – Он вскидывает бровь.

– Для чего?

Орион показывает руку, которая была заведена за спину, и мое сердце подпрыгивает. Он демонстрирует коробочку с прозрачным колпаком, внутри – браслет с розовыми цветочками.

– Это…

– Да. Мы хотели сделать что-то особенное к твоему дню рождения, запятая, прощальной вечеринке. У Флоры появилась отличная идея, и скоро ты увидишь, чем занимались эльфы, пока мы были в Лондоне. – Он открывает коробочку и ставит ее на письменный стол. – Английские розы для юной кубинки. Ты пойдешь со мной на бал?

Я коротко киваю, пока он надевает браслет на мое запястье, затем заключаю его в объятия.

– Спасибо. Еще десять минут таких сентиментальностей, и я стану похожей на енота.

Он прижимает меня ближе, смеется.

– Никаких лесных созданий. Только мы. И должен тебя предупредить, танцую я еще хуже, чем готовлю, но мы все равно будем танцевать.

– Хорошо, но, может, ты сначала объяснишь мне вот это? – Я подхожу к столу и беру набор деревянных ложек, перевязанных ленточкой, который нашла на кухне после поездки в Лондон. Я протягиваю ему прикрепленную открытку.

Лайле, по случаю твоего дня рождения. Я верю, что с их помощью ты приготовишь дома множество вкусных блюд.

Полли

P.S. Твои лимонные бисквиты, фиговые булочки и кубинский хлеб были весьма съедобными.

– Весьма съедобными, – повторяю я, имитируя свой лучший британский акцент. – Но когда она успела попробовать мой pan Cubano и все остальное?

Орион берет ложки и с восхищением смотрит на них.

– Это из-за меня. Полли все еще заглядывает в «Максвеллс» за чаем. Я все лето делился с ней выпечкой, которую ты нам давала. – Он пожимает плечами. – Полагаю, это примирительное подношение. И милый жест к тому же.

Я качаю головой, улыбаюсь.

– Так и есть. Я оставлю для нее благодарственную записку, и ты передашь ее ей. – Когда я уеду – однако этого я не говорю. Я кладу красивые ложки на место и беру его за руку. – Пора танцевать.

Несколько минут спустя я плыву с ним под руку, ловя на себе улыбки постояльцев гостиницы, пока мы направляемся в сторону фойе. Орион сворачивает налево, двери гостиной закрыты, на входе весит табличка: «Закрыто для частного мероприятия».

Он приводит меня на маленькую уютную версию выпускного бала, которого у меня никогда не было. Приветственные крики наполняют мои уши, пока я пытаюсь все разглядеть. Все друзья и даже члены «Голдлайн» здесь, посреди убранства импровизированного выпускного. Отец Ориона, Кейт и Спенсер стоят у большого панорамного окна. Стробоскоп разбрасывает яркие лучи света по мягко освещенному помещению. Объятия – каждый подходит ко мне. Мои руки полны людей.

Джулс подходит последней, на ней платье без лямок, волосы завиты в кудри. Слои тюля в горошек торчат из-под платья длиной до середины икры. Она крепко стискивает меня, я шепчу ей на ухо слова благодарности.

– О-о-о, мы отлично повеселились, пока все это готовили. – Она широко улыбается. – С днем рождения, подруга. Посмотри, мы раздвинули все диваны, чтобы было место для танцев.

Они с Орионом ведут меня по преобразованной гостиной. Родители Реми принесли тарелки с фруктами, чипсами (с моим любимым соусом карри) и мини-гамбургеры. Все столики сгруппированы в одном углу комнаты, но то, что стоит на них, заставляет меня ошарашенно уставиться.

– Погоди. Цветочные вазы? – И затем я понимаю, что они повсюду. Разномастные вазы всех цветов и размеров украшают столы, бар и даже камин.

– К сожалению, ты не можешь взять их домой и воплотить в жизнь тайные цветочные мечты твоей мамы. Мы одолжили их у владельцев соседних магазинов и кафе. Их все нужно вернуть завтра, но мы подумали…

– Обо всем. – Он принес Майами на мою английскую вечеринку. – Вы подумали обо всем. Одного «спасибо» будет мало.

– Достаточно твоей улыбки, – говорит Орион.

Гордон выглядывает из-за его плеча.

– И никаких крашеных гвоздик в поле зрения. Мы об этом позаботились.

Мой вечер течет, как сладостный сон. Музыка струится, и я танцую со всеми, даже с отцом Ориона и Спенсером. Но больше всего мне нравится танцевать с партнером, о котором даже помыслить не могла в тот значимый вечер, от которого когда-то отказалась.

Существует ли суеверие о том, что если от чего-то отказываешься, то позже тебя удивит улучшенная версия того, от чего ты отказалась? Так получилось сейчас. Но я не хочу ни о чем просить Ориона. Мне достаточно того, что мы и так делаем, – находиться так близко с ним, что между нами не остается места ни для чего другого. Моя голова тяжело опускается на его плечо, и он обнимает меня за талию. Песня за песней.

Спустя некоторое время образы и голоса незаметно закрадываются в мою голову под нежную балладу.

– Ты так напряжена, – замечает он.

– Перед тем как ты постучал в мою дверь, я начала паковать вещи, и каждая напоминала мне о том, что мы делали, когда я в ней была. Не хочу испортить вечер, но я не могу перестать думать об этом билете.

Он рисует круги на моей обнаженной спине.

– Не буду больше говорить про это, потому что у нас осталось всего два дня. Но посмотри, я тоже не ходил на школьный бал. И вот мы здесь. Окончив школу, я думал, у меня никогда не будет выпускного, но теперь он у меня есть, Лайла.

– И у меня. – И этот момент, когда мы сумели обмануть вселенную, намного лучше, чем вся жизнь в красивом платье цвета шампанского с другим парнем, который вчера был для меня всем, но сегодня для него больше нет места в моем сердце.

А что насчет mañana[94]? Чему, кому и где есть место в нем? Орион сжимает меня крепче в своих теплых объятиях, желая сохранить меня в своем сегодня. Но даже после того поцелуя, после того как он учтив ко мне сегодня, он все еще не может говорить о завтрашнем дне.

Я нахожу способ вернуться к действительности и сосредоточиться на своем празднике. Прячу тикающие часы и невозможности в цветочных вазах, заливая их фужерами шампанского с пузырьками. Внимательно смотрю на лица новых друзей и стараюсь их запомнить. Мы сможем переписываться, разговаривать по FaceTime, но мне нужны настоящие плоть, кровь и частички их сердец. Чтобы их хватило на как можно дольше.

Орион берет большую тарелку чипсов, снова подходит ко мне. Он разворачивает меня, пока Джулс и ее друзья из «Голдлайн» стоят в противоположном углу комнаты.

– Еще один сюрприз.

– Она будет петь?

Члены группы садятся на акустическую установку, состоящую из двух гитар, синтезатора и кахона. Джулс берет микрофон, настроенный на небольшую мощность для гостиницы.

– Где Лайла? – Она замечает меня в приглушенном свете и широко улыбается. – А, вот ты где. Итак, в честь твоего дня рождения и того, что ты чертовски хороша, я хотела представить этим вечером новую песню. Она называется «Свитеры». Не «Джемперы», потому что ты из Америки. Посвящается тебе. – Она посылает мне воздушный поцелуй, и в моих глазах уже стоят слезы.

Орион притягивает меня к себе, когда гитары выдают минорный аккорд. Реми записывает на видео, как Джулс запевает легким тоном вокалистки-автора песен. Мое сердце сжимается от красоты, с какой она переходит к припеву.

Свитеры на плечи,

Пледы для тепла,

Ты рисуешь звезды

Там, где я нарисовала черные дыры.

Твои угольки, мой пепел,

Ты – сахар в этих зыбучих песках.

Ты снова меня укрываешь,

Ты снова меня укрываешь.

Словно Джулс вынула все из меня – кирпичи и плиты из моего сердца – и положила это на музыку. Все эти недели она наблюдала и описывала мою жизнь в тексте песни.

Ориону приходится поддерживать меня, когда начинается бридж. Гитаристы улыбаются, встают со стульев. Леа, барабанщица, подмигивает, затем аккорды, бит, ритмический рисунок меняются: «Голдлайн» играет сальсу. Джулс поет то на английском, то на испанском в самом уникальном бридже, который я когда-либо слышала. Это звучание более чем уместно – великолепное сочетание, как кубинская выпечка, начиненная английскими фруктами.

– Что? – Я смотрю на Ориона и вижу его лицо, растянувшееся в улыбке. – Ты знал об этом?

Музыка играет дальше, возвращается в минорную тональность.

– Только то, что Джулс собиралась петь. Она просто великолепна! Латинские мотивы в середине звучат идеально. Неожиданно, но уместно. – Он целует меня в висок. – Как и ты.

Когда песня заканчивается, группа играет еще несколько акустических композиций, но Джулс оказывается в моих крепких объятиях.

– Ты невероятна, – говорю я ей. – Спасибо. Я этого никогда не забуду.

Она отстраняется.

– После того вечера на кухне, когда мы готовили и танцевали, у меня не было другого выбора. У меня были наметки текста, но я не могла сложить их воедино. Затем меня осенило. Может, дело было в коле и лайме. – Она смеется, но ее глаза застелены пеленой слез. – Можно мне приехать к тебе в гости в Майами? Я так сильно буду скучать по тебе, черт возьми.

Я киваю в ее голое плечо, когда мы снова обнимаемся.

– Приезжай поскорее, пожалуйста. Так быстро, как сможешь.

Затем, что вовсе не удивительно, все на вечеринке разбредаются. Наши спутники отходят. Вино, шампанское и сидр льются рекой, как и сахар в брикетах сливочного мороженого, которое Кейт приготовила вместо торта.

Другая неудивительная вещь состоит в том, что девчонки, сбросив туфли, устроились на ковре в углу, лежа на животе и скрестив ноги. Флора, милашка в коротком платье из кружев сливового цвета, лижет ложку своего мороженого и смеется, пока Джулс развлекает нас пародийными песнями и пошлыми шутками.

– Как думаешь, каково это? Оказаться в телеке? – спрашивает Карли из «Голдлайн».

– Жутко, – отвечаю я сквозь смех. – Но, надеюсь, мне будет не так страшно после того, как мы с сестрой проведем целую неделю в салонах. Брови, ногти и мелирование. – Моя вторая жизнь тычет меня в бок – я мчусь с Пилар в своем «Мини Купере», едва уклоняясь от штрафов за превышение скорости.

– О да, – соглашается Джулс. – Нужна целая деревня, чтобы выглядеть так, как мы. – Она поправляет волосы.

Мой взгляд прикован к Ориону; он раскинулся на другом конце зала со своими друзьями. Рядом с ними выстроились бутылки и рюмки. Его лицо растягивается в несвязной кособокой улыбке. Я усмехаюсь про себя – он мог быть на любой вечеринке после выпускного, о которых я слышала. Из-за алкоголя его конечности двигаются вяло, словно подвязаны на веревочки, как у марионетки.

Я возвращаюсь обратно к девчонкам: Леа, Джулс и Карли отошли в сторону, хихикая между глотками сидра и историй. Но Флора прислоняется спиной к обшитой панелями стене и смотрит на меня. Я придвигаюсь ближе.

– Я все равно продолжу. Буду печь, как ты меня научила, – говорит Флора.

Я тереблю свой браслет. Единственные цветы, которые я хочу забрать домой.

– Твоя семья будет рада. – Я встречаюсь с ней взглядом. Она отлично поработала с серыми тенями для глаз. – Несмотря на то что я должна уехать, ты все равно можешь мне звонить по FaceTime или писать в любое время. – Я пожимаю плечами. – Если появятся вопросы по готовке или просто захочется поговорить. Так я поддерживала связь с сестрой.

– Да, было бы здорово. – Она поворачивается на пару мгновений, чтобы посмотреть на брата. – Я позабочусь о том, чтобы он правильно питался. Когда ты уедешь в Майами. Конечно, ты сможешь кричать на него за сырные тосты, но я смогу сделать большее.

О, мое сердце.

– Вы можете заботиться друг о друге. И о вашем отце тоже.

Улыбка появляется на ее лице и тут же исчезает.

– Но я все равно буду скучать по тому, как мы вместе пекли хлеб и макали его в тот отличный кофе, что ты варила.

Мне приходится закрыть глаза, в горле появляется жжение. Hazlo[95] – очевидно, что мне нужно сделать. Так будет правильно. Я расстегиваю свою золотую цепочку и снимаю с нее драгоценный кулон в виде голубя. Я привязываю птичку к одной из ленточек браслета и роняю изысканную цепочку в ладонь Флоры.

– Это тебе.

Она поднимает руку, позволяя цепочке упасть.

– Я не могу. Твоя бабушка подарила ее тебе.

– Для меня важнее всего кулон. Я смогу купить себе другую дома.

Флора улыбается.

– Спасибо, Лайла.

Она позволяет мне застегнуть цепочку на своей шее.

– Добавь свой особенный кулон, когда найдешь его. Но носи ее и помни, что кто-то всегда думает о тебе.

Ты не забыта. О тебе помнят.

Позже в гостиной остаются всего двое, и одна из них носит розовые цветы на запястье. Второй же цепляется за дверной проем, чтобы устоять на ногах после того, как проводил последнего друга. Я быстро беру его под руку.

– Ты. На диван. Сейчас же.

Орион бормочет что-то в знак согласия, держась за мою руку.

– Красиво. Ты. Красиво танцевала.

Я опускаю его на один из диванов. Помогаю снять пиджак.

– М-м-м, как мило.

Я сажусь рядом, и он быстро прислоняется ко мне. Он насквозь пропах элем и ящиком крепкого ликера.

– А ты отлично повеселился на выпускном, не так ли? – Я расслабляю галстук и вытягиваю его из-под воротника.

Низкий хриплый смех прежде, чем он заваливается на бок и роняет голову мне на колени.

– О, ладно. Привет. – Страна чудес, страна фей или царство грез – у него билет в любую из них.

Его глаза закрываются, губы растягиваются в улыбке, затем расслабляются, и я знакомлюсь с сонно-пьяным Орионом, над которым смеялись его друзья.

– Мы не, – бормочет он, – все сделали. Еще столько всего.

– Это точно. – Я кусаю щеку изнутри и глажу его по лицу.

Он придвигается под мою руку.

– Мне нравятся книжные магазины.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

– Мне тоже.

– Хорошо. Не нужно. Отдавать их. Можно загибать страницы, писать на. Полях. Разрисовать их.

У меня подводит живот. Я убираю выбившийся локон с его лба.

– Лучше чем. Библиотечные книги. Они лишь на время.

Я долго рассматриваю его лицо в приглушенном свете. Его сильные скулы и острый нос. Я касаюсь ямочки на подбородке, глядя в пространство, словно оно ведет к вечности. Он тихо храпит, мгновенно вырубившись. Его веки подергиваются.

Под приглушенным светом ламп в голове вплывает запретная правда. Я становлюсь самой собой, Лайлой Рейес, которая иногда не прислушивается к людям и их убеждениям. Не защищает ничего, как должна. Иногда она убегает слишком далеко, реагирует слишком остро, причиняет боль себе и этим своей сестре.

В приглушенном свете я все еще она. Слегка изменившаяся девчонка, которая приехала сюда недели назад. Она вернется домой той же, но изменившейся.

Sí, claro[96], я делаю запретные вещи. В этот раз я безрассудна по отношению к словам. Они вертятся на языке, рикошетят от сердца. Я шепчу их на английском. Я говорю их по-испански. Я кладу их в руки, которые кормят города и будут держать Ориона до рассвета.

– Te amo[97].

Глава 31

Два чемодана ждут в «Рендж Ровере» Спенсера после того, как я попрощалась со всеми, кроме Ориона. До последней минуты мы сидим на скамейке в церковном дворике.

Я широко зеваю. У меня болит голова, глаза сонные, кулон в виде голубя висит на серебряной цепочке, которую я купила в городе.

– Леди решила не спать всю ночь и не спала. – Он толкает меня локтем в бок.

– Как и ты. Я хотя бы смогу выспаться в самолете. – В Майами. Домой.

Я была осторожна в свой последний день. Не хотела ничего нового. Ни новых мест, ни новых воспоминаний. Я хотела провести часы с тем, что мне было знакомо, с людьми, которых я полюбила.

Рецепт для прощания

Секреты из кухни Лайлы Рейес

Ингредиенты:

Юная кубинка – 1 шт.;

Юный англичанин – 1 шт.;

Английский городок – 1 шт.

Способ приготовления:

Верните Полли ее кухню и передайте искреннюю улыбку, от одного полноправного пекаря другому. Прокатитесь за городом на «Триумф Бонневиль». Прогуляйтесь по Винчестеру, по всему городу и дорожкам, по которым вы бегали. Выпейте черного чаю с ванилью в магазине «Максвеллс». Поешьте рыбу с картофелем фри и соусом карри в пабе вашего друга. С горем пополам поспите, свернувшись в клубок, на холме Сент-Джайлс.

*Не говорите о будущем. Избегайте слова «завтра» в любой его форме.

Готовить при температуре 200 градусов по Цельсию. Вы знаете наизусть, как переводить Цельсии в Фаренгейты.

Орион вдруг встает и отходит к фонтану. Вот как теперь будет? Теперь нам нужно привыкать быть раздельно?

– Флора, – говорит он. – Когда я пошел чистить зубы, она накрывала тесто, чтобы оно поднялось.

Я тоже встаю, но держусь от него на расстоянии.

– Я буду рядом. Буду разговаривать с ней как можно больше.

– Она любит тебя. – Он сжимает руку в кулак, затем закрывает ею лицо, все еще отвернувшись от меня. Но на следующем выдохе он оборачивается, челюсти сомкнуты плотно, как камни в стене. – Ты приехала и всех накормила. Не только меня, не только сэндвичами и выпечкой. Ты кормила постояльцев гостиницы, и завтра все в городе будут спрашивать, где ты. Ты вдохновила Джулс на музыку. Ты питала моих друзей, дала моей сестре навыки и любовь, а теперь ты… – Он опускает голову.

Я дрожу, осознав, что это значит. Сегодня Орион борется с мирами и вселенными, не принимая билет в моей сумочке. Не принимая свое бессилие что-то изменить. Может, он смирится с этим завтра. Но не сейчас.

– Орион. – Он поднимает страдальческий взгляд. – Вы питали меня взамен.

– В этом и вся гребаная проблема, не так ли? В конце концов, мы все умираем с голоду. – Он с силой трет лицо. – Прости, Лайла. Ты ни в чем не виновата. Твоя жизнь принадлежала тебе до того, как ты сюда приехала.

Стиснув зубы, я киваю.

– Ты чертов идиот, если думаешь, что я забуду тебя или потеряю. Ты правда думаешь, я позволю этому случиться?

– Конечно, нет… Но не стоит ничего обещать. Дома тебя ждет великое будущее.

Что если мое будущее пройдет под другим флагом? Прямо сейчас я даже не могу позволить себе думать об этом. Сегодня моим полноправным замком должен быть Майами, не английские руины.

Он подходит ближе.

– Что ж. Спенсер уже тебя обыскался. Перед смертью не надышишься. – Орион оглядывает меня с головы до ног. – Береги себя. Позвони, когда приземлишься, не важно во сколько. – Он прижимает меня к себе. Целует в обе щеки, затем кивает, прощаясь.

Я подношу пальцы к губам, затем отворачиваюсь к фонтану. Не хочу видеть, как он уходит. Вода у подножия статуи спокойна. Я тоже пытаюсь отключиться. На этот раз мне нужна математика, как ее любит Пилар. Я пишу уравнения: квадратный корень из «Фэмили Стайл», плюс флан, поделенный на дождь в Майами, минус песок на Саут-Бич. Я придумываю больше уравнений, повторяю их, пока прохладная серость не окутывает мое сердце и голос Спенсера не зовет из-за соседней двери.

Пора обернуться. Пора домой. Но, подойдя к воротам, я вздрагиваю: Орион преграждает путь и резко прижимает меня к себе.

– Я солгал, – говорит он и целует меня. Страстно, долго и насыщенно мрачно. В последний раз мы питаем друг друга, пока он не отстраняется.

– Прощай, Лайла.

Я до сих пор не могу попрощаться в ответ.

Глава 32

В этом городе слишком жарко. После английского лета моему организму приходится привыкать к теплу, как рептилиям и амфибиям нужно адаптироваться от тенистой прохлады к раскаленным на солнце камням. Я просыпаюсь слишком рано, и даже сейчас, еще до рассвета, в воздухе витает жара, обещая день текущего макияжа, прилипающей к телу одежды и пота, собирающегося в не самых удобных местах. Август в Майами всегда держит свои обещания.

Вчера мой город передал меня в руки семьи. Я плакала и цеплялась за Пилар, как маленький ребенок. Я сказала ей, что она хорошо выглядит, но ей пора подстричься. Она сказала, что я выгляжу как ходячая катастрофа из кабины самолета и абсолютно идеально. Я написала Ориону, потом заполнила сном пустоту наших сообщений и смайликов. Затем проспала еще долгое время, просыпаясь, только чтобы поесть.

Сегодня я пойду в «Ла Палому». Посмотрю, что осталось таким же, а что изменилось. Но сейчас я иду по Западному Дейду с большой чашкой café con leche, пока не проснулись птички-сплетницы. Чэни переделал свой сад, а Сюзанна купила новенькую «Хонду». Грейс, Кристина и Софи оставили трио своих розовых и сиреневых скутеров на подъездной дорожке.

Я заново знакомлюсь с домом. Sí, в кухне капает кран, если не затянуть его достаточно сильно. Пол скрипит в этом месте, а стены пропахли чесноком и луком. И моя комната – чемоданы переворошены и разобраны лишь наполовину – хранит только шум принимаемого Пилар душа и тиканье старых бабушкиных часов. Но даже мои покрасневшие от смены часовых поясов глаза замечают посылку на незаправленной кровати. На желтом стикере написано:

Прости, забыла, что моя сестра уже дома.

Это пришло вчера в ЛП. Хорошо спала?

– П.

«DHL экспресс»? От обратного адреса у меня по рукам бегут мурашки. Я осторожно отрываю скотч, открываю коробку, вынимаю оберточную бумагу. Я беспомощно всхлипываю, подняв самый мягкий, самый серый, самый английский, самый шерстяной, самый орионовский кардиган на свете. Я прижимаю его к себе, вдыхаю аромат дома в Винчестере и мыла. Вдыхаю воспоминания о поцелуях и брусчатке, мотоциклах и музыке. Я вытаскиваю белую квадратную записку:

Давно надо было тебе его отдать.

С любовью, Орион

Очень сложно печатать сообщение трясущимися руками.

Я: Получила посылку, и я не могу ее принять.

Орион: Еще как можешь.

Я: Но твоя бабушка…

Орион: Свяжет мне другой. Этот теперь твой.

Я: Он мне так нравится. Огромное спасибо.

Орион: Одевайся теплее, скоро поговорим.

Я: Спокойной ночи, Англия.

Орион: Доброе утро, Майами.

Я накидываю серый шерстяной свитер крупной вязки поверх своей майки. В этом городе слишком жарко, слишком жарко для английских свитеров. Но он согреет дрожащее от холода сердце.

– Мне немного страшно давать тебе пробовать, – говорит Анджелина, протягивая мне свое pastelito de guayaba.

Я кусаю слоеное, липкое лакомство. Да, вкуснотища. Я широко улыбаюсь.

– Анджелина.

– Честно? – Она кладет бумажную салфетку передо мной на стол.

– Оно идеально. – Я расположилась за одним из двухместных столиков в «Ла Паломе». Точнее, мне пришлось сесть и изучить все детали «Фэмили Стайл», окончательно утвердить наш выбор меню и приветствовать всех посетителей, которые неделями спрашивали обо мне. – Это качественная выпечка, и я знаю, что ты готовила ее все лето. Спасибо.

Она улыбается и поправляет бандану на темных волосах, прежде чем вернуться на кухню.

Мне сегодня не позволили работать, только поглазеть и погреться в объятиях и приветствиях. Через три дня мы закроемся, чтобы подготовиться к съемкам. Стены торгового зала выкрасят в теплый цвет слоновой кости, который мы выбрали с Пилар. Полы и поверхности отдраят и отполируют.

Вместо этого папи сажает меня на трон у входа, словно я потерянная блудная дочь пекарни. Меня откармливают cafeсitos[98] и сладкой выпечкой с кухни. Моя семья хочет как лучше, но разве они не понимают, что мне нужно печь? Необходимо перепачкать руки в муке, чтобы снова обрести себя в этом месте.

Вместо этого я встаю, чтобы посмотреть, что приготовили пекари, кружась вокруг выставочных стеллажей, заваленных хлебами и кубинскими булочками. Стеклянные витрины ломятся от выпечки, миниатюрных десертов и пряных крокетов. Сладких, теплых и манящих.

Я останавливаюсь у стены, где уже четыре года висит в рамке статья из «Майами Геральд». На большой фотографии в разделе «Стиль жизни» мы с Пилар улыбаемся над противнем с различными pasteles[99]. В заголовке написано гордыми печатными буквами: «ПОДРОСТКИ ИЗ ЗАПАДНОГО МАЙАМИ СПАСАЮТ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ВЕЧЕР КОНГРЕССМЕНА МИЛЛАНА».

Кажется, только вчера тот репортер, что писал о благотворительном мероприятии Милланов, сидел здесь и брал интервью у нас с Пилар. «Ла Палома» значительно выросла благодаря моему решению не отменять заказ. Работать всю ночь и руководить кухней вместе с сестрой в тринадцать лет. Столько изменилось благодаря одной газетной статье. Теперь нас покажут по телевизору, и я даже представить не могу, что снова произойдет с этим местом.

Но эта девочка в рамке на стене, чья черно-белая фотография напечатана в газете, не сидит просто так и не страдает. В моей голове столько мыслей, балансирующих между вчера и завтра.

Баста. Хватить сидеть и думать, достаточно с меня торгового зала.

Вся кухня в масле, дрожжах и сахаре. Я стою на своем привычном месте и понимаю, что на утренней смене слишком много пекарей. Сегодня я им не нужна.

Марта взбивает манговый мусс насыщенного цвета. Она дает мне ложку на пробу.

– Qué rico[100]! – говорю я ей.

Она разливает начинку по отдельным формочкам.

– Так, для шоу ты приготовишь tres leches[101] или флан?

– Оба, если хватит времени.

Я иду дальше, заглядываю в духовые шкафы, в кладовую. Наконец я оказываюсь в кабинете папи и резко замираю на пороге.

– Что происходит?

Моя семья сидит на тесном диванчике, трио любимых. Папи с усталыми от работы глазами и темными волосами, присыпанными солью седины, и мами, все еще в рабочем фартуке. Пилар посередине, соединяя их вместе, как клей.

Мами отрывает взгляд от ноутбука.

– Почему ты нам ничего не сказала, Лилита?

– О чем? – Мой мозг прокручивает все последние события. Я сажусь в папино рабочее кресло.

У них отвисают челюсти, пальцы Пилар двигаются в бесконечных комбинациях.

– Каталина прислала фотографии, которые она сделала на твоем дне рождения. Выпускной, что они для тебя устроили, – говорит мами. – Qué linda[102].

– Это точно. – Те фотографии есть и в моих входящих. У меня не было сил открыть файл. Пока не было. Цветы Ориона засыхают на моем туалетном столике.

– Мы ждали, что ты расскажешь, – говорит Пилар. – Вчера после самолета – ничего, но ты так устала. – Она машет рукой. – И сегодня за завтраком ты молчала.

Мои ладони потеют, сердце бешено колотится в груди, и дело не в двух cafecitos.

Папи разворачивает ко мне ноутбук, листает. Кейт фотографировала вечеринку, но запечатлела мою правду. На фотографиях я танцую с Орионом, его глаза закрыты, губы касаются моего лба. Моя голова умиротворенно покоится на лацкане его пиджака. Затем я прижимаюсь к нему, пока Джулс поет мою песню, и дюжина других фотографий меня и моих новых друзей.

У меня нет слов. С меня сняли не только мой фартук сегодня, я полностью голая и открытая. Я скрещиваю руки на груди, чтобы не дать предательским эмоциям затопить место, которое мы вместе построили. Я начинаю всхлипывать, но я скрываю это за волноотбойной стеной, вцепившись в отцовское кресло.

– Мы знаем о «Ле Кордон Блю», – говорит папи. – Каталина нам многое рассказала. О твоих планах и о том, как ты повлияла на Винчестер. Как ты полюбила этот город и смогла принести туда нашу еду. Но ты не сказала ничего.

Сказать? Позволить мыслям обрести форму слов, разорвать маленький квадратный офис ровно посередине?

Пилар наклоняется вперед.

– Не делай как раньше. Не держи все в себе.

В стене появляется трещина.

– Да, хорошо. Ладно. – Я встаю, волна накрывает меня. – Это правда. Англия, школа, Орион – все это правда. Но Майами – мой дом, и все здесь – мой дом. Мое будущее. Как я могу просто… уйти? Просто забыть обо всем, чего мы достигли, обо всем, ради чего мы работали?

– Лайла, ответь на простой вопрос, – говорит папи. – Твоя сестра рассказала нам о твоем Орионе. Этот мальчик тоже тебя любит?

Я закрываю глаза, пока в голове мелькают кадры. Орион Максвелл никогда не говорил этих слов, однако он кричал их мне миллионом других способов, миллионы раз.

– Да.

Мами берет Пилар под руку. Они прижимаются друг к другу, они борятся с эмоциями, пока счастливые улыбки не побеждают.

– Bueno[103]. Мы посмотрели их кондитерские курсы. Они великолепны. Ты хочешь пойти в эту школу?

– Обучение очень дорогое. А еще билеты на поезд. И я не смогу много работать по студенческой визе.

– Тебе хватит бабушкиного наследства.

Как я могу даже думать об этом? Использовать деньги, которые abuela заработала в «Ла Паломе», на будущее, отличное от того, к которому она меня готовила?

– Я хочу сделать правильный выбор. Лучший выбор для нашей семьи. Для нашего бизнеса и для всех.

– Как насчет лучшего выбора для тебя? – спрашивает папи.

Для меня. Мое наследие. Мое сердце. Мое будущее.

Но острая правда режет, как нож tío[104] – стебли кукурузы. Я поворачиваюсь к матери.

– Ты отправила меня в Англию не для того, чтобы я выбрала ее вместо свой семьи, Майами и «Ла Паломы». – Этого бы не стала делать девушка, чья лучшая подруга уехала в другую страну. – Если бы ты знала, ты не посадила бы меня на тот самолет. Но ты сделала это и только посмотри теперь, что получилось!

Мами встает и тянется ко мне, ее руки переплетаются с моими, а глаза как наконечники стрел.

– Твое сердце нашло в Англии покой, облегчение и что-то новое, ради чего хочется улыбаться?

– Sí, мами, – шепчу я. – Очень, очень многое.

Теперь она плачет. Крупная слезинка скатывается по ее щеке, от нее пахнет жимолостью.

– Именно за этим мы тебя туда и отправили.

Набив желудок свининой и кубинскими закусками вдобавок к многочисленным поцелуям дальних родственников, танцам и играм в домино, я сижу на своей кровати. Передо мной много решений, тянущих меня в разные стороны. Я вожу пальцем по небольшому рисунку цветными карандашами – изображению «Совы и ворона», которое Гордон подарил мне на день рождения.

На ноутбуке раздается звонок FaceTime, и от увиденного на экране имени у меня сводит живот. Но я готова. Отвечаю на звонок.

Стефани смотрит на меня через полмира.

– Лайла. – Ее голос слаб, и я едва узнаю эту девчонку в соломенной шляпе и без макияжа.

– Привет. – С чего начать? Что нам делать?

– Прости, что… – срывается с моих губ в тот же миг, как она произносит:

– Прости, я…

Мы обе нервно смеемся, и я жестом прошу ее говорить первой.

– У меня появилась связь несколько недель назад, с тех пор как отправила имейл. Но ты уехала в Англию, и я подумала, ты будешь занята… И мне было немного страшно звонить, честно говоря. – Я киваю, и она продолжает: – Мне не нравится, как мы разъехались. Я так и не успела объяснить. Лайла, многие годы я только наблюдала, как ты очаровываешь всех своей едой.

– Стеф…

– Нет, послушай. Ты приносила крокеты или свой флан, и люди тут же улыбались. Они забывали о своих проблемах и стрессе на некоторое время. И я всегда считала это твоим даром. Твоей магией.

Мой подбородок морщится. Но я продолжаю слушать.

Стеф смотрит вниз, затем снова на меня.

– Я тоже хотела обладать своей магией, отдельной от твоей. Я хотела менять людей, помогать им. И я больше не хотела ждать. Я поступлю в университет, но позже. Я не знала, как сказать тебе…

Я поднимаю ладонь в воздух.

– Подожди. Я вела себя не как подруга, которой можно было об этом рассказать. Прости меня за это. Прости, что заставила уехать так далеко и что пыталась распланировать твою жизнь.

Ее лицо смягчается.

– Мы обе налажали.

– Да, это точно. – Я делаю вдох, затем выдох. – Ты счастлива?

Она мгновенно кивает.

– Очень.

Она рассказывает мне про Африку и про то, что там делает – спасает жизни, меняет людей. Ее лицо оживленно мерцает, но она не рассказывает подробностей о приключениях.

– Я наконец-то привыкла к климату и отсутствую кондиционеров.

– Когда приходит продовольствие, мы боремся за темные шоколадные батончики.

– Шляпы и белые футболки с длинным рукавом – мои лучшие друзья.

Стефани рассказывает о Гане, людях и новых навыках, как будто читает о своей жизни из глянцевой туристической брошюры. Подруга о чем-то недоговаривает.

Я не знаю, что с этим делать. Я переминаюсь с ноги на ногу, затем зарываюсь под одеяло. Я не могу устроиться с удобством, поэтому перенимаю эстафету и рассказываю ей об Англии. Только говорить об Англии – это как вырезать собственное сердце из груди. Пока я держу его перед собой, оно уверенно пульсирует, как метроном, поддерживая во мне жизнь. Но сердце, бьющееся между моим телом и лицом Стефани на экране, холоднее и бледнее, чем сердца должны быть.

Поэтому я не углубляюсь в детали. Я тоже недоговариваю: мои истории как сладкий топинг на выпечке. Они присыпаны сахарной пудрой и смазаны манговым муссом. Я не могу рассказать подруге о тяжелых горьких начинках для замков и черного чая с ванилью или о насыщенном бисквитном торте из новых друзей и песен. Я не могу рассказать о мотоцикле, зелени и валунах, из которых выпекла хрустящий хлеб и самого пекаря. Себя.

– Дожди так часто идут. Намного чаще, чем в Майами.

– Тебе понравились бы акценты. Они всегда за все извиняются.

– Там столько старины. Можно увидеть автомобильную заправку рядом с пятисотлетним зданием.

Стеф морщит нос.

– С каких это пор ты говоришь «автомобильную» заправку?

Я даже и не заметила. У меня не получается рассказать, почему я привезла домой так много от другой страны. Так же как у меня не поворачивается язык рассказать ей об Орионе. Ничего. Nada.

Я на сто процентов не способна сказать подруге, которая часами плакала со мной из-за Андре, ни единого слова об Орионе. Наши с ним отношения в Англии только мои, я ни с кем не буду делиться. Я даже не могу назвать его имени или сказать, что у меня на коленях его свитер, потому что, если это сделаю, я вырежу остатки сердца из груди. Мне придется запереть его, чтобы не потерять контроль.

Но разве Стеф не моя лучшая подруга? С другой стороны, что, если есть африканский Орион или дюжина других историй за шоколадными батончиками и соломенными шляпами, о которых она ничего не говорит мне?

Если это правда, то все в порядке. И раз уж все в порядке, я понимаю, что мы не такие же, но разные, в нашей новой, но старой дружбе. Мы просто теперь разные.

Что делать, когда от нашего словесного потока остаются лишь капли и долгое молчание? Для этого у меня нет подходящего рецепта. Раньше мне никогда не приходилось расставаться с лучшей подругой. Мы импровизируем.

– Думаю, я продлю свой контракт, – говорит она.

Об этом я уже догадалась.

– Я горжусь тобой. И всегда буду гордиться. – Эти слова больше всего похожи на правду.

– Не знаю, когда мы увидимся снова, – произносит Стеф.

Слезы подступают, но мое сердце вернулось внутрь и с щелчком встало на место. Туда, где должно быть.

– Я тоже не знаю, когда увижу тебя снова.

Ее глаза поблескивают от слез.

– Я тоже всегда буду гордиться тобой, Лайла.

– Я буду следить. За всем, что ты делаешь. Всем хорошим.

Она кивает и улыбается.

– Я буду следить за тем, как ты завоевываешь мир. – Затем она смотрит влево и вправо. На несколько секунд – которые кажутся вечностью – виснет тишина, плотная и серая, как тучи. – Нам пора прощаться, – шепчет Стеф.

И она говорит не только о звонке.

– Я люблю тебя, Стефани.

– Te amo, Лайла.

Экран гаснет. Но дружба не умирает. Вместо этого она бежит своей дорогой многие мили через мосты, по трассам и пескам пустыни. Без нас.

Глава 33

Несколько дней спустя на двери висит табличка «Временно закрыто на съемки». Я здесь, когда пекарня еще темная и хочет спать. Я бужу ее и заставляю слушать. Я пришла, чтобы побыть с кухней немного наедине, прежде чем в нее заглянет целый мир.

Не знаю, зачем Пилар здесь.

– Ты на моей территории, – говорю я. Пилар Рейес, которая обычно сидит в офисе и ненавидит, когда ее руки перепачканы в муке.

– Я знала, где тебя искать. – Горят лишь несколько светильников. Моя сестра наполовину русалка, наполовину воплощение математики, одетая в свою строгую белую блузку, завязанную на талии, и широкую мини-юбку. Волосы у нас одинаковые, – им нужен собственный почтовый индекс, как мы всегда говорим, – буйствуют вокруг ее лица, ожидая завтра наших стилистов.

Мы подходим к разделочному столу и делаем то, за что мами и abuela нас постоянно ругали. Раз, два… оп! Мы сидим рядышком на столе и болтаем ногами. Я опираюсь на плечо, которое всегда было таким сильным. Достаточно сильным, чтобы поддерживать эти стены и меня.

– Почему ты носишь своего голубя на серебряной цепочке? – спрашивает Пили.

Я касаюсь золотой птички.

– Подарила свою сестре Ориона. Флоре.

– Ты бы не отдала эту цепочку даже грабителю.

– Что ж… – Я не могу подобрать слов. Две сестры: с какой будет разговаривать Пилар – с Лайлой из FaceTime или со мной настоящей?

– Я тут подумала, ты должна осветить один из особых рецептов, которые придумала abuela. Для «Фэмили Стайл».

– Sí. Еще один способ сделать ее частью этого. – Я медленно вспоминаю все, что создали мои прародители. – Помнишь, как она всегда добавляла смородину вместо изюма в пикадильо? Она обожала яркие вкусы, хотя ягоды были намного дороже.

– И специальный сахар, который переливается, на pastelitos для крутых вечеринок, – добавляет Пили.

– Флан с ананасом, фундуком или тыквой на разные праздники, или дополнительный сироп, который она добавляла в торты, и все не могли понять, почему они так хорошо пропитаны. И умение менять соотношение ингредиентов так, что это были те же блюда или pasteles, но в то же время куда вкуснее.

Пили тычет меня в бок.

– Ты тоже так умеешь.

Потому что abuela научила меня изменять рецепты. Но только после того, как я могла идеально готовить по оригинальным. Ее наставления оживают в моей голове, не из белого гроба, но из многих лет кукурузы, муки и сахара. Я спрыгиваю на пол и помечаю места, где она меня учила.

Менять рецепты.

Я стою в центре дела всей ее жизни. Я стою в центре ее жизни. Как вдруг…

Она изменила свой собственный рецепт.

Я открываю свое сердце, как учебник истории. Внутри него семнадцатилетняя кубинка по имени Лидия Родригез, которая живет на маленькой кубинской ферме. Она одна садится в самолет, без семьи, без друзей. Она пересекает океаны и культуры с одним-единственным чемоданом. Она селится у принимающей американской семьи. И вместо того, чтобы вернуться домой, когда ее программа обмена подходит к концу, она прорабатывает сотни вариантов остаться. Она выбирает новую жизнь в новой стране, строит бизнес с рецептами, которым ее научила мама.

Не только еду. Abuela изменила рецепт своей жизни.

В моем сердце abuela говорит мне, что я все время ошибалась. Она вложила мне ложку в руку и навыки в голову не для того, чтобы привязать меня к одному месту. Она дала мне знания, чтобы у меня был выбор. Место, которое создала она. Или места, которые создам я.

Yo puedo – я могу.

Я могу готовить здесь по рецептам, которым она меня научила.

Я могу поехать в школу в Англии и научиться сочетать французское мастерство со своими блюдами.

Я могу остаться в «Ла Паломе» и работать бок о бок с сестрой.

Я могу переехать и жить под одним небом с юным британцем.

Я могу быть кубинкой в Майами.

Я могу быть кубинкой в Англии, или в Африке, или во Франции, или где бы то ни было еще.

Меня вырастили для этого места, но я тоже могу изменить рецепт своей жизни.

Могу. И сделаю это.

За спиной слышатся шаги Пилар. Она касается моей руки, и я оборачиваюсь. Слезы капают из двух тучек.

– Ты поедешь обратно, не так ли?

– Поеду, – впервые говорю я. – Pero, hermana[105]. Ты и я. Лас Рейесы…

– Навсегда останемся теми, кто мы есть сейчас. Не важно, где мы. – Когда я тяжело и обеспокоенно вздыхаю, она добавляет: – Поезжай, Лайла. Это место никуда не денется. И ты ведь будешь приезжать домой на Рождество?

Я крепко сжимаю ее.

– И на лето.

Она прижимает меня к себе еще крепче.

– А я приеду в гости, и ты сможешь показать мне свою Англию. Будем вместе жить у Каталины, и Орион сможет найти мой любимый чай.

– Ты же ненавидишь летать.

– Я тоже могу измениться.

Коробка новых фартуков пришла на пару дней позже, но до съемок «Фэмили Стайл» остается еще достаточно времени. Сорок восемь часов. Я на кухне «Ла Паломы» изучаю новый дизайн классических белых фартуков с синими полосками.

– Это действительно была сеньора Кабраль, – со смехом говорит Пили, вернувшись из торгового зала. – У нас уже две недели висит предупреждение о том, что мы закрыты, но ты знала, что она его проигнорирует.

Поэтому перед закрытием я заморозила для нее припасы. Я киваю Пили.

– Никакое телешоу не встанет между этой женщиной и ее pan Cubano.

– Я даже денег с нее брать не стала. Зачем запускать систему ради одной булки? – Пилар подтягивает коробку с фартуками к себе, заглядывает внутрь и подносит к глазам полосатую ткань. – Qué bueno[106], – говорит она, прежде чем отправиться обратно в кабинет.

Уже два дня. У меня не было возможности позвонить Ориону по FaceTime, но он все понимает. Все мое время было занято едой, приготовлением меню, плюс стрижки для Пилар, мами и меня, плюс маникюр, окрашивание бровей, семейные посиделки и контролирование подтяжки лица пекарни. Я была так занята, что у меня даже не было времени подумать, насколько страшно мне должно быть.

В дверь снова кто-то стучит. Сеньора Кабраль вернулась за pastelitos, которые я тоже заморозила?

– Я открою! – кричу я.

Выхожу в торговый зал, но никого нет. Развернувшись, краем глаза замечаю серебристую фольгу на пустом стеллаже для хлеба.

Я резко подхожу к сервисной зоне и едва успеваю разглядеть мешочек из фольги с логотипом «Максвеллс», на котором написано «Черный с ванилью», как за спиной раздается голос:

– Жуткая неудача ждет того, кто взял последний кусок хлеба, но не поцеловал пекаря.

Dios mío[107].

Сердце выскакивает из груди, я поворачиваюсь очень медленно, потому что это не может быть правдой. Не может быть, что Орион стоит на пороге моей пекарни в моем городе. Он здесь, и я бегу к нему со всех ног.

Орион едва успевает поднять руки, чтобы поймать меня. Наши приветствия и объяснения тонут в сумасшедшем поцелуе. Он горячий – слишком горячий, – словно мы целуемся посреди сауны. Орион весь соленый, в поту и пышет паром, и я не променяю его ни на что на свете.

Наконец мы отстраняемся друг от друга, я замечаю его глаза – более голубые и яркие, чем помню, – затем влажные взъерошенные волосы, мятую черную футболку и потертые джинсы.

– Как? Что ты… – выдавливаю я, но шок крадет остальные слова.

Он целует меня в лоб и улыбается так, что на щеках появляются ямочки. Его лицо становится серьезным.

– Ты забыла кое-что в Винчестере.

Я снова бросаюсь к нему, зарываясь в его груди. Вскоре я хихикаю.

– Ты похож на…

– На британца, которого чуть не хватил удар от лета в Майами? – Из его груди вырывается раскатистый смех.

– Что ж… Ты бежал сюда или что?

Он прижимает меня к себе, но наклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Я вышел из автобуса на одну остановку раньше и решил пройти остаток пути пешком. В приложении было сказано, что дорога займет пятнадцать минут, но уже через пять я осознал свою смертельную ошибку. Боже, здесь как в жерле вулкана.

– Bienvenido a Miami[108], Орион, – говорю я сквозь смех, который исчезает во вздохе неверия. – Ты правда здесь.

– Типа того, – говорит он, проводя пальцами по моим волосам. – Отец уже собирался утопить меня в реке. Сказал, что я повел себя как, цитата, «жалкий подлец». Я рассказал ему обо всем и что мне нужно приехать сюда. Сказать то, что я не успел сказать. Но он решил, что мы уже давно не ездили всей семьей в отпуск. Он тут же попросил дядю последить за магазином, и сегодня мы приземлились. Флора уже обмазалась солнцезащитным кремом SPF 50 и лежит у бассейна в отеле. Ей не терпится тебя увидеть.

Я вскидываю голову.

– О, она тоже здесь?

Я обхватываю его лицо ладонями, встаю на цыпочки и снова целую.

Он садится на один из стульев и усаживает меня на мое любимое место – себе на колени.

– В Англии я не хотел быть «тем парнем». Я не мог просить тебя оставить свою семью, свой бизнес, свою страну ради меня. – Он гладит мое плечо. – Поэтому я хотел, чтобы ты выбрала будущее, которое принадлежит тебе и только тебе. Чтобы ты не была моей. А чтобы ты была со мной. Я просто не знал, как это выразить.

Я задыхаюсь, затем с трудом втягиваю воздух.

– До сих пор не знаю, как мы сможем жить, ты здесь, а я там, но я не сдамся. – Его голос надламывается. – Я тоже ошибался. Иногда нужно желать большего, чем то, что нам дано. И вот я здесь, желаю чего-то столь невозможного и неземного, как ты.

Он склоняет голову, но я не позволяю ему опустить ее. Мои руки заставляют его встретиться со мной взглядом.

– Ты был великолепным гидом, но кое-что упустил.

Он наклоняет голову с настороженной улыбкой.

– Что?

– Твое созвездие. Чтобы исправить это, я должна буду увидеть пояс Ориона на холме Сент-Джайлс вместе с тобой. Будет зима, я надену твой кардиган и самое большое теплое пальто в своей жизни. Мы, скорее всего, задержимся там допоздна. И на следующее утро я буду зевать в поезде всю дорогу до Лондона. – Я убеждаюсь, что он видит, как я произношу следующие слова. – В школу. Вот мое будущее. Вот мой выбор.

Он судорожно недоверчиво вздыхает, но я киваю, подтверждая свой секрет.

– Правда? Зимний семестр в «Ле Кордон Блю»?

– Для начала. Я отправила свою анкету и подала этим утром документы на студенческую визу. Перед твоим приходом я придумывала, как лучше рассказать тебе об этом по FaceTime. Но так в тысячу раз лучше. – Я широко улыбаюсь, сцепив руки у него за шеей. – Однако я возвращаюсь в Англию не только ради кондитерских курсов. Я делаю это для того, чтобы ни одна другая девушка не готовила для тебя кубинские сэндвичи и лимонные бисквиты, не ездила с тобой на Милли и не ходила на пробежки. Никто, кроме меня.

Он на секунду замирает, позволяя нам обоим запечатлеть мои слова в памяти. Затем фанатично целует меня.

– Идем, посмотришь «Ла Палому» и познакомишься с моей семьей. – Я вскакиваю и тяну его за собой. – Подготовься к трем кубинским обморокам или как минимум драматично-притворным потерям сознания.

Он следует за мной в просторную кухню.

– Кстати, твоя семья уже, наверное, знает, что я здесь. – У меня широко распахиваются глаза, и он добавляет: – Я, э-э-э, говорил с Пилар. Она помогла мне провернуть мой небольшой сюрприз. Убедиться, что ты будешь здесь. И очевидно, нашу семью ожидает огромный ужин после съемок. В доме твоего дяди со всеми твоими родственниками?

Моя семья и его семья – мое сердце улыбается.

– Предупреждаю, два дня ничего не ешь.

Орион смеется, и после того, как он приводит себя в порядок в ванной для персонала, я показываю ему место, где выросла. Оборудование, старые фотографии, некоторые из булочек и тортов, которые мы будем показывать по телевидению. Место, где я вымесила свою первую буханку хлеба.

Орион обводит помещение рукой, приходя в чувства.

– Все это. Ты сможешь… правда?

Yo puedo.

– Смогу и я готова. Не буду лгать, будет тяжело. – Мои глаза снова наполняются слезами. – В какие-то дни больше, чем в другие, а иногда в неподходящее время, без предупреждения. Тогда мне будут нужны чай и долгие объятия.

Он обвивает меня руками.

– Мне сказали, что в этом я лучше всех.

Пилар кричит из кабинета:

– Лайла! Ты уже нацеловалась с Орионом?

– Нет?!

Они все равно выходят. Через десять минут мами влюбляется в него. Пилар и Орион легко находят общий язык, болтают о музыке и лондонских местах, которые ей не терпится посетить; я замечаю, как ее щеки розовеют от его акцента и природного очарования.

Но мы все затихаем, когда папи уходит и возвращается с двумя бокалами колы, с краев которых свисают дольки лайма. Он предлагает один Ориону и жестом приглашает его выйти в коридор.

Орион подмигивает мне и идет чуть впереди отца. Папи на секунду останавливается. Отец поворачивается к дочери, которая покинет его дом через три месяца. Он кивает, его глаза повлажнели и потяжелели.

Todo está bien. Все хорошо.

Мами и Пилар сжимают меня в двойных объятиях, затем расходятся по своим делам, оставив меня наедине с собой. На этой неделе я покажу «Ла Палому» всему миру, закажу зимнее пальто и испеку хлеб вместе с Флорой на этой кухне. Я скажу парню со звездным именем, что люблю его, перед участком кукурузы в саду двоюродного дяди – не по секрету, но под широким летним небом Майами.

Но прежде, чем настанет завтра, мне нужно сделать кое-что еще сегодня. Я беру бабушкин фартук с разделочного стола.

На стене в ряд расположены крючки для всех пекарей; abuela улыбается с памятной фотографии в рамке, которая висит над тем местом, куда она каждый вечер вешала свой белый хлопковый фартук.

– Gracias, Abuela. Te amo[109], – шепчу я и целую вышитую «Л». Затем подхожу к картонной коробке, наполненной белыми фартуками с синими полосками.

И выбираю свой.

Слова благодарности

Начав работу над этим проектом, я хотела отдать дань уважения путешествию своей матери с маленькой кубинской фермы в Америку, когда она была подростком и отправилась туда по программе обмена студентами незадолго до того, как Кастро пришел к власти. Большинство родственников последовали за ней через несколько лет. Когда я появилась на свет, мои дальние родственники превратились в яркую любящую семью, которою я знаю сегодня. История моей семьи легла в основу истории о другой смелой и яркой девушке-подростке, приправленной моим собственным опытом. Вскоре после начала книги я потеряла двух любимых родственников, которые живут на этих страницах. То, что в начале было книгой, стало способом сохранить их рядом. Их души наполняют эти главы. Я не могу представить лучшего места для них, пока у меня не появится возможность снова встретиться с ними. Если вы уже прочитали историю Лайлы, вы уже знаете многое о моем подростковом возрасте, как я смотрела и слушала, ела и готовила со своими дорогими кубинскими родственниками. Спасибо всем моим tíos [110]и primos [111]за то, что вы питали меня во всех смыслах этого слова.

Спасибо моему великолепному редактору Алекс Барболле за то, что ты с первого дня показала искреннее понимание меня и уникальных аспектов этого рассказа. Свою любовь к этой книге и истории, которая меня коснулась. Твои навыки и наставления вдохновляли меня. Совместная работа с тобой была одним из моих величайших профессиональных опытов. Это для меня большая честь.

Спасибо моему агенту Наташе Моррис за то, что ты взяла эту книгу, которую всегда называла «долгими объятиями», верно работала и подыскивала ей место. Я не могла и просить о лучшем болельщике, друге, адвокате для моих историй и карьеры.

Моим критичным партнерам и преданным друзьям Джоан Смит и Эллисон Битц. История Лайлы не была бы такой без ваших замечаний, исправлений, подталкиваний и мудрости. Сильно вас обеих люблю.

Креативному директору Карин Ли и иллюстратору Андреа Порретта – спасибо, что представили и воплотили в жизнь одну из самых красивых обложек, что я видела. Вы так мастерски вдохнули жизни в Лайлу и Ориона, в то же время представив идеальное сочетание Майами, Кубы и Англии.

Клэр Макглэйд, Татьяне Розалия, Шивани Аннирод и всей команде Atheneum – спасибо, что трудились без устали, чтобы представить эту книгу всему миру.

Спасибо моим первым читателям и источникам, которые помогали со всем, от тщательной бета-вычитки и проверки коварных испанских акцентов до выверения английского диалекта. Александра Оувери, Марлин Ли, Ксимена Авалос, Бет Эллин Саммер, Сьюзи Кабрера и Ямиле Сайед Мендез – я бы не смогла сделать этого без вас.

Моим Las Musas hermanas – спасибо за вашу дружбу, поддержку и невероятную компанию. Для меня большая честь быть частью этой прелестной организации.

Я так благодарна богу за то, что он дал мне возможность написать эту книгу, и вам, дорогой читатель, за то, что вы ее открыли.

Примечания

1

Господи (исп.) – Здесь и далее прим. пер.

2

Бабушка.

3

Такой старой.

4

Тетя.

5

Родителей.

6

Надень свитер, ты простудишься!

7

Бабушка.

8

Дочь.

9

Женские телесериалы.

10

La Paloma – голубь (исп.).

11

Хорошо.

12

Твоей мамы.

13

Кофе с молоком.

14

Тост.

15

Сувенир.

16

Еще.

17

Куриный бульон.

18

Vicks VapoRub («Викс ВапоРаб») – название бальзама с ментолом и эвкалиптом.

19

Сестра.

20

Кексы, булочки.

21

Сплетни.

22

Детка.

23

Послушай меня, любовь моя.

24

Звездочка моя.

25

Почему?

26

Легкие рубашки.

27

Ясно.

28

Gimme Shelter – песня группы The Rolling Stones.

29

Подожди.

30

Да, но.

31

Нужно бегать.

32

Только посмотрите.

33

Немного.

34

Что произошло?

35

Так и есть.

36

Тестом.

37

Нет. Да.

38

Посмотрите!

39

Пирожки с начинкой.

40

Да, сестра.

41

Пирогов.

42

Что я сделала?

43

Подожди.

44

Черт возьми!

45

Сплетницы.

46

Ясно.

47

Кубинский флан.

48

Конечно.

49

Слушай.

50

Милая.

51

Не знаю.

52

Blackbird – композиция группы The Beatles.

53

Не шути со мной.

54

Двоюродного дяди.

55

Моих теть.

56

Тыквы.

57

Салата и лука.

58

Целую.

59

Кубинского хлеба.

60

Черт возьми!

61

Аддерал – препарат, использующийся для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

62

Кубинский кофе.

63

Ради всего святого.

64

Булочка с гуавой.

65

Ради всего святого.

66

Молодец.

67

Как красиво!

68

Заварной крем.

69

Платьев.

70

Нет. Ни за что.

71

Но.

72

Очень важно.

73

Не могу.

74

Да, очевидно.

75

Я скучаю по тебе.

76

Мой возлюбленный.

77

Подожди.

78

Послушай.

79

Рисовый пудинг.

80

Шарики из картофельного пюре с мясной начинкой, обжаренные в масле.

81

Крокеты с ветчиной.

82

Бабушка.

83

Дедушка.

84

Куриный бульон.

85

Девочки.

86

Очень.

87

Что случилось?

88

Успокойся.

89

Не может быть!

90

Ты права.

91

Не шути со мной!

92

Да.

93

Платье.

94

Завтра.

95

Сделай это.

96

Да, конечно.

97

Я люблю тебя.

98

Чашками кофе.

99

Пирогами.

100

Как вкусно!

101

Молочный торт.

102

Какой сюрприз.

103

Хорошо.

104

Дяди.

105

Но, сестра.

106

Отлично.

107

Боже мой.

108

Добро пожаловать в Майами.

109

Спасибо, бабушка. Я люблю тебя.

110

Дядям.

111

Кузенам.

Content

Лора Тейлор Нейми
Гид по чаю и завтрашнему дню

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Слова благодарности

Примечания