Ведьмина ночь

Глава 1

— Нет в тебе, Ласточкина, понимания момента, — со вздохом произнес Афанасьев. И глянул так, с укором, что я даже почти усовестилась. Усовестилась бы, может, и совсем, если бы не скрипнувшая дверь.

И человек, в эту дверь вошедший.

— Экая ж… гарная паскудина, — Афанасьев обладал воистину удивительною способностью описывать людей. Точно. Емко. И главное, тихо, ибо Окрестин-Жабовский, назначенный нам начальником, не услышал. А может, услышал, но виду не подал. В конце концов, куда их сиятельству-то да до нас снисходить.

Я подавила вздох.

Гарная.

Вот чего у Гришки не отнять было, так это той самой «гарности».

А что, потомок древнего и славного, пускай и поиздержавшегося рода. Высок. Статен. Осанку держит. На люд простой взирает с легкою насмешкой. И главное, физия такая, что прямо на обложку просится.

Ну или по морде.

— Ласточкина, — меня он все-таки заметил и слегка поморщился. Нет, кто бы другой и не заметил, ибо физию Гришка держать умел. Но я-то его знаю, как облупленного. — Зайдите, будьте любезный.

— И вежливая, — добавил Афанасьев печально.

Еще какая…

Он никогда-то не ругался, Григорий Александрович.

Был мил. Любезен. Очарователен. Настолько очарователен, что шансов у меня не оставалось. Да и не только у меня. В него, почитай, почти весь наш курс был или влюблен или почти. А он пользовался.

Это я теперь умная и понимаю. Тогда же…

Тогда сердце обмирало и ухало куда-то в пятки, когда Гришка брал мою руку. Бережно так. И к губам подносил. И глядел исподлобья с этою своей насмешечкой. Мол, все-то про тебя знаю, все-то вижу.

— Вот… — Афанасьев дождался, когда там, в коридоре, скрипнет дверь, та, которая начальственная. — Я и говорю, что нет в тебе понимания момента! Дала бы ты ему, не переломилась, и ходила бы гоголицею…

Отвечать я не стала.

Проблема не в том, что Гришка ко мне приставал. Нет… проблема как в обратном. То есть, нет, я к нему точно не приставала. И не собираюсь. Не теперь.

— Ладно, иди ужо, я тебе чаечку заварю.

И рукой махнул.

Афанасьев, он добрый. И понимающий. И видят боги, я бы осталась тут с ним, пить крепкий горький чай из старых граненых стаканов, греметь ложечкой по стеклянным стенкам да закусывать свежайшими пирожками, которые Афанасьев брал в булочной на углу. И главное, я тоже туда заглядывала, но на пирожки, чтобы с пылу, с жару, никогда не попадала.

Да, нет во мне чувства момента.

Совсем.

У кабинета высокого начальства, я вытерла вспотевшие руки о юбку. Юбка была форменной, а потому сидела кривовато, как и китель. И чувствовала я себя в этом, как… дерьмово чувствовала.

Не в одежде дело.

И не в двери этой, которая появилась в участке в один день с Гришкой. Её привезли на замену старой, этаким символом перемен.

Ненавижу перемены.

Я буравила взглядом темное, с краснотой, дерево, поблескивавшее лаком.

Стучать…

Хрен тебе.

Рука легла на витую ручку. Гришка всегда любил этакое, необычненькое…

— Доброго дня, — сказала я, переступив порог. И не сдержалась. Хмыкнула. Кабинет тоже преобразился. Старый ковер, протертый местами до дыр, исчез, как и письменный стол, и кресло, и все-то прочее, обычное, знакомое до боли.

Ушли в отставку вместе с Михальским.

Зато появились новые панели, явно из какого-то дорогого дерева. И ковер тоже новый. И стол массивный, видом своим внушающий мысли о том, что сидит за ним человек предостойнейший. А еще важный и серьезный. Пресс-папье. Шкаф для бумаг. Сейф мрачной серой громадиной.

— Доброго, проходите, — Гришка указал на стул. Стул, к слову, тоже был новым.

И даже портрет батюшки-императора, к слову, не печатный, как прежний, а писаный маслом. Ну да, как иначе-то… печатные князьям держать невместно.

— Присаживай… ся, — выдавил он и сам дверь прикрыл.

Правда не до конца.

Я что, я и присела.

И смотрю.

Жду.

На нем форма сидит идеально. Но это не Гришкина заслуга, скорее ныне он может позволить себе личного портного. Бесит. И потому нервно одергиваю китель, который норовит задраться.

И вспоминаю, как штопала ему брюки, которые взяли и разошлись по шву.

И носки тоже штопала.

И…

— Яна… ты извини, пожалуйста, что так получилось…

Надо же.

Прежде он не извинялся. И смотрит так, слегка виновато. Только у меня уже иммунитет на его взгляды. А еще я знаю, что на самом деле никакой вины Гришка не ощущает. Не способен просто-напросто. А вот изобразить, это да, это может.

И вину.

И раскаяние.

И любовь в том числе.

— Да ладно, — говорю, — проехали.

И руки складываю на груди. Потом ловлю себя на том, что жест этот враждебный. Нам так штатный мозголом говорил, когда читал курс по психологической оценке чего-то там. Но руки не отпускаю. И под взглядом Гришкиным не теряюсь.

— Ты всегда была умна…

Почему-то это кажется насмешкой.

Ага. Умна. Как два дурных индейца. Так одна моя знакомая говаривала, и была права всецело. Умная бы… что? Не влюбилась бы? А влюбившись, вовремя бы разобралась, что к чему? И не потратила бы семь лет жизни на это дерьмо…

И теперь бы нашла что сказать. Я же молчу.

— И потому понимаешь, что ситуация сложилась крайне неоднозначная… я надеялся, что твое здесь присутствие… не помешает.

— Кому?

Вздох.

И понятно, кому оно мешает. Незабвенной Машеньке Окрестиной-Жабовской, в девичестве Игнатьевой, нынешней Гришенькиной законной супруге, а заодно уж единственной и горячо любимой доченьке генерала Игнатьева, того самого, который при министрах заседает. И заседая, что характерно, заботится о доченьке.

Ну и о зяте.

Правда, все одно, чуется, Гришку он недолюбливает, иначе к себе бы взял, в министерствы, как на то, подозреваю, Гришенька надеялся. А может, и взял, где-то ж Гришка три года ошивался.

Я не спрашивала.

И не буду.

— Машенька… очень ревнива.

— Сочувствую.

— Прекрати, — Гришка рухнул в кресло. — Если бы ты знала, как я устал от её ревности… подозрений постоянных… от придирок…

— Разведись, чай не девятнадцатый век.

Он глянул исподлобья и, кажется, со вполне искренней ненавистью. Ну да, Игнатьев этакого выверта не простит. Он, сколь слышала, человек старой закалки и разводов не признает. А с его-то возможностями…

Я хмыкнула.

— Смешно тебе.

— А то, — я откинулась на спинку кресла. — Как тебя сюда-то занесло? У тебя же… аспирантура, помнится? Красный диплом…

Сколько я для этого диплома практических сделала. А его работа? Там же две трети расчетов — мои. Нет, Гришка от работы не отлынивал. Вот тут ему надо отдать должное. Он был цепким. Усидчивым. Но порой этого не хватало. Я же…

Я старалась.

Я видела.

Верила.

И помогала. Ведь женщина должна помогать своему мужчине. Вдохновлять. Возвышать. Что там еще?

— Защитился, но… Игнатьев… полагает, что мне не хватает опыта. На земле.

Ага. И на землю эту Гришеньку приземлил к вящему его неудовольствию. Причем из всех отделений столичной полиции выбрав наше, третье.

Хотя… если подумать.

Мы на хорошем счету. Раскрываемость отличная. Работа с населением поставлена. Да и район чистый, благополучный. Тут если чего и случается, то нечасто.

— Ладно, — о прошлом и нынешнем говорить можно долго, но у меня приемный день, а стало быть, у кабинета уже очередь. И не стоит надеяться, что Великоламская к моему опозданию отнесется снисходительно. Жалобу накатает, тут и думать нечего. — Конкретно, Гришаня…

Он терпеть не мог, когда я его так называла.

И теперь от скривился, словно уксуса хлебанул.

— Конкретно… Машенька очень расстроилась, а Игнатьев сказал, что мне пора самому решать проблемы…

— И ты меня увольняешь?

— Нет, — он покачал головой. — Это было бы совсем бесчестно.

Ага, и благородные предки его бы не поняли.

— Я предлагаю тебе перевестись. С повышением. Начальником участка.

Вот… что-то мне сразу и подозрительно стало.

— Куда?

— Бялкина падь.

— А это где?

Чую не в Москве.

— Ну… — Гришка замялся. — Понимаешь… Машенька в положении… ей нельзя волноваться.

Киваю.

И ком обиды подкатывает к горлу. И в ушах стоит вкрадчивый Гришкин голос.

…куда нам сейчас ребенка? Я не доучился, ты тоже… ни жилья, ни работы… это, конечно, тяжело, но надо думать головой. Мы просто не можем позволить себе…

Мы.

А он вполне вот может. Сейчас.

— Это не так далеко… под Смоленском.

Ага.

Странно, что не за Полярным кругом. Там бы, глядишь, драгоценной Машеньке вовсе было бы спокойно.

— Хороший участок. Город имеется. Хутора. Вокруг — заповедные земли. Природа отличная. И снабжение по особому протоколу, — Гришка все же опустился в кресло.

Кожаное. С высокою спинкой, мало от трона отличающееся.

— Оклад двойной, регулярные премии. Да и само по себе место тихое. Давно ничего особого не случалось.

Дыра. Но комфортная.

— Займешься делами своими… наукой… ты же хотела в аспирантуру поступать? Вот и подготовишься… а я помогу?

— Да неужели? — не удержалась я.

Нет, верю, что он сейчас вполне искренен.

— Не в Москву, конечно, но в ту же Тверь или Новгород… там можно поспособствовать. Тем более ты и вправду талантлива… — он слегка замялся и выдал. — Машенька… мальчика ждет.

Угу.

И она. И генерал.

— Игнатьев… человек специфический, но толковых уважает. Напиши пару-тройку статеек. Доклад какой к конференции. Выступишь, а там уж я помогу.

Он.

Ну да… еще немного и совсем поверю.

— А если откажусь? — интересуюсь больше проформы ради, потому как уже понимаю, что не получится.

— Тогда все одно переведу… скажем, в Жаморьино. Там давно ведьму просят. Шахтерский городок, публика… специфическая. И климат не особо. За повышенную вредность, конечно, надбавка пойдет…

— Засранец ты, Гришка, — говорю.

— Стало быть, согласна? — расплылся он в улыбке. — Поверь, Яна, тебе там понравится…

С Афанасьевем чаю мы выпили. Был он горек, а пирожки успели остыть, и яблочное повидло казалось каким-то кислым, что ли.

Но я ела.

Нахваливала.

Он вздыхал и шевелил косматыми бровями. И во взгляде Афанасьева чудился укор. Мол, опять сдалась. А надо было возразить.

Пригрозить…

И то лучше, вовсе вступить в неравный бой за личное счастье. Только…

— Завтрева я тебе соберу, — сказал Афанасьев. — Чего положено… и не боись, Ласточкина, хорошая ведьма нигде не пропадет.

Так то хорошая.

А я…

Я не ведьма. Так, недоразумение одно… невезучее до крайности. Но бабки мои огорчатся. Особенно Великоламская, которая вон, поутру уже жалобу написала. И на меня, и на Афанасьева, и на соседей своих, которым вздумалось по квартире ходить, а паркет у них скрипучий…

Впрочем, теперь это не мои проблемы.

Я ей посоветовала по поводу паркета и соседей сразу к начальству идти. И понастойчивей. Может, детство и мелкая пакость. Хотя… настойчивости Великоламской не занимать.

Так что…

— Ладно, — я встала. — Мне еще вещи собирать.

— Так быстро?

— А то…

Машенька ведь в положении. Понимать надобно. И не нервировать своим присутствием, что в участке, что в городе.

— Погодь, — Афанасьев тяжко встал. Старый он. И давно уже может на пенсию по выслуге лет уйти. Ему и предлагали. Но Афанасьев отказывался. И вовсе не потому, что пенсия маленькая, скорее уж дело в том, что вся-то его жизнь, по собственному Афанасьева признанию прошла вот тут.

В участке.

И дома, в однокомнатной квартирке, полученной еще лет двадцать тому, его никто не ждал.

Он ушел куда-то в кладовку, которой давно заведовал на общественных началах, где и шубуршался, долго так, с душой. А я… сидела.

Смотрела.

На стену, на которой снова начала трескаться краска. Светло-зеленая в этом году. Её клали поверх старой, а потому и пары недель не проходило, как краска вздувалась пузырями. Пузыри лопались, а потом краска начинала слезать.

На портреты.

Смешно. Сразу у входа доска с особо опасными и разыскиваемыми. Чуть дальше — другая, уже почета. Правда, не обновлялась она уже лет пять как. И фотки выцвели. И физии, что на одной, что на другой доске, чем-то неуловимо походили друг на друга.

— Вот, — Афанасьев вышел, подволакивая ногу. Никак опять суставы разболелись. А я ж мазь ему делала. — На.

На стол бахнулся сверток.

— Что это?

— А ты поглянь, — он подвинул ко мне. Старая ветошь, бечевка, которую долго приходится пилить ножом. Он у Афанасьева тупой, только масло резать и годится.

Вощеная бумага, которой на почте пакуют посылки.

И…

— Это… — я убрала руки. — Это же…

— Бабки моей, — сказал он печально. — В не так давно отошла.

И перекрестился.

Это он зря.

Такие вещи креста не любят.

— Ведьмою была. Потомственной. И мамке бы моей тоже быть, да она дар будить не стала… сбегла из дому, а после уж поздно. Сама знаешь.

Знаю.

Книга выглядела не просто старой — древней. Обложка из задубевшей кожи потрескалась. Страницы казались желтыми. Но стоило коснуться, и я ощутила эхо силы, той, древней и знакомой каждой ведьме.

— Ну я ж вовсе вот… мужик.

— Все одно мог бы.

— Мог бы, но… — Афанасьев пожал плечами. — Дело-то такое… молодым был. Дурным. Считал, что на кой оно мне? Тогда же ж что? Времена другие были. Совсем. Маги — это да, сила и почет. А ведьмаки с ведьмами, да знахарки — пережиток прошлого. Мошенники и все такое…

Я решилась коснуться книги. Кончиками пальцев. И мысленно попросила прощения, что вот так вот.

— А потом уж как-то и отступать не отступишь. Гордость и глупость — страшное сочетание, — он тяжко опустился на стул. — Бабка моя сто пятнадцать лет прожила… тоже гордая. Могла б ученицу взять. Многие просились, а она только глянет и отказывает.

Это уже странно. Ведьмы чужих не любят, но и позволить своему роду прерваться?

— Потом померла…

— Как?

Сто пятнадцать для ведьмы, конечно, возраст, но не сказать, чтобы предельный. А там, под обложкой, чую силу немалую.

Старая книга.

Очень.

— Пожар случился, — Афанасьев поморщился.

Пожар?

Чтобы у ведьмы дом загорелся…

— В селе соседнем. Позвали её. Роженица там… в деревне-то больше ведьмам верят, чем всяким там.

А еще ведьмы как правило ближе, потому что даже сейчас фельдшерско-акушерские пункты далеко не везде есть, не говоря уже о нормальных больничках.

— Она-то роды приняла. И дите омыла. И там праздновали… ну и сильно праздновали. Кто-то сено запалил, не нарочно, скорее всего, да полыхнула… хата незаговоренною была. Это уж потом выяснили-то. Хозяева крепко жадные.

Я только головой покачала.

И положила руки на книгу. Теплая обложка. И отзывается, но нехотя так, словно через силу. Ей и лежать в кладовке наскучило, но не настолько, чтобы кровь чужую принять.

— Вот… она огонь осадить пыталась, да… — Афанасьев махнул рукой. — Обгорела крепко. Ну а там уж и сила, и врачи не сподобилися…

Все одно странно.

Старая ведьма по углям пройдет да лесной пожар расступиться заставит, а тут… неладно там было, чую. Совсем неладно.

— Наследство от нее, стало быть, — Афанасьев глянул на книгу едва ли не с ненавистью. Ох, чуется, что есть тут подвох. — Но мне оно к чему? Я и бездетный, и крещен… а тебе, авось, сгодится.

— Спасибо, — я встала и поклонилась. — Дар… редкий. Ты ж её…

— Продать? А то, подходили…

— Кто?

— Да вашего бесовского племени… хвостом крутили. Кто прямо, кто исподволь… обменять, подарить взаимно.

Это верно, ведьмину книгу так просто не продашь. Но способы давно уже есть, тот же обмен дарами. Да за эту книгу Афанасьев мог бы квартиру получить…

— Я ничего-то взамен и не дам, — с печалью призналась я. — А ты можешь…

— Что? Квартирку… предлагали. И денег. И вон, жизнь продлить даже… жену хорошую.

— Не согласился?

— А на кой оно мне? Квартирка у меня есть. Деньги тоже. Я никогда-то особо не тратил. Не на что, привык от малым довольствоваться… — Афанасьев кивнул на пирожки. — Жена? Что за жена, которую как скотину, привести-увести можно? Жизнь? А на кой она мне, такая от… бестолковая? Здоровье. Я ж кой-чего знаю все же. Своего уже нет, а заемное, за которое другие платить будут? Нет… бабка не одобрила бы.

— А меня, стало быть, одобрила бы?

Он хитро прищурился.

— А ты попробуй взять-то?

Я пожала плечами. И взяла за книгу. Подняла… положила на место. И снова погладила, извиняясь, что от так вот, без ритуала, без почтительности. Пробежалась пальцами по трещинкам на обложке. Хорошая. И устала… что в ней? Не откроешь — не узнаешь. У каждого ведьминого рода старого, своя книга. Иные писаться-то начали на заре времен. И переходят они от матери к дочери, сотню за сотней лет разменивая.

И не мне, выскочке, в которой дару капля, претендовать.

Обложка поддалась и раскрылась, растворяя желтые страницы. Буквы тоненькие, что ниточки, и читать получается с трудом.

«Заклятье на силу женскую»…

— Вот, — Афанасьев удовлетворенно кивнул. — Не знаю, что тут да как, я в ваших делах и вправду понимаю мало, но… признала она тебя.

— Спасибо, — сказала я. И ему. И книге.

Не знаю, примет ли она меня. Шансы, конечно, есть, если я сумела не только открыть, но и прочитать, вот… все одно сомневаюсь. Просто… просто это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Сомневаешься? — Афанасьев видел меня насквозь.

Я вздохнула.

— Давай руку, — велел он. И я протянула. Моя ладонь в его огромных ручищах казалась почти детскою. Он осторожно перехватил её, сжал пальцы и быстро, я и заметить не успела, кольнул ножом. А тот, даром, что тупой, как не знаю что, взял да пробил кожу.

Мою.

И Афанасьева. А тот руку не отпустил. Сперва мазнул по обложке своею рукой, потом моею. И сказал:

— Кровью своей и правом, ею данным, признаю девицу Яну рода Ласточкиного своею наследницей и доброю волей на благо передаю ей то, чем владею по праву крови…

От тут-то меня и шибануло. Так шибануло, что в глазах темно стало. Я-то и на ногах бы не удержалась, когда б не Афанасьев, который меня презаботливо подхватил под рученьки, чтобы на стульчик усадить.

А после еще и кружку сунул с горьким остывшим чаем.

— Пей. Пей, девонька… от так… сперва оно непривычно, а потом уже…

Слышала я его бормотание и пила этот чай, с разноцветною нефтяною пленочкой поверху. Пила и… сила была чужой. Едкой. Тяжелой. И в то же самое время моей.

И…

— Больничного завтра возьмешь… а то и вовсе… я документы выпишу, привезу-то, все, что должно…

Голос его доносился издалека. А я не могла отделаться от мысли, что все не так-то просто. Что придется платить. И за книгу, и за удачу этакую.

Всегда приходится.

Глава 2

Мой больничный затянулся.

В тот вечер Афанасьев меня домой и доставил. И такси вызвал, и в него же запихал, а уже потом за ручку, считай, вывел. Довел.

И ключи вытащил.

И в кровать уложил, книгу под подушку сунувши. А я… я все понимала, но сила давила изнутри, мешая думать. Да что там, я и дышала-то с трудом.

Сквозь марево боли я слышала, как бродит по квартирке Афанасьев, что-то бормоча. Как уходит он. И как проворачивается ключ в двери.

Как скрипят половицы где-то там, наверху, и стало быть, снова мается болью одинокая старуха Ситникова. Слышала лай собак за окном. И дребезжание трамвая.

Слышала…

Шелест мышей где-то там, в стене. И шорох воды в трубах. Слышала, как вернулся Афанасьев. И долго гремел посудой на кухне.

— Ишь ты… — он заставил меня выпить что-то горькое и горячее. — А гляделася крепкою… смотри, не помри.

Не помру.

Ведьме умереть тяжело. Дар наш от земли идет и от нее силу дает. И крепнет год от года, род от рода. Чем старше корни, в землю уходящие, тем… а у меня что?

Кто я?

Яна Ласточкина? Сирота беспризорная… мамку помню, но смутно. От нее пахло молоком и навозом, и еще порой — брагою, которую она ставила в огромном бидоне, а после варила на газу.

Помню запах хлеба.

Окно и занавески выцветшие, в клетку. Трещину на стекле, заклеенную бумагой. Я её еще разрисовала… карандаши свои помню. И то, как мама плакала. А чего? Не знаю. Я её обнимала, баюкала… и она меня тоже. Крепко-крепко.

Сила бродила.

Будоражила.

Искала.

Не находила.

Не была моя мамка ведьмой, обычною женщиной, которая рано овдовела, да так и не вышла замуж снова. То ли не захотела, то ли еще чего. Главное, что вдвоем мы жили. Долго. Пока она от рака не сгорела.

Это я уже не помню, а знаю. Выяснила. Потом уже, когда доросла до того, чтобы вопросы задавать.

Она запустила болезнь.

Некогда ей было по докторам ходить. Да и с чем? Немочь? Слабость? А откудова силе взяться-то?

Хозяйство. Корова. Я… и еще привычная муторная работа, которую не сделает никто другой. Вот и хватилась, когда опухоль на груди выросла до таких размеров, что стало сложно не обращать на нее внимания. Она лечила. Пыталась. И я пыталась, пусть дар был слабеньким, как искорка. Я помню, как накрывала больную мамину грудь ладонями, пытаясь спрятать то темное и злое, что внутри. А оно пило, пило силы…

Из меня.

Из мамы.

Она умерла в старой больничке, тихо и как-то спокойно, словно у меня действительно вышло забрать её боль. И доктор, седой, с бородкою, долго выпытывал, вправду ли у меня родни нет.

Никакой.

Может, тетка или дядька, или бабка…

А я отвечала, что нету, что только мама. В больничке меня оставили на неделю. Карантин или еще что-то там, уже не знаю, что он написал в бумагах, но на похороны мамы я попала.

Сила отползла, обняла, уже не удушая, успокаивая.

Хотя все одно больно, но сейчас эта боль — моя. И выдержу. Я сильная.

Потом был детский дом. И доктор напоследок сказал:

— Дар у тебя слабый, но ежели с умом, то и искру в костерок раздуть можно. На от, — и сунул сшитые листочки. — Тренируйся.

Листочки оказались старою, печатанною на слепой машинке, инструкцией по развитию способностей. Не хочу сказать, что была я очень умной, скорее наоборот, но когда брала эти листочки в руки, вспоминалась мама.

— Вырастешь, в люди выйдешь, — говорила она тихим голосом. И я, стиснув зубы, повторяла упражнения. Снова. И снова… и снова.

В детдоме было плохо.

Нет, не скажу, что меня кто-то обижал.

Ольга Валерьевна, им ведавшая, была женщиной весьма строгих правил. И спуску не давала никому, ни нам, ни персоналу. А потому кормили нас сытно, одевали тепло, учить учили.

Только…

Я долго не могла привыкнуть. К распорядку, который един для всех. К столовой с серыми стенами и плакатами. Длинным столам. Раздаче.

Одинаковым платьям.

Ощущению, что еще немного и ты потеряешься среди собственных отражений.

Дар спасал. И занятия. И наверное, эффект от них имелся, если в классе шестом, после ежегодного медосмотра, меня вызвали к директрисе. И она уже, строгая и сухая, казавшаяся нам всем равнодушной, поглядела на меня поверх очков.

— Что ж, Ласточкина, рада тебе сообщить, — голос у Ольги Валерьевны тоже был каким-то безликим, словно механическим. — Что уровень дара достаточен для перевода в заведение для одаренных. И если ты согласна, я подготовлю документы.

Тогда мне вдруг стало страшно.

В конце концов, наш детский дом был неплохим. И те, кто попадал в него извне, из других приютов, рассказывали… в общем, чего только не рассказывали.

— Страшно? — спросила тогда Ольга Валерьевна.

А я кивнула.

Никто никогда не спрашивал там, страшно ли нам или весело, или еще как. Их всех скорее волновало наше здоровье, успехи в учебе. Или не успехи. Спортивные достижения. Что-то еще такое, что можно измерить и записать в отчетность, но никак не то, что мы чувствуем.

— Это нормально, — она сняла очки и оказалось, что лицо у нее вовсе не некрасивое. Наоборот. Черты тонкие изящные. — Перемены всегда пугают. Особенно тех, кто до того не видел перемен к лучшему.

И глаза яркие, синие.

— Но это твой шанс, девочка. И неплохой. Что тебя ждет дальше? Не думала?

Я не ответила. Не знала что. Точнее знала, что выбор у нас не такой и большой. Недаром у Ольги Валерьевны был заключен договор с местной суконно-прядильной фабрикой. И уже класса с седьмого наши на ней практику проходили.

Имелись еще молочная ферма неподалеку, мебельная фабрика и для особо отличившихся — училище, где можно было получить профессию маляра либо плиточника. А, еще повара, но чтобы попасть туда следовало постараться. В общем теперь-то я понимаю, что выбор этот в целом был очень даже неплохим.

И стоил он Ольге Валерьевне немало.

Но тогда…

Хотя вру. Тогда я еще не сильно думала о будущем. Оно казалось чем-то далеким, скорее уж я, как и все, слушала разговоры старших девочек. И их обиду, раздражение.

Зависть.

К тем, городским, у кого есть родители. И мечты, что тоже родители найдутся, а если не они, то родственники, всенепременно богатые, которые заберут, увезут, устроят…

— Я стараюсь, — Ольга Валерьевна разминала пальцами виски. — И даю столько, сколько получается. У всех выпускников будет профессия, которая позволит им прокормиться. И угол.

Комната в общаге.

Впрочем… да, теперь я знаю, что порой и её не получалось выбить.

— Но ты можешь добиться большего. Ведьмы… нас не так и много.

Их?

Почему-то тогда, много лет тому, эта оговорка прошла мимо меня. А теперь вот выплыла. Боль и бред сделали воспоминания яркими.

— И не скажу, чтобы это было на пользу ведьмам… впрочем, не важно. Дар твой слабый. Первое поколение как-никак. Лучше будет, если ты примешь это как данность. Понимаешь?

Я не понимала. Но кивнула.

— Впрочем, твое упорство говорит о многом… итак, у тебя будет несколько вариантов. Первый и очевидный — целительство. Почет. Уважение. И деньги, несомненно. Если кто-то будет говорить, что деньги не имеют значения, не верь. Имеют.

Это я уже знала.

Девочки постарше порой убегали в город. Думаю, Ольга Валерьевна знала о побегах, как и о том, что предотвратить их почти невозможно, а потому закрывала глаза, требуя лишь соблюдения приличий.

Но я не о приличиях. Из города девочки возвращались, порой принося с собой удивительные вещи. Вот цепочки. Или браслеты. Или просто купюры, которые прятались под подушкой. Да, у нас не крали. За воровство Ольга Валерьевна наказывала жестко.

— Однако я бы не советовала.

— Почему?

— В целительство как правило идут урожденные ведьмы. Те, за которыми стоит семья. Ты пока не понимаешь, но просто поверь. Семья дает многое. В первую очередь — силу. Дар ведьмы отличен от магического и в первую очередь тем, что старая ведьма передает свою силу молодым. Родственницам ли, ученицам… чаще все же родственницам. А те преумножают и снова передают. И чем старше род, тем…

— Больше силы?

— Именно. Добавим, что заклятья исцеления как правило весьма затратны. И ты, если и потянешь, то лишь самые простые. Те же заговоры, травы. А это — уровень деревенской знахарки. Их же время ушло. Современная медицина вполне справляется и без знахарок.

— Тогда… что?

Помню, что обидно стало. Я ведь… хотела лечить. И ради этого тренировалась. Чтобы справиться, чтобы… спасти, пусть не маму, но кого-то.

— Не так-то и много. Сельское хозяйство, — она посмотрела на меня и поморщилось. — Впрочем, тут от тебя тоже особо пользы не будет. Силенок маловато. Сарай от крыс ты заговоришь, а вот на амбар не хватит… пара коровенок? Но в колхозах сотни голов, да и опять же, большею частью ветеринары со скотиной справляются.

Она вздохнула.

— В участковые иди.

— Это как?

— Обыкновенно. Вон, выделят тебе кабинет где-нибудь в опорном пункте. Будешь сидеть, людей принимать. Там… кому квартиру почистить, кому порчу снять. И далее по списку. Обходы территории. Замеры энергии. Ничего сложного, хотя да, работа нудноватая. Но зарплата неплохая. Жилье положено служебное. Премии. Со временем и выслуга пойдет. Надбавки за вредность… в общем, для тебя — вариант идеальный.

Ольга Валерьевна поглядела с… сочувствием?

— Ты умная девочка. И что куда важнее, старательная. Просто помни, что в этой жизни тебе надеяться не на кого…

Права она была.

Как же права…

А я, как уехала, даже письма не написала. Сперва потому что боязно было. Да и порядки в специнтернате были такие, что привыкала я к ним долго. Потом как-то и недосуг.

Но я училась.

Дар колобродил. Дар прорастал в меня, заставляя вспоминать, вытаскивая всю мою никчемушную жизнь день за днем.

…я училась.

Старалась. И дар слабый, но там, в специнтернате, все такие, или первое поколение, или второе, уже чуть посильнее, но еще не настолько, чтобы от учебы отказаться. Это только родовитые домашнего обучения держались.

Я же…

Я впервые начала понимать, насколько слаба.

— На от, — рот мне открывают силой и льют в горло горький травяной отвар. Я глотаю, чтобы не захлебнуться, ненадолго выбираясь в реальность или почти в реальность. — Что ж ты, девка-то так…

Афанасьев стягивает и юбку, и колготы.

И растирает ноги едкой мазью, вонь от которой заставляет меня морщиться и хныкать.

— Давай, давай, не отлынивай. Старайся. Ты тоже силу принять должна, а не только она тебя.

Он натягивает на ноги носки из толстой колючей шерсти. У меня таких не было. А на плечи падает одеяло.

— Ничего, авось, не помрешь…

Сомнения в его голосе вполне явные. Но я не собираюсь умирать. Я… живу.

И снова прошлое.

Специнтернат. Подруги… не случилось подруг. Были приятельницы, которые держались рядом, потому что, странное дело, теория давалась мне легко. Любая.

Матмоделирование.

Черчение. Двухмерное и трехмерное. Последнее шло факультативом, потому как на заклятья этого уровня требовалась сила, которой не было даже у Алечки, ведьмы в третьем поколении, весьма этим обстоятельством гордившейся. Что уж обо мне говорить-то?

Я просто…

Просто увлеклась. Да и все одно заняться, кроме учебы, там было нечем. Вот и вышло, что к выпуску у меня имелся неплохой запас теории, золотая медаль и та же капля сил.

— Не знаю даже… — нынешняя директриса походила на Ольгу Валерьевну и повадками, и статью. — С одной стороны, у тебя явно талант. С другой…

Силы.

Силы, которых нет. Или почти нет. А потому толку от этого таланта?

— Но рекомендации я все-таки дам… жизнь — сложная штука. Всякое получится может. А ты гляди, дар не растрать… и да, на целительский тебе соваться смысла нет.

— Знаю, — спокойно ответила я. — Я в участковые пойду…

Я бы уже могла. Диплом специнтерната позволял работать, пусть и с некоторыми ограничениями. Но… если шанс выпадает в университет пойти, то почему бы не воспользовалась?

— Вот и умница.

Глава 3

Поступление…

Запомнилось плохо, как и первый курс. В отличие от целительского, факультет общей ведовской практики популярностью не отличался. На нас смотрели свысока, да и мы, как это принято говорить, знали свое место. Я… училась.

Пусть две трети заговоров и заклятий оставались доступны мне исключительно в виде чертежей, но я все равно училась.

С непонятным себе самой упорством.

С твердой уверенностью, что это упорство будет вознаграждено. А может, с пониманием, что кроме учебы у меня ничего-то нет.

Подруги? Семья?

Увлечения?

Дружить я так и не научилась. О семье давно уже не думала, слишком это было больно, а из увлечений была как раз учеба.

И потому, когда однажды ко мне подсел Гришка, я онемела. А он сказал:

— Говорят, ты в матанализе шаришь. Вправду что ли?

Я только и сумела, что кивнуть.

— А у меня вот, не ладится, — он открыл методичку. — Надо третью. Я и так, и этак…

— Покажи, — вид задачника вернул меня на землю. Ну да, что еще может понадобиться красавчику-аристо от простой девчонки.

Он робко подвинул тетрадь с расчетами.

— Ты… извини, пожалуйста. Я бы не полез, но если сегодня не сдам, меня Бизон отчислит. А мне нельзя. Никак.

Гришка учился тремя курсами старше. И задачка была непростой, но интересной. Мы такое еще не проходили, но если взять справочник и подумать, то все не так и страшно. Я справилась. А потом еще долго, муторно объясняла Гришке, как именно она решается, потому как Бизон точно не удовлетворился бы тетрадью. Он любил до сути докапываться.

Так и повелось.

Тем же вечером Гришка постучал в дверь нашей комнаты.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись мне. — Погуляем?

И протянул пучок свежевыдранных ромашек.

Я согласилась.

Дура… какая же я дура была… Эта боль была сильнее той, что корежила меня изнутри, и на мгновенье я почти очнулась. Ровно для того, чтобы проглотить очередную порцию зелья.

Афанасьев лжец.

Не знает он… не понимает… зелье-то непростое. И травы собраны правильно, и слово над ними сказано. И стало быть, кто-то их собирал, кто-то готовил, заговаривал… меня трясло мелко-мелко. И кажется, я потела. А он обтирал меня старым полотенцем.

И обтерев, смазывал той же мазью. Воняла она…

Вонь загоняла меня в прошлое. Или я сама спешила в него сбежать?

Роман…

Роман у нас вспыхнул.

Как же мне завидовали. Те, с кем я училась, и те, с кем не училась, тоже. И только Анька, которая пришла со мной, как-то обмолвилась:

— Будь с ним осторожней.

— Чего?

Я решила, что она тоже завидует. Конечно. Ему бы Аньку выбрать. Она красивая. Некрасивых родовых ведьм не бывает, разве что совсем старухи. Уже в поколении втором-третьем сила сказывается. И чем больше её, тем… нет, не красивей ведьма.

Притягательней.

— Он хорошего рода, это да, но обедневшего в край. А потому будет искать правильную невесту. И сперва к ведьмам из целительского все захаживал, выбирал, — пояснила Анька, глядя на меня с жалостью, которой я тогда не поняла. — Но там-то все ученые. Быстренько разобрались. Там… свои женихи.

Я прикусила губу.

Слушать такое было обидно. И больно.

— Ты умная. Ты сама не понимаешь, насколько умная… всегда тебе завидовала. Мне это все дается тяжко. А ты… еще бы силы тебе.

Мы обе вздохнули.

— Если просто погулять, то гуляй, — сказала Анька. — Он красивый. И обходительный, но… если ты думаешь, что это любовь, обожжешься. Больно будет.

И права оказалась.

Анька… Анька сумела поступить в магистратуру. Вот ведь, умная я, а поступила она. И хотелось бы сказать, что дело в силе и в связях, но правда в другом.

Да в силе, но еще и в том, что любовь захлестнула меня с головой. Я жила ею. Я пила её. И не могла напиться. Я… я словно получила то, чего была лишена.

Внимание.

Заботу.

А чем за нее приходилось платить? Помощью. Это же нормально, помогать тому, кого любишь. Проекты. Практические, которых на Гришкином факультете едва ли не больше, чем лекций. А у него сила есть, но с пониманием сложности.

И надо объяснять.

Раз за разом. Терпеливо. Дело не в нем, что он не понимает. Дело во мне. Я объясняю плохо.

Дура… какая же…

А кроме того надо готовить. Убираться и в его комнате, потому что ему некогда и не мужское это дело. Следить… за всем следить.

Еще прогулки вечерние.

И его собеседования, к которым тоже надо готовиться. Готовился он. Слушала я… и как-то незаметно сама съехала на тройки. Даже Бизон покачал головой:

— А разумной казалась, — бросил он, окончательно убеждаясь, что наука — не для женщин.

Чтоб вас…

Гришка поступил в аспирантуру. И все продолжилось. Я… тянула. И свое, и его, но свое — по остаточному принципу, перебиваясь с тройки на тройку. Пару раз едва не лишалась стипендии, но тут уж Гришка начинал сердится. Стипендия — это ведь доход. А мне, как сироте, повышенная полагалась. И еще доплаты от города за согласие участвовать в программе распределения.

Деньги же нужны.

У него совсем с ними туго. А я могу взять еще пару контрольных, не Гришкиных, нет, но за них заплатят.

Нет, вот где были мои мозги? Хотя… не только мои.

Работу Гришка нашел легко и неплохую, хотя, конечно, сам он полагал, что достоин большего. Но его зарплата позволила снять махонькую квартирку, в которую переехала и я. Теперь понимаю, что порядок наводить в этой квартире надо было, потому меня и прихватили.

Вот и…

Когда все закончилось?

Хотя… было ли у нас что-то вообще, кроме моей больной фантазии и желания иметь семью? Я ведь и вправду считала, что она у нас. Настоящая. Конечно. Она ведь на любви и доверии строится, а штампы и прочие глупости — совершенно лишнее.

Больно.

Как же больно… там, в животе.

И туман воспоминаний расступается. А я вижу женщину. Ведьму. Старую ведьму. Старую не столько по годам, сколько по силе той, что в ней клубится.

— Я… я не нарочно, — говорю ей, чувствуя, как слезы кипят на глазах. — Я… не сама… он предложил…

— Тише, — её ладонь касается моих волос. Она теплая, горячая даже, но вместе с тем исходящая сила унимает боль. Становится вдруг легко-легко. — Натворила ты, девочка, конечно…

Натворила.

Знаю.

Ведьме нельзя делать то… то, что я сделала. Ведьма, она с миром связана. А я сама, своими руками… не своими. Но тогда ведь казалось, что это — единственно правильное решение.

— Но то не только твоя вина, — старая ведьма второй рукой взяла меня за подбородок. — Глупенькая. Молоденькая. И учить некому. Но голова и вправду светлая. И душа тоже… ничего, прочее исправим. Но смотри, второго шанса не будет.

Пальцы легли на шею.

А ведь она и убить может. Легко. Ну и пускай. Не так больно будет.

— Закрой глаза, — велят мне. И я подчиняюсь. А сила… сила внутри будто унимается. Она еще не моя, да и не станет таковой. Может, у моей дочери.

Если у меня будет дочь.

Беременность была некстати. Последний год его учебы, я тоже студентка. И ни работы, ни перспектив внятных. Из общаги точно погонят, если в академ уйду. Да и стипендия закроется. А кроме нее доходов нет, не считая, разве что ставшей уже привычной подработки с контрольными и практическими. Только это ведь мизер.

А ребенку многое нужно.

Он был ласковым, Гришка. Он никогда не требовал, не давил, но просто рассказывал, что нельзя жить в нищете, что я его возненавижу. И мы сами все разрушим.

Просто еще не время.

Просто…

А ведьмам нельзя аборт? Это предрассудки, не более того. Многие ведь делают. И у него есть знакомый, который может все провернуть тихо, не привлекая лишнего внимания.

Слезы.

Слезы горячие. Я не плакала тогда. И потом тоже. Я вовсе выкинула это из головы, запретив себе думать, запретив себе плакать. А они все-таки вырвались.

— Плачь, девочка, — старая ведьма обняла меня. И теперь я чувствовала её запах. Пахло от нее, как от мамы… как в детстве, когда казалось, что твое горе — самое горькое. И только с нею, с мамой, можно его пережить.

Пережила.

И выжила.

Машеньку он встретил на работе. Тогда уже и меня распределили, причем, как ни удивительно, в Москве оставили. Нет, не Гришкиными стараниями, подозреваю, Бизон помог. Он в комиссии сидел. И уже потом, когда я подмахнула бумаги, к слову, не глядя, буркнул:

— Чтоб ты так за себя училась, как за других.

А я…

Я опять не поняла.

Глупая. Влюбленная. Или любящая? Или просто запутавшаяся, увязшая в чужой игре? И хотелось бы переложить вину, сказать, что да, я не при чем, что все это — Гришка. Его обаяние. Его таланты.

Только…

Себе не стоит врать. Моей вины тоже изрядно.

Машенька.

Не знаю, когда и как у них там все началось. Я сама-то пыталась приспособиться к работе, которая совсем-совсем не походила на то, что я себе придумала. Вредные старухи. Жалобщики. Какие-то доносы, требования. Старые бумаги и отчеты, которые надо было разобрать просто-таки срочно. Начальник, взирающий свысока и с сомнением. Он хотел нормальную ведьму, а прислали меня. Слабосилок и троечница.

И от его взгляда, от недоверия становилось обидно.

Наверное, именно там, в моей комнатке, махонькой и тесной, я и начала приходить в себя. Я… увлеклась. Да. Отчетами. И склочными старухами, которым на самом деле нужны были вовсе не зелья с амулетами, а просто пару минут разговора. Начальником, который все еще смотрел на меня с подозрением, но хотя бы кривиться перестал.

Афанасьевым и его пирожками.

Я стала задерживаться. Потому что вдруг поняла, что домой идти совсем не хочется. Что дома Гришка, снова чем-то недовольный. А еще немытые полы и ужин. То есть необходимость его приготовить, ведь у Гришки желудок слабый, и гретое, а тем паче вчерашнее, он не ест.

Потом он вообще перестал есть. А я, вместо того, чтобы забеспокоиться, вздохнула с облегчением. Как же… я сама могла и пирожками довольствоваться. И кефиром из соседнего магазина, мне там Олька, продавщица, оставляла бутылку свежего.

Он первым заговорил о расставании.

Даже не так. Это был очередной вечер. Кажется, осень. И темнело рано, а фонари у нас горели едва-едва. И я раньше просила его встречать, и Гришка даже встречал пару раз, но потом его задерживали на работе. Или просто работы было много и он уставал. Или еще что-то случалось. В общем, сама я привыкла ходить по темной аллее до темного же дома. Свет не горел и в подъезде.

Пахло затхлостью и плесенью.

В квартире не лучше.

Я вошла. И разулась, тихо ругаясь. По дороге в темноте в лужу вступила, и ботинок промок насквозь. Отопления же не дали, и придется как-то его на полотенцесушитель пристраивать, а Гришка этого не любит.

Он был дома.

На кухне.

Чаю сделал. Себе. И сказал:

— Ты стала поздно приходить.

— Да… опять… Марковна пришла, жалуется, что у нее соседи кота сглазили, тот есть перестал, — ноги замерзли и я прямо там, в коридоре, стянула колготки. Их тоже придется стирать, а потом закручивать вокруг теплой трубы полотенцесушителя. Запасные еще вчера дорожку пустили, так что без вариантов.

— Нам надо поговорить, — Гришка нахмурился. — О нас.

А я именно тогда и поняла, что… все.

Он говорил.

Долго.

О том, что любит меня и всегда любил, но обстоятельства складываются так, что наша с ним любовь обречена. Что у него есть долг перед семьей и родом. Что на него надеются. Матушка. Сестра…

Я еще подумала, что за столько лет ни разу их не видела.

А он все продолжал. Про шанс, который нельзя упустить. Про Машеньку, служившую секретаршей в министерстве. Про то, что она — генеральская дочь. И отец её может поспособствовать карьере Гришеньки. А я, если люблю его не только на словах, должна отпустить его.

Вот прямо сейчас.

Что мы в конце концов не муж и жена. И у каждого — своя дорога. И он готов мне помочь в первое время, но так-то я должна требовать служебное жилье, которое положено.

Я слушала и не понимала.

Слушала и…

И понимала, что не чувствую ничего. Обида? Горечь? Внутри будто заморозили все. И главное, сердце-то ровно билось. Я почему-то сосредоточилась на этом вот стуке, сердца, будто не стало ничего-то важнее.

— Так ты уйдешь? — из состояния ступора вывел этот, полный надежды вопрос. — Хотя… извини. Чего это я. Я сам… я уже и вещи собрал. А квартира оплачена. До конца месяца. Тебе хватит времени, чтобы сориентироваться. И денег оставлю.

Оставил.

Почти месячную зарплату. Наверное, с его стороны это было благородно, но… когда закрылась дверь — вещи Гришки уместились в небольшой чемодан, к слову, новый, может, даже купленный именно для этого бегства, — я расплакалась.

Горько.

И громко. С подвываниями. С закушенным кулаком. И без слез. Я выла и раскачивалась. Раскачивалась и выла. А потом отключилась, как была, в коридоре.

Утром же собралась на работу.

И даже работала.

Этот день. Следующий. Вот ведь… когда-то давно мне казалось, что, если Гришка меня бросит, я умру. Вот прямо на месте. А ничего. Жила. Пошла к начальству, слегка заикаясь попросила жилье. А то долго буравило взглядом. И сказало:

— Комната есть. В общежитии.

Я согласилась.

Через два года комната сменилась служебною квартиркой, пусть махонькой, переделанной из бывшей дворницкой, но я не капризная. Мне самой много не надо. И свою квартиру я не то, чтобы полюбила, привыкла вот, прижилась. И все-то устаканилось, облеглось, сделавшись привычным. День за днем.

Месяц за месяцем.

Год за годом.

Три года, оказывается, прошло. Много? Мало? Смешно, почти и не помню их, до того все дни одинаковые. Главное, что прошли, сгинули, как и не было.

Только вот начальство сменилось. И когда я увидела Гришку, то сразу поняла, что пора собирать вещи. Было бы что собирать… даже котом не обзавелась.

Еще ведьма, называется.

Почему-то сейчас эта мысль застряла в голове, вытеснив все прочие. Кот. Угольно-черный с зелеными глазищами и диким нравом. Такой, который будет гулять, где захочет, а возвращаться изредка. Еще реже — давать себя погладить…

— Будет тебе кот, будет… — заверил кто-то, закутывая меня в теплое одеяло. — Доживи только.

А я что?

Я доживу.

Мне не сложно.

— Вот и умница, вот и хорошо, — бормотание Афанасьева доносилось сквозь муть из боли и тоски. — А то ишь… явился… думает, не понимаю, зачем… ничего… вот удивится-то. Все они там… удивятся.

И хихикнул как-то так тоненько, по девичьи.

Я удивилась. И уснула.

Глава 4

Проснулась я от сухости во рту. И еще от того, что было невыносимо жарко. Кожа покрылась липким потом, а кости ломило. А главное, что когда я попыталась пошевелиться, то выяснилось, что не могу. То есть пальцами двигать могу, а больше — нет.

Испугаться я не успела. Сообразила, что это все из-за одеяла, в которое я закуталась так, что только нос наружу и торчал.

И нос этот щекотало перышко.

Я чихнула.

— Будь здорова, — донеслось откуда-то со стороны окна. И раздались тяжкие шаги. Пол под весом Афанасьева скрипел, напоминая, что старый он и давно бы поменять надобно. — Ну как, живая?

— Н-не… знаю, — призналась я. — Что…

— Сила, — он вытряхнул меня из одеяла легко. И это же одеяло на спину накинул. — Думал я, что ты покрепше будешь.

Я съежилась.

Тело еще болело. Сила… сила словно бы растворилась внутри. Она есть? Или ушла? Тоже ведь бывает. И если так, то выходит, что не в коня корм?

Обидно.

И… обида всколыхнула, сдвинула что-то там, внутри.

— Тихо! — рявкнул Афанасьев. — Не заставляй меня жалеть.

Сила была.

Силы было много. так много, что я даже растерялась. И все же ощущалась она заемною? Похоже на то.

— Извини, — я сглотнула. — Пить…

Он подал мне кружку с горьким настоем. Но возражать я не стала. Пить хотелось неимоверно, я бы, пожалуй, и яду бы выпила.

Травы…

Любисток.

И еще полынью отдает. Полынь всегда горькая, но нынешняя — особенно. Ромашку и то перебивает, а ромашка — трава ясная, со вкусом таким, что зубы с непривычки сведет. Главное, что и остальные компоненты не чувствуются.

— Это… вы делали?

— Я, — Афанасьев присел напротив кровати. Надо же, не в форме. Клетчатая рубаха навыпуск, старые потертые на коленях штаны. Спортивные. С лампасами. И тапки застиранные. Тапок таких у меня точно не было.

— Вы… наврали?

— В чем? — и насмешечка.

Он совсем-совсем иной. Там, в участке, я привыкла к тихому старику. Афанасьев обычно сидел на дежурстве, вел журналы и так, по мелочи. Порой выходил за пирожками и делал в подсобке чай. Там же, среди старых газет, тряпок и прочих забытых вещей, Афанасьев прятал старый чайник. Еще у него был телефон-раскладушка, из самых первых. И менять его на новую модель Афанасьев отказывался. Компы он тем паче не признавал.

И вообще был этаким привычным… злом?

Нет, никогда. Наоборот, он единственный когда-то отнесся ко мне без предубеждения, впрочем, снисхождения тоже не проявлял.

— Спасибо, — я допила до последней капли. — И… извините.

Теперь почему-то я не могла к нему на «ты».

— Вы… ведьмак?

Ведьмаки — редкость, хотя не сказать, чтоб вовсе уж редкостная.

Он чуть склонил голову и прищурился.

Старый.

Не такой, как книга… но сколько ему на самом-то деле?

— Она ведь давно умерла, ваша бабушка?

— Не особо.

— Но… она ведь была старше, верно? За сотню перешагнула? Вам сколько? Ведьмаки ведь тоже стареют медленнее обычных людей. А вы…

— Стареют не от лет, стареют от жизни.

— Но… пенсия… вы ведь на пенсию вышли еще до того, как я появилась. Значит…

— Я на Северах жил одно время. А там стаж по-иному идет.

Отговорка. Может, и по-иному, но не настолько же. Ему точно… за шестьдесят? Семьдесят? А бабке его?

— Она ведь за сотню перешагнула, верно? Ваша бабушка…

Хмыканье.

И кивок.

— Тебе-то с этого что?

Ничего. Хотя… может, задумалась бы, прежде чем этакий подарок принимать. Или нет? Думала-то я всегда с запозданием. И теперь тоже.

— А вы… почему не взяли книгу?

Он провел ладонью по щеке, придавливая отросшую щетину. Вздохнул.

— Нету в том смысла, девонька… силу-то я взять могу, да на мне она и кончится. Все ж таки такие, как я, скорее выверт природы, чем путь.

Ломота отступала.

— Да и своей мне доволи. Пусть ведьмак, но род за мной старый стоит.

А ведь он мог бы пойти учиться. Или даже нет, просто заявку подать, в профсоюз, встать на учет, получить лицензию, практику открыть. Многие так делают. У нас на курсе было двое ведьмаков, и оба, сколь знаю, неплохо устроились.

Афанасьев вон в травах разбирается отлично. И думаю, не только в них.

На меня поглядел, пальцами лба коснулся и руку убрал.

— Моя от… супруга бывшая, тоже как прознала, то и… — он махнул рукой. — Начала ворчать, что способности, что возможности… я и поддался. Тогда-то аккурат и вернулся.

— С Северов?

— Не, там я еще раньше был. С корабля списали. По собственному… не важно. Главное, жена молодая, ей в столицы охота. И я рад угодить. Но приехать-то приехали, на службу устроился. Участковым. От как ты…

Слабо верится.

— А тут аккурат высочайшее дозволение вышло. Императорское.

Это ж когда было-то? Мы проходили. О признании ведьм и ведьмаков, об уравнивании прав с магами, о мерах, позволяющих улучшить обслуживание… и что-то там еще.

Это ж до моего рождения.

Задолго.

— Многие не особо верили, а я вот рискнул. Открыл кабинетик, травки там, заговоры. Практика, стало быть, частная. Оно-то дело пошло, конечно.

Афанасьев вздохнул и поднялся.

— Да только скоро мне тошно сделалось. Не мое это… совсем. Терпел, терпел, да и… — он махнул рукою. — Хреновый я ведьмак. А от участковым неплохим был. Вставай. Иди ополоснись и поедем.

— Куда?

— К доктору. Больничный закрывать.

— А…

— Ушла она от меня, — на мой невысказанный вопрос Афанасьев все же ответил. — К полковнику одному, пусть не шибко родовитому, но с перспективою. Я не виню. Она иной жизни желала, которой я дать не мог. Её и получила. Была счастлива.

А он?

Был ли? Он ведь одиночка, а… спрашивать неудобно.

— Иди, давай, — Афанасьев отвернулся. — А то ж люди ждут.

Я и пошла.

Ванная комната в моей каморке имелась. Ну как, комната. Крохотная, куда только и влез, что умывальник да штанга с душем. Я задернула старую шторку и включила воду. И стояла. Просто стояла, позволяя воде смывать с тела и пот, и остатки зелья.

Все одно странно…

Почему Афанасьев в реестрах не числится? Если дело свое открывал, то должен был получать лицензию. А значит, и в реестр попал бы. А там, коль попадаешь, то и остаешься до самое смерти.

Но тогда на деле имелась бы отметка.

Или она имелась?

Мне-то личные дела в руки никто не давал. Не того я полета птица. Хотя… будь такая отметка, участок считался бы укомплектованным. И запрос на ведьму не удовлетворили бы, а повесили бы все эти дела на Афанасьева.

Или в те времена, сразу после выхода высочайшего указа, никто реестров не вел? Может и такое статься. Тогда-то бумаг было больше, но и терялись они куда чаще. Никаких тебе общих баз, облачных хранилищ и мгновенного обмена информацией.

Нет.

Все равно ничего не понятно.

Кроме того, что мне, кажется, очень сильно повезло. Но это-то и подозрительно.

Закутавшись в старенький — еще в студенческие времена его прикупила, с первой стипендии — любимый халат, я выглянула из душа.

Афанасьев колдовал над плитой.

Плиткой. Нормальная-то плита не встала, а вот плитку электрическую я прикупила. Одной много ли надо? Холодильничек тоже подобрала как-то.

И вот куда его?

С собой?

А как? Еще ведь вещи, пусть немного, но все-таки… и телевизор. Ноут ладно, он маленький, кину в сумку и все. Телефон. Зарядки. Что еще? Косметику. Полотенца в количестве трех штук и массажер для ног, приобретенный в пору осенней депрессии. Я его даже распаковала.

— Садись, — велел Афанасьев.

Стол у меня был так, не стол даже, а доска, приставленная к подоконнику и ножкою подпертая. Сотворила его не я, а жилец, который обретался в этой норе до меня. Но я приспособу оценила.

А вот стул уже родной, притащенный с ближайшей помойки.

Нет, участковые ведьмы получают неплохо, но мне вот как-то всегда было жаль деньги тратить. То ли сказалась привычка экономить, то ли сама по себе я была жадной.

Стало вдруг стыдно.

И перестало.

Афанасьев раскладывал по тарелкам яичницу. И вот как получилась-то! Белые озера белка, который схватился плотно, без соплей, и в то же время яркие острова желтков. Сверху — мелко порубленный лук.

Кусок сливочного масла, что таял и расползался тонкими ниточками.

Хлеб.

И тушенка, вывернутая из банки в глубокую миску.

— Ешь, — Афанасьев подвинул тушенку ближе. — Не стесняйся.

Я бы, может, и застеснялась, но голод… запах… кажется, в жизни я такой голодной не была. А потому только и выдавила:

— Ш-пасибо.

С набитым ртом, конечно, не слишком вежливо, но плевать. Так мы и ели. Я жадно, пусть и стараясь не подавиться, Афанасьев — неспешно и явно за компанию.

После и чаю сделал.

И варенья подал. И снова пирожков выложил, найсвежайших.

— А колени у тебя не болят, — я принюхалась. Пирожки были с яблоками, да не просто тертыми или там кусками, нет, такие мама пекла. Яблоня-то у нас была старая, яблоки давала мелкие и суховатые, вот она их и нарезала, и скидывала на сковороду, туда же отправляла пару ложек сахару и кусок сливочного масла.

Надо же.

А казалось, я о той жизни ничего-то и не помню.

Но лучше бы и не помнила вовсе, до того вдруг тошно сделалось. И тоскливо.

— Отчего же, болят.

— Только от моих мазей толку немного, — я все-таки стянула пирожок. И укусила, закрыв глаза. — Почему? Почему именно я? Я ведь не самая сильная…

— Сила без надобности. Он, хватает.

— И не самая умная…

— Не скажи. Говорил я с одним своим старым знакомцем… он еще раньше приходил, спрашивал.

Бизон?

— Борис Игнатьевич?

Зоненко. Если взять первые буквы имени и отчества… кому и когда из студентов это пришло в голову? Без понятия. Но кличка приклеилась. Пусть даже ничего-то в облике его не было бизоньего, напротив, Зоненко был высок, тонкокостен и сухопар. И походил скорее на престарелого журавля.

— Он самый. Искал место для одной способной дурочки.

Надо же… а я бы никогда и… и выходит, думаю я о людях хуже, чем они того заслуживают. Совестно. Но не настолько, чтобы кусок поперек горла встал.

— А мне аккурат нужна была толковая ведьма, с головою от мусора свободной.

— Это не про меня, — вздыхаю и запихиваю в себя пирожок.

А чай — с травами. Чабрец чую, еще самую малость — календулы цвет. Капля брусничного листа.

— Ну… любовь-морковь, дело молодое… оно и ладно вышло. Складно, я бы сказал. Прямо одно к одному, — Афанасьев потер руки. — Ладно, ты меня глазищами-то не сверли. Оно-то да, голову тебе задурили изрядно, но зато теперь, разок обжегшись, не купишься.

— На что?

— На слова красивые.

— Наверное, — честно говоря, хотелось бы думать, что я повзрослела, поумнела, но что-то, должно быть остатки здравого смысла, подсказывали, что не стоит сильно уж на то надеяться.

— Поглядим, — Афанасьев потер подбородок тыльною стороной ладони. — Но ты права… мази твои, уж извини, составлены толково. Для города. Но силы им не хватает.

Это я и сама знаю.

— И на будущее. Травы сама бери. Сборы эти, фармацевтические, даже которые с лицензией, не то. Через многие руки травы проходят, а потому, даже правильно собранные, силы изрядно теряют.

И это знаю.

В университете рассказывали. Вон, даже целый курс был, об основах заготовки лекарственного сырья. Годовой, между прочим. А потом еще отдельные, по консервации, сушке или правилам хранения семян. Корней. Плодов и прочего. Еще там чего-то…

Но откуда в городе целебным травам взяться?

Вот и закупаем.

Даже родовые ведьмы давно уж услугами фармацеи пользуются. Ну, для большинства зелий. Оно-то поговаривают, что у каждого рода есть своя земля, а при ней — махонький такой садик. Или огородик. Но сколько в том правды, понятия не имею.

— От ничего, поедешь, оглядишься… оно и к лучшему. Вещицы твои я собрал. Документики тоже. Вот как больничный закроешь, так сразу и отправимся.

— И… ты?

— А как же, — он пожал плечами. — Довезу, чего уж тут. Ты ж вон, едва на ногах держишься. Куда тебе с чемоданами.

— И холодильником…

— Вот, и холодильником. Так что допивай и одевайся. А то этот твой… поганец весь прямо извелся.

И усмехнулся так… выразительно.

Интересненько… и где это Гришка успел дорогу ему перейти?

Но вопрос я попридержала. Чай допила.

— Я… скоро.

Афанасьев кивнул и тарелки собрал, поставил в умывальник, буркнувши:

— На улице буду.

Как ни странно, но в поликлинике мы управились быстро. Афанасьев с кем-то поздоровался, кому-то кивнул, махнул и вот мы уже в кабинете, где молоденький целитель пытается скрыть свое недовольство. Но осмотр проводит.

И больничный подмахивает, правда, ворча под нос что-то этакое, об обнаглевших в конец ведьмах.

Диагноз…

Знакомый код.

Переутомление. Магическое истощение. Ах да, лист рекомендаций мне тоже суют в руки. Что там? Режим питания, отдыха и сна. Прогулки на свежем воздухе и минимизация стрессов.

— От видишь, — Афанасьев выдрал листок из моих рук. — Все как надо! Сиди тут.

Он сам отнес больничный в бухгалтерию, и сам же вернулся оттуда с обходным листом, уже заполненным и оформленным, под которым мне только и надо было, что подпись поставить.

Я и поставила.

— Дальше что? — спросила уже даже с интересом.

— Что-что, ужинать. И собираться. С утреца и выедем. Поешь только хорошо. Дорога дальняя, но оно того стоит, — Афанасьев зажмурился. — Места там красивые… душа отдыхает.

— А вы…

— Оттудова родам.

И почему мне кажется, что это тоже не случайность. Все не случайность.

— Тогда мне в магазин бы, купить еды. А то ведь как-то… я одна привыкла. Вот в холодильнике…

— Мышь повесилась, — кивнул Афанасьев. И усмехнулся. — Не боись. Теперь не пропадешь. Если, конечно, глупить не станешь. Ах да, и денег наличных возьми. С банкоматами там туго.

Глава 5

Выехали мы и вправду рано, в шестом часу утра. Честно, думала не засну, и даже какое-то время действительно не засыпала, ворочалась все, думала, что о жизни моей странно-никчемушной, что о происходящем. Как-то оно все связано.

Афанасьев с книгой.

И я теперь с книгой, которую, к слову, нашла дома, на полочке, аккурат между русско-английским словарем и «Полным телефонным справочником г. Москвы» издания тысяча пятьдесят шестого года. Я даже открыла, книгу, не справочник. Погладила страницы. И закрыла.

Потом.

Когда разберусь.

И так, есть книга, Афанасьев и я. А еще есть Гришенька, который вдруг появился не где-то там, а именно на нашем участке. И чем больше я думала, тем более неслучайным казалось мне это появление. Но как его объяснить? Не ради меня же он… тем более сразу выпер.

Этот лог еще… то есть падь, то ли бобровая, то ли беличья, которая под Смоленском. Места заповедные. Да, там места еще те… заповедник или нет, но леса с болотами там имеются и в немалом количестве.

И что это мне дает?

Ничего, кроме муторного сна с пробуждениями через каждый час. Завтракала я кефиром с булкой. Вещи еще с вечера собрала, подивившись тому, что почти и нет их. Вот только холодильник.

И телевизор.

И чемодан, пусть не самый новый, но родной и привычный. А книгу я в рюкзачок кинула, к планшету с телефоном. Как-то, может, без должного уважения, но зато под рукой.

В «Ниве» пахло кофеем и булками, которых на заднем сиденье пакет целый обнаружился.

— Ешь, — предложил Афанасьев.

Мой холодильничек он вынес в одиночку, будто тот ничего и не весил.

— Спасибо, но пока воздержусь. В меня в такую рань не полезет…

— На от, — он вытащил из багажника коробку. — Тут ребята скинулись, думали купить чего, но я сказал, лучше бы деньгами. На обзаведение.

Но они все одно купили.

Шоколада.

Из той самой «Шоколадницы», которая к императорскому двору шоколад поставляет, а потому и закупаются там люди, готовые платить за шоколад столько, словно он из золота отлит.

— Спасибо, — я почувствовала, как на глаза слезы наворачиваются.

— Деньги не потеряй.

— Деньги — лишнее…

— Не дуркуй. Деньги лишними точно не будут. Жилье, конечно, тебе будет, вон, бабкин дом стоит без хозяев. Однако все одно пригодятся. А то я не знаю, что в любом доме-то все чужое. И своего охота.

— Но я…

Неудобно, наверное. В конце концов, мы ведь и друзьями-то не были. Как-то не получалось у меня друзей заводить. Так, знакомые. Коллеги.

— Люди, — Афанасьев забрался на свое место и щелкнул меня по лбу. — Они не дурнее тебя. Или меня. И понимают, как оно есть. Не обижай их.

А конфету я за щеку сунула и зажмурилась.

В «Шоколадницу» я как-то заглянула, когда на третий класс с четвертого перевелась, а стало быть, и право на доплату получила.

И доплату эту самую.

А еще начальник премию выписал. Так и сказал, мол, за оправданные надежды… полтора оклада по итогу вышло. Безумные деньги, если подумать. Я и ощутила себя богатой настолько, чтобы заглянуть.

Да…

Шоколад был вкусным, только горьковатым, то ли сам по себе, то ли от воспоминаний.

— Прошлое, конечно, помнить надо, — Афанасьев глянул на меня. — Да только помнить, а не жить им.

Наверное.

«Шоколадница» занимала отдельное строение. Небольшой такой особняк, аккуратненький. Внутри — белый мрамор. Окна в пол. Столики, которые будто в воздухе парят. Ледяные скульптуры. И живые цветы. Всегда свежие, даже зимой.

И я.

И девушки в униформе. Безукоризненно вежливые, но все одно как-то дающие понять, что мне не тут не место. Для таких, как я, есть магазинчик через дорогу. Попроще. Подешевле. А я вот сюда приперлась и глазею на витрину. Там было на что посмотреть. Торты и пирожные, больше похожие на произведение искусства. А еще шоколад. Литой ли. Фигурками ли. Конфетами, сложенными в крохотные коробочки. И в не крохотные.

Запах сладостей.

И смех, который заставляет обернуться. Я вижу Гришку, там, за одним из столиков. И девушку с длинными светлыми волосами. Она и смеется в ответ на его шутку.

К бесам.

К демонам. К нижнему миру.

Конфета истаивает. А я даже не понимаю, с чем она была. И… кажется, тот шоколад, что я брала на рынке у одной старушки, ничуть не хуже. Ну или это я просто ничего в шоколаде не понимаю.

— Поспи, — то ли просит, то ли приказывает Афанасьев, и веки тяжелеют, а я проваливаюсь в сон.

Сколько он длится?

Просыпаюсь уже от того, что машина стоит. Заправка? Так и есть. Запах бензина. Поля кругом. Рапс аккурат цветет, а потому желтым-желты. И красиво это. А еще будто дышать легче, несмотря на этот вот бензиновый аромат.

Шея затекла.

Плечи. Ноги.

— Выспалась? — Афанасьев улыбается. — Пошли, пообедаем, чем Бог послал.

И говорит это без шутки.

— А ехать долго?

— Еще часов пять.

Далеконько Гришка меня услал. А ведь тоже интересно, мог бы просто перевести куда на окраину. Как-то ж жил он пять лет, и Машенька его тоже жила со мною в одном-то городе.

И тут…

Бог послал густую шурпу и шашлык. И главное, вкуснющие, а уж домашняя пахлава с чаем и вовсе заставила забыть обо всем.

Куда там шоколаду…

Хотя шоколад не при чем. Шоколад хороший. И ребятам спасибо.

— Хорошо, — я откинулась на лавку, накрыв руками округлившийся живот. — А теперь рассказывайте.

— Что?

— Правду. С чего вдруг такая забота? И книгу вон дали, и домой проводили, и… сколько вы там меня выхаживали?

Впрочем, сама знаю. Неделю. Целую неделю, которая просто-напросто взяла и выпала из жизни.

— Может, испугался? — Афанасьев ел аккуратно, умудряясь не уронить и крошки, хотя пахлава крохкою была. — Ответственность почувствовал. Я же ж вроде как виноват.

Ага, вот только в глазах ни тени сомнений, насмешка тоже.

— И от чувства вины взялись сопровождать? Документы на перевод сами подготовили? Из бухгалтерии выбили зарплату до срока? И премию? Проездные? Что еще там?

— Суточные. Пока не встанешь на довольствие, будешь числиться командированной.

— Вот… это с книгой связано? И с Гришенькой?

— Гришенька, — потянул Афанасьев и усмехнулся еще шире. — А что? Ему идет. Гришенька и есть… нет, не столько с ним, сколько с женой моей бывшей. И дочкой. Её. Хотя она и врала, что моя.

— Почему врала?

— А потому что ведьмаки не только дар передать не могут, но и кровь, — Афанасьев наполнил крохотные чашечки из огромного медного чайника. — Пей от. Тебе пить побольше надобно. Это не то, чтоб тайна великая, скорее уж не любят о таком говорить. Кому охота признаваться, что ты бесплодный? Вот и я смолчал в свое время. Подлость оно… но тогда иначе на все смотришь. Любовь голову дурманит да так… тебе ли не знать.

Знаю.

И не осуждаю. Хотя, наверное… или нет. Оно не мое дело.

— В свое время я по миру крепко побродил. Дурь кипела ли, кровь отцова ли… он тоже неспокойным был. Или просто… не важно. Но как успокаиваться стал, так её и встретил. Влюбился… тут тоже такое от… мы, как привяжемся к кому, так прикипаем накрепко. Вот и я к ней. В Москву привез, стало быть…

Откуда именно, уточнять я не стала.

Пока.

— Жили какое-то время… неплохо жили. может, она даже любила меня.

А не видела в нем шанс уехать, откуда бы то ни было?

— Но после меняться стала. А я вот нет… не захотел. И не сумел. Говорила, если бы и вправду любил, переломил бы себя. На деле же, девонька, если кто начнет требовать себя переломить, из-за любви там, или еще по какой дурости, не слушай. Не будет с того толку… в общем, как-то так все и развалилось. Нашла она одного… полковника. И ушла. Она-то как ушла, так вроде насовсем. Развели нас быстро. У ейного ухажера и связи, и возможности, ну а я не противился. Смысл-то? Силком себя любить не заставишь. Она же и вещей своих забирать не стала, мол, ей они ныне не по чину, могу бедным раздать, ежели вдруг.

— И вы…

— Роздал. Что уж тут. В церковь отнес… ну да не о том. Уехали они, куда-то к Балтийскому морю, там и были лет пять. Потом уже и в Москву вернулись. Он чин генеральский получил. Ну и остальное там. Квартиру, после и дом выстроил, да, мыслю, не один. Машины. Деньги опять же. Я её сперва и не узнал, когда появилась… такая вся из себя дама… в шубке куцей, на каблучках.

Он чуть прищурился.

А я отпила чай.

Молча.

— Глянула и сказала, что, мол, права была… что я этот… без амбиций. И перспектив. А вот нынешний её — настоящий мужик, который семью всем-то обеспечивает. Вот…

— А явилась чего? — не выдержала я.

Сомневаюсь, что бывшая жена Афанасьевича так страдала от того, что он не знает, насколько ей в жизни повезло.

— Да вот… дочку она родила, — говорить о том Афанасьевичу было неприятно. — Тут дело такое ведь… у ней искра дара имелась. Она-то, как я потом понял, и со мною сошлась, чтоб, стало быть, силы прибавить.

Нам молча поднесли выскобленную добела доску с горой домашнего хвороста. Тонкого, слюдяно-прозрачного и крохкого до неимоверности.

— Она-то и раньше к бабке моей съездить все подбивала, когда поженились. Мол, с семьей познакомиться… а какая у меня семья? Только вот Наина и была. Я грешным делом подумал, что да, надобно. Правильно это. Аккурат после свадьбы и повез. Да бабка её на порог не пустила. И сказала чего-то такого, что… в общем, там Роза и поняла, что от бабки моей помощи не будет. Потом я еще вот со своими амбициями, которых нет… ну неможно ведьме ли, ведьмаку ли против природы идти! Не будет с того ни радости, ни пользы, ни вовсе чего толкового!

— Да я верю, — я осторожно вытащила длинную хворостину. — Держите. Он вкусный.

— А то… Шахрам умеет готовить. Серьезная женщина.

Даже спрашивать не стану, откуда он эту серьезную женщину знает.

— Стало быть, со мною у нее тоже ничего не получилось… а тут этот… почти генерал. Вот… и дочку родила. Надеялась, что в ней-то сила полным цветом расцветет. И ведьма, которая в том помогала, заверяла, что так и будет. Розалия ж ей заплатила, и чтоб на заповедную поляну привела, и чтоб слово молвила, и за амулеты всякие…

— Не помогло?

— Нет, — Афанасьев покачал головой. — Обычною дочка родилась.

Ага.

И что это значит?

— Точней даже не так. Сила в ней была, но закрытая. Крепко-накрепко.

— И она решила, что это вы виноваты?

— Нет. Знала Розалия, что и её вины тут хватает. Честно, я и сам не думал, что так оно получится. Просто… клятву-то она, как ни крути, приносила. И не в ЗАГСе. А я ответную. Обещались жить, в любви и согласии… так что будь осторожна, девонька, не клянись зазря, ведьмино слово порой крепче камня будет.

— Не буду, — пообещала я.

— Вот… а тут Розалия понадеялась, что если мы друг другу свободу дадим, то клятва эта отменится. И просить пришла, чтоб я согласился. Ну, стало быть, чтоб отпустил и все такое… чтоб дочке жизнь не ломал.

— А вы?

— Согласился. Что я, зверь, бабу мучить? Да и не любила она меня. А с такою жить… это хуже, чем просто насилие. Нет уж… — он вытащил еще одну веточку хвороста. — Правда, сказал ей, что дочка точно не моя, хотя по срокам аккурат моею выходила…

— А не могло…

— Не могло, — сурово произнес Афанасьев. — Или думаешь, я бы свою кровь бросил? Нет… предложил ей к магу пойти, родство, стало быть, установить. Так она сразу и на попятную. Оказалось, что генерал её сразу установил… вот.

— У вас не получилось?

— Не получилось, — Афанасьев вздохнул. — Клятву дать легко, а вот забери-ка ты её попробуй. Но мы пробовали. И к ведьмам Розалия обращалась, из старых родов… и к бабке моей ездила, знаю, да только без толку. Никуда-то оковы не делись. После уж она приуспокоилась. Да и жили вроде неплохо, хотя других детей у нее так и не вышло. Может, впрочем, и не особо хотела-то. Не мое то дело. Знаю, что дочка её выросла, вышла замуж…

С хворостом слушать интереснее. И главное, хрустеть хрустит, а на языке тает. И с горьким местным чаем лучше нету.

— И паренек толковый… Игнатьев фамилия.

Что?

Да быть того не может… или как раз может? Как раз объясняет… что?

— Жили… неплохо, думаю, жили. Розочкин супруг далеко не сразу в отставку вышел, только уж когда зять окреп. Ну и вышедши не оставил без помощи. Связи-то — это связи, их отставкой не испортишь. Вот… только вот с детьми у Игнатьевых никак не ладилось.

Афанасьев замолчал и молчал с минуту.

— Ну а как случилась беременность, так Розалия дочку свою, стало быть, ко мне привела. Чтоб простил. Благословил. Я и простил, и благословил… и к бабке отвез. Ну, на всякий случай. Что там раньше было — дело третье, а все ж брюхатую девчонку пугать — это никаким богам не по нраву, ни старым, ни новому.

Он коснулся креста.

Верующий ведьмак… хотя, чего только в мире не бывает.

— Бабка глянула. И в дом увела. Надолго… а потом вернула. Сказала, чтоб берегли, что… лучше б вытравить дитё, иначе выбор будет тяжким. Ну тут уж они обе уперлись, и Розалия, и девчонка. А зря, бабка, она б зазря не стала бы… вот.

Чувствую, ничем хорошим это не обернулась.

— Родила она… в срок родила. В лучшем госпитале, при ней целителей штат был и еще три ведьмы. И меня позвали зачем-то, будто я в этом бабьем деле смыслю чего.

Притворяется. Смыслит и еще как.

— Вроде все было… нормально было. Кесарево сделали, да… на всякий случай. Хотя там твердили, что показаний нет, нормальная беременность да все такое. Но… — он снова вздохнул, горестней прежнего. — Выписали их здоровыми, обеих… а месяца не прошло, как сгорела девка. Онкология…

— Но… это ведь бывает.

И с ведьмами.

И даже с целителями. Рак, они ни возраста не разбирает, ни чина. И сила перед ним не защитит.

Но месяц…

— Что-то там такое… сверхагрессивная форма. На фоне беременности… и как оказалось, что знала она. И началось все еще когда ходила, с дитем. И выявили все это. И сказали. И предлагали прервать беременность, а она вот… молчала. И запретила говорить, что матери, что мужу.

Прикусываю губу.

И страшно. За эту вот незнакомую мне женщину, которая сделала свой выбор.

— А Розка меня обвинила… и клятву эту. И за внучку… боялась очень. И она, и муж её. И Игнатьев.

Машенька.

Надо же, я её ненавидела. Не настолько, чтобы проклясть. Я все же адекватный человек, но вот… люто, до белых глаз. И завидовала. И желала… а она, оказывается, вот как.

Тоже без матери росла. Хотя… у нее дед был. И бабка. И отец тоже. А у меня вот детский дом, пусть даже неплохой.

— Муж Розкин умер лет десять тому. Она к Игнатьеву переехала. Внучку воспитывать. Ну и… тот мог бы жениться.

Но не стал. Вряд ли потому, что тещи опасался. Кто она, вдова отставного генерала? Значит, любил свою жену? Вот так, чтобы просто… просто потому, что есть, а не потому, что генеральская дочка?

И снова завидно. Хотя странное это дело, завидовать мертвым.

— Она не так давно ко мне пришла… вот перед свадьбой своей внученьки. Сказала, мол, Машенька замуж идет. А у нее та же беда. Сила, которой прибавилось, но запертая. И вроде как, чтобы силу отпереть, надо силу получить. Дар. Ведьмин.

— Книгу?

Кивок.

Вот же ж…

— Я её к бабке отправил. Она-то аккурат уже в тех годах была, когда жизнь тяготить начинает. И заговаривала о том. Да…

— Но?

— Розка съездила. Вернулась злая. Кричала, что мы поплатимся, что мы у нее дочку забрали, а теперь и внучку хотим… хотя с Машкою ездила. А бабка мне позвонила.

Хворост незаметно закончился.

— Она-то телефоны не больно жаловала, но прикупила. Признавала пользу. Вот… позвонила и сказала, чтоб не вздумал помогать.

— А почему?

Не думаю, что старая опытная ведьма так глубоко обиделась на женщину, внука её бросившую, что мстить продолжила.

— Не знаю… она сказала, что неможно им к силе. Что хуже будет. Что для них одиный выход — отказаться от силы. В Ковен обратиться, чтобы всю, до капли, вытянули. Ритуал есть и разрешенный…

— Это опасно.

— Именно.

И вряд ли его Роза, которая тряслась над внучкой, согласилась бы рискнуть её жизнью.

— Вот… ну и притихло все. Опять.

Но тут Машенька забеременела. А дом сгорел… с ведьмой… и она сгорела, хотя должна бы… и…

— Её смерть расследовали? Хотя…

Игнатьев же не просто так, а зам министра внутренних дел. И для него, полагаю, направить расследование в нужное русло, не так и сложно.

Что-то мне стало нехорошо.

— Понимаешь, — Афанасьев склонил голову. — На самом деле сомневаюсь, что Игнатьев сам в этом замешан.

— Почему?

— Слишком уж все… — он покрутил рукой. — Запутано. Да и ресурсы не те. Будь ему оно нужно, я бы с тобой тут не сидел. Нашлось бы… местечко.

Где-нибудь под землей.

И уж точно было бы ему не до игр. И не до книги.

— Роза это, — убежденно произнес Афанасьев. — Внучка её… не думаю. Не показалась она мне умной девкой, скорее уж…

Он крутанул рукой.

— Все в этих ваших… интернетах.

Это да. Я подавила завистливый вздох. Сетевая жизнь Машеньки, в отличие от моей собственной, была красива и насыщенна. И думаю, что не только сетевая, но тут уж, подозреваю, с завистью надо прекращать.

— Так что Розка… и этот твой, хитрозадый. Так что… берегись.

— Чего?

— Откудова мне знать? Я свое дело сделал. Нашел, кому силу передать, а там уж сама, сама…

— Может… с ним поговорить? — предложила я робко. — С генералом? Объяснить там…

Афанасьев только глянул.

Ну да.

Глупо.

Что объяснить? Что дочка его от любимой жены рискует повторить судьбу этой самой жены? И что теща его спасти пытается, а для того нужно… нет, каким бы он ни был человеком, пусть даже не верящим в эти все проклятий, но вот… как знать, не рискнет ли проверить?

— Видишь, сама все понимаешь.

— Но если и вправду в книге этой… тогда почему? Почему он до сих пор не вмешался?

Не из врожденного же чувства справедливости или еще чего? Оно ведь, когда дело касается родных и близких, чувство справедливости дает сбой.

— Не знаю. Честно… хотя… уж полгода как упорные слухи ходят, что сам он приболел. Что… может, в отставку выйдет. А может, сразу и на погост. Сколько в этом правды, одному богу ведомо.

Сказал и поднялся.

— Идем. Нам бы к вечеру до места добраться…

Глава 6

Дни ныне долгие, а потому добрались, как ни странно, засветло. Причем я честно предлагала Афанасьеву сменить его за рулем, но он только отмахнулся:

— Спи, — сказал. — А как приспичит, говори. Остановлю.

Так и ехали.

И разговаривать не разговаривали. Я думала о своем… обо всем и сразу. Сила… сила теперь моя, пусть пока и заемная, но если книгу почитаю, глядишь, и сумеем ужиться. А нет… я ведь могу её отдать.

Есть обряды.

Запретные.

Черные.

Такие, о которых в приюте рассказывают темной-темной ночью и обязательно шепотом. Чтобы одеялом с головой накрыться и даже ноги из-под него не высунуть. Потому как мало ли, кто из-под кровати выглянет да за ногу эту ухватит.

…и была девочка, красивая очень, — Нелькин голос заползает в уши, хотя голову я спрятала не только под одеяло, но и под подушку. — Сама белая, волос темный. И глаза зеленые. А зеленые глаза — верный признак ведьмы.

Я тогда еще и близко не ведьма. Но сердце обмирает. И от огорчения тоже. Глаза-то у меня самые обыкновенные, серые.

— Тихая была. Ласковая со всеми. И её любили. Но пришла как-то новенькая, из диких.

Дикими у нас называли тех, кому случалось в других приютах жить.

— Здоровущая такая. С кулаками.

У нас тоже случались новенькие. Правда, редко.

— И начала она всех пугать и забирать, что понравится. Вот и к девочке подошла. Сперва сказала — отдай ленту из волос!

Нелька замолкает, чтоб нам страшнее стало.

И становится.

Глупая же история, а мы лежали…

— Та и отдала. Вплела её та девка в косы и день ходила довольная. А потом говорит, отдай, мол, свои башмачки…

И забыла я эту то ли сказку, то ли быль, не единожды перевранную. Впрочем, читали нам курс фольклористики на втором году. Там похожих историй хватало.

И все, как одна, народные.

— И снова отдала их… а на третий день и говорит девка, мол, отдай мне свое место у окна! — Нелькина кровать скрипит и сама она привстает, правда, сразу же ложится, потому что воспитатели следят за порядком. Узнают, что Нелька не спит, накажут. Я же вовсе замираю. — И легла она спать. Только уснула, как окно заскрипело, и ветерком потянуло. Хотела она глаза открыть, но не смогла. А на грудь что-то тяжкое упало, холодное и длинное.

Гадюка.

Иногда, правда, это был уж, но чаще все-таки гадюка, которая противной девице в рот заползала, а потом выползала, дар волшебный прихвативши, чтобы хозяйке отдать. Ну или не дар, а силу жизненную. И тогда просыпалась вредная девица седою старухой, а то и вовсе не просыпалась. Тело на кровати находили. Старушечье.

Это сказка.

Просто сказка, но…

…но многие сказки не на пустом же месте появились. И помимо фольклористики читали нам расширенный курс правоведения, в частности долго и нудно останавливались на особых разделах.

Точнее на действиях, за которые можно попасть под статью из этого, особого раздела.

И преподаватель, сухонький старичок с дребезжащим голосом, с упоением рассказывал не только о законах, но и о ритуалах. Запрещенных, само собой.

Незаконных.

Если нет высочайшего разрешения.

В том числе о ритуале изъятия силы, который может быть добровольным, но того уж пару сотен лет не случалось, ибо кому охота с силой расставаться, и принудительным. Он-то как раз свершался, но по тому, особому, дозволению. И речь во всех случаях шла о преступницах.

Я ведь не преступница. И против короны не умышляю. И… и вообще вон, состою на службе государевой.

Могла ли Роза получить такое разрешение? Или же рискнуть и обойтись без него? За жизнь внучки… я бы рискнула. Если бы кому-то настолько близкому угрожала опасность, я бы не знаю, что сделала, но уголовный кодекс меня точно не остановил бы.

Главное, что есть такой ритуал.

Есть.

А главное, что он, пусть и сложен сугубо технически, но провести его может любой человек, в ком хоть капля дара имеется. У Розалии, как я поняла, капля и имелась. Хватит ли?

Силы?

Решительности?

Ведьму же кто-то да сжег… а это непросто.

И если именно на этот ритуал и расчет? Книга ведь сама по себе артефакт. Причем, судя по возрасту, из числа совершенных, тех, за которыми наука не признает разума, но и робко так оговаривает возможность наличия у них «свободной воли».

Так вот, если бы книга не захотела поделиться силой, никто и ничего бы не смог сделать. Даже весь ковен во главе с Верховной… и не стал бы. Закон тут однозначен.

А Роза…

Если она уже пыталась? Допустим, подстроила смерть ведьмы. Добыла книгу. И поняла, что та не расположена к сотрудничеству? Книга просто не открылась. Или подразнила пустыми страницами. Роза же оказалась в ситуации, когда все зря. Могла ли она рискнуть? Отправить книгу бывшему мужу в надежде… на что?

На то, что сам её использует?

Сомнительно.

А вот рассчитать, что он найдет молодую и не обремененную разумом ведьму, которая подарочек примет… и силу… из ведьмы силу, тем более не прижившуюся, извлечь куда легче, чем из книги.

Что остается?

— Не спи, — голос Афанасьева не позволил мне упасть в бездну отчаяния, и даже из сна вырвал. — Сейчас… подъезжаем. Места тут хорошие. Красивые… она, даром, что Упыревка.

— Что? — я хлопнула глазами.

Заснула?

Нет, задумалась просто. И… и ведь почти додумалась.

— К-какая Упыревка? Мы ж в этот… Беличий лог… Заячью падь…

Афанасьев рассмеялся.

— Бялкина падь — это в целом, так сказать. Название местности. Тут пяток хуторов, пара имений и город. Упыревка. Раньше деревней значился, но лет уж пятьсот как в города перешел. Вырос я тут.

И вновь же подозрительно до крайности.

Он вырос.

А жить еду я.

— Тебе понравится… — сказал Афанасьев, а я сделала вид, что уже нравится.

Ну… что сказать?

Справа лес. Слева тоже лес. И в лесу темно, потому как время-то позднее. Небо синеватое, и синева эта, сгущаясь под еловыми лапами, ложится на дорогу. Афанасьев вон фары врубил, но странное дело, от них и того темнее.

Лес заканчивается как-то сразу и вдруг.

Будто обрывается.

И мы оказываемся на холме, с которого белесым полотнищем скатывается дорога. Она добирается до речушки, что поблескивает где-то там, впереди. Виден даже белый горб моста, а за ним уже и город.

— Упыревка, — мрачно повторяю я.

Всегда мечтала пожить в городишке со столь говорящим названием.

— Вообще некогда эти земли были пожалованы боярину Лютому… — Афанасьев чуть сбросил скорость, но все одно по ощущениям с холма мы покатились как-то слишком уж резво. — Это прозвище, если что.

Ага.

Все интересней и интересней.

Река приближалась и оказалась вовсе не такой уж узенькой. Наоборот, вполне себе широкая полноводная река. А мост вот не современный, бетонный, но из белого камня… мрамора?

Нет, быть того не может.

— Верный царский подвижник… родом из Валахии…

— Что⁈

— Его местные Упырем прозвали. Ну а деревню близ имения, стало быть, Упыревкою.

— Нет, вы серьезно, да? Здесь… погодите… боярин Лютый из Валахии… это ведь Владислав Батор? Баторовы?

И сейчас-то род славный, известный.

— Тут их родовое имение, — доверительно произнес Афанасьев. — Ну и дед постоянно живет. Точнее даже прадед, если не прапрадед. Но наши его привычно дедом величают. Ему в городе тяжко, а вот молодые как раз больше в Москве… познакомишься. Удивительный старик.

— Упырь, — я прикрыла глаза.

— Это нетолерантно, Ласточкина, — хохотнул Афанасьев. — Как ныне там принято?

— Гемоглобин-зависимое меньшинство…

— Вот. Не вздумай только перед стариком чего-то такого ляпнуть. И упырем называть не смей. В глаза… да и за глаза тоже. Баторова тут любят и ценят.

Не хватало…

Вампиры, они же упыри, они же то самое гемоглобин-зависимое меньшинство, конечно, встречались. И в университете тоже. Только вращались где-то там, в кругах высоких, средь родовых ведьм и урожденных магов, куда простым смертным, которым боги отсыпали пару крупиц дара, доступа не было.

Что сказать…

А и вправду, что сказать?

Я попыталась вспомнить. Ну да, юноши и девушки с характерно тонкой костью и бледной кожей, красноватыми глазами, которые они прятали за черными стеклами солнцезащитных очков. Неизменно вежливые. Невозмутимые.

Равнодушные.

Только все одно от них дрожь пробирала. А ведь всем давно известно, что упыризм… то есть гем-зависимая анемия через укус не передается. Что происходит она из-за генетической поломки и нарушения синтеза чего-то там.

И что…

Что скорее эта вот зависимость от чужой крови — даже не дезадаптация, а скорее цена сложнокомпонентной адаптации, ведь упыри… то есть те самые меньшинства, они куда быстрее обычного человека.

Сильнее.

И ловчее.

И дар в них проявляется ярко. И много чего еще… а кровь… ну не так много её и надо. Даже не сама кровь, а отдельные компоненты, которые их славные предки добывали из невинных дев, а потомкам вот донорство и достижения фармацевтики жить помогают.

Так чего нервничаю?

Давно не дева. Юной и прекрасной тем паче не назовешь. И сомневаюсь, чтобы здешнего престарелого князя моя грязноватая шея заинтересовала.

— Кстати, вон их имение, — Афанасьев за мостом притормозил и махнул рукой куда-то то ли в сторону, то ли вверх. — Завтра поглядишь.

Что-то нет у меня желания.

Тем паче, если патриарх… если такого рода… как-то, чую, со своими проблемами они без участковой ведьмы справятся.

— Поглядишь, — повторил он с нажимом. — И не дуркуй. Узнаю, что не явишься, хуже будет.

— Зачем я им?

— Им ты и вправду не сдалась, а вот они тебе пригодятся. Тут их земля. И их сила. И без их дозволения ворона не нагадит, что уж говорить о чужой ведьме. Только они должны свою от чужой отделить. Ясно?

Куда уж яснее.

И все-таки…

— А примут ли?

Кто я вообще такая… подумаешь, участковая ведьма.

— Примут. Не сомневайся… вон, к слову, там, за городом, еще имение есть. Волчий ров.

— А там что?

— Там? Да как тебе сказать. Ты главное, там на полнолуние не гуляй. Они-то своих в узде держат, но молодняк — на то и молодняк, чтобы бузить.

— Нет… они же ж с упырями… то есть… никогда… и не рядом, — я потрясла головой. — И вообще метаморфы редкость…

— Это в Москве редкость. А тут их хватает… каждый четвертый, если не поболе, пусть не полным оборотом, но кровь — не водица. Многие-то полукровки или эти, как их…

— Квартероны?

— Во-во… тут как вышло-то. Лет триста тому одна девица дюже благородная от папеньки ехала к жениху. То ли в гости, то ли для знакомства, тут уж кто чего баит. Но не доехала. Разбойнички наскочили, всех-то побили, а девицу, стало быть, в полон. За выкуп.

— И как?

— Выкуп папенька собрал. Чай, средь упырей с этим делом… с наследниками, тяжко. Вот… девицу вернули, да брюхата оказалась.

Мда. Душевная история.

— Оно ж выкуп — дело небыстрое-то. Пока гонца к князю послали, пока о деньгах договорились, пока… а разбойник тот вроде и ничего оказался. Жених-то, прознавши про этакую неожиданность, сразу от свадьбы отговорился.

И понять его можно.

— Ну а времена тогда суровые были. Папенька и придумал, что раз разбойник девку обесчестил, то пущай… в общем, оказалось вдруг, что разбойник тот из древнего и славного норманского роду. А потому вполне себе и ровня… как уж он там жениться, хотел аль нет, никто не ведает.

Городок издали казался аккуратным, словно нарисованным.

— Девице в приданое выделили имение. И государь высочайшею волей положил начало новому роду… ну а что там волкодлак родился… бывает. Кровь у них сильная.

Чудесно.

С одной стороны упыри. С другой — оборотни, то есть метаморфы. И как мне там было обещано? Места заповедные. Чую, заповедней некуда.

— Однако ж и средь них нет-нет да появляется кто белый да зубастый. И все всё понимают. Промеж собой у них давненько все сговорено. Грызутся, конечно, не без этого, но больше для куражу, чем и вправду из ненависти.

— Что еще мне знать надо?

— Еще… — Афанасьев задумался. — А почитай, что и ничего… не сложнее, чем у нас будет.

Ага.

Три раза.

В приближении городок оказался еще аккуратней, чем издали. Будто с открытки сошел, той, которые «под старину» малюют, чистенькими да облагороженными.

Улочки мощеные.

Дома серовато-белые с окнами да цветочницами, в которых пышным цветом цвели петунии. И с пузатых балкончиков спускались цветочные плети.

Зеленели дерева.

Бесконечною лентой вилась живая ограда, остриженная на диво аккуратно.

На площади, главной и, подозреваю, единственной, работал фонтан. Ну а за ним уже и дворец возвышался. Снова же белоснежный, о колоннах, лепнине и даже с собственной парой горгулий, правда, несколько пухловатых и скорее милых, нежели уродливых.

— Тут градоправитель, сиречь, мэр живет, — Афанасьев остановил машину слева от фонтана. — А там он поселковая библиотека, дом культуры и еще портниха принимает.

Здание было чуть пониже мэрского дома, но тоже при колоннах и статуях, правда, не горгулий. Слева от входа возвышался бледный юноша характерно-вытянутого телосложения, свойственного упырям. Левой рукой он прижимал к груди книгу, правую воздел к небесам, указывая пальцем на скособоченную луну.

— Произведение местного скульптора. В благодарность за поддержку… символизирует путь к знаниям.

Спасибо.

В жизни бы не догадалась.

Пару тянущемуся к знаниям упырю составлял крепкий коренастый молодчик с обнаженным и как по мне слегка перекачанным торсом. На физии его застыло сосредоточенное выражение, будто тип этот отчаянно пытался понять, что ж ему понадобилось у поселковой библиотеки.

Или он к портнихе шел?

— А это?

— Это символизирует путь к телесному совершенству. Или чего-то вроде. У них брошюра есть. Почитаешь.

Справа упырь. Слева оборотень.

А между ними — поселковая библиотека. И портниха, что куда важнее. Чудесно… нет, и вправду.

— Вообще Сипухин, скульптор это, на диво плодовит. Туточки каменоломни есть, неподалеку, оттуда ему мрамор и доставляют по повелению старого князя. Тот вроде как заказал статуи всех членов рода, включая и ныне почивших…

Так что на ближайшие пару десятков лет неизвестный мне скульптор Сипухин работой обеспечен. То ли князь искусством проникся, то ли опасается, что в ином случае это искусство вырвется на свободу.

— Не отставай, — Афанасьев бодро двинулся к дому мэра. Не поздновато ли для визитов? Я бы, может, предпочла гостиницу какую. Должны же в Упыревке гостиницы иметься-то.

Или что-то вроде?

Но Афанасьев удалялся, и мне ничего не оставалось, кроме как поспешить за ним.

Глава 7

— Ведьма? — мэр сдвинул брови.

Оказался он невысоким пухлым — чуялось в нем некое весьма отдаленное сходство с горгульями на портике — человечком, облаченным в вельветовый спортивный костюм и кожаные шлепки без задников. Голову мэра прикрывала нейлоновая сетка, под которой, сквозь тонкую пленку, проглядывали характерные продолговатые бобинки бигуди.

— Зачем нам ведьма?

Причем поинтересовался так… робко словно бы, с недоумением.

— Надо, — сказал Афанасьев строго.

Я же постаралась сделать вид, что не слышу. И вообще всецело увлечена созерцанием очередного шедевра. Шедевр располагался там, где то ли сходились, то ли расходились лестницы, что вели на второй этаж резиденции, и представлял собой весьма корпулентную деву, облаченную в львиную шкуру. Причем судя по выражению лица, льва этого дева добыла сама, несмотря на то, что в левой вытянутой руке она держала чудовищных размеров иглу, а в правой — моток ниток.

— Но…

— По штату. Положено.

— Д-да, но… не представляю, чем…

Они перешли на шепот, а я чуть придвинулась к деве, чтобы разглядеть уже не льва, но змею, которая явно пыталась выбраться из-под беломраморных девичьих стоп.

—…однако же…

— Распоряжение…

Слова доносились отдельные, и я старалась не слушать. Ну… почти старалась, все одно говорили тихо, а силу, чую, применять не след.

— Конечно… безусловно…

Змеиный хвост обвивал тонкую щиколотку. Гад явно надеялся выбраться, но я скорее поставила бы на деву. Ко львиной шкуре явно подошел бы змеиный поясок.

—…если на то будет… да, стоит, куда ему… да… оплачено! Да за кого ты меня принимаешь, Сашка! Чтоб я да… — мэр даже голос повысил от искреннего возмущения. — Крышу вон в том году наново… из металлочерепицы! И двор…

Два подбородка.

Щеки налитые… вот интересно, кто прообразом стал.

— Ласточкина! — крик Афанасьева отвлек меня от девы. — Иди сюда… знакомься, это Марк Иванович.

Мэр неловко поклонился и пробормотал, что счастлив меня видеть. Вот прямо с утра к этой встрече готовился.

Для того и бигуди.

— Он у нас тут за главного, и ежели что, то к нему иди…

Мэр подавил вздох. И во взгляде его мелькнула надежда, что «ежели чего» не случится. Я тоже ответила что-то этакое, согласно моменту.

— Туточки переночуешь. А завтра тебя и проводят.

— А…

Что-то мысль оставаться одной в доме мэра мне не понравилось. То есть, не одной, а с мэром, он-то из своего дома никуда не денется.

— Может, лучше в гостиницу? — предложила я робко. — Раз уж так…

— Занято все, — теперь мэр вздоха удержать не сумел. — Невест понаехало… маменьки опять же.

— Я и забыл! — Афанасьев хлопнул себя по лбу. — Тут же ж… точно! Как из головы вылетело…

— Две недели еще продержаться.

— А чьи маменьки? — поинтересовалась я.

— Невестины. Маменьки, папеньки, тетки двоюродные и троюродные… да и просто туристы. Они это дело очень жалуют.

Какое?

Я поглядела на Афанасьева, ожидая пояснений.

— Княжич невесту ищет, — пояснил Марк Иванович. — У нас тут князь имеется… и стало быть, правнук у него есть. Внуки-то женатые давно. Почти все. И прочие правнуки тоже ж. А вот Горушка что-то никак не определится. Да пойдем, что ли, поснедаем, раз уж дело такое. Вы ж с дороги, голодные, небось…

Мэр махнул рукой.

— Иди, иди, — подтолкнул меня Афанасьев в спину.

— Да как-то неудобно… заявились…

— Удобно все. Марк — славный мужик, мы с ним еще когда… его отец не одну розгу о нас сломал, дурь выбивая, — произнес Афанасьев, мечтательно прищуриваясь. — А уж крапивы сколько извел… градоправителем был тутошним. Свешниковы не одну сотню лет градоправителями состоят. Это их теперь переименовали. Вот только у Марка дочка. Но ничего, сейчас времена просвященные, и бабе мэром можно.

— Рано ей еще, — отмахнулся Марк Иванович. — Да и не хочет она в градоправители… в невесты вон записалась.

— Опять?

— А то. Я говорил ей, чтоб не позорилась. А она мне в ответ, мол, все одно моим будет! Упретая! В маменьку все… но что толку-то?

Он вел нас какими-то сумрачными коридорами, мимо роскошных покоев, просто-напросто обязывавших обзавестись сотнею-другой слуг. И уводил все дальше и дальше. И я уже не была уверена, что сумею выход отыскать, если вдруг понадобится.

— Гор-то что? Покажется в финале, рученьки поцелует, отбудет ужин положенный и снова сгинет до следующего года…

— Не понимаю, — шепотом призналась я Афанасьеву.

— А чего понимать-то? Обычай старый, от испокон веков, почитай. Когда князю приходила пора жениться, он клич объявлял. И девки с округи съезжались. Он и глядел, чтоб и хорошая, и пригожая, и нравом ласковая… нрав-то у Марковны материн.

Начинаю догадываться, с кого ваяли скульптуру в холле.

— Испытания всякие опять же… ну и после уж князь отбирал, когда трех, когда дюжину, и с кажною беседовал. Ну и женился. Или нет, — отозвался Марк Иванович, толкая массивную дверь.

Такую только в подземелья ставить, чтоб всякое не полезло.

И засов пудовый аккурат в тему. Но с засовом мэр справился играючи, да и дверь отворил легонько, будто вовсе в ней весу не имелось.

— Если нет, то через год снова клич кидал. И так пока не женится… правда, обычно двух-трех созывов хватало, но Гор…

— Это правнук нашего князя, — пояснил Афанасьев.

Я догадалась. Но молчу.

А за дверью обнаружились вовсе не подземелья с уютной домашней пыточной, но самая обыкновенная кухню. Вру. Не обыкновенная. Во-первых, она была огромною, с бальную залу. Во-вторых стену одну у кухни занимала печь. А вдоль второй вытянулись полки.

Холодильников я насчитала четыре штуки.

— Святочка готовить любит, — словно оправдываясь, произнес Марк Иванович. — Это для молочных продуктов, там для рыбы… для сыров опять же. Еще в подвалах есть. Чайку?

— Я бы и съел чего.

Мэр кивнул.

Интересно, как он без кухарки управится. Правда, чайник оказался вполне современным, электрическим, с несколькими режимами подогрева воды.

— Гор уже двенадцатый год… наши-то чего, радые… придумали вон ежегодный фестиваль невест. Сперва случайно получилось. С одной из финалисток Бер сошелся. И женился. После младший братец его тоже. И вроде как удачно. Ну, что девицы оказались толковыми. На это поглядевши, наступным годом дружки его приехали, из Москвы, стало быть, невест искать… а средь девок слух пошел, что у нас женихи водятся. Ну и год от года непотребство крепнет.

— А Гор?

— Ай… он это все и возглавляет. Вон, стадион отремонтировал, концертную залу. Спонсоров каких-то отыскал. Салоны… эту, чтоб его… рекламу проплатил. Контекстную.

Я рот открыла.

И закрыла.

— Сам-то вроде как и не при делах. В финале появится со скорбною миной, да с дедом, который его своею волей притащит. Слово скажет. Украшения благодарственные вручит. Ну и все, до следующего года… знаю, купчишки наши к нему на поклон ходили. Очень просили еще пару лет не жениться.

Я осторожно опустилась на стул.

Хороший. Крепкий такой с виду. И стол тоже. Из дерева настоящего, гладкий да прямо к руке ласкается. Мэр поставил доску.

Буженину поручили резать мне. Афанасьеву — зелень и темный плотный хлеб с темными зернышками тмина на горбушке.

— Чтоб фестиваль окреп… реклама очень уж зашла… мол, шанс для всех влюбленных и все такое. Амулетов заказали. На жениха.

— А такие есть? — удивилась я. — Привороты запрещены…

— Привороты — это да. А это так, мелочевка. Местечковые кузнецы без продыху ваяют. И парням на невесту, стало быть. Браслеты парные. Именные. Ложечки. Кружечки, кепочки, платочки, колечки, брелочки на удачу и на любовь… оно-то городу в казну пополнение, конечно, но и беспокойство. Народец-то разный. Иные буянят. Пытаются.

К буженине добавились нарядные ярко-красные помидоры.

И зеленые перья лука.

А там и чай подоспел. И… клянусь, не пила чая вкуснее, а уж про буженину и говорить нечего.

— Я своей-то говорил, мол, любовь любовью, но приглядись… парней-то и вправду хороших приезжает. А она ж у меня девка видная.

— И чего?

— Ничего, — Марк Иванович подвинул ко мне кружку и поглядел этак, задумчиво. — А может, вы глянете, а? Поговорите там… по-женски.

Киваю.

Поговорить мне не сложно. Только, подозреваю, смысла в том немного. Уж больно характерным было выражение лица той мраморной девы. И если её и вправду с натуры ваяли, то, чую, жениху надобно быть осторожнее.

— От и славненько! — Марк Иванович обрадовался. — Тогда завтра и познакомитесь… а вы ешьте, ешьте… не стесняйтесь. И ты, Сашка, ты тоже…

— Назад поеду, — покачал головой Афанасьев.

— Ночь на дворе…

— Ничего, как-нибудь.

— И вправду, — оно, конечно, мнения моего никто не спрашивал, но и молчать показалось неправильным. — И ночь на дворе, и целый день за рулем. Это просто небезопасно.

Сомневаюсь, что он так уж боится выговора от Гришеньки.

Афанасьев вздохнул и потер переносицу.

— Надо, — уперто повторил он. — Я… проверить кой-чего хочу, Марк. А это в рощу заглянуть… сам понимаешь, поутру никак.

— Так загляни.

Что за роща-то?

— А потом возвращайся. Поспишь и с утреца отправишься, — Марк Иванович впился в бутерброд. — Или не с утреца. Вон, ведьму свою проводишь и езжай себе, куда глаза глядят… а в рощу да, в рощу…

И замолчал.

И Афанасьев замолчал. Я тоже спрашивать не стала, но сделала вид, что жую вот. Жую себе, жую… чайком запиваю.

— Тогда я пойду, что ли, — Афанасьев поднялся. — А то полночь скоро…

— Иди, иди…

И я поднялась.

— А ты оставайся, — Марк Иванович подвинул еще один бутерброд. — Сейчас он провожу куда… места, сама видишь, хватает. При бабке моей пяток горничных было, да тройка лакеев, и кухонная прислуга опять же, а супруга моя покойная как-то от сама управлялась, даром, что ведьма… и я от привык. Тихо, спокойно… слушай, может, вовсе останешься?

Идея явно пришлась ему по душе.

— Не стоит, — покачал головой Афанасьев и поглядел на меня. Взгляд у него был тяжелым. — А ты, Ласточкина, смотри… шанс у тебя есть. Не сглупи только.

— Ага, — выдавила я и-таки подавилась, то ли крошкою хлебной, то ли бужениной, то ли суровым этим наставлением. Главное, закашлялась так, что, думала, все, душу отдам. А как откашлялась, то и обнаружила, что Афанасьев сгинул.

Как не было.

— А вещи? А… холодильник? — я посмотрела на мэра, а тот лишь руками развел.

— Вернется, — сказал он, но как-то без особой убежденности. — Или вернет… на кой ему твой холодильник?

Вот… тоже хотелось бы знать.

Комнату мне выделили на втором этаже. Просторную и светлую, пусть даже слегка запыленную. И по запаху ясно, что давно уж тут никто не жил.

Но я не привиредливая.

— Вот, — мэр самолично принес белье, белое и в махонькие незабудочки. — Вы уж тут сами… но если помочь надо, то…

— Не надо, — я белье забрала. — Спасибо. Можно, я окно открою, проветрю?

— Отчего ж нет.

— Мало ли… новое место, новые порядки.

Он улыбнулся и подошел к окну, сам распахнувши створки. А лунный свет, перебравшись через подоконник, коснулся его лица. И то изменилось, на долю мгновенья всего, я и понять-то толком не успела, кроме разве что…

— Воздух у нас хороший. Свежий… места вот заповедные.

— Упыревка…

— А то, первое упоминание о ней восходит к тысяча сто двадцатому году, — сказал Марк Иванович, не скрывая гордости. — Когда предок мой славный… впрочем, вам оно вряд ли интересно.

— Отчего же. Очень. Если уж я жить тут собираюсь, — я осторожно присела на край кровати.

Ветхою она не выглядела, скорее наоборот, мебель в комнате отличалась той тяжеловесной добротностью, которая на века.

— Тогда уж лучше завтра. А то время позднее…

— Извините, что побеспокоили.

— Ничего.

Странный разговор. И не уходит, будто… ждет чего? Нет, не того, чего порой мужчины ждут от молодых и красивых женщин. Ладно, не буду врать, что сильно молода, да и с красотой у меня дела так себе обстоят. Но тут явно не наш случай.

Будто… что-то я спросить должна.

— Что за роща? — спрашиваю. И понимаю, что угадала правильно.

Морщинки на лице Марка Ивановича разгладились.

— Место это… особое… для таких, как вы… — и снова смотрит.

— Силы? — тихо спрашиваю я. — Здесь?

Слышала…

Читала. Ладно, читала я о местах силы, особых, где эта самая сила из земли изливается. И взять её можно вот так, с легкостью, и столько, сколько в себе удержишь.

Нас даже возили к Ипатьевскому роднику.

И пить позволяли.

И наставница долго читала лекцию о том, что регулярные посещения подобных мест весьма способствуют развитию дара. Только вот посетить их непросто. Не всякого пустят хранители, не всякому дорогу откроют. И почему-то, если слухам верить, открывают все больше родовитым, признавая за ними право…

Обидно было.

Горько.

Но все-то места известны да учтены. И подлежат особому контролю, а еще к ним тянутся вереницы… паломников? Ходоков? Просто жаждущих прикоснуться к силе, ибо даже простого человека способна она исцелить.

Или наоборот.

Но вот…

— Как?

Марк Иванович руками развел.

— Так… вышло. Давно… говорят, что во времена незапамятные, еще до того, как земли сии князю отошли, были тут болота.

На подоконник опустилась толстая ночная бабочка.

— А на болотах тех змей жил, цмок, преогромный и прелютый. Спал во глубинах. А коль просыпался, то начинал грабить да изничтожать все живое, до чего дотянется.

Сказка.

Из тех, кому самое место на страницах «Краткого курса народного фольклора».

— Особенно человечину жаловал… — Марк Иванович бабочку аккуратно на ладонь поднял да к окну поднес, руку тряхнул и пробормотал: — Лети уже, бестолковая… тоже не разумеете, что не всякий свет — есть жизнь. Так вот, многие ходили цмока воевать. Не за людей, само собою, за сокровища, которые тот в логове подземном собрал. Очень уж любил злато-серебро тот цмок, да каменья всякие.

Цмоки…

Цмоки — суть один из образов дракона, а по некоторым версиям — Великого Змея, правда, если последнего легенды наделяли не только силой, но и мудростью, то Цмоки были тварями не слишком умными, но весьма и весьма жадными.

— Но цмок был силен. И многие дружины полегли близ логова его. И богатыри. И маги. И просто хитрецы, которые норовили обманом одолеть. Отравою там или зельем каким. Но нет… огненная кровь текла в жилах того цмока, вот и не брали его яды.

— Так как же одолели?

— А так… случилось ему однажды разорить деревеньку. И люд он угнал с собой…

…а еще наш наставник по фольклору говорил, что цмок, как и многая иная фольклорная нежить, — суть образ собирательный. Времена тяжкие, то набеги, то войны, то чума какая. Вот и воплощались все эти беды неодолимые в воображении людском, преобразовывались, порождая чудовищ.

И героев.

Ибо не бывает такого, чтобы чудовище да без героя, его повергшего, существовало.

—…только одна женщина спасла сына своего. Укрыла в подполе да взмолилась богине, просила о защите. И так молилась, что сердце отдала свое.

И жертвы добровольные оттуда же.

Правда, про жертвы на курсе прикладной ритуалистики совсем-совсем другое говорили, но тут уж понятно, в науке без разночтений никак.

— И богиня отозвалась?

— Само собой. Спустилась она. И коснулась чела детского, наделив мальчика особою светлою силой. Стал он расти и вырос в богатыря, равных которому не было… за три дня…

— И три ночи.

— Верно, — согласился Марк Иванович. — И отправился он по следу цмокову. А по пути находил многих людей мертвых да пожранных. Гневом переполнялось сердце его. И когда увидел он гору посеред болота, то и шагом болото преодолел. Кулаком ударил да и расколол камень. А цмока, который сунулся было из норы, за глотку схватил. И шею ему свернул.

Вот так оно обычно и бывает.

— Да только и цмок силен был. Обвил он молодца хвостом да и вонзил в руку его зубы свои.

— Ядовитые.

— Именно… так и упали они, вдвоем. И кровь пролилась.

Откуда кровь, если одному шею свернули, а другого отравили, уточнять не стану. Легенды с преданиями — они такие… легенды.

И предания.

Сказано, что упали и кровь пролилась, значит, так оно и есть.

— Ушла кровь в землю и смешалась. Так и возник наш источник, который и силой одарить может, а может и наоборот… — Марк Иванович отступил от окна. — Он ночным часом открывается, но… тут уж как кому повезет. Можно и не вернутся из лесу. А можно…

Замолчал.

— Как освоишься, свожу к роще, покажу.

И поклонился.

— Спокойной ночи.

Спокойной, чтоб ему… какая тут теперь спокойная ночь?

Глава 8

Как ни странно, уснула я сразу, кажется, только и успела, что прилечь, глаза закрыть, как провалилась в сон. Будто и не продремала всю дорогу. А может, дело не в дреме, но в силе? Она в теле обживается и…

…и дальше додумать не успела.

Уснула.

И понимала же, что сплю.

Что дорожка эта вот, вглубь леса ведущая, она ненастоящая. Как и сам лес. Но все одно жутковато. Тропка узенькая, а лес — темною стеной стоит. Высятся ели, растопырили черные лапищи, небо закрывая. И шуршит под ногами темный ковер иглицы. Сквозь него то тут, то там прорываются яркие шляпки мухоморов. Пахнет плесенью и тленом.

Но тропинка идет.

И я по ней.

И приводит к тыну, какие я только на картинках и видывала. Неошкуренные бревна жмутся друг к другу, скалятся в небо заостренными вершинами, и на зубы похожи, неровные, желтоватые.

Ворота открыты.

А на них — череп бычий слева, справа — медвежий. И в глазницах огоньки болотные.

…баба Яга — тоже элемент фольклорный, воплощение…

— Смех один, — скрипуче произнесла старуха, выходя мне на встречу. — Напридумывают тут… наобъясняют то, чего объяснять не надобно. Что стоишь? Пришла? Заходи.

— Я… сплю.

— Спишь, — согласилась она.

И вовсе не неопрятная старуха. Немолода, конечно. И волосы седы, но не космами свисают, а аккуратно в косу заплетены да вокруг головы уложены. А что на шее бусы из зубов оленьих…

— Тогда-то красивым было, — сказала старуха. — Заходи, чай, времени немного. Пока луна над землею стоит, дорога отворена. А как уйдет, так и все.

— Я… доброго дня вам, матушка, — вспомнила я и поклонилась до земли. — Прошу простить, что побеспокоила.

Сон, который не сон.

И явь, что не совсем явь.

— Вежливая.

Платье в пол, простое, явно из грубой ткани шито, пусть и украшено красными да белыми нитками. Узор сложный, и видится в нем мне буквенная вязь, будто слова сокрытые.

На ногах — кожаные туфли, ремешками вокруг щиколотки обмотанные.

Я сделала шаг.

И еще.

— Это все сила, верно? — догадка так себе. Может, конечно, оказаться, что сон — это всего-навсего сон. И мало ли, что может привидится. Тем более после таких от рассказов на ночь. Мозг обрабатывает информацию и все такое…

Только врать себе — дело глупое.

— Идем, поможешь, раз явилась, — женщина повернулась. И я увидела, что седая коса её, короной уложенная, сзади спускается едва ли не до пояса. А в ней поблескивают разные фигурки. И до того красивые, что прям залюбовалась.

И зачаровалась.

И очнулась уже перед колодцем. Ну, то есть мне кажется, что эта яма, каменьями обложенная, колодец и есть. Вон, ведро тоже рядышком, на веревку подвязано.

— Достань водицы, будь добра, — попросила женщина. — А то сама я стара уж стала, спина болит…

Ни на мгновенье не поверила, но за ведро взялась. И спускала осторожно. Главное, веревка по ладоням скользит, и чую я, что шершавая она.

Разве во сне такое бывает?

— Расскажите… — попросила я. — Пожалуйста… кто вы? Если не имя, то… от вас род пошел, верно? Афанасьева?

— Афанасьев сын… мертвая ветка. И глупостей натворил изрядно, но что уж тут. Все вы, дети, их творите, — она покачала головой, и фигурки в косе зазвенели. А ведь золотые?

Серебряные?

И ведро ниже, ниже. Веревка и вовсе бесконечною кажется. Этак я до середины земли опущу.

— Другое дело, что за одни глупости плата будет посильная, а за другие… — она поджала губы.

А кожа у нее темная, смуглая.

И оттого волос кажется вовсе белым. Но ведро, чую, коснулось дна… нет, воды, потянуло вниз характерной тяжестью. Я перекинула петлю из веревки через ладонь, чтобы не упустить ненароком.

Нехорошо ведь получится.

— За другие такая, что один человек всяк не потянет.

Я вот тяну.

Ведро.

А по ощущениям, что его не водою, ртутью нагрузили. Но тяну. Зубы сцепила. Пытаюсь сперва намотать веревку на плечо, и сдерживаю стон, потому как волос грубый, из которого та свита, впивается в кожу, сдирает её.

Ведьма же смотрит.

Нет, не смеется. Просто смотрит. Чуть голову склонила, и в глазах — тоска.

— Род, как и человек, живет… молодой когда, сил полон, силы эти и бурлят, на свершения тянут. А чем дальше, тем оно спокойнее, тише… и родник сперва ручьем становится, потом рекою полноводной.

Красиво, мать же ж твою, говорит.

Только ведро это.

Тяну.

Сон, но… все одно тяну. Уже не наматывая, но пятясь от дыры, молясь лишь о том, чтобы веревка эта под тяжестью о камни не перетерлась. Спину выгнуло, по шее пот градом катится.

— А река сворачивается озером…

— Озеро — болотом? — выдаю, пусть и до крайности невежливо.

— Именно.

А над краем показывается ведро, которое я чудом, не иначе, успеваю перехватить. И едва не падаю за ним в черную бездну колодца. Но как-то же не падаю. И главное, стоит взяться за ведро, как становится ясно, что нисколько оно не тяжелое.

Вполне себе обыкновенное.

А что я задыхаюсь и руки трясутся, так это сама виновата. Надо зарядку по утрам делать. И по вечерам.

— Вот, — говорю. — Твоя вода…

— Спасибо, — отвечает ведьма и заглядывает в глаза. — Пойдешь в род? Приемною?

Стискиваю зубы.

Пойти…

Почему бы и нет? Тогда, чую, и сила меня признает. И… и все-то наладится. Обрету мощь, которой не всякая родовая ведьма обладает. Эта вот, женщина, когда она жила? Сотни лет? Тысячи? И за эти тысячи накопилось силы преизрядно. Вся-то моею станет, по праву рода, до последней капельки. Стану… завидною невестой стану, чего уж тут. Маги со всей страны сбегутся, потому как чем ведьма сильнее, тем дети от нее одаренней. А магов бедных не бывает.

И забуду я конуру дворницкую.

Службу.

Буду жить в доме-дворце, наподобие мэрского. Прислугой обзаведусь. Стану просыпаться к полудню да развлекаться шопингом.

На массажи ездить. В спа. Всегда мечтала в спа побывать.

И надо-то всего малость. Согласиться. Что тут такого? Приемышем? Стало быть, сиротою, стало быть, от имени своего отказаться, того, старого. Только…

…маму я почти не помню.

Бабку и прабабку и вовсе не знала. Да и не осталось у меня живой родни. Мертвые же… поймут.

— Нет, — я покачала головой и поклонилась ниже прежнего. — Благодарю за ласку, прародительница… рода Афанасьева.

Спина ныла.

Руки.

Плечи.

И сила внутри… сожжет ведь. Такое тоже случается. Не совладаю и все. Глупо это. Нерационально. Но… правильно.

— Прости уж, только… не могу я.

Пусть и помню маму слабо, пусть не осталось даже снимка. Я ведь искала, спрашивала… а она фотографироваться не любила. Или может, просто дорого? И к чему на такое баловство, как портрет, тратиться? Даже на кладбище, на кресте фотография старая, полуразмытая, и молоденькая девушка на ней мне совершенно не знакома…

Все одно.

Не могу.

От нее отказаться. От того яблочного духа. От рук её шершавых. От… запаха, ласки. От того малого, чем владела по праву.

— Я… отдам тебе силу, если так надо, — говорю, глядя в глаза той, что стояла передо мной. Глаза у нее ясные, седые, как и волосы. — Я не знала, что… будет так. И он найдет кого-нибудь другого. Ту, которая…

— От рода своего и памяти отречется по-за ради чужой силы? — усмехнулась женщина. И головой тряхнула, и снова зазвенели, зашептались фигурки в волосах её. — Толку-то с такой… пей он воду.

— Я?

Что-то не тянуло.

Вода была темною, черною почти. И главное, я в ней не отражалась. Ничего не отражалось. Плохая идея… и ведьма смотрит так, выжидающе.

А я… я поднимаю ведро к себе.

И делаю глоток.

Сперва один. От холода сжимает горло и зубы отзываются ноющей болью. Но я продолжаю пить. Еще глоток. И еще. Вода эта проваливается внутрь, а я вдруг ощущаю невероятную жажду, такую, которой никогда-то в жизни не чувствовала.

И пью.

И не способна остановиться. И кажется, я вот-вот лопну, но продолжаю пить. Пока ведро не опустело.

— От и ладно, — ведьма улыбается теперь ласково, а потом подходит ко мне и сжимает голову руками. — Хорошая девочка… всем хорошая… а что глупость сотворила, так оно бывает. Это глупость малая. Иные мои дети куда серьезней творили. А эту мы поправим.

Она притягивает лицо к себе. И оказывается, что вовсе эта женщина не высока. Наоборот, она чуть выше моего плеча. И я наклоняюсь.

— Признаю… выбор признаю… — этот шепот раздается в ушах. И следом я слышу, как он множится.

— Признаем… признаем…

— Одобряю.

— Одобряем, одобряем…

— Беру…

— Берем, берем…

— И имя тебе будет… — ведьма задумывается на мгновенье. — Любомира…

Имя?

В груди что-то вспыхивает жаром, так, что с трудом сдерживаю стон. Имя? У меня уже есть…

— Второе. Одно — от первой матери, — ведьма разжимает руки. — Второе — от второй… первая была человеком, но дала тебе жизнь.

И я благодарна за дар.

Только дочь я не самая лучшая. На кладбище только пару раз и была. Памятник вот поставить собиралась… да руки все не доходили.

И тяжело.

Там тяжело. Будто сердце из груди вытаскивают.

— Ничего, девонька, бывает. Дети часто забывают о том, откуда родом, — она провела пальцем по лбу и переносице. — Но вернуться туда надобно будет. В родном доме — истоки силы.

От того дома две стены и крыша остались. Там после маминой смерти и не жил-то никто. Да и сама деревня, почитай, вымершая.

— Все одно, — ведьма чуть нахмурилась.

— Я… съезжу.

— Хорошо, — она чуть склонила голову. — А остальное — поправишь. Имя человеческое — для людей. В нем сила есть, но мало. А вот то, которое ныне дадено, береги его.

— И никому не говорить?

Как в сказках?

— Отчего же. Говори. Да только уточняй, что даешь право называть. И только.

Она отпустила меня и повернулась спиною.

— Выбирай, — сказала. — Будет тебе подарок на наречение…

Что?

Фигурки?

А их тут… золотые? Серебряные? Какая разница. Главное, что хорошие, гладенькие и такие, прямо сами в руки и просятся. Вон, пальцы дрожат, до того коснуться хочется.

Эта на кота похожа.

На пташку будто бы. Синицу? Снегиря? Не знаю. А вот еще птица, но уже хищная, с плеч разворотом… и змея. Колечком на палец села, и снять её, расстаться с ним сил моих нет.

— Надо же… — женщина явно удивилась. — Но так тому и быть… может, и выйдет тот узел развязать, наконец. Иди.

— Погодите! — я вдруг поняла, что если уйду, то вернуться не выйдет. — Что мне делать-то теперь?

— Жить.

— А сила… с силой что?

— И с нею жить.

— Но… если забрать захотят?

— Не отдавай.

Как все просто. Будто моего мнения спрашивать станут.

— Жизнь — сама по себе непростая, — ведьма улыбнулась ласково. — Но ты теперь не одна, девонька. Так что не бойся. Что бы ни случилось, не бойся…

Легко сказать.

Я… я вообще по жизни трусиха! И боюсь, наверное, всего и сразу. Особенно стоматологов. Хотя у ведьм обычно с зубами проблем нет, но все одно боюсь. А тут все куда как хуже!

— А вода? Это же не просто вода, это…

— Всякая вода — не просто вода, а кровь земли. Только не каждому сил хватает от самого сердца взять…

И снова понимай, как хочешь.

Вздыхаю.

— А… источник, он тут и вправду? От цмока, от…

Ведьма рассмеялась.

— Цмок? Придумают тоже… хотя, может, и так… Змеева кровь в нем есть, не без того. И не одна она. Коль пойдешь к нему, помни, что любой источник — это тоже вода.

Она взмахнула рукой.

И я…

Я проснулась.

Взяла и проснулась. Резко так, как бывает порой, когда сон вдруг обрывается. И несколько секунд я просто лежала, широко раскрыв глаза, вперившись взглядом в потолок и пытаясь понять, где я и как меня вообще зовут.

Любомира.

Любая миру.

Любящая мир? Толкуй, как хочешь… руки ноют. И плечи, будто я на самом деле ведро тянула. Воду от сердца мира… на воде многие старые заговоры читают, только с научной точки зрения они слабосильные.

Как раз для таких, как я.

Как я была.

А… теперь? Я прислушалась к себе, но изменений не ощутила. Только мышцы ныть стали сильнее. Психосоматика, точно. Я и о таком читала. Мозг убеждает мышцы, что они и вправду работали. Лучше бы наоборот. Убедил бы, что мы отдыхали. Все вместе.

Я со стоном поднялась.

И уставилась на руку.

Психосоматика? Кольцо на пальце можно было объяснить чем угодно, но только не психосоматикой. Чтоб вас… золотая змейка обвила указательный палец правой руки. И была она вполне настоящей.

Я кольцо потрогала.

Подвигала.

Попыталась снять, убеждаясь, что оно сидит крепко. И вот жать не жмет, двигается по пальцу свободно, но стоит дотянуть до сустава, как стопорится.

Точно не хочет, чтобы дальше.

Вот же ж.

И как это понимать?

Ладно, позже подумаем. А сейчас… на часах половина одиннадцатого. Ничего себе! И главное, будильник на телефоне должен был бы сработать, а он не сработал. И что дальше-то?

Я почесала всклоченные волосы, почти без удивления вытащила застрявшую в них сухую иголку и решила, что начинать день лучше всего с кофе.

Глава 9

— А вы папенькина любовница будете? — осведомились у меня.

Дорогу на кухню я нашла без труда, благо, по пути никто не встретился. С кофе-машиной, которая обнаружилась в дальнем углу, тоже справилась, решивши, что хозяева точно не будут против этакого самоуправства. А теперь, распахнувши первый из холодильников, пыталась понять, что в нем есть съедобного.

То есть, как раз съедобного там было много, но…

Сливки.

И молоко.

И творог, кажется. Или не совсем творог? Сыр в банках, открывать которые было ну совсем неудобно. А вот йогурт я бы взяла, но он остался один, и вдруг да кто-то на него и рассчитывал?

Я обернулась.

— Доброго утра, — сказала девица.

— Доброго. И нет, не любовница.

— Жаль, — она широко зевнула и потянулась. Девица была рослою, верно, на голову выше папеньки, а еще, конечно, походила на статую внизу, но не сказать, чтобы всецело.

Ростом вот походила.

И чертами лица.

А вот прочие формы у ней были явно поскромнее. Стало быть, там, у статуи, или преувеличение художественное, или воображение, или еще чего.

Кто их, творческих личностей, разберет.

— Может, подумаете? — поинтересовалась девица.

Вся она была какая-то округлая и по-домашнему мягкая. Рыжие волосы завивались пружинками и поднимались над головой золотым облаком. Рыжие брови. Рыжие веснушки. Домашняя маечка с котом в апельсинах. Домашние шорты и босые ноги, ногти на которых были выкрашены в ярко-желтый.

— Над чем?

— Папенька у меня хороший. Хозяйственный. И заботливый, — она подумала и добавила. — Очень. А еще одинокий.

— Я тут кофе сделала, — призналась я. — И… я ведьма. Новая. Участковая.

— А… а я Свята. Вообще Пересвята, но к Святе уже привыкла.

И руку протянула.

Ладонь у нее была по-мужски широкой.

— Яна, — стоило назвать имя, и вспомнилось то, другое… — И если хочешь, можешь называть Любомирой… Мирой…

— Не привыкла еще? — Свята оттеснила меня от холодильника. — Блин, опять йогурты закончились… бутерброды ешь?

— Все ем.

— И правильно. Я тоже. Вот каждый год худеть начинаю, ну, к лету… а оно никак. Только расстройство одно. Правда, и не толстею, что тоже хорошо… а зачем нам ведьма?

Вот странные люди.

— Положено, — важно ответила я. — По штату.

— Тогда да… папенька что-то там говорил про недоукомплектацию. И комиссию вроде как. Из Москвы. А ты из Москвы?

— Да.

— Хорошо, — Свята закрыла один холодильник, чтобы открыть другой. И не глядя вытащила оттуда банку с паштетом, которую сунула мне в руки. — Я тоже уехать хочу… не насовсем. Учиться. На повара… папенька не дает. Может, все-таки присмотришься?

— Зачем?

— Ну… — к паштету в моих руках добавились еще пара банок. И Свята перешла к другому холодильнику. — Ты замуж выйдешь. Детей родишь… еще… он будет о тебе заботиться. И о них. А от меня, наконец, отстанет.

— Я…

Не готова к таким резким переменам в личной жизни. Но как бы это помягче сказать.

— Сразу не отказывайся. Приглядись.

Добычу я сгрузила на стол. И кофе свой переставила. Есть перехотелось. Но Свята ловко орудовала ножом. И главное, у меня никогда не получалось резать батон вот так, тонюсенькими полупрозрачными ломтиками, чтобы они к тому же не ломались, а сам батон не крошился.

— А ты когда вообще приехала? — рыжие брови сошлись над переносицей.

— Вчера. Ночью, наверное… или вечером. Сама уже не уверена. Меня Афанасьев привез.

— Дядя Саша приехал? — Свята подпрыгнула.

— И уехал, — огорчила я её. — В рощу какую-то… ночью…

— Что-то случилось?

— И да… и… у него бабка умерла.

— Знаю, — отмахнулась Свята. — Сгорела в Путришках. Это недалече тут… а ты, значит, преемницею? Вот Цисковская обозлится-то!

— Что?

Тут, похоже, все знают о происходящем больше, чем я.

— Я должна это видеть! — Свята сунула мне в руку бутерброд. — Ешь.

— Кто это…

— Цисковская? Местная наша целительница… все надеется князя охмурить…

— Который… погоди, ему же…

Если речь идет о местном князе, внук которого все никак не сподобится найти невесту, то…

— Да сто двадцать пять в прошлом году отмечали, — Свята плюхнулась на табурет и вытянула ноги. — Он еще лет двадцать тому поставил госпиталь вместо фельдшерского пункта. И хороший. Ну, стало быть, для людей…

Слушаю.

Жую.

Молчу. Пытаюсь понять, что тут и к чему, но получается плохо.

— А туда, значит, врачей. Ну и целителей пару. Правда, пара не прижилась, Цисковская быстренько подружку свою выжила, а сама осталась, — Свята умудрялась жевать и говорить. — Одно время даже вроде бы как за главврача замуж собиралась, но потом верно сообразила, что зачем ей врач, когда рядом князь.

Моложавый, всего-то ста двадцати годочков отроду.

Это ж как надо власть-то любить. Или деньги. Или что там…

— Ну упыри дольше обычных людей живут, — пояснила Свята, видя мое недоумение. — И князь — мужчина видный… он мой крестный.

Ага.

Дважды.

То есть я, конечно, далека от предрассудков, и знаю, что упыри… то есть гемоглобинзависимые меньшинства не подвержены воздействию серебра там или святой воды. Но упырь-крестный — это как-то… чересчур, что ли? Феи не нашлось, что ли?

— Только хрен ей. Деда все видит! И её насквозь… давно бы погнал, но целительница она хорошая. Говорит, таких и в Москве немного.

— А…

— А она чего-то решила, что ей просто силенок не хватает. Ну и стала к Афанасьевой захаживать. На чаек-кофеек…

Посиделочки.

— Знала, что род вот-вот прервется. И надеялась, что баба Ная ей силу передаст. Вот…

А чем ведьма сильнее, тем она… нет, не в красоте дело, в той притягательности, которою я никогда не обладала.

— А когда случилось, ну, что случилось, — Святе явно неловко было говорить о таком. — Цисковская все в дом рвалась. И к папеньке ходила, и к князю… типа вроде как оно небезопасно… нужно наследство переписать, передать в ковен… ага. Как же.

Свята хихикнула.

— Ждала, небось, что Ковен пойдет на встречу. А тут ты! Её точно перекорежит!

Главное, чтоб заодно не перекорежило и меня.

Я молча пережевала бутерброд. Вкусно. Настолько, что аж подозрительно.

— Чур я с тобой пойду… ты же в госпиталь, да?

— Не знаю. Мне бы… понять, что я тут вообще делать должна. То есть, принять пункт приема, — я загнула палец, а Свята снова хихикнула. Ну да, кривовато звучит. Даже если оно так и называется, «Пункт приема граждан». — В целом увидеть этот самый… график опять же.

— Увидеть?

— Составить. Скорректировать. Еще инструкции должностные. В отдел кадров документы…

— Папа наверняка отправил, — отмахнулась Свята. — А если нет, я сама тетке Люци занесу.

Тетке, стало быть.

— Люцифера Анисимовна уже приняла бумаги, — раздался спокойный голос мэра. — И действительно просила вас заглянуть, как время будет. Сегодня или завтра. Доброго утра.

— Доброго, — я пригладила волосы. Утром я причесывалась, но наверняка волосы снова дыбом встали. — Я тут… слегка… стоило разбудить.

— Зачем? — удивился мэр.

— Пап, кофе будешь? — подорвалась Свята. — А где она жить станет? В доме бабы Наи?

— Там.

— Я провожу, да? Ты ключи дашь? А потом куда? В госпиталь? А еще ведь к князю надо! К деду все, кто с даром, заглянуть должны, это правило такое… и я могу! Все одно делать нечего!

Мэр вздохнул.

И кивнул.

Главное, выражение лица у него сделалось таким, слегка виноватым.

— Попрошу Горку вещи перенести. Или, может, Мор будет… хотя он жуть до чего ленивый, вечно пытается от работы сбежать. То дело для него недостаточно мужское, то режим, то вовсе предки его днями спали… хотя он и ночью дрыхнет без продыху. Но может, еще не приехал.

— Приехал.

— Вот! И познакомлю! Слушай, а ты не записывалась?

— Куда? — поинтересовалась я осторожно.

— В невесты!

— Нет, спасибо… я воздержусь. Я…

— Жених есть?

— Нет. Был…

И зачем сказала? Само вырвалось.

— А…

— Сплыл, — я сказала это раньше, чем Свята задала вопрос. Вот интересно, это место меня такой излишне болтливою сделало, или кофе с бутербродом. Или… сама по себе. — Просто… как-то наигралась я уже в невесту.

— Ладно, — Свята поставила перед отцом огромную кружку с водой и вторую, крохотную, с кофе. — Я тебя сама запишу…

— Свята!

— Что? Это ж весело! И никто не заставляет в самом деле замуж идти! А ты в женихи можешь…

— Если хочешь кого-то куда-то сопровождать, — мэр грозно сдвинул брови, но вышло так себе. Человек в бирюзовом вельветовом костюме с лампасами просто-напросто физически не может быть грозным. — То поспеши. Люцифера Анисимовна в город отбыть собиралась. Будете потом вылавливать.

— Ой… — Свята поставила тарелку с бутербродами. — Я… я мигом!

И исчезла.

Я тоже поднялась.

— Мне, наверное, переодеться стоит.

С утра я натянула мятые джинсы, в которых вчера приехала, и свежую футболку. Оно-то удобно, но, чуется, совсем не по форме. А форма где-то там, в недрах чемодана, благо, в комнату его притащили. И наверняка мятая.

— Да ни к чему. Дождется. Просто дочка у меня… говорливая. Вы вон допивайте кофий. Ключи я отдам. Город и вправду пусть Свята покажет, заодно и… подружитесь.

Ага.

Я и…

Сколько ей, к слову? На вид лет пятнадцать, но наверняка старше. И… и не мое это дело. Совершенно.

— Она очень живая… — говорю максимально нейтральным тоном.

Марк Иванович кивает.

— В мать…

И столько тоски, что я замираю. Нет уж, если он и вправду так жену любит, то не грозит Святке ни мачеха, ни братья с сестрами сводные.

— Что мне вообще делать-то? — интересуюсь, когда молчание чуть затягивается. — И где население принимать?

— А что вообще участковые ведьмы делают?

— Ну… — я почесала переносицу. — Многое… вот квартиры заговаривала, от насекомых, мышей и крыс. Снимала мелкую порчу, большей частью сырую… ну там, если кто слово в спину кинет, пожелание какое. Крикливицы на младенцах, которые от сглаза бывают. Случайного, само собой…

Потому как неслучайные — это уже деяние, уголовно наказуемое.

— Амулеты делала по установленному перечню, но…

Брали их плохо.

Почему-то считалось, что если ведьма участковая, то и в работе халтурит. Вот народ и предпочитал идти в частные лавочки, порой прилично переплачивая.

Ну да и ладно.

— Кладбища опять же, если есть на участке, посещать должна, по графику, регистрировать уровень напряженности силы. Отслеживать косвенные признаки запретной волшбы. Да и в целом, если вдруг сомнительные случаи, скажем, смерть подозрительная или внезапная тяжелая болезнь, то привлекают для предварительной оценки.

Странно.

У них вон целый город. Ладно, не такой большой, как Москва, но вполне приличный. И людей… сколько? Двадцать тысяч? Сорок? И чтобы ни одной ведьмы.

— Раньше у нас Наина Гориславовна за порядком следила, — мэр задумчиво размешивал сахар в чашке. — Да и в целом люд у нас тут… особый. Понимающий. И порча ли, что иное… такого давненько не случалось. Нам-то оно и без надобности было. Но да, вакансия висела открытая…

— Давно?

— А вот как Наины Гориславовны не стало…

— Она ведь не здесь умерла? Вы извините, может показаться, что дело не мое… но силу я приняла. И книгу. И…

Я коснулась колечка.

— Даже так? — мэр и не удивился. Кажется. Только взгляд вдруг цепким стал, мелькнуло в нем нечто хищное, напрочь не увязывающееся ни с пухлым этим человечком, ни с мягким его костюмом. — Это хорошо… это очень-очень хорошо… может, наконец-то, и сладится… что ж, полагаю, вы имеете право знать.

И пальцем по столу постучал.

Тогда-то я и обратила вдруг внимание, что ноготь на этом пальце темный, будто янтарный. И острый, даже как-то вперед выдается. Я присматриваясь, моргнула. И все исчезло.

— Сашку я знаю давно… росли вместе.

Это ж сколько лет ему? Афанасьев, конечно, крепким гляделся, но все одно стариком. А мэр…

— Мой род… скажем так, взрослеет медленней, стареет тоже… так уж вышло, что матушка его с Наиной Гориславовной поругалась и крепко. Что-то там с любовью вышло или наоборот, не вышло. Тут уж, прости, но сказать только они и могли. Главное, что уехала она когда-то, а потом вот вернулась. Без мужа, но с сыном. Матушка моя на первых порах-то к нам их взяла. Не из жалости, нет. Сестрами они были. Названными. Кровью связанными.

Еще один старый обряд.

Не запретный, скорее уж… смысла в нем немного. Так нам говорили.

— Потом-то уж Лиса в отдельный дом перебралась, хотя и не гнал никто, но свой дом — это свой… да прожила недолго. Три года всего.

— Что случилось?

— Ведьма, которая ведьмой рождается, силу свою отсекая, себя и губит, — он глядел в столешницу. — К ней Наина приходила… сперва-то через моего батюшку. И князя… и матушку мою тоже. Они обе были с норовом, да и может, поначалу Лиса и не верила, что все всерьез, что вот так… а потом уж замирились. Ради Сашки.

Тихо вошла на кухню Свята, сменившая одну майку с котом на другую, а пижамные штаны — на коротенькие драные шорты. Рыжие волосы она скрутила в узел, из которого торчала пара длинных заколок в китайском стиле.

— Знаю, Наина ей зелья варила. И книгу носила. Водила даже в рощу, да не вышло… слово было сказано. Понятия не имею, что это значит, это сама Лиса обмолвилась, мол, слово было сказано, и все уж тут. Последний год она пластом лежала, почитай. И Наина в дом её переселилась. Ходила… до последнего тянула. А как схоронили, то Сашку к нам привела.

— Почему?

— Потому что ведьма она. А он тоже с силой, да не той… что-то у них там с этой силой не выходило. Сказала, что сгубит, если при себе держать станет. Что с нее хватит потерь.

Стало ли мне жаль ту, незнакомую, женщину?

Не знаю.

Я… ведьма, пусть и слабая. А жалость мы скоро из себя изживаем.

— Так и росли мы вдвоем. Пока Сашка не сбежал.

— Куда?

— Мир глядеть. Он завсегда неспокойным был, — отозвался Марк Иванович. — Тогда-то аккурат Севером бредил, золотом… ну и поехал на прииски. После море еще было. И воевать пришлось ему. Вернулся уже после женитьбы. С женой, стало быть… я его и не узнал. Мы ведь и вправду стареем медленней людей, но и взрослеем тоже.

Еще бы понять, кто такие, эти «мы».

Хотя…

Надобно заглянуть в справочник по малым народам и расам.

— Вот и вышло, он взрослый, а я… олух олухом. Жена у него красивая… — он зажмурился. — Розалия… правда, Наина, когда к ней пришли, эту Розалию за ворота не пустила. Вышла. Глянула и ушла. А после уж чего-то там выговаривала… они тогда с Сашкой поругались. И он уехал.

А дальше я знаю.

Примерно.

— Но Сашка письма ей писал. И звонил порой, уже когда телефон провели… от Наины и узнал, что жена ушла, что… — Марк Иванович вздохнул. — Снова тут появились они, аккурат после женитьбы моей. Я Сашку и на свадьбу звал, а он, поганец, делами отговорился… ну да ладно. Вот… приехали. Розалия все так же хороша, а вот дочка у ней — бледненькая девочка, худенькая, что твоя тростинка. Её Наина к себе увела, а Розка так и не сумела за черту ступить. Вот… а как вывела, так к нам заглянула. С отцом моим чего-то говорила, долго…

— Вы подслушали, — не знаю, откуда во мне такая уверенность взялась.

— Случилось. Правда, место было неудобное, потому слышал не все, а понял и того меньше. Про проклятье речь шла. Про то, что то ли девочка эта проклята, то ли весь род, но как-то во всем этом виновата Розалия. И что опасная она… черная.

Черная?

Нет, черных ведьм давно уж не осталось, тех, которые… кстати, которые что? Вот нам рассказывали, что были во времена древние ведьмы, которые закон государев не блюли, и вовсе никого над собой не признавали, а жили, как хотелось. Но не в плане свободы духовной, а в принципе.

И силу они тянули от людей.

Вершили всякие там кровавые ритуалы, главное, какие именно — опять же, без подробностей. И куда подевались, тоже не ясно. То ли извели, изничтожили, то ли сами вымерли.

Но…

Если старая ведьма заподозрила что-то да этакое, то почему не обратилась в ковен? Или хотя бы в прокуратуру? Чай, с её-то связями, с опытом…

— Отец сказал, что доказательства нужны. Что ничего-то этакого он не учуял. И Наине вроде бы как верил, но тоже как-то… не до конца. Она-то, может, и ведьма, но все одно баба. И обиженная. А тут все-таки бывшая жена внука, бросила его некрасиво, да и с Наиной у них еще когда не заладилось. Так что…

…кровь всегда оставляет след.

Так нам говорили.

…отнятая жизнь меняет, даже если отнята у курицы там или кота. А значит, проверить все было бы легко. Тогда… может, действительно?

Ошиблась?

Обозналась… не нарочно, но из той самой неприязни.

— Она ответила, что сама Розка чистая, а вот на девчонке её кровавое марево висит, проклятьем отсроченным. И что девчонка о том ни сном, ни духом.

А вот это уже кое-что.

— И что проклятье Наине не отвести, что… долг это. Откупная жертва.

Я о подобном даже не слышала, хотя… кажется, у Марциуса, труды которого нас заставили конспектировать, было что-то про откупную жертву.

Что?

Проклятье! Надо было учиться лучше, Ласточкина, а не это вот все.

Любовь любовью.

А конспекты — конспектами.

— Знаю, что она к Розке ездила. И говорили о чем-то. И после уж вернулась задумчивая до крайности.

Но заявления в прокуратуру не написала, хотя должна была бы… или нет? Если и вправду следов нет?

— Вроде как Розка согласилась обряд какой-то пройти… и дочь она любила.

А если так, то… ошибка?

С проклятьями вовсе сложно, особенно старыми. Они ж растут и меняются, и если запустить, то там не только снять тяжко, но и понять, откудова оно вовсе взялось-то.

— Знаю, что умерла та девочка, но дочь родила. И Розка трижды привозила её к Наине. А Наина в рощу носила, но… как уж там, — мэр развел руками. — А не так давно появлялась она снова, уже одна. И стояла у дома Наины, долго. Достоялась. В дом её не пустили. Но на улице разговаривали. Долго…

И вновь же, поди-ка пойми, о чем.

— А потом Наина умерла.

Марк Иванович задумался было, а после вздохнул и поднялся.

— После уже… дорасскажу. Другим разом. А то и вправду время-то уже к обеду…

Глава 10

Люцифера Анисимовна оказалась той степенной дамой неопределенно-предпенсионного возраста, которые обычно обретаются в бухгалтерии. Она носила круглые очочки, вязаный кардиган с брошью-хризантемой и высокую прическу.

— Ведьма, стало быть, — сказала она, окинувши меня насмешливым взглядом. — Участковая…

— Как есть.

— Распишись, — мне подвинули личное дело и пару бланков, уже заполненных. Их я проверила, чем вызвала одобрительный кивок.

И расписалась.

Трижды.

Еще раз — за пухлый конверт, в котором обнаружилась весьма приятная сумма.

— Подъемные, — пояснила Люцифера Анисимовна, вытащив из стола плоскую коробку, а из плоской коробки — длинный мундштук, в который она вставила тонкую темную папироску. — Князь у нас добрый… вот и положено. Но если отработаете меньше двух лет, придется вернуть в размере… в общем, ознакомитесь на досуге.

Она подвинула ко мне папочку.

— А…

— Аванс пятого, зарплата — двадцатого. Пока оформила на текущую банковскую карту, но если есть желание наличными…

Желания не было.

Я замотала головой. В бухгалтерию, как и в отдел кадров, нормальный человек по доброй воле заглядывать не станет. Там вот истинные ведьмы обретаются.

— Что еще… ах да… компенсация… для получения компенсации согласно прейскуранту отчет по сделанной работе и использованным для оной материальным ценностям подается до десятого числа месяца, следующего за отчетным… — и магия у них убойная, на третьем слове мозг отключает. — Заявки на закупку оформляются ежеквартально согласно каталогу и подаются до…

Она выпустила тонкое колечко дыма.

— Каталоги на почте возьмешь. И список составь. Так и быть, включу… или могу по предыдущему году.

— Я… буду очень… признательна.

— А то, — Люцифера Анисимовна величественно кивнула и поднялась. — Свята, вас куда подбросить? К князю? Кстати, Цисковская туда и двинулась.

— С чего бы?

— Да кто ж её знает… вроде как новый сканер желает выбить. Ну повод всяко такой. Вот и встретитесь. Познакомитесь.

Что-то совсем не хочется.

И на заднем сиденье ярко-алого кабриолета, принадлежавшего почтеннейшей Люцифере Анисимовне, желание ехать куда-то окончательно испарилось. Особенно после того, как кабриолет, грозно рыкнув, сорвался с места.

Чтоб её…

Поместье князя, пусть и стояло в стороне от города, но не так, чтобы далеко. И дорога к нему вела хорошая, такая, что прибавила мне ранней седины.

Кто так водит⁈

Нет, кто так водит-то⁈ Она же ж… бухгалтер тут! И помощник главы администрации! Ей надобно солидно, степенно, а не…

Я только и сумела, что рот закрыть.

— Тетя Люци в прошлом гонками занималась, — пояснила Свята, приминая рыжую копну ладонями. — Правда, говорит, что реакция уже не та.

У меня нервно клацнули зубы.

— Но это она кокетничает. Вообще она тут от скуки сидит. Работы немного, но вроде как не просто так… а серьезная женщина.

— Ага…

— Но ездить с ней не любят, хотя она всегда готова подвезти.

Я потрогала свои волосы. Так и есть, торчат. Ладно, бы только в них дело. Но ведь джинсы. Футболка. Рубашка клетчатая. Да уж, самый тот наряд, чтобы явиться пред очи местного владетельного князя.

— Может… — робко поинтересовалась я, глядя на мрачного вида поместье, вырастающее из холма. Вот тут тебе и горгульи с прехарактерными физиями, и арки готические, и статуи тварей неведомых, но весьма пугающих.

И ощущение чужой силы. Тягостное. Давящее.

— Да ладно, — Свята схватила меня за руку. — Идем. Деда только рад будет, если Цисковская там!

Мне бы её уверенность.

Но…

Две дюжины беломраморных ступеней. Дубовая дверь. Молоточек при ней, который Свята напрочь проигнорировала.

— Деда! — её голос породил эхо. А я вновь застыла, ибо холл был… великолепен.

И мрачен.

И все одно великолепен. Где-то там, в вышине, сквозь узкие бойницы окон проникал свет, чтобы рассыпаться разноцветной пылью да по белому мрамору. И все-то в потоке его казалось зыбким.

Ненастоящим.

— Деда! Ты дома?

— Господин в синей гостиной, — раздался сухой равнодушный голос. — Прошу, госпожа.

— А! Маверик. Знакомься это… наша участковая ведьма. Новая! — похвасталась Свята.

— Д-доброго утра, — выдавила я, глядя на… человека?

Огромного такого.

Никогда настолько больших людей не видела. Я ему не то, что до плеча, до подмышки не достаю. И широкий. Голова лысая и квадратная какая-то, причем местами череп вдавленный, местами наоборот бугрится. Низкий лоб. Широкая переносица. Тяжелые челюсти.

Шеи почти нет и кажется, будто эта вот квадратная голова возлежит на кружевном воротнике.

А еще ливрея.

Кто сейчас ливреи-то носит? Золотые! И жабо! И панталоны в обтяжку! Хотя… да, их, вроде, носят.

— А это Маверик. Маверик тут за дворецкого. На самом деле он очень хороший и добрый!

Верю.

Охотно даже верю, потому что под взглядом мутных сизых глаз просто-таки цепенею. Верно, не привыкла к такой концентрации доброты.

К слову, несмотря на размеры и немалый вес, ну, я так думаю, что немалый, ступает Маверик бесшумно.

— А кузены тут?

Кивок.

— Спят?

— Господин Горислав прилег отдохнуть. Ночью был занят.

— А хвостатый?

— Совершает утренний моцион.

Сказал и снова глянул так, что добротой его прям до костей пробрало. Но тут мы, наконец, дошли.

— Деда! — возопила Свята так, что я вздрогнула и отступила на шаг, едва не впечатавшись в Маверика.

— Извините, — шепнула ему.

— Госпожа весьма… эмоциональна, — Маверик указал на дверь. — Прошу вас. Кофе? Чай?

— Я не думаю…

— Мне латте с лавандой! Ей тоже, — Свята опять дернула меня за руку. — Деда, смотри, кого я привела!

И вдернула меня в комнату.

Что сказать.

Князь был… князем. И упырем.

Или сначала упырем, а потом князем? Спокойно, Яна. Главное, вслух не ляпни. Думай…о чем-нибудь серьезном в конце-то концов! У тебя же мозги имеются. И даже иногда работают.

— Доброго дня, — я дернулась было, чтобы изобразить поклон, как нас учили-то на факультативе по этикету, потом запоздало сообразила, что в джинсах реверансы не делают и просто согнула спину, надеясь, что этого хватит.

Хотя…

Я сказала, что мозги иногда работают? Зря… точнее работают они, похоже, исключительно по праздникам. А ныне день был будним.

Князь сидел на стуле с высокой спинкой, причем, стул был строгих очертаний и напрочь лишенным позолоты, но поди ж ты, все одно на трон походил.

А князь…

На князя.

Сотня лет? Ему больше пятидесяти с виду не дашь. Высокий. Тонкокостный. И с возрастом иные черты стали заметнее. Эта вот характерная белизна кожи да синюшность сосудов на шее. Будто роспись по фарфору. Тонкая кость.

Хрупкая.

С виду. На самом деле у них кости куда прочнее человеческих. И мышцы более плотные. В мышей летучих оборачиваться упыри не умеют, зато почти все в той или иной степени обладают ментальным даром. А менталисту управлять летучими мышами…

— Это дед мой… четвероюродный. Кажется. Не уверена, — Свята подошла к старику и обняла его. — Он хороший.

Князь привстал и поклонился.

— Доброго дня, — произнес он. — Рад видеть новых людей…

— Яна. Ласточкина, — желания называть то, второе имя, не было. — Меня направили… участковой ведьмой.

— Её дядя Саша привез. Вчера. А потом уехал.

А глаза у него красные. И снова нормально. Частичное обесцвечивание сетчатки в совокупности со вторичной пигментацией. Что-то там откладывается, то ли оксид железа, то ли не оксид, то ли не железа. Не помню.

Малые народности факультативом шли!

— И даже не поздоровался, — пожаловалась Свята.

— Присаживайтесь, — князь указал мне на кресло, что стояло у камина. А было и второе, в нем я только сейчас заметила женщину.

Очень красивую женщину. Такую, какой может быть только ведьма. Причем сильная.

И смотрела она на меня…

В общем, дружбы не получится.

Я подошла к своему месту и осторожно опустилась на край. Вот… и дальше что?

— Думаю, ваш вопрос мы решим, — князь обратился к ведьме. Это, надо думать, та самая Цисковская. — В этом и вправду есть смысл. Но мне нужно подумать.

— Безусловно…

Взмах ресниц.

И флер очарования растекается по комнате. Причем такого вот… грубого, что ли? Тяжелого, душного, как старинные духи. Я поерзала.

И промолчала.

— Не смею вас задерживать, — произнес князь с явною насмешкой. И стало быть, почуял? Говорят, что чем больше сила, тем ниже чувствительность, не знаю, правда или нет, но вот эти ведьмины штучки я всегда легко улавливала. И теперь шкура зудела. Я с трудом сдерживалась, чтобы не поскрести руку. — У вас, должно быть, еще много дел.

Цисковская молча поднялась.

С виду ей слегка за тридцать. А на самом деле может быть и пятьдесят, и шестьдесят… и больше. Ведьмы стареют медленней, да и живут дольше. И… и если сильные.

Я теперь сильная?

Потенциально.

— Свята, деточка, будь добра, загляни к моему дорогому правнуку. Он будет очень рад тебя видеть.

Возражать Свята не посмела. И мы остались с князем вдвоем. Он смотрел на меня. Я на него. Наверное, это было не просто невежливо, но даже нагло с моей стороны, однако губы старика дрогнули.

— Ведьма, стало быть… участковая.

— Да, ваше… сиятельство.

Или светлость?

Демоны… я забыла. Я… я ведь никогда прежде не общалась с аристократами, ну, кроме Гришки. А его светлостью я называла в шутку. Правда, Гришка злился на такие шутки…

— И чего тебе понадобилось в моих владениях, ведьма?

А его сила тяжелая, темная, что плита могильная. И пусть пока не придавила, но чую, что может. Накроет с головою, и останусь я… нет, не в кресле, в земле этой, которая и вправду его.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я… на самом деле меня сюда сослали. Бывший мой…

Вряд ли сиятельному князю интересно.

Но…

Я вдруг заговорила. Причем, вполне себе отдавая отчет, что говорю, пусть не совсем по собственной воле, но так должно.

И рассказываю обо всем.

О приюте.

Жизни своей нехитрой. Гришке. Любви нашей, из которой ничего не получилось, да и не могло, как теперь понимаю. Об участке.

Работе.

О возвращении Гришкином. Предложении, которое больше на ультиматум походило. Афанасьеве. Книге. Силе…

Я говорила, пока в горле не пересохло. И потом тоже. И замолчала только, когда мне дозволили. Ментальные способности? О да, князь был сильным менталистом.

— Выпей, — велел он. И я почти не удивилась, обнаружив в руках фарфоровую чашку с шапкой пены. — Кофе Маверик варит чудесный.

И главное, не соврал.

Я сделала глоток и зажмурилась. Легкая сладость и тонкий аромат лаванды, который скорее угадывался, чем ощущался. Нежная карамель и ореховое послевкусие.

— Не сердись, — князь чуть сдвинулся в кресле. — Моя земля. Мои люди. Я за них отвечаю.

— Я… понимаю.

Как ни странно, я и вправду понимала.

С его точки зрения что? Явилась какая-то странная девица, пусть даже внучка её в дом притащила, но так дети кого только не тащут, что котят, что щенят, что ведьм приблудных. А взрослым решать, можно ли с этой ведьмою ужиться.

И чего от нее ждать.

— Хорошо. Что делать думаешь?

— И вправду не знаю, — я пила кофе, сдерживая дрожь в руках и наслаждаясь каждым глотком. — Наверное, что и положено. Приемный пункт организую. Буду людей ждать. Амулеты там делать, заговоры читать. Кладбище… есть же здесь?

— Конечно.

— Вот. Наведаюсь.

— Там спокойно, — махнул рукою князь. — Я чую.

— Хорошо. Но мне ведь положено. Отчеты отправлять. Конкретные замеры. В госпиталь, думаю, меня не пустят. Хотя… тоже должны бы.

— Если надо, то пустят. Но она, пусть и своеобразная женщина, однако дело свое знает, — князь позволил себе улыбку. Надо мной смеется? Или над Цисковской?

Над нами обеими с нашею возней.

— За мной… если я правильно поняла, придут. И…

И что мне делать?

Защиты просить? Это логично ведь.

Чуть наклоненная голова.

— Боишься?

— Боюсь, — врать не смогла бы, да и не хотелось. — Я ведь не урожденная ведьма. И сила меня не признала, то есть почти уже, но все одно ей время надо, чтобы привыкнуть. Процесс небыстрый. А стало быть, отобрать её не так уж сложно. Со временем мы, может, сживемся… скорее всего… но подозреваю, времени у меня не будет. А что я могу противопоставить? Так что… да, боюсь.

— Ты можешь уехать. Спрятаться. Я помогу.

Наверняка.

И ведь не надолго. Скажем… пока Машенька родит. Или пока сила со мною не сроднится. Сколько? Пару месяцев? Год?

— Нет, — я покачала головой. — Это не выход. Он ведь её поймать хочет. Афанасьев. Жену свою бывшую. Поэтому и затеял все это вот… а я так, под руку подвернулась.

Оно бы, конечно, приятнее было бы сказать себе, что дело исключительно в моей избранности, в том, что Афанасьев пару лет рядом проработал, убедился, что я всецело достойна этакого дара. Но себе врать глупо.

Я просто оказалась под рукой.

Ну и да, знал он меня чуть лучше, чем иных ведьм.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Возможно… — если у кого и спрашивать, то у того, кто истинный хозяин. — Мне… будет легче, если я узнаю чуть больше.

Я огляделась, но столика, на который можно поставить чашку, не обнаружила.

— Обед скоро, — князь сменил тему. — В моем возрасте привычки значат много. Вот после обеда и поговорим… обо всем. Заодно внуков глянешь, ведьма… раз уж ведьма.

Наверное, это было честью. Та же Цисковская точно не отказалась бы, но…

— Боюсь, я не одета должным образом.

Князь отмахнулся.

— Времена ныне… эти как там их… демократичные. Так что я привык. А обедать надо. Даже ведьмам. Особенно молоденьким бестолковым ведьмам, которые забивают голову всякой ерундой.

Меня убить собираются.

И силу отнять.

И возможно, эта самая Розалия — настоящая темная ведьма. Не говоря уже о прочем…

— Заговоры, девонька, убийцы и все такое, — наставительно произнес князь. — Они никуда не денутся. Сколько бы ты ни прожила… а вот хороший обед — это то, что стоит ценить.

Глава 11

Обедали тут в столовой.

В малой.

Как-то даже боязно спрашивать, как большая выглядит, если в малой стол метров двадцати длиной. Ну и да, темное дерево, подсвечники под серебро или скорее даже серебряные. Салфетницы. Салфетки накрахмаленные. Вазы с живыми цветами.

Хрустальная люстра свисает на цепях.

И ощущение полной себя неуместности.

Князь вел меня, любезно рассказывая обо всем, что на пути встречалось, начиная с портретов родичей разной степени близости — уже на третьем портрете я окончательно запуталась, кто кому и кем приходится — и заканчивая всякого рода историческими артефактами, вроде китайской вазы, что принадлежала некогда императору Цы и была подарена… кем-то там.

Кому-то там.

Главное, что все это было мило, вежливо и так, будто бы я была не случайной гостьей, а человеком, если не близким, то всяко хорошо знакомым.

И место мне досталось по правую руку.

Напротив меня устроилась Свята, которую окружающее великолепие нисколько не смущало. Чуть дальше сел лохматый юноша в цветастой гавайской рубахе и пляжных шортах. А уже за ним — молчаливый парень характерно-бледного вида.

— Мои внуки, — сказал князь. — Морислав.

Этот парень был еще более рыжим, чем Свята, к тому же веснушчатым до крайности. Он поднял руку и помахал, обозначая, что он и есть Морислав.

— И Горислав.

В рифму. Почти.

— А это Яна Ласточкина, наша новая ведьма.

— А на кой нам ведьма? — откровенно удивился Морислав.

Вот… вот мог бы что-то новое придумать, право слово, а то я себя неполноценной ощущать начинаю. Ненужной. Ведь не скажешь же, что я тут тоже не по собственной воле.

— Тебя не спросили, — князь чуть нахмурился.

— Да ладно, деда… я ж так. Извиняйте, ежели чего, — Морислав дотянулся до вазы и вытащил из нее цветок, который протянул мне. — В знак мира…

Ага.

Только вытащил он белодремник, который аккурат на языке цветов говорит о подозрениях и неприязни. Но я ничего. Взяла. И улыбнулась.

Того, кто в детском доме вырос, языком цветов не проймешь.

— За вами, охламонами, присмотрит заодно уж… тут же ж это… балаган ваш.

— Наш? — удивился Мор, стащив с тарелки пару тарталеток. — А… это ты про невест. Я вчера ходил гулять.

— Кто бы сомневался, — князь сказал это в сторону.

— Ничего такие… некоторые с прошлого году, но большею частью новые. Непуганные…

— Только попробуй! — князь пригрозил внуку вилкой.

— Да я ж так… я ж не собираюсь. Просто… сугубо теоретически! И вообще мы тут не при чем! Они сами!

— Что сами?

— Все сами!

— Устроили… представление. Вековые традиции…

— Попрали… — согласился Морислав.

Передо мной появилось блюдо с чем-то весьма красивым и вкусно пахнущим. Шарики какие-то в соусе. И рядом зелень. А еще крупа, не рис, не пшено… ладно, я не привередливая, а с учетом, что утренний бутерброд давно остался в прошлом, попробую.

—…предки…

—…в гробах ворочаются, глядя на непотребства наши…

Мясо оказалось нежным и сочным. К тому же шарики начинены были сыром. Кажется. С орешками и травами. Кажется. Главное, никогда такого не ела и…

— А вы что думаете?

— Что? — от медитации над тарелкой — все-таки князь в чем-то прав, жизнь длинная, врагов в ней будет много, в отличие от вкусных обедов — меня оторвал вопрос.

— О традициях, — князь глядел с насмешечкой. — Семейных.

— К сожалению… — я отложила вилку. — Вряд ли чем помогу. Я в детском доме росла. Поэтому о традициях семейных представление имею слабое.

Вот сказала и пожалела. Все-таки язык у меня длинный чересчур. И за столом повисла неловкая пауза.

— Но мне интересно, — я покосилась на князя. — Какой в этом смысл? Вызывать всех этих девушек. Собирать их.

— Это весело, — пожал плечами Мор. — Конкурсы там… помнишь, как они блины пытались жарить? А я сковородки кое-чем смазал…

— Ты? Это был ты⁈ — возопила Свята. — Да я… да…

— Ой… извини, это шутка была…

Князь покачал головой.

— Бестолочи.

— А в самом деле, — раздался тихий голос княжича. — Какой в этом смысл, деда? Это же не логично.

— Что именно?

— Конкурсы… допустим, те же блины или в целом кулинарный тур. Да, кто-то умеет готовить, кто-то нет. Но ведь вряд ли моя жена должна будет готовить сама. У нас вон повар имеется, и кондитер отдельно, не считая кухонной прислуги.

— Разбаловал я вас…

— Ну или вот шитье взять? — продолжил княжич. — Давно уже никто не шьет одежду сам. Эта традиция напрочь устарела. Красота? О красоте вообще у всех представления индивидуальные.

— И поэтому тебе никто не нравится?

— Не поэтому, но да… ладно, выберу я кого-то из финалисток. Женюсь. Да, она будет уметь готовить. Или шить-вышивать. С общепринятой точки зрения будет даже красива. Но каким она при этом будет человеком? Каков её характер? Мировоззрение…

— Точно разбаловал. В мое время жену выбирали не по мировоззрению.

— Ну-ну, поэтому бабушка появляется здесь раз в двадцать лет и то проездом.

Бабушка? Стало быть… ну да, если князь выглядит бодро, то почему его супруга должна быть хуже? Интересно, а эта ведьма, Цисковская, знает?

Или может, они в разводе?

Князь нахмурился.

— Или папеньку с маменькой вот взять? Они ж друг друга глубоко и искренне терпеть не могут. Хорошо, развелись, наконец…

— Ладно, — сказал князь. — Раз тебе не по душе традиционные конкурсы, проводи свои… по мировоззрению… или чего там. Только…

— Я не хочу жениться сейчас! И в прошлом году не хотел. И в будущем, может, захочу, а может, нет! Да и зачем вообще мне жениться⁈

— Чтобы род продолжить.

— У тебя трое сыновей. У моего деда тоже трое сыновей, то есть, у меня помимо папы — двое дядьев. И еще тетка. Сколько у меня кузенов? Близких? И это не считая родных старших братьев? Да ничего-то с родом не случится, если я вдруг не обзаведусь наследниками!

— Ага, — согласился Мор, поскребши себя за ухом. — И я так бате сказал.

— А он?

— А он подзатыльника отвесил, чтоб, стало быть, не умничал.

Мор потел макушку.

— Обидно…

— Этак последние мозги отобьет, — не выдержала Свята и показала кузену язык.

— Деда, а она обзывается!

Я опустила взгляд. Одна тарелка сменилась другой, причем я точно не скажу, когда именно это произошло. Но ничего, рыбу я тоже люблю.

— Начинаю думать, что жениться вам и в самом деле рановато… однако традиция — это традиция…

— Ага, а налоги — это налоги, — не удержался княжич. — И в целом подобный фестиваль оказывает благотворное влияние на экономическое развитие региона. По сравнению с прошлым кварталом продажи…

Князь прикрыл лицо ладонью.

А я что? Я рыбу ем. Вкусную. Сочную. В каком-то сложносочиненном соусе, который и сладкий, и мягкий, с легкой кислинкой и фруктовой свежестью. В жизни бы не подумала, что такое с рыбой сочетается.

— А Яна участвовать не хочет! — наябедничала Свята, которая рыбу ковыряла явно без особой охоты.

И все, позабывши про экономическое состояние региона, замолчали и посмотрели на меня. С удивлением и даже будто бы с укоризной.

— Извините, но какая из меня невеста? Я и готовлю не слишком хорошо… шить и вовсе не умею. Носки заштопать смогу или там дырку какую, но и только. И вообще не готова я к столь резким переменам в жизни.

— Вот! Даже она не готова! — радостно подхватил Мор. — А она уже старая…

Я?

Охламон рыжий!

— Мда… с подзатыльниками дядя явно перебарщивает, — Свята ткнула братца вилкой в бок. — Кто ж женщине такое говорит?

— Но она ж и вправду… извините, я не нарочно! Я просто говорю раньше, чем думаю.

— Это потому что думает он исключительно о бабах или по праздникам, — заметил княжич. — Но о бабах чаще.

— Так бабы и случаются чаще, чем праздники, — это Мор сказал вполне искренне. — Но и вправду… сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— Вот… старая уже!

— Сам ты старый! Мне тоже двадцать восемь! — возмутилась Свята.

Ей? Да ей больше шестнадцати не дашь!

— Ты — другое дело, — возразил княжич. — Нельзя сравнивать вашу продолжительность жизни и обыкновенного человека. Хотя, конечно…

Глаза у него были красными, прищуренными.

— Сейчас… раньше сил у вас было куда меньше. Я бы сказал, катастрофически мало, — это он произнес спокойно и явно не потому, что хотел меня обидеть. Кажется, такая вещь, как чужая обида Горислава волновала в последнюю очередь. — Между тем последние исследования подтверждают устоявшуюся парадигму наличия прямой зависимости продолжительности жизни от степени выраженности дара.

— Когда ты так говоришь, мне хочется хряснуть тебя по лбу, — Свята взвесила в руке вилку. — У тебя вот мозгов слишком много порой.

— Следовательно, можно сказать, что до последнего времени ваш биологический возраст вполне соответствовал фактическому.

Старая.

Мать вашу же ж… я старая. А я себе казалась молодой, потому что… потому что ни один человек в здравом уме не скажет, что двадцать восемь — это много. Это ведь даже не тридцать.

— Вместе с тем переданная сила воздействует на физиологию, что приведет к замедлению естественных процессов…

— Мы уже поняли, Гор, — жестко оборвал князь. — Хватит.

И наверное, стоило быть благодарной.

— Так вот… я что хотел сказать.

— Ты уже наговорил не на одно проклятье, — пробормотала Свята.

— В данный момент времени вы все еще пребываете в фазе открытого репродуктивного окна. И поэтому вполне можете принимать участие в отборе.

— Спасибо, но что-то не хочется.

— Разумно, — княжич со мной согласился. — Совершенно бестолковое действие.

Князь закатил очи.

А нам подали кофе.

И чай в высоком стеклянном чайнике, до того прозачном, что казалось, будто вот эта янтарная жидкость с распустившимся в ней цветком сама собой обрела форму.

— Да ладно, зато весело, — Свята потянулась к пирожному.

Их тоже подали.

Махонькие корзиночки, укрытые облаками взбитых сливок. Фруктовые палочки. Темные блестящие шары, столь глянцевые, что смотреться можно.

И… кажется, я объелась.

— Вот это попробуй, — Свята указала на что-то вытянутое, похожее на черную лодочку, на которой закрепили тройку шаров. — И вот то тоже. Все попробуй. А то кондитер опять обидится. И этих не слушай. У Мора мозгов нет.

— Я еще молодой! — обиделся Мор, но как-то не всерьез, что ли. — Мне еще рано думать. Мне, главное, папу слушать. Ну, когда получается.

— А Гор он вообще не от мира сего.

— Просто мое мышление практично и рационально.

— Слишком уж… — князь пил черный-черный кофе. — В кого ты только пошел… хотя ладно, твой отец приедет, пусть и разбирается. Со всем.

— Папа? — у Гора ровная горка безе треснула, выпустив клубнику с… с чем-то. — Он приедет? Когда?

— На днях обещался.

— А зачем?

— Понятия не имею.

Вкус у пирожных потрясающий, но, кажется, я все-таки объелась совершенно бесстыдным образом. И то, что в представлении нормальных людей бесстыдство и ведьма — синонимы, меня ничуть не извиняет.

— А… деда… а если его? Того?

— Выражайся яснее, рациональный ты наш.

— Папу женить. Смотри, если исходить сугубо из технических моментов, — Гор даже поерзал. — Он ведь свободен?

Князь нахмурился.

— Развод они еще десять лет тому оформили. А клятв никаких не приносили… Он, может, не первой молодости, но…

— Репродуктивное окно еще не закрыто? — в тон ему ответил князь.

— Именно! И с точки зрения брачных уз он куда более интересен, нежели я. Жениться ведь не обязательно. Но если мы заявим, что он участвует, это придаст мероприятию размах.

— А тебе размаха мало?

— Можно будет рекламу дать… — Гор зажмурился, явно предвкушая. — Контекстную. У меня есть хороший SMM-щик. Он давно проекты ведет… это будет бомба!

— Он тебе уши оборвет, — осторожно заметил его кузен. — И мне тоже…

— Это если сами. А если дед скажет… ну я-то ладно! Я и вправду молодой слишком, чтобы жениться. А он столько лет одинок… даже любовницы толковой нету. Тут же, мало ли, вдруг да кто глянется…

Что-то я этому неведомому мне княжичу посочувствовала.

Уговорят же.

Как пить дать. Вон, у князя и выражение лица презадумчивое, и пальцами шевелит, то ли стул гладит, то ли…

— А я… я на себя конкурсы возьму! — добил Гор.

— Мы! — рыжий его кузен подпрыгнул. — Вместе! Всех оконкурсим! Никто не уйдет обиженным.

Свята кивнула.

И облизнулась. Предвкушающе так…

Глава 12

— Дети, — наша с князем беседа продолжилась в той же гостиной, в которой началась. — Все-таки еще дети…

— Тогда зачем? — робко поинтересовалась я. — С этой женитьбой… он и в самом деле, как мне кажется, не совсем готов жениться. Какой смысл?

— Обычай, — князь на вопрос не рассердился. — Времена ныне другие. Моему прапрадеду было пятнадцать, когда он стал главой рода… война. Да…

Он опустился в кресло.

— Тогда-то и взял он себе жен.

— Жен?

— Трех, — уточнил князь. — Тогда многие рода оскудели. И даже те, кто кланялся Единому богу не стали возражать, ибо и государь первым привел в свой дом нескольких женщин.

Что-то подобное нам рассказывали. Правда, как раз в императорском доме многоженство в итоге не прижилось. Слишком уж много проблем возникало с порядком наследования, родней супругов и прочим.

— Времена были смутные. Опасные… и род мог прерваться. Дети у нас не так часто появляются, особенно тогда-то… ныне вон, выпил таблетку и хорошо. А прежде…

Ну да, упырями их прозвали не за бледность лица и общую томность обличья.

— Главное, что с того и пошло, — князь позвонил в колокольчик и сказал. — Чаю подай. Не люблю от так разговаривать…

А вот та ведьма, помнится, за пустым столом сидела.

И это знак?

Что я по сердцу князю пришлась? Или просто устал он от бесед? Все-таки возраст немалый.

— Так вот, обычай и сложился. Как княжичу шестнадцать лет исполняется, так ему жену искать и начинают. Правда, раньше как-то оно проще. А этот вот… волю дай, он из своих лабораториев носу не покажет, — князь ворчал, но как-то не зло, скорее уж печально. — Ни с друзьями посидеть, ни погулять куда… я уже и клубу открыть дозволил, чтоб, значится… а этот…

— Может, просто интроверт? — предположила я.

— Чего⁈ Что за срам…

— Это в том смысле, что одиночка…

— А… так бы и сказала. Твоя правда, еще тот бирюк. Только с Мором и ладит. Ну да ничего, зато голова светлая.

Уж не знаю, кого он там утешал. Мне-то до юного княжича особо дела не было.

— Зато друг у него…

— Братец. Пятиюродный вроде… это да, у этого шило под хвостом. На месте не усидит… ты на них не обижайся. Они не по злобе, так, дурь в крови гуляет. Все ж и вправду мы и стареем медленно, но и взрослеем тоже, особенно теперь, когда нужды в том особой нет. Ничего, пускай гуляют…

И рукой махнул.

А я что? Я не против. Пускай и вправду гуляют. И обижаться на детей за прямоту их как-то глупо, что ли.

— Что до твоего наследства… тут сложно все.

Это я уже и сама понимаю.

— И началось задолго до твоего рождения. Боюсь даже, что лично вот ты к делам нашим отношения вовсе не имеешь. Но теперь уже, раз силу приняла, то придется и прочее…

Князь чуть прикрыл глаза.

— Земли сии еще во времена незапамятные заповедными слыли. В том смысле, что человеку обыкновенному в иные места ходить строго-настрого заповедано. Если жить хочет. Оно-то ныне сказкой кажется. Да и сам я, признаюсь, не ведаю, сколько во всем том правды. Леса окрест стояли.

Они, помнится, и сейчас никуда не делись.

И хочется поторопить князя, чтоб сразу к делу, но будет это не просто нагло с моей стороны, но еще и неуважительно.

— А в тех лесах жили те, кого ныне… меньшинствами называют, — князь это слово почти выплюнул. — Придумали, право слово… тут ведь источник есть.

— Я слышала.

— Слышала…

— И про рощу… в нее Афанасьев пошел.

— И тебе заглянуть стоит, но сперва днем. Так, глядишь, и уйти сможешь, ежели чего.

Желание заглядывать в рощу, изначально отсутствовавшее, вовсе испарилось. Князь ведь явно не уверен, что уйти смогу.

— Но да, роща та — это еще с тех времен… давних. Весьма. И в той роще дуб стоит.

А под корнями его — сундук серебряный. В сундуке заяц, в зайце утка, а в ней — яйцо, в котором игла со смертью Кощеевой.

Нет, что-то тут уже совсем не то.

Он ведь не шутит?

— А меж корней его источник и открывается, тот, который…

— Не зарегистрированный?

— И это тоже… на самом деле не он один такой, — князь принял чашку из рук Маверика. Вторую подали мне. Причем возник Маверик словно из ниоткуда. Вот не было. И вот есть. И ладно бы сам, но ведь со столиком на колесиках, а на столике — сервиз фарфоровый с серебряною сахарницей и прочими штучками. Я только и смогла, что моргнуть и чашку взять. — Есть вещи, о которых не принято говорить. Не то, что сие тайна великая, скорее уж не для всех они, ибо непростые.

Чай легкий, травяной, а вот что за травы разобрать не выходит. Тоже вот… ведьма.

— Сама глянешь и поймешь… дело в ином. И рощу ту, и источник от испокон веков ведьмы хранили.

Князь на меня глянул.

Молчу. Сижу вот с чашкою в руке.

— Афанасьевы? — уточняю тихо.

Он чуть опускает голову. Стало быть, угадала.

— Говоря по правде, что она там делала, не знаю. Мне туда хода нет.

— А…

— Предки мои в земли эти пришли по государеву слову. И не скажу, что здесь им сильно обрадовались. Да, мы тут научились сосуществовать… к общей выгоде. Ибо и сильной ведьме в чащобах тоскливо. Главное, что мы помним. И они помнят. А потому не след мне там бывать… никому из моего рода. Недобре выйти может.

Ага.

Чаек прихлебываю и слушаю дальше.

И запоминаю.

Недобре.

Настолько, надо думать, недобре, что от этого «недобре» любопытство на сотни лет отбилось. Ведь спорить готова, что тогда, в те самые времена незапамятные, боярин Лютый не удержался, полез поглядеть на рощу, на источник и на ведьму, его стерегущую.

Ну и поглядел, надо полагать, так, что потомкам заповедовал.

А мне, значит, туда аккурат и надобно.

Днем.

— Наина как-то помянула, что не все двери надобно отпирать… правда, спохватилась, отшутилась. Так вот, ежели что, то… — князь развел руками, словно извиняясь. Вздохнул. — Но то дела давние. А что до недавних, то от испокон веков род Афанасьев на землях сих стоит. Жили они тут задолго до моих предков.

Это я уже знаю. Рука сама к кольцу потянулась. Вот как так… сон же был. Сон и только. И даже если что-то там, нематериальное, тонкое, то… то там. А кольцо тут. И вполне себе материальное. Металл нагрелся, да и полное ощущение, что вот оно-то — мое.

Живое.

— И Наина должна была передать знания дочери.

— Не вышло?

— Не вышло… точнее… я тогда молодой был. Не больно-то сюда заглядывал. А что, жизнь кипит. Кровь кипит…

У упыря? Ладно, молчу.

— На подвиги тянет… тут тогда мой дед-то сиживал, порядки блюл. А я наездами. Но Наину помню. Красивая была. Как ведьма.

И взгляд чуть затуманился.

Я вежливо отвернулась к окну, за которым маячила чья-то до боли знакомая физия, причем не так, чтобы близко, скорее уж в кустах. И не одна. Из кипящей зелени высовывалась то одна рыжая голова, то другая, чтобы снова исчезнуть.

Дети.

Нет… вот им столько же, сколько и мне, а по ощущениям и вправду дети. Горькие. Или прав князь? Им взрослеть не надо. Я бы тоже не взрослела, когда б жила вот так, в любви и роскоши.

Зависть?

Пожалуй, что зависть.

— Как-то уехала она, а после вернулась, чтобы дочь родить… дед тогда сказал, что порядок у них такой. Что нельзя им привязываться. И любить нельзя. Что ничего-то хорошего из того не выйдет. Правда, когда я спрашивать стал, что ж так, то лишь отмахнулся… зарок, мол, чужой. И долг с проклятьем.

Все и сразу, стало быть.

А поподробнее? Не из любопытства, но если уж я силу приняла, то и все-то, что с этою силой связано, тоже. И зарок, и проклятье, и долг. Понять бы еще, перед кем.

— Главное, что дочка-то её влюбилась.

Ветки кустов зашатались и из них кубарем выкатилась Свята, правда, чтобы назад нырнуть.

— Наина-то её из дому не больно выпускала. Даже в школу. Но та упертая, сама стала ходить. Заявила, что времена ныне другие, что она образование получить хочет и все такое. Поступать даже думала… тогда они в первый раз с Наиной крепко поругались. И Алька уехала-таки. Документы подала в училище какое-то… не ведьмовского профиля, нет, обыкновенное, то ли кулинарное, то ли парикмахерское.

Ведьма-кулинар. Отчего бы и нет?

— Наина за ней отправилась. Но вернулась одна. И злая… с дедом что-то говорила, я уж тогда был тут. Потянуло к родным корням… — он чуть губу прикусил. — Силу мы имеем потому как земля нас приняла, но за то и мы обязаны её беречь. Вот… ныне я сижу. Детей у меня есть, но они-то свободны будут, никогда-то она раз за разом не зовет… земля. Но чую, или из внуков кто загостится, или правнук, даром, что бирюк…

Бирюк-интроверт.

— Как бы там ни было, дед Наине отказал. Не в праве он неволить Альку. Или силой возвращать. Или еще что. И вправду времена иные. Да и она вольная, даже от воли материнской. Наина крепко осерчала, но тут уж сделать ничего не могла. Сказала лишь, что всем больно будет. И как в воду глядела. Алька-то вновь появлялась. Сперва одна, после с пареньком каким-то… не буду врать, показался мне он толковым. И любил её. Поженились даже. Наина на свадьбу не пришла, хотя после уж заглядывала, что-то втолковывала Альке. И снова поругались. Паренек этот не захотел тут остаться. Его в Москву звали. И Алька за ним поехала. А перед тем отреклась от силы.

Сила во мне отозвалась глухой ноющей болью. Она помнила.

Сколько уж лет прошло, а помнила.

И обижалась. Не понимала, в чем её-то вина.

Ни в чем. Просто… если я правильно поняла, то ныне мне из Упыревки не уехать. Верно князь сказал. Сила от земли идет. И к земле тянет, пусть невидимой, но все одно цепью. Нам говорили, что старые ведьмы очень не любят дом свой покидать.

У меня пока дома нет, но… сила есть. Да такая, что…

— Муж для Альки стал светом в окошке. И да, сказала бы кому, стали бы отговаривать. Хотя… ведьму переубедить? Нет, это не выйдет… уехали. Алька и муж её молодой. Наина осталась. А уж потом, лет через пять Алька вернулась. С сыном…

— Что…

— Я спросил как-то, да не ответили. Глянули так, что… в иных ранах не след ковыряться. Я и не стал. Сказал, что на землях моих у неё всегда будет, что крыша, что жизнь тихая. И сдержал слово… но она надолго на этом свете не задержалась. Увяла, что цветок тот, хотя в конце с Наиной помирилась. И та пыталась дочку тянуть, да…

Ведьмино слово крепко.

Даже в сердцах сказанное или по глупости.

— Сама-то Наина, конечно, как дочка уехала, пыталась что-то сделать… я так думаю. Пару раз уходила, да все без толку. Как-то обмолвилась, что расплата то, да не за Наиной сотворенное. А вот внука она любила крепко. Но…

Силу он не принял.

Да и принял бы, куда её, если ведьмаки и вправду… странно, что нам о таком не рассказывали. Хотя, как понимаю, нам о многом не рассказывали. Интересно, только тем, кто на широком профиле учился? Или просто остальные без того знали? А нам оно не надобно.

— Но нашел, кому силу передать, что уже добре.

— Думаете? — у меня вот насчет этого «добре» имелись сомнения.

— Уверен… почти. Ишь, расходились… ты это, девонька, не чинись, ежели чего. Обращайся. Я тут не так сижу, за титулом, а чтобы порядок на землях блюсти, — князь произнес это наставительно. — Что до прочего же… то да, думаю, права ты. Наина крепко эту вот супружницу внука своего недолюбливала. Тут уж, может, сама по себе, а может, и вправду причина имелась какая, отличная, мне не понятная. Главное, что да… книгу она получить пожелает.

— И что мне делать?

— Ничего. Сперва попытается добром. Уговорить там, или выкупить. Может, еще чего придумает. Ведьмы на выдумку горазды. После обманом вытянуть попробует. Или наймет кого. Украсть бы украла или отняла бы, да не из тех книга вещей, с которыми так можно.

И это дает слабую надежду выкрутиться.

— А если она… если отнять попробует. Не книгу. Силу мою… и есть ведь ритуалы. Запретные, но есть.

Князь чуть склонил голову.

— И… тогда как?

— Тогда тебе придется тяжко. Сходи в рощу. Завтра. К полудню ближе. Поищи родник. Только будь осторожна. Вода в нем больно студеная. Иные с нее хворать начинали крепко… а то и вовсе, — он махнул рукой. — Все, девонька, устал я. Иди. Мои охламоны дом тебе покажут, проводят. Денег-то на обзаведение дали?

— Дали.

— Вот и чудесно. Но коли мало, то говори. Мы тут ценим хороших специалистов.

Аудиенцию, судя по всему, можно было считать оконченной.

— Погодите… то есть, извините за наглость! Просто… а если эта женщина, если она темная ведьма? Если… она убила Наину? И свою дочь? И теперь…

— Это было бы слишком просто. И хорошо.

— Почему?

— Потому как всего-то и надо было бы, что ведьму убрать… но нет, смотрел я Розалию. И Наина смотрела. Дури в ней много, но вот тьмы, той нету… Как и крови пролитой. Ведь не бывате такого, чтобы кровь пролить и не замараться.

— Но ведь девушка…

— Рак, — князь прикрыл глаза. — Он со всеми случается. Наина тогда увидела. Она и советовала плод вытравить и лечиться. Только… как сказала, шансов было бы немного. Есть какой-то такой от особо гадостный рак, который при беременности начинается.

Значит, совпадение?

Только… не верю я в совпадения. Ничуть. И князь недоговаривает. И все тут недоговаривают. Играют в свою игру.

— Спасибо, — я поклонилась, как положено. И даже вполне искренне. — Я постараюсь не обмануть ваших ожиданий…

— И в невесты запишись.

— Но…

— Приглядишься к девкам, повеселишься. А то и вправду жениха найдешь… я ж говорю, мы о своих специалистах заботимся.

И усмехнулся этак, преехидно.

Вот и что ответить? Что не чую я в себе тяги к брачеванию? Что напрочь её у меня отбило? И даже не Гришка в том виноват, а обстоятельства, которые так вот по-глупому сложились.

— Хотя… иди уже. Маверик и запишет. Данные в канцелярии, небось, будут… и ты уж постарайся. Не урони престиж Упыревки.

Только о нем и осталось думать.

Глава 13

Ждали меня трое.

— И что деда сказал? — Свята подпрыгивала на левой ноге, правую прихвативши рукой. На руке этой болтались путаные веревочки, на них — бусинки, которые сталкивались и позвякивали. — Девяносто два… девяносто три…

— Велел в невесты записаться. Точнее сказал…

— Девяносто пять… Маверик запишет? Вот и отлично! А платье у тебя есть?

— Какое?

— Девяносто девять! — подхватил рыжий Мор. — Сто!

— Фух! А я говорила, что смогу! Не верил! Он мне опять не верил!

— Мне кажется, — Гор, державшийся чуть в стороне, поправил очки. — Что в данном случае вопрос не лежит в плоскости доверия, но скорее уж представляет собой пример манипуляции, основанной на сомнениях в способностях…

— Сволочь! — перебила Свята и кинула в кузена одуванчиком, от которого тот уклонился. — Я с тобой разговаривать не буду!

— Счастье-то какое!

— Как мне до дома добраться?

Мор спрятался за спиной сколько-то юродного братца и оттуда показал язык. Свята запыхтела и демонстративно отвернулась.

— С этой целью мы вас и ожидаем, — спокойно сказал Гор. — Я предположил, что вам понадобится транспорт. В вашем личном деле имеется пометка о получении вами прав.

Было такое дело.

Инициатива моего начальника. Бывшего. И курсы, оплаченные отделением. К слову, училась я с воодушевлением, но ровно до тех пор, пока не поняла, что я и техника — вещи глубоко не совместимые.

— Гор тебе машину приготовил! — выдала Свята. — Правда, какую-то не слишком красивую…

— Она в отличном техническом состоянии. С малым процентом эксплуатационного износа…

— Спасибо, — тихо сказала я. — Только я вожу не слишком хорошо. И практики давно не было.

Вот с той поры, как экзамен сдала, то и не было.

— Тогда чур я за рулем! — предложила Свята.

— Или я!

— Возможно… вам будет лучше остаться дома, — предложила я.

Ладно, если сама разобьюсь. Обо мне горевать станет лишь Афанасьев. Да и не столько обо мне, сколько о рухнувших коварных планах ловли темной ведьмы.

— А кто тебе дом покажет? — Свята вытащила откуда-то ключ на веревочке. — И вообще, мне тоже домой надо…

— А я провожу! — Мор попытался дотянуться до ключа, но тот исчез столь же быстро, как и появился. И не понять где, потому что одежды на Святе было немного. — Ну, чтобы к вам никто не пристал.

И плечами повел.

Что сказать, фигура его впечатление производило. На кого-то — наверняка.

— Если вы не возражаете, я бы хотел проверить кое-что, — сказал Гор уклончиво. — Для чего мне необходим визит в дом. К слову, я подумал и понял, что был некорректен, указав вам на ваш возраст. Люди женского пола относятся к подобной информации с удивительной предвзятостью.

— Ничего страшного, — я подавила вздох. Отделаться от этой троицы, которой просто было скучно, а ведьмин дом — все приключение — не выйдет. — Так где машина-то?

Темно-зеленая «Нива» сияла лаком и хромом. В салоне пахло химией, но не сильно.

А хороша…

Я ведь подумывала о машине. Нет, не всерьез, конечно. Пусть даже зарплата участковой ведьмы была повыше средней, пусть даже с машинами у меня не слишком ладилось, но все одно… хотелось. Просто иррационально. Чтобы вот за руль. Чтобы поехать, поглядывая на всех свысока. Чтобы доказать себе, что я настолько успешна, чтобы машину купить.

А вот с точки зрения здравого смысла как раз смысла в машине и не было. Жила я рядом с опоркой, участок тоже был невелик, да и обходы плановые сподручней было на ногах делать.

А машина…

Это ведь роскошь. Её купить мало. Её содержать надо. Ну и пользоваться тоже.

— Хорошая, — сказала я, вставляя ключ в замок зажигания. Благо, спорить Свята не стала и упомянутые ключи отдала сразу.

Модель не самая новая, но видно, что о машине заботились. И значит, если мне повезет, она заведется.

Мне повезло.

Мотор чихнул и заработал.

— А метла у вас есть? — поинтересовался Мор, пытаясь подняться с заднего сиденья. Устроился он в центре, а потому в левую его руку вцепилась Свята, в правую — Горислав. Впрочем, их Мор, кажется, не заметил. — Такая, чтобы летать?

— Нет. Ведьмы не летают.

— Я тебе говорила! Да сядь ты уже!

— И пристегнись, — добавила я, осторожно трогаясь с места. — Пожалуйста.

Как ни странно, мальчишка — а иначе я его не воспринимала — послушался. И сел. И пристегнулся. И даже молчал целых три минуты, аккурат хватило на дорогу выбраться. И потихонечку, не спеша…

— А вы умеете в сороку превращаться?

— Нет.

— А в ворону?

— Ведьмы ни в кого не превращаются, — я старалась вести аккуратно. Не хватало в первую же поездку разбить машину, к тому же служебную.

— А я превращаюсь!

— Вижу.

— Хотите посмотреть?

— В другой раз.

— А…

— Мне кажется или подобное многословие вкупе с пустым любопытством прежде было тебе не свойственно.

— Это ему просто Яна понравилась! — выдала Свята.

Я вздрогнула и едва не выпустила руль.

Не слушать.

Смотреть за дорогой. На дорогу. И… вон, улица показалась. Светофор впереди маячит. А улица-то прямая и асфальт гладкий, будто вчера уложенный. Дома аккуратные. Тротуар выложен цветною плиткой, желтой и зелененькой. Через каждые метров двадцать стоит куб, той же плиткой обложенный, а из него дерево высовывается. То есть, ствол. Корни-то в землю уходят, а кроны — над землей. И аккуратные, выстриженные идеальными шарами.

— Это неразумно. Вы разного возраста.

— Между прочим…

— Я имею в виду психологический возраст, — отозвался Гор. А Свята высунулась из окна и кому-то помахала. Не знаю, помахали ли ей в ответ.

— Дальше куда?

Город я все-таки не знала.

— Прямо! Вон до третьего светофора, под ним еще памятник будет, а потом налево и до конца.

— Прапрапрадед построил этот город квадратным. И теперь все улицы в нем идеально-ровные, — то ли пожаловался, то ли похвастал Мор. — Даже речка по линеечке течет!

— Это наиболее рациональный план, позволяющий в полной мере использовать ресурсы среды.

— Я ж не спорю…

Третий светофор был по счету третьим. А вот памятник я увидела не сразу, сперва приняла его за живую собаку, которая, правда, застыла под фонарем, задравши ногу.

— Не, Мор, она больше дяде Люту подходит, Горка прав…

Я вцепилась в руль.

Это дети.

Просто дети. Большие, бестолковые и уверенные, что знают жизнь. Да и болтают они не со злобы. Привыкли вот так. И чужие чувства… когда детям было дело до чужих чувств?

— Отец предпочитает женщин другого типа…

— Очень за него рада, — пробормотала я.

— Ему нравятся брюнетки с короткой стрижкой. И спортивные.

Спортивной я никогда не была. Да и брюнеткой тоже.

— Можно перекрасить… — предположила Свята. — И остричь.

— Не дамся.

— Ну или мелирование сделать… полосочками. Полосочка черная, полосочка белая.

— И получится женщина-зебра, — я повернула, куда указано. — Как дом узнаю?

— Узнаешь… нет, мелирование не подойдет. А если не остричь? Просто слегка подрезать…

— Ерунда. Что он у тебя любовниц таких таскает, так это да… — голос Мора гремел, заглушая рокот мотора. — Но надо от противного идти! Он же ни одной замужество не предложил, стало быть, не нравятся ему. Чтобы по-настоящему.

— Возможно, еще предложит, — нехотя признался Гор.

— Чего?

— Я… позвонил ему. После обеда.

Это когда мы с князем пошли чаи распивать? Гор поерзал.

— Хотел… предложить участие. В конкурсе.

— А он чего?

Подозреваю, не обрадовался.

— Сказал, что предложение глупое… и что он скоро представит мне одну женщину.

— Как представит, так отставит, — отмахнулась Свята. — Долго ли тут, умеючи… если что, вон, попросим Янку отворотное зелье сварить.

— Нет, — я действительно узнала дом издали.

Такое чувство, что… мой он. Весь мой. Целиком. С оградой этой — белые столбики и кованые решетки удивительной красоты. С красною крышей и желтыми, теплыми стенами, которые уже начал обживать девичий виноград. С темными окнами и кустами чубушника, усыпанного белым цветом.

— Не умеешь? — уточнила Свята. — Хочешь, я рецепт найду…

— Рецепт я и сама найти могу, — я остановилась у ворот. — Нельзя так.

Смотрят. С удивлением. И недоумением. Почему нельзя? Они же как лучше хотят.

— Во-первых, вы не знаете, что это за женщина…

— Очередная стервозина, — Свята скривила нос. — Будет ходить по дому, как по своему, и командовать. Горку учить станет.

— Даже если так. Это его выбор. А зелья… они опасны. И приворотные, и отворотные.

Все равно не понимают. Они не хотят вреда, наоборот, они хотят, как лучше. А разве можно, чтобы как лучше и во вред? Нет, конечно.

А у меня нет сил объяснить. И я глушу мотор.

— Приехали, — говорю. — У кого там ключ был?

Ворота отворились со скрипом. И чувство такое, что… не знаю даже, как описать. Остановилась на пороге. Дом не сказать, чтобы большой. Хотя по сравнению с прошлой моей квартиркой, то просто огромный. Два этажа и веранда, на которой осталось старое кресло-качалка, столик и пустая ваза.

Дорожка, выложенная все тем же камнем, желтым и зеленым.

Цветочница.

Надо будет посадить что-нибудь. Или… нет, это все-таки чужой дом. Не мой. И не стоит привыкать. То, что меня пустят сюда пожить, это… это само по себе чудо.

— А чего она не идет? — громким шепотом поинтересовался Мор. — И вообще… она здоровая?

— Дурак ты.

— Сама такая…

— Это психогенный шок, — Гор произнес сие важно. — От избытка впечатлений и сенсорной перегрузки.

Я закрыла глаза. Боги, дайте мне сил.

— И что теперь?

— Ничего. Она справится. Вот у детей часто истерики бывают вследствие этой вот перегрузки. Я читал.

Не сомневаюсь, что читал он много и всякого.

— Истерика у Цисковской случилась, когда она узнала, что Наинин дом не ей достанется, — Мор сорвал травинку и сунул в рот. — Слышал, что она от злости всю посуду перебила.

Да, я бы тоже огорчилась, если бы рассчитывала… а я не рассчитывала.

И надо сделать шаг.

Переступить порог.

— К отцу тоже приходила ругаться, — сказала Свята. — Сильно. Требовала там… что-то такое… по уложению… или не уложению? Как это… ну, у ведьм! Горка!

— Кодекс, — Гор отозвался не сразу. — И да, там имеется статья, согласно которой движимое и недвижимое имущество ведьмы, претерпевшее изменения вследствие воздействия силы указанной ведьмы, а потому представляющее потенциальную опасность для неодаренного населения…

Опасность?

Я опустилась на корточки и коснулась дорожки. Теплая. День солнечный и камни нагрелись. Опасности не чувствую. Только силу… много силы. Не заговоры даже, и не наговоры.

—…в случае скоропостижной смерти указанной ведьмы и при отсутствии одаренных наследников, способных принять…

Сила просто была. Как и в доме. Чужая? Еще да. Но созвучная той, которая внутри меня.

И я сделала шаг.

—…должно быть изъято Ковеном с выплатой компенсации.

Второй.

Сила приходит в движение. Медленно, нехотя, словно пробуждаясь ото сна.

— Погоди, не лезь, — это Горислав. Все-таки, несмотря на странности, он из всей троицы самый вменяемый. — Место должно её принять.

Меня снова окутывает теплом.

Жаром.

Пугая, что еще немного и вспыхну. Кажется, даже волосы начинают потрескивать… но не вспыхиваю. Еще шаг. И еще… сила отступает, правда, теперь в землю, и земля дрожит мелко-мелко, трясется, пугая скорыми провалами. Но я не пугаюсь. Иду себе дальше.

Потихоньку.

Кажется, что земля вот-вот разверзнется. И я провалюсь. Как в сказке… сказки, они ведь не на пустом месте возникли. Так нам говорил Евпраксий Романович, и глядел печально поверх очков, понимая, что слова-то эти мы мимо ушей пропустим, как и многие иные.

Возраст такой, что скорость звука донельзя замедляется. И сказанное тогда до разума доходит через годы. Если вообще доходит.

— А если не примет?

— Тогда она свалится. Но помереть не должна.

Утешил.

Не помру.

Земля замирает. Зато ветер слетает, бьет по лицу наотмашь и тут же гладит, ласкается, едва ли не мурлычет. Хороший? Конечно, хороший…

Воду я поднимаю с травинки мизинцем. Всего-то капелька. Но ведьминой воды и капли хватит. Если ведьма стара и умела.

Наина была и той, и другой.

Я слизываю каплю и закрываю глаза. А потом протягиваю руку, касаясь шершавой теплой стены. Я… не твоя хозяйка. И не кровь от крови её. Меня приняли в семью, но этого ведь мало.

Или много?

Там, в детском доме, многие мечтали о том, что однажды кто-то придет и заберет их. Особенно мелкие. Я вот не слишком надеялась, и не хотела даже, почему-то казалось это предательством по отношению к маме. А потом поняла, что таких вот, взрослых, диковатых, не особо и хотят брать.

Ведьм и вовсе…

Обычные люди нас опасаются, даже таких слабых, какой я была, а вот по-настоящему одаренным такие тем паче не нужны. Нас и не научишь толком, и…

Не о том.

Я буду о тебе заботиться. Как умею. Умею, правда, не слишком хорошо, потому что своего дома у меня никогда не было. И потому, если не впустишь, то пойму.

Не обижусь.

И ломаться не стану. Требовать чего-то тем паче… кто я такая, чтобы требовать? Уйду. И найду себе другое место.

Протяжно заскрипела дверь, отворяясь.

— И чего это значит? — поинтересовался Мор. — Принял, да? Принял? А дальше? Слушай, а помнишь…

Принял.

Я вдохнула слегка спертый, пропитанный травяными ароматами воздух. И переступила через порог.

— Спасибо, — сказала я, погладив стену. Изнутри та была обшита деревом. — Спасибо тебе… за все.

Дом отозвался тяжким вздохом.

И в нем мне виделось сомнение.

Меня не приняли. Нет. Мне позволили войти. И остаться тоже позволят. Надолго? Месяц, другой… сколько получится. Пока не надоем. Или пока не стану своей. Но… это ведь вряд ли.

Я открыла глаза.

И осторожно сняла пальцами паутину с косяка. Крышу тут, может, и правили, а вот не убирались давненько.

Глава 14

— Я… между прочим… наследник древнего и славного рода… — Мор пыхтел, елозя тряпкой по полу. И кажется, он скорее грязь размазывал, чем отмывал. — И должен вот… тут…

— Много говоришь, — а вот Горислав пыль протирал аккуратно, с полной сосредоточенностью на процессе.

— Я папе пожалуюсь! — Мор плюхнул тряпку в ведро. — На невыносимые условия труда…

— И тебе скажут, что как наследник древнего и славного рода ты должен уметь делать все, — Свята потрясла метелкой из гусиных перьев. — И мыть полы в том числе. Причем делать это лучше всех!

Мор пробурчал что-то в ответ.

— Это и в самом деле необязательно, — вот мне было до крайности неловко. — Я и сама справлюсь…

Я и собиралась.

Просто…

Внутри оказалось пыльно и сумрачно. Окна успели зарасти пылью с обеих сторон, паутина закрыла углы комнаты, а кое-где и свисала длинными седыми клочьями.

Я просто решила помыть окна.

Для начала.

Даже постановила себе, что можно убраться в одной комнате в день. Немного. Просто, чтобы жить. И на кухне вот. А потом уже, дальше, потихоньку и до остальных руки дошли бы. Вот с окон и начала, благо, Свята к моему удивлению знала, и где ведра стоят, и где тряпки с чистящими средствами хранятся.

Она же и сказала.

— Мы поможем. Правда?

И Мора по ноге пнула, когда он рот открыл, явно собираясь сослаться на очень важные и срочные дела. Он рот и закрыл. Головой мотнул и пробормотал:

— Конечно…

Гор ничего не сказал.

Так мы и принялись. Я — за окна, которых оказалось неприлично много, они под бодрым руководством Святы за остальное.

— Фух, — Мор растянулся в старом кресле и прикрыл глаза. И еще для пущего драматизма руку на лицо уронил. — Измаялся весь… и чего ради?

— Чистого пола, — Свята покрутила головой и пристроила метелку куда-то на полочку. — Вообще надо бы клининг заказать.

— Нет, — я посмотрела на руки. От воды и моющего кожа сморщилась, да и ощущение было не из приятных. — Это ведьмин дом. Старый. Сюда кого-то звать просто небезопасно.

Я и сама-то оставаться опасаюсь.

Но об этом не скажу.

— Я действительно справлюсь. Спасибо за помощь…

Сказала я это вполне искренне. Дети и вправду неплохо помогли. Вон, и паутины убавилось, и пыли, и пол, если не блестит, то всяко ноги к нему уже не липнут. Кухня, конечно, еще нетронутой осталось, как и ведьмина лаборатория, обнаружившаяся неподалеку от кухни.

Большая.

Почти такая же большая, как та, что в университете была.

— Но пиццу-то заказать можно? — дрожащим голосом осведомился наследник древнего рода. — А то я сейчас с голодухи помру.

— Можно, конечно… вообще тут магазин недалеко.

— До магазина я не доживу…

— Тогда пицца, — я бы тоже вот от поесть не отказалась. Не знаю, сколько мы с уборкой провозились, но за окном явно темнело. — Только вы сами уже. Я понятия не имею, где тут что заказывать.

— «В ужине упыря» лучше всего, — просветил Мар.

— Мне еще в «Кровожадине» нравится. С пепперони…

Названия у них, конечно…

— Это для туристов, — пояснил Горислав. — До этого была «Пицца» и «Итальянская пицца». Но мы провели масштабный ребрендинг…

— Деда до сих пор плюется.

— Зато туристам по душе пришлось. Дед просто недооценивает современные возможности рекламы. Я вообще хочу город переименовать, — Горислав аккуратно раскатал закатанные рукава и чуть поморщился: рубашка ожидаемо измялась. — Все-таки Упыревка не звучит, согласитесь.

— Ага… дед сказал, что если Горка еще раз сунется со своей инициативой, дед самолично его выпорет! — сдал друга Мор. — А он все не уймется.

— Ну вот сами посудите. Взять элементарный лозунг. «Приезжайте в Упыревку!» или еще вот, «Незабываемый отдых в Упыревке!». Это мы таргетированную рекламу запустить хотим, — Гор попытался разгладить рукава. — Но ведь смех один! А вот если переименовать?

— Во что?

— Не знаю… я думал. Даже решил провести он-лайн анкетирование с масштабным голосованием, чтобы жители приняли активное участие. Последние исследования показывают, что чем выше включенность отдельно взятой личности в деятельность субьекта…

— У меня от тебя уже голова болит.

— Три пиццы? Или четыре? Тебе вегетарианскую. Мор, двойная мясная? Мне с сыром. А ты какую будешь?

В животе заурчало. И я поняла, что буду любую.

Главное, побольше.

И Свята поняла все правильно. Она быстренько набрала заказ, а потом, плюхнувшись в кресло, прижала к груди веник.

— Ты у него спроси, как он город обозвать хочет!

— Не обозвать, а назвать, — поправился Гор. — Точнее переименовать согласно современным веяниям.

— Упырьград! — Мор занял второе кресло.

А вот мебель в доме была отнюдь не древней. Очень даже современной. Я похожие кресла в торговом видела. И цену на них. И… и честно говоря, присаживаться в такие было страшновато.

Как и вообще в доме оставаться.

Нет, не в том смысле, что опасалась я призрака прежней хозяйки, хотя с ведьмы сталось бы, скорее уж страшно было испортить что-либо. Ту же кожаную обивку дивана. Или вот ковер этот, который, конечно, стоило бы выбить, а лучше бы вовсе помыть, но не уверена, что подобные ковры можно мыть.

Паркет.

И портьеры из какого-то явно недешевого материала.

— Но ведь звучит же! — возразил Горислав. — Сравните сами. Стояние при Упыревке. Или стояние при Упырьграде. Можно даже анонсировать битву при Упырьграде.

— Кровопролитную? — уточнил Мор.

— А разве тут случались битвы? — я осторожно поскребла обивку кресла, подумав, что, может, все же испросить какое другое жилье? Служебное там… пусть махонькое, но чтоб я могла в нем и чай разливать, и посуду бить. Не то, чтобы собираюсь.

Но ведь оно случается.

— В году тысяча сто двадцать шестом князь Владислав Северянский…

— Не слышала о таком, — призналась я.

Определенно не слышала. Хотя история мне нравилось. Интересно. Особенно если попытаться сводить родословные этих вот князей, разбираясь в хитросплетениях родственных их связей. Я даже работу сдавала курсовую по генеалогии.

И отличную отметку получила.

— Да какой это князь, — отмахнулся Мор. — Так, недоразумение свое. Он вообще бастардом был!

— Это не доказано!

— На самом деле, — пояснила Свята. — Князей в те времена было много. Считайте, что если город есть, то и князь при нем. Даже если всего города три двора и четыре сарая…

— Это не важно!

— Как не важно! — Мор даже привстал. — Это же историческая достоверность!

— Кому сейчас интересна историческая достоверность! — Гор тоже привстал. — В нынешних социально-культурных традициях важна знаковость! А Владислав вполне может стать символом города. Если немного поработать над его биографией… чего стоит одно его таинственное исчезновение. Между прочим, неподалеку от Упырьграда!

— Упыревки!

— Не бойся, не подерутся, — Свята перебралась ко мне на диван, причем безо всякого почтения к стоимости его залезла с ногами. Разве что шлепанцы скинула. — Они всегда так, с детства. Мор его дразнит, а Горка ведется.

— А что за исчезновение? — я, конечно, верила, что не подерутся.

Но все равно…

Никогда не любила ссор. Даже между друзьями. Было в этом что-то такое, до боли отталкивающее.

— Что? — Гор моргнул. — А… так вот, в те времена князь Владислав принял крещение и решил, что если обратит в новую веру окрестные земли, то и благословение получит. И поддержку. Ну и признание среди остальных. Он собрал войско… вообще действительно весьма смутная личность. Я не нашел его корней.

— Это как?

— Отцом его называют то князя Всеслава Полоцкого, то Ольгерда, то вовсе Ярополка, что совсем уж невозможно. Далеко и жил он в другое время. Про мать и того меньше известно, — он потер переносицу. — Скорее всего она была рабыней или полонянкой, но в некоторых свитках упоминается, что мать его родом из Софии. Возможно, что отец его действительно ходил в Византию. Туда многие наемничали или же разбойничали. В походы вон ходили. Или торговать. Но ни имени этой матери, ничего… может, кто-то из знатных византиек, но это вряд ли, или не слишком знатных. С другой стороны это объясняло бы его желание принять крест. Все же в наших местах старые боги сильны и сегодня.

Сказал и все замолчали.

А я… я почуяла, как холодом тянет да по ногам.

— Не важно, — Гор тряхнул головой. — Впервые князь упоминается, как остановивший великий мор, что пришел на земли. И говорится, будто мор этот был ниспослан темными ведьмами.

Что тоже случалось.

И мор.

И глад.

И хлад смертный, о котором нам сказывали, но снова же, вскользь, не углубляясь в подробности.

— Говорится, что молитвой и звоном колокольным развеял он темное марево. И прилюдно отрекся от богов старых, поклонившись новому. И тогда тучи, висевшие над градом Святижем три дня и три ночи, расступились. И луч солнца, вырвавшись из-за них, лег на чело князя…

— Заливаешь. Там по-другому было, — встрял Мор.

— Туристам надо не исторически достоверно, а красиво и доходчиво… копии грамот можно будет выставить. И статую сделать коленопреклонного князя. Где-нибудь в беседке… храм дед точно не разрешит ставить.

Это да. С крестом у упырей давние… недопонимания.

— И дырку просверлить в крыше, — Свята качнула ногой. — Чтоб в полдень луч солнца падал на статую. Красиво будет…

— Зрелищно.

— Так, а дальше-то что? — поспешила спросить я, видя, что Мор снова рот открывает, готовый чужую фантазию испоганить. — После того, как он мор одолел?

— Дальше… собрал дружину.

— Вот-вот, взял и собрал… — проворчал Мор. — Ну откуда он её мог собрать? По сусекам поскреб? Разве что с собой приволок.

— Это тоже допустимый вариант развития событий, — согласился Горислав. — Главное, что войско появилось, и князь пошел со Святижа…

— Существование которого вообще не доказано.

— Это потому что дед запретил раскопки проводить.

Я вдруг ощутила, что у забора кто-то есть. Не враг, но и дозволения пройти ему не дано. Значит… понятия не имею, что это значит.

Но тут у Святы зазвонил телефон.

— Пицца приехала!

— Я принесу! — Мор вскочил и бросился к двери. Свята фыркнула:

— Принесет он… как бы не сожрал по дороге.

— На самом деле Святиж во многих рукописях упоминается, но только где-то до начала двенадцатого века. А дальше — тишина, — Гор на такие мелочи, как пицца, отвлекаться не собирался. — Вроде как сгинул. А куда? Как? В результате природного ли катаклизма? Войны? Но в любом случае упоминания бы остались. А тут раз, нет города.

— И князя, — проворчала я.

— И князя… именно. Мне кажется, что их таинственное исчезновение как-то связано. Тем более, что именно тогда впервые упоминается Упыревка. Причем в контексте, что князь вышел из Святижа воевать брата своего. То есть, в рукописях есть брат, но это тоже может быть метафорой. Братьями часто называли не родственников по крови, а людей, облеченных властью.

Князь пропал.

Город пропал.

А проект туристического развития региона остался.

— Князь к этому времени сумел подчинить окрестные земли. Дошел до реки Славуты. И на озере Вершнем велел заложить новый город. А сам двинулся к Упыревке… и не он один. Святополк, именуемый Карачуней[1], тоже собрал свои войска, призвав в союзники двух дядьев и еще женину родню. А следовательно, он видел во Всевлоде угрозу.

Про Святополка нам рассказывали. Правда, уже не помню, что именно, но это имя точно в летописях засветилось.

— Однако с выходом они промедлили. А когда добрались к Упыревке, то стояли три дня и три ночи. А после пошли обратно.

— Погоди, — я потрясла головой. — То есть один князь пришел. Второй. И…

— В том и дело! Что Всеволода при Упыревке не было! Ни его, ни войска его… и когда Святополк добрался-таки до Святижа, то… города тоже не обнаружил. Причем в летописи говорится, что «град зникши». И еще про гнев божий.

Ага.

Интересно.

— Святополк вернулся в Упыревку, присоединил земли сии к своим владениям, и отбыл восвояси. Вот и все.

— И что? Не искали?

— Искали, конечно, — Мор вошел, держа на одной ладони целую гору коробок, которую чуть придерживал второй рукой. Сколько ж они заказали-то? Хотя… организмы молодые, растущие. — И теперь время от времени…

— Деду каждые лет пять из академии пишут, — добавил Гор. — Просят разрешения… планы там составляют. Аргументируют. Даже как-то пробовали Его императорское Высочество привлечь. Только дед все одно запрещает.

— Почему?

— Не знаю… — Гор забрал коробки, которые поставил прямо на пол. Рядом с ними плюхнулся Мор, который начал коробки расставлять, что-то под нос бормоча. — Я тоже пытался с ним говорить. Хотел услышать аргументированные возражения, ведь, если Святиж получится найти, это будет великим открытием. Историческим.

— А он?

— А он сказал, что уши оборвет, если буду и дальше лезть, куда не надо.

Аргумент.

Однако.

Пицца была вкусной.

Глава 15

— Ложусь на новом месте, — пробормотала я, пытаясь не утонуть в перине. — Приснись жених невесте…

Это все чушь.

И любая ведьма скажет, что подобный заговор, если на что и способен, то лишь воображение разбудить, не более того.

Но как-то…

Дети — а иначе воспринимать их не получалось, хоть убей — ушли, когда за окном стемнело. И Свята даже предложила мне отправиться с ними, переночевать в доме мэра. И, наверное, стоило бы согласиться, но я отказалась.

Как-то неудобно.

Да и вещи вот разложить надо. То есть, сперва забрать, заодно подкинув всю троицу к дому мэра, загрузить багаж, оставивши разве что несчастный холодильник, и вернуться.

Разгрузить.

Пройтись по дому, который в тишине вот, в вечерних сумерках, воспринимался иначе. И вовсе не такой уж большой. На первом этаже расположились просторный холл, лаборатория и кухня, а еще кабинет. Причем вход у него был отдельный, и от него к забору и калиточке протянулась аккуратная дорожка. С двух сторон её охраняли кусты колючего боярышника, словно предупреждая гостей, что не стоит сворачивать.

На калитке имелся молоточек.

И звоночек.

А еще она не запиралась, хотя, подозреваю, войти сюда просто так не получится.

Я прошлась.

До калитки и обратно. И на второй этаж поднялась.

Библиотека.

Кабинет, но уже другой, личный. Со столом, шкафами и пыльным букетом сухоцветов в старой вазе. Кружевные занавески. И в пару к ним — накидка на кресле, в котором явно хозяйка любила сиживать. Кожу вон протерла. Я погладила стол. И осторожно вышла.

Это… не для меня.

Афанасьев вернется, пусть и разбирает то, что скрыто в шкафах да столе. Я здесь гость. И забываться не стоит.

Пара комнат, обставленных скромно. Гостевые? И спальня, на пороге которой я замерла надолго… и не решилась.

Слишком уж…

Чужое?

Не такое?

Роскошная кровать из темного дерева. Тумбы в пару к ней. Комод. И гора из подушек. Тапочки у кровати, будто хозяйка только-только вышла.

Домашний халат на спинке стула.

Это тоже не для меня.

Мне и гостевой довольно. Там и прибраться легче, потому как пыли все одно изрядно. Но хоть окна открылись легко. Я и проветрила. А потом, погасивши свет, упала на кровать и руки на груди сцепила.

Ложусь на новом месте…

Какие женихи?

Хотя дети болтали. О женихах, невестах. И Мор подбивал кузена устроить забег в купальниках да вдоль реки, а Свята ворчала, что все бы ему на баб смотреть, и надобно испытывать невест иначе.

…приснись…

Не надо снов.

Пожалуй.

Просто отдых. А завтра… завтра придет и я решу, что делать.

…жених…

Я давно уже не невеста. И не знаю, хочу ли стать, потому что… потому что больно это. Вдруг да опять обманут? Поманят сказкой о чудесной жизни, помашут перед глазами фатой белой и розовыми перспективами, нашепчут в уши. Заморочат. А потом, когда поверишь, что все всерьез, отберут.

Выдерут из души, что веру, что надежду.

Нет уж.

Лучше одной.

Кота вот заведу. Черного и лядащего, злого ко всем. А ко мне одной — снисходительного.

С этой мыслью я и провалилась в сон.

Глубокий, что ямина. И я лежала в этой ямине, не способная пошевелиться. Я дышала и слышала, как из груди с присвистом вырывается воздух. Я ощущала тяжесть земли надо мной. И цепи, что плотно спеленали мое тело.

Влажно.

Сыро.

И не страшно. Я должна была бы испугаться. Любой нормальный человек испугается, а я просто лежу. Я… привыкла?

Или не я?

Я пытаюсь сказать что-то, но губы склеились, спеклись кровью. Разодрать их сил нет. Сил вовсе почти не осталось, и конец близок. Надо бы смириться.

Надо бы отпустить.

Кого?

Не знаю.

Из ямы меня выталкивает силой прежде, чем я успеваю толком понять, где же нахожусь. И я снова лечу, но уже вверх.

Небо синее.

Ясное.

И поляна. Обыкновенная, пожалуй. Или почти обыкновенная? Травка чересчур уж зеленая. В ней — маргаритки да одуванчики. Над ними поднимаются тонкие стебельки икотника. Облетает хрупкий белый цвет пастушьей сумки, падает в раскрытые бутоны вьюнка. Луг… не поляна, луг. Сырой, низинный, какие бывают при реке либо ручьях, там, где вода близка. И ноги мои тонут в земле. Я… иду.

Куда?

К дубу, что высится мрачною громадиной. Какой он… слов нет. Сколько ж лет стоит? Сто? Двести? Пятьсот? Метров пять в обхвате. Или даже десять? У меня глазомер такой вот, женский, глубоко приблизительный. Главное, что этот дуб заслоняет все-то, что за ним находится.

Но я знаю, что мне надо.

К нему.

Туда, где древо продавило землю, пусть даже опиралось оно на корни свои. Они выныривали из земли, скрываясь в жирной травяной зелени. За один я едва не зацепилась. Толстенный, с мою ногу, змеею выглянул и змеею же ушел ниже.

Иду.

Спешу.

Пока сон не закончился, потому как жених женихом, невесты тоже стороною, но мне очень надо… не знаю, что именно, но надо.

Тень дуба падает на плечи. И становится даже холодно. Это наверное я там, в яви, окно закрыть позабыла, а лето летом, но ночи порой студеные. Главное, что я вполне себе отдаю отчет, что нахожусь во сне. И все вокруг, то ли игра воображения, то ли ментальная проекция. Второе вернее. Не мой профиль, конечно, но в пользу этого свидетельствует и моя отстраненность, и это вот желание до корней дуба добраться.

И добираюсь.

На последнем шаге спотыкаюсь и, не удержавшись на ногах, падаю. Аккурат руками траву приминаю. А в нос лезут пушистые шапки клевера. Огромные какие… меж ними мелькает что-то.

Хвост змеиный?

Так и есть.

Я змей не боюсь. Они, если подумать, куда людей безобиднее. Да и в краях наших, если кто и водится, то большею частью ужи безобидные. Но то была гадюка. Она медленно выползла из травы, позволив разглядеть бурое жирное тело свое.

— Здравствуй, — сказала я, глядя в белесые змеиные глаза.

Змеи плохо видят. Но может, во сне все иначе?

И на плоской голове змеиной поблескивают золотые чешуйки. Я поднимаюсь. Так и есть, не желтые, как у ужа, а именно золотые.

— Доброго дня, — я кланяюсь змее. — И прошу прощения, что побеспокоила вас, госпожа Гадюка…

…а правит всеми гадами земными царь Змеиный, Полозом рекомый…

Еще одна то ли сказка, то ли легенда.

…сидит он во глубинах огненных, у самого сердца земного. И чешуя его золота, а глаза — каменья драгоценные, которые он пастью гребет и поднимает наверх. А наверх он выходит по весне, аккурат после дня русальего.

Валентинова доклад делала. И не по книгам, бабка у нее имелась, старая, родом откуда-то с Приуралья, где в Змея-Полоза верили крепко. Правда, Валентинова клялась, что жертв давно уж не приносили, во всяком случае человеческих.

Только…

Как-то не убедительно, что ли.

Голос её помню, грустный, заунывный даже.

…выходит и оборачивается добрым молодцем. Лицом светел, волос — золото чистое. Глаза вот тоже золотые, по ним только и узнать-то Полоза в человечьем обличье можно, ибо зрачок у него змеиный.

Одну-то ночь всего дозволено Змею-Полозу средь людей гулять.

Он и ходит, бродит, ищет девку какую. А нашедши, сманивать начинает, говорит о любви слова сладкие…

Не только змей таков.

В Гришке вон золота живого ни на рубль не наскребется, а говорил все одно красиво.

…и если заслушается девка, согласится пойти со змеем, то возьмет он её на руки, да разверзнется земля, да шагнет он в глубины свои, где вновь же обличье примет истинное.

И сожрет.

Нет, этого Валентинова не говорила, замолчала тогда превыразительно, позволяя каждому додумать. Наши и додумывали, хихикали вон потом, шепотком делясь друг с другом вариантами.

А Валентинова уже иным, сухим тоном, сказывала, что Змея-Полоза крепко в горах почитают.

И что жертвы ему приносили. Скотьи и людские. Что когда-то давно, во времена смутные, выбирали каждый год девку из тех, которые красивые, чтоб без изъяну, да вниз сводили, стало быть, в невесты змеиные. Оставляли в пещере с наказом служить батюшке-Полозу. А если не годна будет, то возвращаться поутру.

Ни одна не вернулась.

Много жен у Полоза, и не все они — людской крови. Как уж там, жрал он их или еще чего, да только нет-нет, но появлялись у Полоза дочери.

Змеевны.

Так их называли. Про них как раз немного ведомо. Валентинова только и обмолвилась, что их люди крепко опасаются. Что красивы они красотой нечеловечьей. Что силой обладают немалой. Может, и не способны они, как Великий Полоз, новые жилы от сердца земли тянуть, но старые наполнят.

И воды.

И ручьи.

Сядет Змеевна у воды чистой, распустит косы золотые и чесать примется. Где почешет, там после самородки находят, а то и каменья драгоценные. Полоз дочерей своих любит крепко, и каждую одаряет…

Наверное, там, в мире реальном, я бы сказала, что это лишь совпадение.

Бывают и гадюки.

И золото на чешуе. Ползла да вымазалась, но…

Гадюка поднялась.

В природе они на такое не способны, чай, не кобры, чтоб выплясывать. Но эта потянулась вверх, и тянулась, становясь выше и выше, и массивное тело её с тихим шелестом поднималось. Задрожал воздух.

А змея обернулась девицей.

— И тебе поздорову, — сказала она.

Красивая.

Нет, на самом деле красивая. Черты лица тонкие, волос… не золотой, скорее бурый, как шкура гадючья. Только нити в ней все же посверкивают.

Глаза вот, те золотые, чистые. И зрачок нечеловеческий.

— Простите, что побеспокоила… — не знаю, что говорить надобно.

Лучше бы и вправду жених приснился.

С женихами я хотя бы знаю, что делать.

Змеедева рассмеялась звонко.

— Жениха хочешь? Какого? Скажи, и любой твоим будет… — произнесла она. — Дам тебе зелье особое…

— Не надо.

— Не приворотное. Яд ведь змеиный не только убивать, но и исцелять способен.

— Знаю.

У нас была и практика в террариуме. Не скажу, что вспоминаю с содроганием, но и без особой теплоты. Все же змеи — это такое вот… такое.

— И на многое иное. Может кровь мужскую зажечь, да так, что только ты это пламя погасить и сумеешь. Только с тобой ему будет хорошо.

И чем оно от приворота отличается? Впрочем, молчу. Нет, не молчу.

— Спасибо, княгиня, велик твой дар, да только… глупая я. Хочу, чтоб меня любили, не по-за зелья, а… впрочем, можно и одной. Я привыкла.

Не нахмурилась Змеевна.

Улыбнулась только печально.

— Понимаю… я тоже хотела так вот. Да…

— Не вышло?

— Вышло, но не то.

— И у меня.

Вздохнули обе. И я решилась.

— Я ведь не случайно здесь оказалась, верно? Это же не сон? Не только сон? И меня позвали… кто, правда, не понимаю. Яму вот видела. Была в яме.

— Глубокой, — она прикрыла глаза и показалось, что вот-вот расплачется. — Темной да волглой. Опутан цепями, скован кореньями ведьминого древа. Словом да кровью от мира укрыт.

— Кто?

— Сын мой…

Твою же ж… нет. Молчу. Но, думаю, она поняла.

— Найди его. Отпусти его. И проси, чего желаешь!

— Как⁈

Да и надо ли… лежит некто там, в глубинах, и пускай себе лежит. Оно ведь в любой сказке дева прелюбопытная сует свой нос, куда не надобно, а потом начинается.

Змеевна шагнула ко мне.

И ладонь её сухая, теплая, коснулась моего лица. Тогда-то увидела я, что кожа её покрыта мелкой-мелкой чешуей. Нет, это не было страшно или противно, скорее уж удивительно.

— Когда-то мужчина обманул меня. Я простила его. А вот она не смогла.

Кто?

— Он был неправ. Но и того, что с ним сотворили, не заслужил. Да и её роду то не принесло блага.

Не понимаю.

В упор.

— Отпусти его, — Змеевна глядела умоляюще. — Отпусти. И я заберу его с собой. Клянусь. Уведу в отцовы чертоги.

— Я не понимаю…

— Просто отопри дверь.

— Какую!

— Скоро… — пальцы её еще касались лица. — Скоро будет та самая ночь, одна в году, когда сокрытое становится явным. Когда миры касаются друг друга и отворяются врата…

…и те, кто обретается на той стороне, получают шанс заглянуть на эту.

Знаю я, о чем говорит она.

О тех, чье существование наукой пусть и не отвергается, скорее уж игнорируется, ибо напрочь оной науке противоречит.

— Найди ведьмин цвет. Принеси к корням дуба. Отвори… и проси. Что в моих силах, проси… я многое могу. Хочешь, подниму из глубин огненные лалы? Такие, каких нынешний мир не видывал? Или вот злато, серебро…

— Не надо, — я покачала головой. И закрыла глаза.

Ведьмино слово крепче камня?

А потому аккуратней надо с обещаниями. Аккуратней. И… и как знать, кто тот, что лежит где-то там, в глубинах земных, корнями опутанный, тьмою сохраненный? Мне… жаль его.

Но я уже, если не старая, то взрослая. И понимаю, что жалость опасна.

— Спрашивай, — Змеевна поняла все верно. И руку убрала. — Что смогу, то отвечу. Но поспеши, дева рода человеческого, времени немного. Ночь на исходе.

— А завтра?

— Один раз мне дозволено просить и быть услышанной.

Спрашивать?

Мать моя женщина… знать бы о чем!

— Расскажи, — прошу её и опускаюсь на траву. — Просто расскажи… кто он? Кроме того, что твой сын? И чем заслужил это… он убивал?

Змеевна улыбнулась и тоже присела.

— Многих. Времена были такие… но нет, он не мучил врагов, не терзал слабых из желания потешить жажду крови. Он не был зверем в человечьем обличье, каковые порой встречаются.

Уже легче.

Но…

— Он был просто мальчиком, который слишком уж поверил в мечту. А после получилось так, что мечта эта заполонила его разум.

— Владислав, — имя вдруг всплыло вдруг в памяти. — Князь Владислав?

Надо же…

Или это просто все бред. А сон нынешний — продукт деятельности разума, которому скормили красивую местечковую сказку?

— Да, — согласилась дева. — Люди его так называли.

Глава 16

У Змеедевы не было змеиного хвоста, как в книгах о том пишут. Отнюдь. Белые человеческие ноги, с тонкими щиколотками, разве что чешуей покрытыми. Но увидеть эту чешую можно лишь приглядевшись.

— Когда-то давно случилось мне выходить к людям…

— В ведьмину ночь?

— Именно. Только тогда мир… способен принять меня. И мне подобных. В ту ночь, помню, костры горели особенно ярко. И люди веселились. Я… в чертогах моего отца не бывает такого веселья.

— Я думаю…

— Нет, это неправда…

— Что именно?

— Сказки ваши… вовсе он не утягивает девиц силой. И не крадет их. Люди сами, когда ищут милости, когда хотят злата там, серебра, оставляют.

Вот в это я как раз верю охотно.

— Отец же дает выбор. Он может забрать деву в жены, но ежели сама того захочет. Войдет она в палаты драгоценные, чтобы навек в них остаться.

Жить в роскоши, но при том не видя света солнечного. Да, об этом что-то тоже упоминается.

— А если нет?

— Служба. Три года она служит в подземных чертогах, женам отцовым кланяются. У матушки моей две дюжины служанок было человечьих. Ей без того тоскливо… ну да не суть в том. Ежели дева вовсе откажется, тогда отец уйдет.

А девку за упрямство свои же прибить могут.

Хороший выбор.

— А не мешают они там друг другу?

— Чертоги отца велики. Есть там место палатам малахитовым или лазоревым, бурштыновой слезою убранным, и всяким иным. Там реки текут и озера с водою черной. Иные лунным светом полны, есть и те, которые огнем дышут… всякое есть. И нет, никто никому не мешает. И отец тоже… в нем кровь течет земли, огненная. Одной женщине с такою не сладить.

Она разгладила ладошками ткань платья.

Дорогую, переливчатую, расшитого тонкой золотой нитью. И узоры такие, что чудо просто. Запомнить бы, глядишь и попробую вышить.

Или нет.

— Мы тоже разными выходим… в ком-то кровь людская сильна, их наверх тянет. Тогда-то отец и дозволяет уйти. Порой и сам находит семью хорошую, которая готова дитя принять. Не совсем малое, но тут как у кого… кто-то с младых лет без солнца мается и чахнет, а кого-то уже в век девичий наверх тянет. Я вот ходила из интересу. Мне и там, дома, хорошо. Спокойно. Люди шумные очень.

— Что есть, то есть.

Змеевна кивнула.

— Ведьминой ночью я его и встретила… красивый был. И веселый. Сыграл мне на дудке. Поцеловал… оно и получилось.

Глянула исподволь.

— Не осуждаешь?

— За что? За любовь?

— Не любовь это. Не та, что у людей… мы-то иные, в ком кровь полозова сильна. Мы-то любить так, как вы, не умеем… отец жен уважает, бережет, но как отходит их срок, то не льет слез, не горюет. И по нам… я такая же. Думала, что такая… там, в ведьмину ночь, мы все становимся немного людьми.

Слушаю внимательно.

— И я вот… встретила. И решилась. Многие сестры мои так и остаются, на сам, а порой вовсе вниз идут, туда, где в огненных реках плавится золото. Им там хорошо. Я же… так уж вышло, что ночь та мне дитя подарила. Сына. Огнеяром я его нарекла.

— А Всеволод…

— Скоро стало ясно, что тяжело дитяти в подземных чертогах. Слабеньким он был, хотя рос…

Рос, рос и вырос.

— На другой год я хотела его отцу показать. Искала… нашла. Он обо мне и забыл, верно. Другую женой назвал. И у нее дитя народилось, да… а нам он вовсе не обрадовался. Мне обидно сделалось. Но я простила. Забрала сына и ушла. А дождался бы…я бы наградила. Но раз он не царевну выбрал…

Она зашипела.

Простила? Может, и так. Но ведь жива обида. И нет, верно, не в любви дело. А в том, что ей, цесаревне, дочери самого Полоза, другую предпочли.

Пускай.

— Я думала, что буду растить сына. Жить с ним вдвоем… но и того не вышло. А что вышло, то вышло.

Я поежилась. Нет, не знаю, что он был за человеком, тот князь, но вот… если и вправду он там, в яме, то… то это не годы, это сотни лет лежит! Ни жив, ни мертв.

— Три года Огнеяру исполнилось, когда вывела я его к людям. И людям отдала… договор заключила, как делал до того мой отец. И сестры мои иные…

Она замолчала.

И вздохнула.

Тонкие пальцы дрогнули, показалось, что вот-вот вцепятся они в узорчатую ткань да сомнут, сдавят её. Но нет, разгладили, пробежались по узору из крохотных змеек.

— Та женщина, что взяла его, была не из богатых, но добрая… мне про нее змеи говорили.

— А…

— В них тоже капля крови отцовой, так что я их разумею. И они меня. Она стала хорошей матерью моему сыну. Ласковой. Доброй. И он к ней привязался.

Вздох… зависти?

— А князем как стал?

— От ума великого. Она при доме служила одном, а в том доме муж жил весьма ученый. Может, маг, может, ведьмак или так кто… теперь уж разве упомнишь.

Действительно.

— Сам-то он был бездетен, а вот Огнеяр ему глянулся. И стал он его учить. Тот же умен оказался…

Это она произнесла с затаенной гордостью. Кажется, человечьего в ней много больше, чем она думает.

— Все-то книги прочел. Я ему и иные сыскала… одни, другие… пока рос. Я его не бросала.

Я думаю.

То есть, не думаю, просто знаю. Она вон сколько лет ждет, не уходит, хоть мир переменился, и о Полозе, почитай, позабыли, не говоря уже о дочерях его. А она все одно ждет.

— Когда ему пятнадцатый год пошел, тот муж отправил его куда-то опричь, за край земель. С письмом. Постигать, стало быть, науки дальше. А там уж моей власти не было… сестрицына была, старшей. Я к ней на поклон хаживала, она и позволяла глазами своих гадов глядеть. Но часто так не станешь. В тех землях дом стоял преогромный. А в нем мужи жили, один другого ученей. И мой Огнеяр там тоже… правда…

Вздох.

— Веру он там переменил… не сам, вестимо.

— Заставили?

— Да нет… скорее уж тогда проросла в нем мечта великая. Создать государство, равное тому, на землях которого тот дом ученый стоял.

Это… Византия?

Или Рим?

Или Европа? Или нет, сомнительно. Скорее всего Византия. Хотя я еще тот историк. Ладно, дальше слушаем.

— Он крепко с одним мужем ученым сошелся. Тот ему и сказывал про то, что, ежели сделать такое государство, которое под одною рукою будет, и править мудро, то все-то в землях этих станут жить счастливо.

— Идеализм.

— Что?

— Сказка, — говорю. И Змеедева кивает.

— И я бы сказала, но туда мне ходу нет. А он… сказку иную в красивые слова облеки, да от правды не отличишь. Он-то и решил, что будет то благо. Что так-то земель много и владетели их воюют меж собой, а когда не воюют, то грабят один одного. У вас, людей, вечно все неспокойно.

И тут верю.

Мотивы у парня хорошие были. Социально-ориентированные, мать его… змеедеву. Только вышло как-то все кривовато. Что тоже норма.

— Он и решил, что с города родного начнет. Он знал, что приемный сын. И помнил кое-что о прошлом. Палаты мои. Убранство. Слуг. Оттого и решил, будто княжеского рода сам. Что матушку его обманом лишили мужа, бежать заставили…

Какой герой без травмирующего прошлого и загадочной тайны, ну и пары-тройки венценосных предков. Тут поневоле задумаешься, а кем собственные родители были-то?

Матушка… я о ней знаю имя да фамилию, и еще где похоронена, но больше ровным счетом ничего. Про отца и того меньше. Может, если покопаться, и у меня в предках князь-другой отыщется?

Хотя… зачем?

— Он решил вернуть себе престол…

И дурак.

Но ученый. Особенно по тем временам. А ученый дурак — это серьезно.

— А для того союзники нужны. Вот он и придумал взять в жены дочь одного важного человека…

— У которого было войско?

Змеевна склонила голову, показывая, что я угадала.

— А для того ему нужно было веру сменить. Чтобы их повенчали.

— Так.

— И… что дальше?

— Он веру иную принял, от старых богов отрекся… моего батюшку это крепко обидело. Но и мешаться он не стал. Вырос Огнеяр… Владислав. Вернулся он на земли сии с молодой женой да войском немалым. И заявил права на город один, что тут недалече стоял.

Ага. Стоял, стоял, а потом раз и сгинул. Подозреваю, что не без княжией помощи, чтоб его. Ну или без Великого Полоза. Этому что городок, что островок… впрочем, разверзнись тут озеро лавы огненной, хроники бы это заметили.

— Князь, что городом владел, был стар. А сыновья его слабы. Владислав без труда занял стол. И взял под руку свою еще пару селений человеческих.

— Ты…

— Я встретила его как-то ночью… такой взрослый. И на отца похож. Мне казалось, что я забыла того человека, а увидела… но он давно уж умер. Вы, люди, так скоротечны.

— Поверь, это не специально.

Она засмеялась как-то совсем по-девичьи.

— Ты хорошая… те, другие, злились и отворачивались. А разве я делаю дурное?

— Пока нет.

— Я сказала ему, кто он есть…

— И как?

— Не поверил. Даже водой лил, крестом махал… потом позвал одного, в рясе, тот стал читать молебен на своем… мне уйти пришлось. Та сила, она не про нас… неприятная, — Змеедева повела плечами. — Но я потом вернулась, через год… тогда он со мной говорил.

— О чем?

— О том, что желает построить державу закона и законности.

Ясно. Не всякую дурь вот так просто можно взять да выбить.

— О том, что прочие люди его не разумеют, даже те, кого он полагал опорой. Что он желает равенства и возвеличения духа человеческого, а они все о материальном. И что золота ему не хватает, дабы больше войска нанять.

Да уж, очень высокодуховно.

— Я ему помогла, — она запустила руку в волосы, потянула и на подол посыпались камни драгоценные, сине-зеленые, как вода морская застывшая. Змеедева сгребла их в жменьку и протянула. — Возьми.

— Не стоит.

— Бери. Это… подарок. Я давно ни с кем не говорила. Забыла уж…

В конце концов, почему бы и нет? Сон же. Даже если реалистичный, то все одно сон. Хотя… с прошлого камня у меня колечко осталось.

Змеиное.

Совпадение?

Камни оказались теплыми на ощупь. И гладкими-гладкими. Сапфиры? Ничего не понимаю, но красивые.

— Я после приходила каждый год. Приносила подарки. Мне не в тягость.

— А он?

— Рассказывал. Удалось людей нанять. Где-то силой, где-то подкупом, но ширил он свою державу. И закон издал, написанный. И велел людям свободу дать, всем, которые были…

Подозреваю, многих это не обрадовало.

— Жена его умерла. Он новую искал… тогда-то все и приключилось.

— Мор?

— Что? Нет, ведьма. Все беды от ведьм.

Между прочим, я тоже как бы… пусть и не самая могучая, но все же.

— Земли сии особые. Тут рядом корень идет от древа миров, а под ним — родник, что силой особой полон, он-то и пробивается, а где и не пробивается, там сам воды питает. Оттого всегда и тянуло сюда иных, тех, кто не рода людского… ведьм вот. Одну-то он и повстречал. Красивую…

Я перебирала драгоценные камушки.

Успокаивает, однако.

— Волос у неё золотой был. А все полозовичи до золота падкие… и собой была хороша. Молода, но силы немалой. Ему бы в жены позвать, но…

— Не позвал?

— Позвал. И даже сочетался браком по старому завету. Клятвами обменялись…

Идиот.

Нет, я уже чувствую, что он натворил. И былая жалость тает снегом весенним. Ну вот же… браком… по старому завету… так и стоит в ушах знакомое, мол, кому нужны эти клятвы. И штамп — это лишь штамп, ничего-то он к любви не прибавит.

И еще что-то. Вроде того, что мы любим друг друга и это главное.

— Она понесла от него дитя, мнила, что княгинею войдет в дом его, да…

— Другая вошла, да?

Змеевна склонила голову, будто она была виновата.

— Княжеская дочь…

Надо же.

Времена-то идут, годы, столетия, а ничего-то не меняется. Княжеская ли, генеральская ли, главное, что из семьи правильной да со связями.

Куда уж тут нам, ведьмам, с такими тягаться.

— Может, он и не хотел. Но вышло так, что не так-то просто сотворить державу, какую он желал. Что и врагов много, и ненавистников. А союзников, тех мало. Он все новых искал… тут аккурат свара случилась с другими княжичами…

Стояние при Упыревке?

Упырьграде.

—…и весьма надеялся он, что отец да братья младой княгини ему помогут.

Только ведьма чаяний не разделила.

— Что тогда произошло? Куда подевалось войско, город… все?

— Того не ведаю, — она покачала головой. — Я его упреждала, что негоже вот так… и клятву он все ж приносил. Слово давал.

Слово дал.

Слово взял.

— Нет, не то, — Змеевна снова провела ладонью по волосам, правда, камни ныне посыпались алые, что твое пламя. — Чтоб оно так просто было… он клялся и признал её женой. Пред людьми. Пред богами. Многие слышали. Многие… не поняли бы, когда бы он другую в терем привел. Но он привел. Знаю, что сперва ведьму из терема выставили, в дом старый воротиться заставили и её, и дитя. После уж молодую привезли с сородичами. Но… слухи пошли по городу. Всякие. А те слухи было кому слушать. И не все из пришедших новому богу кланялись. А тут ведь… особые места. И богов чтят. Всех. И не суть, какой ты веры, но коль слово дал, то…

…то так просто не спрыгнешь.

И начинаю подозревать, что все куда как гаже, чем я себе придумала.

— Может, тогда-то и рушиться стало? Свадьба эта или другое что? Может, мало показалось кому ведьме от дома отказать? Там, в землях дальних, неугодных жен случалось отсылали куда. В… дома молельные.

— Монастыри?

Змеедева нерешительно кивнула.

— Якобы господь брал их своими невестами. Хотя тоже странно… мой отец обо всех женах своих заботиться, а тут селить в камне, целыми днями молитвы читать заставляет…

Ведьму в монастырь… так себе идея. Честно.

— Она не захотела?

— Скорее уж он понял, что тут все иначе. То, что добре и обыкновенно на чужбине, того у нас не поймут.

Да и монастырей в окрестностях, подозреваю, было не так, чтобы много. если вообще были.

— Хреновая ситуация. От слова не откажешься. В монастырь не отошлешь… а новая жена нужна.

Чуть склоненная голова показывает, что права я.

— Он её убить решил?

Так… уточняю. А то вдруг все-таки ошибаюсь…

— Я не знаю. Точно — не знаю. Ведьмина ночь была накануне. А после нее мир долго отходит. Отдых ему надобен. Оттого и не ворожат ни тут, ни там…

…потому как нестабильное энергетическое поле земли отрицательно влияет на заклятья. И зелья не варят. И вовсе стараются лишний раз из дому не выходить, те, в ком сила гудит.

— Я услышала лишь, как содрогнулась земля, Словом разбуженная. Тем, которое каждая тварь, в ком искра силы есть, произнести способна. И кровь её, душа её, зароком слову этому станет.

Змеевна вскинула очи.

— Я послала к нему слуг своих, всех, кто был. Всех гадов лесных да болотных. И глазами их я видела озеро, но не видела города. Лишь волны поднимались до самых до небес…

— А князей?

— Князей? А… да, приходили какие-то с войском. Постояли там, у ведьминого поселка, и ушли. Чего им тут делать-то?

То есть стояние при Упыревке все же состоялось.

— Ты… не говорила с ней?

— Хотела. Я вышла, когда пришел мой час. И не нашла ничего. Не стало ни озера, ни города, ни людей, кроме тех, что в малом поселке были. Да и они в те места не заглядывали, проклятыми почитая.

Я думаю.

И…

И что? Все на этом?

— Но я чуяла ведьмину силу. И её саму. Рядом, но опричь. Ни живую, ни мертвую, но укрытую будто то ли пологом, то ли еще чем. А чем? Как? Я силилась, да не сумела пробиться сквозь стены, за которыми она лежала. И к нему тоже, к сыну моему… а ведь и он был жив. И рядом. С нею. Она прокляла его. И закляла. Собственной душой, — сказала Змеедева тихо. — Положила в могилу живым, и сама в нее сошла же… или сошла и утянула? Не знаю. Знаю лишь, что и по сей день они оба там. До скончания веков. Или пока не вернется сюда их дитя.

И еще тише добавила:

— Проклятое.

Глава 17

Разбудил меня стук в окошко. Такой вот… бамц и тишина. А потом опять — бамц. И снова тишина. И главное, бамцы эти слышу я четко… а встать не могу.

Не сразу.

Тело со сна тяжелое, как не мое. И пальцы замерзли. Летом. Под пуховым одеялом. И в груди тоже холодно. А во рту сушь стоит. Только и можется, что губы облизывать.

А тут этот…

Бамц.

— Погоди, — из горла донесся сип. Я перевернулась на бок, а там и ноги спустила. Села, пытаясь сообразить, на каком вообще свете нахожусь.

Приснись жених…

Чтоб еще когда-нибудь я взялась гадать.

Бамц.

Я оперлась на кровать обеими руками и встала-таки. А на пол что-то посыпалось, мелкое… потом разберусь. До окна дотянуть бы…

Оно рядышком вроде бы.

Бамц.

Что за… доберусь, узнаю, кто шалит и уши оборву. Или прокляну. Точно, прокляну, чтоб уши эти отвалились.

Я дернула створку и…

Бамц!

— Да чтоб тебя! — мой вопль пролетел над сонным городом. А я потерла лоб.

— Извините! — донеслось снизу. — Я не нарочно!

Мне от этого не легче!

Я легла на подоконник.

— Ведьма? — уточнил тип.

Совершенно, между прочим, незнакомый тип. Наглый. А как еще назвать человека, который в шестом часу утра кидается камнями в чужое окошко. В это время любая женщина, до сроку разбуженная, такою ведьмой обернется, что и зачарованной книги не надо.

— Сам дурак, — я потерла лоб. Больно, между прочим. Очень! И наверняка, шишка будет.

— Я же извинился!

— И что?

Тип огляделся. А потом вдруг дернулся и прижался к стене.

— Эй… — я свесилась с подоконника, правда, ухватившись за него обеими руками. Причем крепко так, ну, на всякий случай. Не хватало еще сверзнуться по-за какого-то там… кстати, как он через забор-то перелез? Или калиткой воспользовался? Хотя вчера курьер не смог и через калитку.

Этот же…

Пока я соображала — а соображалось спросонья ну очень туго — тип принял свое решение и, вцепившись в ветви винограда, бодро по ним пополз.

— Вы что творите! — возмутилась я. Вполне искренне.

— Тише… — донеслось снизу. — А то услышат!

— Кто?

— Невесты, — левая рука типа оперлась на подоконник и когтистые пальцы попытались впиться в дерево. Но то явно было зачарованным, потому пальцы соскользнули. — Ой…

Я успела перехватить наглеца за рукав.

Оно, конечно, хам и гад, но вот если разобьется ненароком, пусть и по своей собственной глупости, меня совесть заест.

Я вцепилась в руку и потянула на себя.

Еще и тяжелый!

Но вот и вторая рука… и рукав трещит, как бы намекая, что он не для того к рубашке пришивался, чтобы за него всяких там таскали. А тип пыхтит. И голова показалась.

Он лег на подоконник.

— С-спасибо… староват я стал для таких подвигов.

Но внутрь комнаты он соскользнул весьма ловко.

Согнулся.

Разогнулся. И отвесил поклон.

— Позвольте представиться, Лютобор, — и ножкой шаркнул, прям душевно так. Не будь время столь ранним, я бы впечатлилась.

— Ведьма. Яна, — сказала я. — Можете так называть.

Упырь.

Это до меня только сейчас дошло. Тощий. Высокий. Светловолосый, бледнокожий, классический упырь. И смотрит так ласково-ласково…

А главное, физия его мне смутно знакомою кажется.

То ли в силу упыризма его, то ли и вправду где-то видела. Хотя… я бы запомнила. Уж больно наглая и холеная. Куда там Гришке.

— Вы меня чаем не напоите? — ласково осведомился упырь. — А то как-то вот… очень хочется.

— Настолько, что вы меня ни свет, ни заря подняли? — я вдруг сообразила, что это он тут стоит в белоснежной, словно только с гладильной доски, рубашечке и джинсах, пусть слегка мятых, но по ощущению, настолько дизайнерских, что и мятость их вкупе с зелеными травяными пятнами казалась частью великого замысла. А я вот — в старой пижамке. С шортами.

И котом.

Кот был черным и полинявшим, как сама пижама. А шорты — короткими.

— Я приношу свои извинения, — сказал упырь голосом, в котором ни тени раскаяния не улавливалось. — И готов всецело компенсировать причиненные неудобства… когда станет возможным.

— А когда оно станет возможным?

Потому как вдруг да он вовсе тут поселиться захочет? Я на такое не согласна, но то я. А вот дом его пропустил. И вообще судя по наглости, этот упырь чувствовал себя тут куда более своим, нежели я.

Хотя…

Стоило бы догадаться.

— Вы… отец Горислава?

— Найду — уши оборву, — помрачнел упырь, подтверждая мою догадку. — И выпорю тоже!

Горислава стало жаль.

Он забавный. И вся их компания. Пусть даже я рядом с ними чувствую себя непомерно старой. Но это же мои проблемы.

— Чай внизу, — буркнула я. — Идите, ставьте.

— А вы?

— А я переоденусь.

Подмывало вернуться в кровать, но… как-то это даже не невежливо. Это совсем уж по-хамски будет. Так что переодеться. Собрать волосы в хвост, а то вечно они у меня дыбом. И ныне как-то особенно, никак от сна…

Я подняла камушек, застрявший в складке одеяла. Синенький. И рядом еще один, уже сине-зеленый. И красненький тоже есть… надо же.

На полу вон россыпью. Я их собрала, какие увидела. Целая горсточка получилась.

Сны тут вещие и вправду вещие.

Скажи кому… нет, не скажу. Разве что Бизону. Потом. Когда разберусь со всем. Вернусь в Москву, в университет, загляну на кафедру и скажу спасибо. За все. Пусть даже я ничего не просила, но все одно спасибо. И камешек подарю.

Или два.

Если они через пару часов не развеются, как оно с мороками бывает.

Я натянула джинсовый сарафан, который, может, был вовсе не дизайнерским, но при том пятна имел, некоторые даже травяные.

А камни высыпала в косметичку. Может, оно не совсем подходящее место, но пускай полежат.

И спустилась.

Гость и вправду вел себя по-хозяйски. И с чайником разобрался, и хлеба нашел где-то, и масла. Откуда? Вчера была только пицца и ту почти доели.

— Только прибыли? — светским тоном осведомился Лютобор. — Предпочитаете чай черный? Зеленый?

— Крепкий и горячий, — меня он раздражал.

Крепко так.

Явился тут…

— К слову, в доме дверь имелась.

— Я проверил. Закрыта… — он сыпанул заварки. — И малая тоже.

— Малую не трогала.

— Значит, еще Сашка запер. Вы откройте, так оно проще будет.

Открою. Обязательно. Вот как найду её, так сразу и открою.

— К слову, продукты можно заказывать и на дом. Правда, еще рановато, но чуть позже — вполне. Привезут в лучшем виде.

— Воспользуюсь… — я не сумела подавить зевок. — Извините.

— Это вы меня. Поверьте, я не хотел.

А по физии не скажешь.

— Стало быть, вы знакомы с моим сыном? — мне подвинули кусок хлеба с ломтем масла. Лучше не думать, сколько оно тут лежало. Не пахнет? И ладно. Все одно больше есть нечего. — Если спросили про него… он очень своеобразный молодой человек. А уж его идеи…

— Про Упырьград? — я посыпала масло солью.

Вот теперь вкусно.

— Ладно бы только это… но вот… я собирался встретиться с… одной дамой!

— Очень за вас рада.

— А тут… она звонит и устраивает скандал…

— Это вообще кто?

Кипяток по чашкам он сам разлил.

— Затем Жози… следом Выхвятские, с которыми у меня договоренности. Недоумение выражают…

— Чем?

Мне и вправду стало любопытно.

Упырь молча вытащил из кармана телефон и, разблокировав, сунул мне под нос. Что? А… статья. Надо же…

А Горислав времени зря не терял.

И выложена она… да через полчаса после отъезда.

—…славящийся эпатажностью князь… — Лютобор воздел руку к потолку. — Решил вернуться к истокам… древняя традиция. Фестиваль!

— Ну… они с вашим дедом разговаривали… на эту тему.

— Вот именно. С дедом. А со мной?

— При мне с вами не разговаривали, — призналась я.

— Без вас тоже. Поверьте. Знаете, что он сделал? Скинул в мессенджере. Два слова. Сказать, какие?

— Какие?

— «Ты участвуешь».

Чудесно. Весьма… одаренный молодой человек. Это я про Горислава.

— Теперь Софья требует жениться на ней и готова прибыть для соблюдения традиций.

— А Жози?

— И Жози. И все три дочери Выхвятских. А у меня с ними…

— Договоренности.

— Именно.

— И при чем тут мое окно?

— В меня стреляли, — буркнул княжич, склоняясь над кружкой. — На въезде в город.

— Полицию надо призывать.

— Из водяного пистолета.

— Эм…

Вот и что сказать не знаю.

— Приворотным, — продолжил он.

— Оригинально.

— Сперва бросили на землю такую вот… с шипами. Колесо пробило. Я остановился. Выхожу из машины, думал, что… в общем, сам справлюсь с заменой. А тут из кустов девица… с водяным пистолетом.

Я промычала что-то очень сочувственное. Что, хлеб был твердым, зубы и застряли. Но поняли меня верно.

— А пахнет специфически… я сразу понял, что там, — пожаловался княжич.

Это они, конечно, круто… хотя как по мне, водяной — не то. Вот если бы такой, специальный, который уколами со снотворным стреляет, оно бы надежнее. Вместо снотворного — приворотное. И вперед.

Но помолчу.

Хотя…

— А это только начало! — Лютобор хлебанул чаю и скривился. А то, горячий. — Извините…

— И вы бежали?

— Еще как… причем слева обнаружился круг Гретта…

— Это парализующий?

— Именно!

Что-то они совсем страх потеряли.

— Справа — туман, тоже явно непростой… я огородами. Мне еще Жуковская помянет потоптанные розы… — он опустил голову. — Сунулся было к усадьбе, но на дороге меня ждали. Издали засаду почуял. Вот я и решил отсидеться. В дом бы не вошел, но и за ограду никто бы не сунулся. А тут вижу, что кто-то да поселился. Вот и вспомнил, что дед что-то про новую ведьму говорил.

— А не боитесь?

— Чего?

Глаза у него ясные, прозрачные. И сам он блеклый. Но это для упырей нормально. У них там синтез меланина в тканях нарушен, отчасти потому солнца и избегают. В прежние времена оно и вовсе опасным было, а теперь крема есть особые.

И витамины.

И еще что-то.

— Я ведь тоже могу… приворожить там.

Он подобрался и во взгляде появилось что-то такое вот, упреждающее.

— Успокойтесь, — я махнула рукой. — Больно надо…

А теперь вдруг обиделся.

— Между прочим, я князь.

— Я думала, что ваш… дедушка, верно? Он князь.

— Он. Я, кажется, будущий, — теперь он и на чай глядел с подозрением. Сам же делал.

— Кажется?

— У нас наследование идет… своеобразное, — все же он не то, чтобы до конца поверил, даже отодвинулся чуть, хотя между нами и без того стол. — Некогда мой предок, приняв эти земли, дал зарок их хозяевам беречь и хранить.

— Государю?

— И государю клятву само собой, но земли эти…

— Заповедные, — подсказала я.

— Именно. И потому не приняли бы они пришлого. До того то ли пятеро, то ли шестеро пытались тут порядки свои поставить… в общем, где-то там и остались.

Ага, местные леса густы и необъятны. Это даже если болота в расчет не брать.

— А он вот иначе решил. Пошел. Поклонился людям… и не только. Его и проводили на заповедную поляну. Вот там и клятву дал. А с клятвой и силу обрел, для себя и рода. Только оказалось, что покинуть свои владения он не способен. Надолго… в общем, тут жить и стали.

Я подвинула кусок хлеба.

— Честно, — сказала. — Привораживать не стану. Силой клянусь. Да и вообще… не хочу я замуж.

— Даже за князя?

— Пока еще не князя.

Он только хмыкнул.

— С той поры и повелось. Сыновей у него было трое, у них свои… живем мы долго, а тут и того дольше. Земля питает, силу дает.

Хлеб Лютобор взял. И в него зубами вцепился. Надо же… князья, пусть и будущие, тоже не святым духом питаются, стало быть.

— Я со вчерашнего… не ел. Как узнал, так и… ужин не состоялся.

— Я не виновата.

— Не вы… Софья… очень обиделась. А обиженная ведьма — это… нехорошо.

Еще как.

Все-таки надо дротики брать, а к ним — винтовку с оптическим. Тогда точно ни один жених не уйдет. Правда, тоже странно. Если конкурс, то должны быть задания какие-то или что-то вроде? Он даже еще не начался. А княжича уже приворожить пытаются.

— Так вот. Князь живет, конечно, долго, но и он устает. И тогда в ком-то из потомков его просыпается желание вернуться… так-то мы большей частью там, — Лютобор махнул рукой и пояснил. — В Москве. Петербурге еще. Там интересы рода… давно уж больше частью финансовые, а земли — это… было важно. Да и сейчас важно. Но деньги не здесь. Здесь они тратятся.

Киваю.

Ну да, и немалые, если вспомнить, как городок этот выглядит.

— То есть, в вас проснулось непреодолимое желание вернуться?

— Не сказать, чтобы пока непреодолимое. Даже скорее вполне себе преодолимое пока… но да. Хотя… может, и ошибаюсь.

— Значит, все-таки не князь?

— Я и без титула хорош, — он пил чай, слегка прихлебывая. — У меня, между прочим, своя корпорация… и пакет акций имеется. Два завода…

— Три парохода.

— Нет, яхта. Но думаю продавать.

— Почему?

— Купил по глупости. А плавать… куда мне на ней плавать-то?

Этого я не знала. Передо мной в жизни такие вопросы не вставали.

— Спасибо, — князь чай допил.

— Да не за что.

— Как сказать… сейчас еще немного посижу и наберу кого. Сразу стоило. Маверик вот приедет. И с машиной разберется. А вы…

— Ты, — поправила его. — После того, как вы мою репутацию порушили, в окно забравшись, можно и на «ты».

— Тогда и ко мне на ты. Для равновесия.

Я пожала плечами.

А надо же. Целый князь… ладно, княжич. Рода древнего, небось, подревнее Окрестиных с Жабовскими разом. Владелец компании и яхты, и пакета акций впридачу.

Но держится-то просто.

Гришка вон, даже когда молчал, когда ничего не делал, как-то давал понять, что не чета он простым смертным. А князь будто…

Не о том думаешь, Янка.

— Меня Афанасьев привез.

— Я так и понял, — кивнул Лютобор. — И стало быть, наследница…

— Я? — глаз дернулся.

А если… князь-то он князь, но от силы чужой кто откажется.

— Дом ведь тебя принял, — пояснил княжич. — И силу чую знакомую, стало быть, отошла к тебе. Наину, конечно, жаль.

— Что с ней случилось. То есть, мне Афанасьев рассказывал, но… там ведь не все так просто.

Лютобор поморщился.

— Не знаю, — он и ответил не сразу. — Расследование было. И мы оплатили независимую экспертизу… все-таки из наших. Под дедовой рукой. Но…

— Ничего?

— Скажем так, выводы вполне совпадают с теми, которые следователь сделал. И дело закрыто.

Значит…

А ничего не значит.

Я хотела спросить еще что-то, когда в дверь постучали. То есть, не в дверь — в ворота. И главное, звук такой… дребезжащий, недовольный.

Я посмотрела на князя.

На часы.

Раненько тут встают, однако.

— Я в библиотеке пока, — князь поднялся и телефон прихватил. И кружку с чаем, куда долил кипятку и, видя мой недоуменный взгляд, пояснил. — Привычка старая. Люблю вот… хотя глупо.

А потом добавил:

— Ты, главное, не теряйся. Кто бы что ни говорил, это теперь твой дом.

Ну да.

Я почти и поверила.

Глава 18

Женщину, что стояла у ворот, я сразу и не узнала. Да и не мудрено. Сегодня на ней был не деловой костюм, но легкое платье в пол, пусть и украшенное вышивкой.

Соломенная шляпка.

Корзинка в руках.

— Доброго утра, — сказала она, улыбаясь весьма дружелюбно. — Вижу, вы уже проснулись. Не спалось?

— Да… так… получилось.

— Мы не были представлены. Ангелина… Цисковская. Целитель.

Корзинка тоже соломенная, но хитрого плетения. А в ней — травы.

— Яна, — сказала я. — Ласточкина. Участковая ведьма.

— Наслышана… в городе только о вас и говорят.

И смотрит так, выжидающе. До меня не сразу дошло. Конечно.

— Прошу, — я открыла ворота. — Проходите… чаю?

— Скорее уж молока.

— Молока нет.

— Я с собой принесла, — она приподняла платочек с корзины. — И молоко, и свежие булки. Подумалось, что вы, наверное, еще не освоились.

— Спасибо.

Шла она неспешно.

— Сад несколько зарос… Наина в последние годы за ним почти и не смотрела. Хватало иных забот. Впрочем, она никогда не стремилась его облагораживать. Все повторяла, что природа сама знает…

От нее пахло какими-то совершенно удивительными духами. Не сладкими, скорее уж пряноватыми. И легкими. В них смешались ароматы трав и полуденного солнца, едва-едва поспевшей земляники.

Реки распаренной, ленивой.

Этот аромат успокаивал.

— Вы её знали?

— Это маленький город, Яночка…

А вот это меня чуть царапнуло снисходительностью, почудившейся и в тоне, и в самом имени.

— Здесь все всех знают. И обо всех, — легкий смешок. — Но да, мы с Наиной приятельствовали. Дружбой наши отношения не назовешь, но вот…

Дверь я открыла. И та отозвалась раздраженным скрипом. Кажется, дом эту приятельницу не слишком жаловал.

— Своеобразная женщина. Да… но князь её весьма ценил.

А дорогу на кухню она нашла сама. И пустую чашку заметила, а вот княжич свою благоразумно унес.

— Чай? Я травяные сборы вам дам. Тонизирующие… или сами составить предпочтете? Вы… где учились?

— В Московском государственном. На факультете общей практики. И участковой ведьмой потом работала. Там же. По распределению.

Врать смысла нет. Все это легко проверить, да и ложь ведьмы чуют. А Цисковская была сильной ведьмой. Не мне с такой тягаться.

Во всяком случае во вранье, тем паче смысла в нем немного.

— О! Я тоже там! Только на целительском и, надо полагать, чуть раньше… клянусь силой, что не желаю вам вреда.

Она сняла с полки кружки и молока налила.

И отступила, позволяя мне самой выбрать, отчего стало слегка неудобно, будто бы я не доверяю. Пусть даже я и вправду ей не доверяю, но все одно…

— Моя внучка там теперь учится.

— На целительском?

— А где еще? — Цисковская пожала плечами. — Умная девочка. Талантливая… приедет и я вас всенепременно познакомлю.

— Буду очень рада…

— Бросьте, вы ей не соперница, — Цисковская и доску достала, и нож.

Выложила каравай.

Сыр.

Масло.

Это вам не черствый хлеб непонятной сохранности. Только… есть вдруг расхотелось. Совершенно.

— И не стоит обижаться, я правду говорю.

А на правду не обижаются.

Да, есть такое мнение. Только вот и правду сказать по-разному можно.

— Да я, собственно говоря, и не собиралась…

— Конечно, весьма удивительно, что все вышло так… у нас с Наиной был договор, однако внук её… весьма бестолковый человек распорядился по-своему. И от этого все… неприятности.

— У кого? — уточняю так, на всякий случай.

Но этого моего вопроса Цисковская словно и не слышит. Она сооружает бутерброды, которые выглядят весьма симпатично, а у меня же крепнет желание выставить незваную гостью за порог.

— Злитесь, — она точно определяет момент. — Думаете, вам повезло? В какой-то мере да… по сути вы сумели получить просто так силу, которая… от которой, скажем так, многие не отказались бы.

И внучка Цисковской тоже.

— Зачем вам? — интересуюсь, разом вдруг успокаиваясь. А и вправду, чего нервничать? Это она переживает, пусть даже изо всех сил старается казаться этакою вот, отстраненно-равнодушною.

Но она пришла.

Она вот устроила цирк с ранним завтраком. В прошлой-то моей жизни я бы и взгляда не удостоилась, не то, что высокой чести вкушать бутерброды, лично сотворенные. Она бы вовсе меня не заметила.

— Сила? — уточнила я, присаживаясь на стул, на котором недавно княжич сидел. И подумалось, что он наверняка где-то рядом.

Слышит?

Подслушивает? Не то, чтобы я сильно против, но… как-то оно неудобно, что ли. Или удобно?

— Вы ведь пришли за нею, верно? Уговорить меня отдать…

— Мы хорошо заплатим, — Цисковская не стала юлить. — Род мой стар, велик и состоятелен. А ты молодая красивая девочка, у которой вся-то жизнь впереди. И эту жизнь можно сделать комфортной. Скажем… ты можешь вернуться в Москву. Получить квартиру… две или даже три комнаты. Приличный район. И солидная сумма компенсации.

Ага. Верю. Причем, согласись я, все будет, и квартира, и компенсация. И с размером её поторговаться можно, потому что…

— Зачем? У вас и вправду род древний и славный. Своей силы хватает. Зачем еще и эта?

— Силы мало не бывает.

— На самом деле. Мне просто интересно. Раз уж так пошло.

— Внучка моя… — Цисковская чуть поморщилась, явно не рассчитывая на столь откровенную беседу. Но и лгать не стала. Верно. Ведьмы ложь чуют.

Ну… когда они не влюблены и головой работают, а не только воздушные замки в оной возводят.

— Хорошая девочка. Милая. И происхождение подходящее… но слегка не дотягивает уровень.

— До чего?

Молчание.

И хмурое такое, недовольное…

— До того, чтобы войти в круг потенциальных невест его императорского высочества, — этот голос заставил меня подпрыгнуть. — Доброго утра, госпожа Ангелина…

Княжич высунулся-таки на кухню.

— Извините, у вас тут просто так пахнет… — кончик носа его дернулся. — Не усидел. Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было.

И ближайший бутерброд цап.

И в рот.

— Я не знала, что у вас гости, — Цисковская определенно удивилась. И не обрадовалась.

— Да какие гости, — отмахнулся князь, который умудрялся мало того, что говорить с набитым ртом, так еще и весьма внятно. — Свои люди… так вот, собственно говоря, я слышал, что весьма скоро отправят приглашения…

И ко второму бутерброду тянется.

А он смелый. Недавно еще бегал от приворотного зелья, теперь вон ведьмины бутерброды жует, а ведь в них многое запихать можно. Но князю, кажется, плевать.

— Стало быть, верно оно… на самом деле все довольно банально. Цесаревичу давно уже не восемнадцать и даже не двадцать. К тому же единственный сын… оно, конечно, по нынешним временам и женщина наследовать может, но на деле, чем оно выше, тем традиционней.

И пальцы облизывает.

Он точно княжич?

Гришка вон даже не всякий платок использовал. И салфетки одноразовые терпеть не мог, требовал всенепременно льняные, чистые и отглаженные.

А я, дура бестолковая, и стирала, и гладила, и боялась, что сложу неправильно, с заломами.

Нет, и вправду дура.

— Вот вопрос о свадьбе и встал… остро. Острее некуда. Да… сперва-то ждали восемнадцати лет. Опять же, дар стабилизировался. Там это сложно, есть свои нюансы. Чем силы больше, тем оно и тяжелее.

Ага.

Сижу. Слушаю. И тоже бутерброд взяла, потому что есть все-таки хочется, а княжич отличается какой-то невероятною прожорливостью. Наверное, в детстве ему не сказали, что урожденный аристократ должен быть скромен. В том числе в еде.

Цисковская молча переводила взгляд с него на меня.

С меня.

На него.

— А императорская семья силой всегда обладала немалой, — пояснил он. — И наследнику… передалось. Вот. Потом учеба. На двух факультетах сразу… а что? Управлять империей непросто. Это вам не хвосты коровам крутить.

— При чем тут коровы? — сдавленно поинтересовалась Цисковская.

— Не при чем, — княжич ответил охотно. — Коровы тут совершенно не при чем… кстати, молоко свежее? Люблю свежее молоко… вот. Ну а тут учеба завершена. Стало быть, пора жениться. А это значит что?

— Что? — я спрашиваю, потому как интересно. Хотя… я, как и коровы, к императорской свадьбе отношения не имею.

— А значит, надо выбрать невесту. И тут тоже интересно. Есть традиция, негласная, само собою, но соблюдается строго. Императрицы должны чередоваться. Для соблюдения, так сказать, баланса. Если одна происходит из какой-нибудь приличной европейской семьи, то вторая будет нашей, местной. Это и для того, чтобы не допустить внешнего влияния на политику империи делается, и чтобы кровь разбавить.

— Все они там давно друг другу родня, — проворчала Цисковская.

— Именно… так вот, государыня-императрица наша урожденная немка.

Я это знаю.

Проходили… а вот про традицию такую слышу впервые. С другой стороны, и вправду, если вспомнить череду императриц, то получается… оказывается я многое знаю. И не знаю. Не обращала внимания. Хотя зачем оно мне было?

— А стало быть, искать жену наследнику станут средь девиц наших, — княжич поглядел на бутерброд, который остался последним. А ведь дюжина была! Не меньше! Или чуть меньше.

И куда в него влезло-то? Даже жаль стало его потенциальную невесту. Такого поди-ка прокорми.

— То есть…

— Сплетни, — Цисковская поднялась. — Боюсь, я вынуждена откланяться… надо открывать приемный покой, да и в целом… думаю, мы еще побеседуем.

Наедине.

Это я поняла по выразительному взгляду. И княжич тоже понял. Улыбнулся так, душевненько, и добавил:

— Разговоры — это хорошо… женщинам надо разговаривать о своем, о женском. Даже когда они ведьмы… особенно, когда они ведьмы.

И пауза.

— Главное, не забывать, что на этих землях законы порой куда более строгие, нежели в Империи…

Цисковская поняла.

И улыбнулась в ответ столь же душевненько.

— Конечно, — пропела она. — Как можно забыть о таком?

И удалилась.

— Вот же… ведьма, — княжич вздохнул. — На нервы действует… я когда нервничаю, то ем много.

Кажется, он оправдывался. А я вот последний бутерброд стянула. Воспитание воспитанием, но и вправду, поди-ка пойми, когда тут магазины открываются. Сон же мне не грозит.

— Значит, она надеется внучку… серьезно? В императрицы?

Оно, конечно, Цисковская целительница и ведьма сильная, но…

— Почему нет, — княжич остатки молока разлил по кружкам, а потом накромсал хлеб и масло, правда, получилось не так изящно, как у Цисковской, но тоже сойдет. — На самом деле род очень древний. Но вопрос даже не в древности. Все упирается в силу. Императорская семья отличается немалой… мощью.

Тут он осторожно подбирал слова.

А я что? Сижу.

Слушаю.

И думаю, что будет со мной, когда вся эта местечковая сказка закончится. Оно же не бывает, на самом-то деле, чтобы она длилась и длилась. Уже пора бы усвоить, что хорошее, если и происходит, то…

— Следовательно, и пару найти не так и просто. Слабая ведьма не сумеет выносить дитя. И сама погибнет, и… в общем, уровень силы — это главное. И на него ориентируются в первую очередь.

— А во вторую?

— Личная симпатия.

Да?

— Не древность рода?

— Когда-то да, имело значение. Мой… дед на нее и ориентировался. Древность рода. Воспитание. Предки… проблема в том, что живешь ты не с родом и славными его предками, а с конкретным человеком. Моя бывшая… — тут он понял, что разболтался без меры и осекся. — Она… хороший человек. Безусловно.

— Но?

— Мы просто очень разные. И чем дальше, тем сильнее это ощущалось. А развод… развод — неплохой способ наладить отношения. Как выяснилось.

Интересно, а Гришка обо мне что говорит?

И говорит ли вовсе? Или делает вид, что меня и не было в славной его жизни?

— Мы же о другом. Она права. Еще полгода-год и будут составлены списки подходящих девиц. А вот их на самом деле немного. Трубецкие, Оболенские… у Дементьевых дочке двенадцать, сама понимаешь, взросления ждать никто не станет. Давыдовские. Орловы… может, еще пять-шесть родов. Исключить следует тех, кто уже состоит в отношениях или в браке. Что останется?

— Что? — послушно интересуюсь я.

— Хорошо, если дюжина наберется.

Мда. Сложно быть императором. Даже сочувствую. Немножечко.

— Значит, шансы…

— Были бы. И неплохие. Ульяна девушка красивая и весьма. Характер неплохой. Плюс семейное упорство. Воспитание.

Все при ней.

И меня это снова злит, пусть даже я и близко с этой самой Ульяной не знакома.

— А вот силы маловато, — княжич подул на кипяток. — Поэтому Цисковская от тебя просто так не отстанет.

— Я не собираюсь…

— И хорошо, — вот теперь он снова изменился. — Запомни, если бы Наина собиралась поделиться силой, она бы это сделала. А раз сила твоя, стало быть…

Моя.

Я её еще не так, чтобы чувствую, но она моя. И отдавать кому-то… ладно бы там, чтобы жизнь спасти. Но чтобы в императорские невесты пробраться?

Или в невестки.

— А… если род древний, — я поерзала. — Почему…

— Потому что сила копится и прибавляется из поколения в поколение, — пояснил княжич, молоко прихлебнувши. И громко, главное, нисколечки, кажется, того не стесняясь. — Но и делится на всех, кто в роду состоит. И у старшей в роду силы половина. У той, что за ней — половина половины. У следующей — половина оставшейся половины. Ну и так далее.

Да?

А этого нам совершенно точно не рассказывали.

— Вот как отойдет Ангелина, так сила её и разделится меж прочими живыми. И новорожденных, коль будут, одарит, но капелькой, ибо их черед… не скор.

Да, такое я бы запомнила.

И гляжу, может, шутит? Но нет, княжич серьезен, даже очень.

— Отчасти потому и невелики рода. И не спешит ведьма детей рожать, потому как дочке часть силы своей отдать надобно. Ульяна к тому же третья из сестер. Последыш…

Он чуть задумался, явно решая, стоит ли посвящать меня в чужие тайны.

Не стоит.

Но…

— До недавнего времени её, скажем так, в расчет не принимали, но, как понимаю, теперь Цисковская увидела вариант.

Вот… не было печали.

— Правда, еще один у нее был. И есть. Давно известный. И вполне законный. На него даже высочайшее дозволение не требуется, поскольку по сути этот ритуал — дело сугубо семейное.

— Силу отдать, — я все-таки порой бывала не слишком тугодумна. — Она может отдать свою силу внучке…

По доброй воле.

По собственному почину. Ритуал и вправду есть. И прежде использовался часто, особенно, когда ведьмы старели и начинали тяготиться жизнью. Сила ведь душу в теле держит.

— Именно. Кстати, не обязательно отдавать все. Хватило бы малой части, но… — княжич поднял кружку. — Слишком жадна она для того…

Глава 19

До магазина княжич, резко вдруг переставший опасаться девиц в водяными пистолетами и приворотным зельем, меня самолично проводил и даже сделал попытку всучить кредитную карту для рассчета, но её я пресекла. Нечего тут. На нас и так поглядывали.

Тетка с метлой и вовсе метлу едва не выронила.

Мужичок, поливавший петунии, княжичу поклонился и спросил чего-то, а после долго взглядом сверлил мою спину. Две старушки препочтенного вида, с которыми он раскланялся и даже к ручкам приложился, нахмурились.

То ли вид им мой не глянулся.

То ли я сама.

— Нет уж, — я даже корзинку у него отобрала, самую обыкновенную, их синего пластика и еще с наклейкой на ручке. — Дальше я сама!

Покосилась недобро девица, выбиравшая йогурты.

Вторая выглянула из-за полки с крупами, прищурившись так, прехарактерно. Я же прям ощутила, как чешется шея, на которую упала пара проклятий.

Из-за чего, спрашивается?

— Уверены? — ручку корзинки Лют отпустил до крайности неохотно.

— Вас Маверик ждет, — я кивнула в сторону черного авто, что остановилось аккурат напротив магазина. — И дед.

— Кстати… надо будет рассказать о Цисковской…

— Вот и расскажете, — я взяла княжича под локоток и развернула к двери. — И про Цисковскую, и про приворотное зелье. Между прочим, если кто додумается и вправду ампулами стрелять…

Княжич вздрогнул и поглядел на меня с ужасом.

— Так что лучше все-таки в машину…

И проводила.

И даже с Мавериком поздоровалась, который молча вышел, дверь княжичу открыл, а мне поклонился.

— Господин велел передать вам, что будет рад видеть вас при случае.

— Конечно, — я вымучила улыбку.

— Это вам, — из машины появилась корзина, которую мне торжественно вручили.

И шея зачесалась сильнее. Да что за… я не просила! Оно, конечно, приятно, но что мне с нею делать-то?

— Или к дому доставить?

— К дому, — решилась я, ибо корзина из белой соломки была размером почти с меня. А мне еще продукты покупать. И вообще…

Маверик снова поклонился.

А княжич из окошка высунулся и рукой помахал:

— До встречи! — воскликнул он мало того, что радостно, так еще и громко. Кажется, услышали его не только девицы, которых в магазине оказалось не две и даже не три, но и вся улица.

Вот… поганец!

Гемоглобинзависимый!

Я запыхтела, пытаясь сообразить, чего бы такого ответить, достойного, но авто с тихим урчанием отползло, а я осталась…

Одна.

Совсем одна.

И…

И обернулась.

Магазин… не торговый центр, конечно, но тоже немаленький. Весь первый этаж дома занимает. И еще навес имеется, а под ним — ящики с фруктами.

Пара холодильников.

И еще одна сумрачная девица при них.

— Привет, — сказала я, чувствуя преогромное желание убраться.

— Ты кто? — девица жевала жевательную резинку и надувала пузыри, которые потом лопала, но как-то так, ловко, что жевачка не прилипала ни к носу, ни к щекам. Наверное, опыт сказывался.

— Ведьма я. Участковая. Тутошняя.

— Ага…

— А ты?

— Мирта, — руку она мне не протянула. — Из невест… буду.

— Очень приятно, — соврала я.

— Это ж княжич? Тот, что вчера…

— Что вчера?

— Точно он. В светской хронике фотку видела. И в Ультраграмме… там он как-то помоложе. Посолидней. Любовник?

— Мы утром познакомились!

— И чё? — вполне искренне удивилась Мирта. — Утро вон когда было…

Действительно.

— Просто… внук нанимателя. И случайно вот… ну какой он мне любовник?

— Ага, — меня окинули придирчивым взглядом и окончательно успокоились. — Ты старая. И кринжовая.

— Чего?

— Фэйс у тебя не шибко бьюти. И жопень маловата.

— А талия, так наоборот, — раздался второй голосок, такой нежный-нежный. — Животик вон имеется… вы явно не уделяете должного внимания прессу.

Я ему вообще внимания не уделяю.

Из магазина выплыло белокурое создание той исключительной красоты, которой самое место на обложке журнала, а никак не в печальной действительности, где эта самая красота действует на нервы обывателям. На мои, к примеру.

— Велита, — представилась девица. — А тебе, Мирта, над речью бы поработать. Над манерами. Раз уж фигурой не вышла.

— Чё?

— Вот и я о том… не слушайте её, она не шибко умна.

— Знаешь…

Я осторожно отступила к двери.

—…но весьма самоуверенна… настолько, что полагает вопрос…

И еще шажок.

— А ты, Велька, только и способна, что языком молоть. Поэтому твои папики от тебя и избавляются?

Дверь почти уже рядом.

Спасительная.

— Не понимаю, о чем ты…

— О том, что одной красивой рожи недостаточно, чтоб жизню устроить. Что, появилась, потому как Северьянов отлуп дал?

— Да что ты…

Я тихонько шмыгнула в магазин.

Так. Батон. Хлеб. Молоко. Потом с доставкой разберусь, а пока этого хватит и домой…

— Извините, вы не подскажете, какой тут без сахара? — девица возле йогуртов стояла, держа две яркие баночки.

— Без понятия.

— Дурацкий предлог, да? — баночки вернулись на полку.

— Мне бы молока, — пробурчала я, чувствуя, что начинаю злиться.

— Какой жирности?

— Три. Если есть.

Мне подали пакет. Надеюсь, не прокиснет, а то ведь станется.

— Я предпочитаю эту марку, — пояснила девушка и тряхнула гривой рыжих волос. — Марика.

— Яна, — не слишком охотна представилась я. — Тоже из невест.

— Как и все тут… безумие сущее. В прошлом году было как-то полегче, что ли. И попроще.

— Вы и в прошлом году?

— Рекомендую выбрать, что вы хотели. Тут через полчаса будет не продохнуться. Городок небольшой, и пусть они готовы принимать гостей, но иногда… случается перебор. И да, в прошлом была. И в позапрошлом. Это весело…

Она потянула меня вдоль рядов.

Хлеб местный пах хлебом. Сытно. Ярко. И на полках, прикрытые тончайшей тканью, лежали тонкие палки багета, и темные кирпичи ржаного хлеба, присыпанные кориандром и тмином. Были круглые булки. И вытянутые. Приплюснутые, почти плоские. И высокие, что купола.

— Булочки тут тоже вкусные… к сожалению.

— Почему?

Булочки лежали в плетеных корзинках. Сахарные рогалики. Завитушки. Плюшки. Тонкие палочки-фило с разными начинками. Воздушные круассаны…

— Потому что удержаться сложно… и выбрать, — она похлопала себя по плоскому животу. — А ты выбирай…

Выбрали.

И булки.

И булочки. И сыр, масло, что отрезали от круглой такой головки… и мысли у меня не о еде. Приглашение это… заходить?

И оно просто так? Или не просто так? Или, может, смысл какой скрытый имелся? Или из вежливости? Могло же быть, чтобы из вежливости? Тогда появляться будет как раз неприлично, потому что оно вроде бы как не настоящее.

Или нет.

А если все-таки настоящее, то просто так заехать и сказать, мол, я в гости? До чего сложно-то…

Марика держалась рядом. Чуть в стороне, но… что ей надо-то? А ведь что-то да надо, иначе не вилась бы, что оса над разлитым соком.

— Я помогу, — она протянула руку к корзинке.

— Что тебе нужно? — не выдержала я.

— Помочь?

— А если подумать? — как-то давно уже я перестала верить в прекрасные порывы чужих душ. Да и если вдруг, то я не старушка, которой надо продукты до дому донести.

— Я слышала, что ты ведьма? Это правда?

— Правда.

— Участковая?

— Именно.

— Вот ты-то мне и нужна, — Марика дернула за ручку пакета. — А то пока ты еще приемное откроешь… дело срочное!

— Приворотными не занимаюсь.

— И правильно.

— Абортирующие тоже… с этим в поликлинику, если что.

— Само собой, — Марика кивнула. — Я вообще не по этому… у меня жених имеется. Но тут такое вот… посоветоваться хочу. Наина была… я бы с ней. Думала, со внуком её, но он тут редко бывает.

— А Цисковская?

Марика фыркнула и глянула снисходительно.

— Госпожа целительница — не ведьма, — произнесла она, чуть растягивая слоги. — У нее свой, четкий круг обязанностей имеется.

И чуть тише добавила:

— Да и тот она… не важно. Главное, не верю я ей.

— А мне веришь?

Улыбка была широкой.

Сияющей.

Ну да. Что там целительница из древнего славного рода! То ли дело первая попавшаяся ведьма! Ей точно можно верить.

Впрочем, сумки на самом деле тяжелые получились.

Да и понять, что с фестивалем этим, стоит. А у кого узнать подробности, как не у той, которая в нем участвовала?

На веранде мы столкнулись с выводком девиц, которые что-то горячо обсуждали, а увидев меня разом смолкли. И уставились. Нехорошо так. Выразительно.

— Кстати… князь весьма не любит, когда в городе буянят, — громко заявила Марика. — Он человек глубоко старомодных взглядов. И полагает, что женщина должна быть тиха и скромна. А если она не тиха и драки учиняет, то это не женщина… во всяком случае, для создания крепкой семьи она категорически не годится.

Девицы замолчали. Нахмурились. И выражения лиц их стали такими вот доброжелательными-доброжелательными. До жути просто.

— Это правда? Или… — уточнила я.

— Правда. Он на самом деле очень старомодный. Ну и скандалистов не любит. Вне зависимости от пола, — Марика помахала кому-то рукой. — У нас буяны долго не задерживаются. Все знают, что если что и ненароком, то князь, конечно, простит. Он понимает, что всякое случается. Раз прости. Два… а потом скажет другое место искать. Для жизни.

— А это законно? — что-то я такого не припомню.

— Без понятия…

Кажется, вопрос законности Марику не слишком волновал.

— Но таких, недоходчивых, мало… кажется, лет пять тому тут приехал один. Бизнес вести. У нас же что? Всегда рады. И князь его принял. А он что?

— Что?

Стараюсь идти и не отвлекаться на людей, которых тут становится больше и больше.

— Напился и давай ресторан крушить, что-то там ему не понравилось. После-то пошел с компенсацией, но… у нас так не делают.

Киваю.

Не делают. Странное место.

— Князь ему и объяснил… и вроде понял человек. В ресторанах больше не буянил, но жена его в больничку угодила. С переломом. С лестницы упала… может, кто другой бы и принял такое объяснение. Но Цисковская, хоть и стерва редкостная, но специалист отличный. И видит все… в общем, её сказками про лестницу не проймешь. А как все целители она такого, чтоб кто-то кого-то калечил, жуть до чего не любит. Скоренько эту красавицу в госпиталь определила, типа сотрясение, внутренние повреждения и все такое. Вставать неможно, покой и все такое…

Надо же. Не то, чтобы не подумала, скорее уж показывает, насколько мало я знаю о здешних людях.

— А сама к князю. С заключением. Она же ж не просто…

А целительница.

Опытная.

И читает чужой организм, как книгу раскрытую. Даже если кажется, что повреждения зажили, ушли, след-то остается.

— Князь лично явился. А с ним Люцифера Анисимовна.

— А она-то каким боком?

— Так… она юрист семейный.

Верно, совсем ей скучно живется, если кроме бухгалтерии и отдела кадров еще юриспруденцию на себя берет.

— Многосторонняя личность…

— А то, — шутку Марика то ли не поняла, то ли предпочла не заметить. — Она скоренько и развод оформила, и раздел имущества, и штрафы там всякие, неустойки… в общем, этот по первости орать пытался. Говорили. И с кулаками…

Мда. Так себе затея. На упыря, пусть и очень древнего, да с кулаками…

— Его Сокол скрутил.

— А это…

— Батюшка Морислава. Обычно его брат в городе порядок блюдет, Мирослав, но тот вроде как в отъезде был, — Марика тихонько вздохнула, мечтательно так. — Но и Сокол очень… солидный человек. И… говорил с этим вот.

Ага.

Еще и батюшка Морислава.

— Объяснил этому недоумку, что и как. И из города вывез. А девочку ту князь куда-то там пристроил. В семейное дело… он не бросает, добро причинивши.

У моего забора стояла троица девиц в легких летящих платьях, подчеркивавших и девичью красу, и родительскую состоятельности.

— А это…

— Пришлые, — Марика остановилась и пакет поставила. — Небось, дошли уже слухи.

— Какие?

— Что княжич тебе в любви признался и замуж позвал.

— Что⁈

Я от возмущения дар речи потеряла. Когда только успели⁈ Слухи-то… ладно в любовники, это понять можно, но вот чтобы в любви и замуж…

— Ну, честно говоря, я не верю, чтобы так сразу и замуж… хотя вот… знаешь, странно это…

Марика замолчала, потому как девицы, завидев нас, сбились в стайку. А потом двинулись навстречу. Причем с видом пресосредоточеннейшим. Вела их изящная блондинка той степени худобы, которая заставляет задуматься о вечном.

Сразу захотелось угостить её булочкой.

С маслом.

— Ты ведьма будешь? — спросила она, окинув меня презрительным взглядом. И скривилась еще. А ведь она и сама одаренная.

— Я, — сказала я.

— Понятно, — блондинка фыркнула и повернулась ко мне спиной. — Я же говорила, ерунда это все. И выдумки досужие…

Не буду спрашивать, о чем это она.

Не буду и все.

— Только посмотрите на это… старая и страшная.

Обидно.

До… до слез почти.

— И одета, как будто… — она нарочно говорила громко, явно получая от процесса удовольствие. — Да ни один нормальный мужик на нее не взглянет, когда…

— Вам что-то надо, девушки? — поинтересовалась Марика. — Или вы так, поболтать больше негде?

А сила внутри заворочалась, откликаясь на мою обиду. Потянулась к рукам.

И я поняла, что могу…

Многое могу.

Тут мой дом. Ладно, пусть временный, но все одно мой. И… и если так, я связана с ним. Временно. Пусть временно, но связана. А ведьму на своей земле никто не одолеет.

— А ты кто такая? — блондинка смерила Марику тем же насмешливым взглядом. — Подружка?

— Вроде того.

— На твоем месте, — сказала мне блондинка. — Я бы выбрала кого пострашнее. Хотя да… задача не из простых. Даже эта жирная корова будет тебя посимпатичней.

Марика открыла рот, едва не захлебнувшись от ярости. А я сжала её руку. Не стоит.

Не сейчас.

— Иди, — говорю, глядя в глаза блондинке. — Куда собиралась. А то ведь мало ли что…

— Ты мне угрожаешь⁈ — кажется, она удивилась. — Ты… мне угрожаешь?

— Нет.

Я и вправду не угрожаю.

И успокоилась.

— Да ты знаешь, кто я?

— Понятия не имею!

— Лидия Воздвиженская! — произнесла она важно и замолчала, на меня уставившись.

Я же плечами пожала.

— Впервые слышу.

— Мой папенька при дворе состоит!

— Так то папенька… — Марика хмыкнула и пакет подхватила. — Интересно, обрадуется он, узнав, что доченька скандалы на улице закатывает? Малознакомым женщинам?

— Чего?

— Сняли тебя, — она указала куда-то за спину блондинки. — У нас тут… в общем, очень любят блоги снимать. Так сказать, закулисье конкурса… особенно Серега. У него вообще чутье на контент.

Девица взвизгнула.

И развернулась.

— Это незаконно! Эй… — крикнула она кому-то. — Эй ты, чтоб…

— Уже в сети наверняка, — Марика хихикнула. — У нас таких любят… еще на форуме обсудят.

Мать моя женщина…

— На каком?

Подозреваю, меня там уже изрядно обсудили. Со всех, так сказать, сторон.

— На местном, само собой. Я тебе покажу… только ты… ну не принимай все всерьез. Люди у нас хорошие. Просто им немного скучно. Идем, что ли?

— Отдай! — даже на каблуках блондинка бегала довольно быстро. Всегда удивлялась таким женщинам. — И прекрати меня снимать! Это… запрещено! Я запрещаю! Я папеньке пожалуюсь!

Подружки решили пойти в другую сторону, делая вид, что просто гуляют. И как по мне, весьма разумное решение.

— Кстати, зря она. Все, кто на участие регистрируются, согласие подписывают. В том числе на фото и видеосъемку, — заметила Марика. — Там галочку надо поставить. В форме. Это княжич Горислав придумал.

Да уж.

И как он дожил-то до своих лет с таким придумками?

Но молчу.

И сумки несу к воротам. И… интересно, что Марика попросит за свою помощь? Не просто так она со мною возится.

Глава 20

Марика на кухню ступила с опаской. Шаг. И замирает, прислушивается. И еще шаг.

— Все хорошо? — я выкладывала продукты в холодильник.

— Не знаю. Как-то вот… Наина сюда никого не водила, — она обняла себя. — Вот и… я и сама к ней только раз ходила.

— Зачем?

— Да так… скорее уж любопытно стало. Придумала, что нужно зелье для волос.

Волосы у нее были роскошными.

— Она мне сделала. Усмехнулась так. И сказала, что волос долог, а ум короток… обидно было. Немного. Мне тогда пятнадцать исполнилось… еще попросила у нее на жениха погадать. А она отказалась. Сказала, что… не стоит отпирать запертую дверь.

Что-то мне от этих слов нехорошо стало. На мгновенье. Вдруг будто пол покачнулся под ногами, того и гляди разверзнется, поглотит и спрячет там, во глубинах, во сыру землю.

Засыплет листьями.

Укроет ото всех.

Надолго.

На вечность.

Показалось и отпустило.

— Только я её все одно не послушала. Я… все ведь гадали! Мы с подружками… — Марика задумчиво провела пальцами по столешнице. — Сперва на картах. Потом еще на кольце, качнется ли и куда. И сапог за забор кидали, и… главное, у них получалось, а у меня… сапог вот кинула, он мне по лбу и прилетел. Как так? Сама не знаю!

Она чуть прикусила губу.

— Все надо мной смеялись. Я ж и в воде ничего не видела, а воск вообще ровными капельками застывал. Мне тогда стали подружки говорить, что это знак, что нет у меня суженого, что… в общем, не выйти мне замуж.

— Все эти гадания — ненаучны.

— Это да… это я теперь знаю. Во мне силы капля, но есть… бабка моя на картах умела гадать. Правда, умерла она аккурат в год, когда я и родилась. Вот… но от нее осталось кое-что.

Вот этот поворот мне уже не нравится.

Категорически даже.

Марика потупилась.

— Мама побоялась её вещи выкидывать. На чердак снесла, там и оставила. А я…

— Полезла?

— Да, — тихо призналась она. — Там было немного. Карты старые, такие все, что просто уже и не разглядишь, что там на них нарисовано. Свечки еще. Травки какие-то, точнее труха уже одна. И зеркало. Я и… придумала себе обряд.

Очень не нравится.

Ведьмины зеркала — они ведь не так просто.

— Мне он будто во сне привиделся. Мол, что есть у меня жених, но далеко. Так далеко, что не узнать, не увидеть. И что надобно обряд провести. Я проснулась и поняла, что надо.

Я прикрыла глаза.

Нет ничего страшнее любителя, который решил вдруг магией заняться. Особенно, если какая-никакая сила в нем имеется. В Марике сила была. И вправду капля, пожалуй, даже меньше той, которая мне от рождения досталась. Но и ее хватит, чтобы дел натворить.

— Я еле ночи дождалась. Поднялась на чердак… маменька с отцом как раз в гости уехали. А я брата уложила и… думала подружек позвать. Но потом что-то забоялась. Что не получится. И они опять смеяться станут.

Ну да, аргумент.

— Получилось?

— Что-то получилось, — призналась Марика. — Сперва свечи… такие темные, масляные. Помню, я потом все пыталась руки отмыть, а они никак. Прилипли к коже… и пахли нехорошо. Не болотом, а… мясом будто, таким вот, которое портиться начало.

Молчу.

Что сказать?

Темные свечи на жиру? И сомнительно, чтобы свином? Ох, не только гаданиями пробивалась бабка Марики… хотя нет, скорее уж ей свечи по наследству отошли. Нам одну такую показывали, сохранилась в музее университетском, этаким символом ушедшей эпохи.

Только выходит, что ушла та недалече.

— Огонь какого цвета был? — уточняю, наперед зная ответ.

— Зеленый…

— Яркий?

— Как стекло бутылочное. И чистый такой…

Значит, и вправду на жиру человечьем да крови деланные. Прямо волосы на голове зашевелились от осознания, сколько всего может скрываться на деревенских чердаках.

Хоть ты рейд по чердакам устраивай.

— И зеркало засветилось… я еще травки в огонь кинула. Они полыхнули ярко-ярко.

— А потом?

— Потом… руку порезала, — она потерла запястье. — Долго не решалась. Страшно было.

А шрам вот остался, тоненький-тоненькой, если не приглядываться, то и не заметишь.

— Кровь… в зеркало упала и в него вошла. Я такого никогда не видела!

На её счастье.

Как она вовсе жива-то осталась?

— Я тогда сказала… как же… — она наморщила лоб. — Тогда слова сами будто бы… вот… кровь как водица, по рекам стремится… под землю уходит… что-то еще было. Будто и я говорила, и не я. И в конце, что кровью этой судьбу свою соединяю. Вот…

Она царапнула шрам ногтями.

— И помню, что в зеркале этом все задрожало, и лицо показалось. Я еще обрадовалась, дура, что красивый… теперь-то понимаю.

— Что?

— Что не просто дура, а идиотка редкостная… и да, я наклонилась, чтобы поцеловать. Всегда надо целовать, без поцелуя оно как бы и не по-настоящему. Зеркало было горячим таким. А он… я вдруг поняла, что он не совсем живой!

Это Марика почти выкрикнула.

— Он не дышал! И… и я закричала. А зеркало лопнуло. И потом ничего…

Пальцы коснулись лица.

— Очнулась уже в больничке. Меня брат услышал, проснулся и полез искать. Родителям позвонил. Скорую вызвал. Он у меня хороший, — это было сказано с невероятной нежностью. — Потом мама сказала, что я неделю в горячке лежала… князь приходил. Дважды. И Наина. Потом… унесли меня. И вернули уже без горячки, но спящую.

Вот же…

И сказать нечего. Нет, ну на самом деле, что тут скажешь.

— Я спала еще неделю. А как очнулась… мама почти седая вся. Папа… ему с сердцем стало плохо. Но я ведь не специально! Я не хотела никого пугать! Просто…

Просто шестнадцать лет. Или пятнадцать?

И мир вокруг огромный да прекрасный. Да и сам себя почти бессмертным чувствуешь, потому как ну что может в этом огромном и прекрасном мире, созданном исключительно для тебя, случиться?

— Можешь не оправдываться, — я указала на стул. — Ты сядь. От меня-то что хочешь?

— Не знаю. Он… зовет.

— Кто?

— Суженый. Наина тогда… в общем, она сказала, что я не просто так. Что я… дотянулась до суженого. Или просто до какого-то дурака, который в этот час в зеркало погляделся. И связала с ним свою жизнь. И теперь мне ни с кем другим жизни не будет. Вот так.

— А ты поверила?

— Не сразу. Я-то болела долго тогда… и в санаторий меня отправили. Князь… у него есть санаторий тут. Хороший.

Не сомневаюсь.

— А там парень один. Он тоже лечился… такой славный, — Марика робко улыбнулась. — Лешка. Мы с ним и сошлись… он тоже по глупости влез. Сам что-то там химичил, оно и загорелось. Вот… обожгло и руки, и ноги. И вообще крепко попалило. Да не суть важно. Я за ним ухаживала… помогала. В общем, мы сперва подружились. Потом…

— Любовь.

— Да. Я тогда решила, что это все, ну, ерунда… что что-то там сделала, а потом от нервов и слегла. Главное, что оно ничего не значит.

Марика нервно ущипнула себя за руку. И спохватилась.

— Извини. Иногда… вот… мы стали встречаться. Лешка из местных. Сперва все было хорошо, а потом… потом он вдруг меняться начал. Не подумай, я знаю, что люди меняются. Но это… как бы… тут даже не знаешь, как объяснить. Он… то скажет что-то. Обидное. Посмеется. Потом язвить еще… он ведь нормальным парнем был! А раз от раза хуже. Обзывать стал. Однажды толкнул. Тут уж я не стерпела.

И молодец.

— Я подумала, что это он такой. А он… он через некоторое время встречаться стал с Сашкой. Моя подруга. Она… нахвалиться не могла. Какой он добрый, внимательный и заботливый. Я все ждала, когда же он другим станет. Вот до сих пор и жду… шестой год как. Они четыре женаты, и он её на руках носит.

— И это случается.

— Если бы… я тоже решила, что мне просто не повезло. Но… потом уехала поступать. И тоже на первом курсе любовь встретила. Классный парень. Веселый. Душевный… два месяца прошло и он стал озлобленным подонком. А стоило разойтись и снова… потом третий раз, уже в прошлом году. Разошлись в прошлом. Понимаешь, что-то с ними происходит. С ними всеми. Если они рядом со мной звереют. И… и это с тем связано.

— А ты к ведьме не обращалась?

— Когда с Лешкой разошлись, Наина сама меня нашла. Сказала, что я, глупая, свою жизнь уже связала. И от других, значит, закрыла судьбу. А раз так, то не след мне мучить ни себя, ни их. Ничего хорошего с этого не получится. Я у нее и спрашивала. Кто это и как найти, но она только головой качала и все повторяла, что я сама виновата.

Да, характер у этой Наины, похоже, был настоящим, ведьминским.

— Потом уже я и к другим ходила… там, в Москве.

— А они?

— Они сказали, что судьба завязана, кровью моей заговорена, добром отданной. И развязать никак не выйдет.

— А от меня-то ты что хочешь?

Марика набрала воздуха и выдохнула:

— Найди его!

— Кого?

— Суженого! Я ж… я ж нормальная женщина! Я замуж хочу! И семью. И детей. Мама вон переживает. И папа… они знают, им Наина говорила, но вижу, что себя винят. А какая вина? Сама дура, что уж теперь.

Осознание собственной дурости — вещь такая, полезная для саморазвития и дальнейшего себя позиционирования в мире.

— Я по-всякому думала… думала завести любовника. На время. Чтоб там забеременеть и родить, но… понимаешь, я не уверена, что получится. Если судьба связана…

— Не получится, — подтвердила я. — А если вдруг, то лучше бы не получилось. Или ребенок больным родится, или… с перекрученной судьбой.

— Вот… найди мне его.

— Понимаешь…

— Нет, — Марика затрясла головой. — Не отказывай, пожалуйста! Я ведь просила… не ты первая. А те, которые там, в Москве, они пытались искать. Ведь если кровь и мы связаны, то и найти его несложно. Так мне одна сказала. Ну, пока искать не взялась. И оказалось, что ниточка сюда идет. В Упыревку. А дальше никак!

Интересно.

— Вот! — Марика подняла палец. — А Упыревка, конечно, не так и велика, но и не маленькая. Я сперва думала просто всех местных мужиков перебрать. Даже списки составлять пробовала. Отбросила молодых и женатых, ведь если я не могу, то и он тоже. Еще тех, у кого дети есть… хотя тут тоже не скажешь. Вдруг да он думает, что есть, а на деле это не его дети? Главное, все одно много осталось. Я полгода бегала, знакомилась, все надеялась, что вдруг да он? Вдруг да ёкнет?

— Не ёкнуло?

— И близко. Потом подумала, а если не сразу? То есть, я его из списка вычеркну, а он окажется тем самым? Просто… ну вот не сработало! Оно ж не факт, что любовь с первого взгляда случится. И что вообще любовь случится.

В здравомыслии Марике было не отказать.

— А еще он во снах являться стал. И главное, я словно там, наверху. И знаю, что сон. Но жутко. Поднимаюсь. Свечи эти расставляю… про них не только ты спрашивала, кстати. И у всех, кому говорила, лицо такое становилось, ну… это ж непростые свечи, да?

— Из человечьего жира.

И крови.

Их одно время пытались производить, из того жира, который на липосакции отбирают. Но после то ли скандал случился, то ли умер кто после обряда, в общем, сочли это небезопасным. Поговаривают, что в особой канцелярии Его императорского Величества такие свечи еще делают, из мертвяков, для очень тайных обрядов, но вот честно, сомневаюсь.

— Жуть какая, — Марику передернуло. — И кровь моя… я читала кое-что. Из того, что обычным людям дается. Немного, но поняла, что избавиться от этого суженого не выйдет. Значит, искать его надо. А там уж смотреть, что и как… в общем, тут еще кое-что.

— Что?

Я уже даже представить боюсь, что именно.

— Я ж начала рассказывать. Сбилась. Так вот. Сажусь и снова его зову, читаю заклятье. И над зеркалом наклоняюсь. И в этом зеркале он появляется. Как из воды. Честно — жуть жутчайшая. Сам бледный-бледный. Исхудавший… и главное, такой вот… такой… — она руку к груди приложила. — Страх просто. Глаза открывает. А глаза у него золотые!

И сказала она это громким шепотом, ко мне наклонившись для убедительности.

— И что дальше-то?

— А что дальше? Дальше он вроде как ко мне тянется, чтобы поцеловать… я, правда, не особо, но тоже тянусь. Пошевелиться не могу. И губы эти… они леденющие! В общем, и просыпаюсь. А на днях вообще услышала шепот. Зовет он меня.

Марика обняла себя и сгорбилась.

— Я… я боюсь, что мертвый он. И зовет в могилу. И тогда мне, получается, недолго осталось…

— Ты…

— Нет, я никому не говорила. Да и кому скажешь? Московским? Можно поехать, но они там тоже не особо сведущие. Это я поняла… Наина умерла. Князь? Будет он в эти дела лезть… а тебя увидела и будто внутри все… понимаешь, как в спину кто-то подтолкнул!

Не хватало.

— Помоги, — взмолилась Марика, в глаза глядя. — Помоги его найти… живого там, мертвого. Хоть какого-нибудь! Пока я совсем не свихнулась.

И вот как ей откажешь?

Глава 21

В лаборатории и я сама чувствовала себя неуютно. Забралась в чужой дом, обживаюсь… хозяйствую понемногу.

Привыкаю.

И скоро того и гляди вовсе привыкну. А не стоит. Это все не мое и моим не станет, и…

— Садись куда-нибудь, — сказала я.

И Марика, крутившая головой по сторонам, осторожно опустилась на табуретку, что стояла у стены, у самых дверей. Хорошо. А дальше-то что?

Что мы имеем?

Имеем мы старый заговор, скрепленный кровью и силой. Обряд, пованивающий темной магией, о которой я знаю только то, что связываться с ней не стоит.

— Зеркало? — без особой надежды поинтересовалась я.

— Его Наина забрала. И все-то бабушкины вещи, которые были, — Марика обняла себя. — Я об этом потом узнала, ну… когда стала разбираться. Сперва-то вообще… не то, чтобы забыла, оно как-то получилось.

И это логично.

Разум человеческий — штука хитрая, и защищает нас, в том числе от ненужных воспоминаний.

— Потом… ну, как с Лешкой не сладилось, я подумала, что можно обратный обряд провести. Полезла искать, а мама и сказала… еще и ругалась.

За дело.

И хорошо, что Наина зеркало забрала.

И надо бы и вправду рейд устроить, по чердакам старым да подвалам на предмет реквизиции славного и небезопасного наследия предков.

Но это потом. А тут с чего начать-то?

Кровь… кровь будет нужна. Она ключ, который дверь отпер, она её и закрыть должна.

Разъединить?

Не уверена, что возможно. Обряды подобного толка души крепко-накрепко связывают, так что не рискну. Опасно слишком. Для Марики. И для меня.

А еще понятия не имею, существуют ли вовсе ритуалы, способные разъединить связанное.

Тогда… поиск?

Пусть жениха искали, но там, в Москве. Не нашли. Почему? Из-за близости Источника? Он вполне может искажать энергетическое поле.

Интересно другое. Почему сама Наина не стала искать?

У нее бы получилось.

Она знала об источнике больше, чем кто бы то ни было. Да и не могла не понимать, чем ситуация обернется. И что найти этого суженого надо. Решила наказать девочку? Может, но… как-то слишком уж жестоко.

Или есть что-то, чего я не знаю?

Скорее всего.

— Кровь, — я поняла, какой именно обряд использую. — Сейчас мы попробуем взглянуть вместе. Открыть зеркальную дорогу.

Марика вздрогнула.

— Не бойся, я поведу, ты пойдешь следом.

А страшно. Самой. Я ведь только читала об этом обряде, у меня-то силенок на него не хватало. Теперь силы есть, и обряд несложный, но…

Вода колодезная.

Кровь.

Свечи. Зеркало… нет, вместо зеркала будет таз с водой. Так оно и надежней, и безопасней.

Свечи вот обыкновенные, восковые, из аптеки. Теперь полынь и ромашку, каплю настойки валерьянова корня.

Марика принюхивается и выражение лица такое, недоверчиво-обреченное. Да я сама себе не верю. Но как-нибудь.

— А разве это не ночью делать надо? — робко интересуется она, когда я зажигаю первую свечу.

— Без разницы. Да, есть некоторые обряды, которые к определенному времени приурочены, — моя речь её успокаивает. Вот бы еще мне уверенности. — Но на самом деле таких немного.

Слова заговора слетают с губ.

И руки Марики сами тянутся к воде. Пальцы касаются её, почти не тревожа. Она не вздрагивает, когда одноразовый ланцет пробивает кожу на пальце. Крови нужно пара капель, и вода их получает.

Вода…

Она всюду. Она знает… и путь откроет. Ну же… замыкаю заговор силой, и свечи вспыхивают, вытягиваются тонкими огоньками.

Дрожат.

Но держатся.

Вода же в тазу темнеет. Стало быть, есть на Марике заклятье, лежит, никуда-то не делось за годы. Да и не выдумка все, как оно частенько бывает.

— Теперь смотри, — я гляжу на эту воду, пытаясь уловить хоть что-то.

Без толку.

То есть идет ниточка, тянется на крови от Марики в… никуда? В воду темную, зеркальной гладью обернувшуюся, будто бы там, за нею, за чертою тот, кто…

Князь?

Он ли… в могиле сырой лежит…

Прикусываю губу. И смотрю. Вместе с Марикой. Собственная сила уходит вглубь водную ли, зеркальную, уже и не понять, какую именно. А оттуда, из темноты, поднимается лицо…

Лицо…

Белое пятно.

Узкое.

Изможденное.

И я пытаюсь разглядеть черты его, но не выходит, будто все еще оно там, под толщею водной. И не дотянуться, не добраться. Марика, резко выдохнув, наклоняется к самой воде и задевает таз, вроде бы легонько, но темная вода выплескивается на пол.

Гаснут, обрывая нить, свечи.

И тот, в воде, рвется навстречу, он вдруг открывает глаза, которые и вправду золотые. А после зеркало, самое обыкновенное, найденное тут же, трескается.

Марика отшатывается от него.

Она упала бы она на пол, но я успела подхватить. Сердце её колотится пойманной пташкой. И губы Марика то и дело облизывает. Взгляд у неё безумный. И на щеках румянец.

— Почти, — она заговаривает первой. — Почти получилось!

Да? Мне казалось, что ничего-то у нас не вышло.

— А раньше? Так было?

— Раньше просто голова болела. А теперь я его услышала! Услышала его!

— И что он сказал?

Марика ненадолго задумывается.

— Помоги, — выдыхает. — Это он сказал. Помоги… заблудился. Да! Заблудился! А вот имени — нет. Вот… бестолочь. Мог бы и назвать.

Имя, фамилию и адрес пребывания.

Я хихикнула.

— Извини, это… нервное.

А вот у меня голова болела. И кажется, кружилась немного. И руки дрожали. И сил ушло куда больше, чем должно бы, если книге верить.

— Н-ничего… меня тоже п-пробивает… но он не мертвый, — Марика потерла руками плечи. — Х-холодно у тебя тут… он на самом деле не мертвый. И это хорошо, да?

— Конечно, — я почти и душой не покривила.

А если все-таки князь?

Вот как сказать, что таки да, суженый не мертвый, просто проклятый и очень-очень древний, в землю закопанный в непонятном месте. И одной лопаты для обретения личного счастья, чую, будет недостаточно.

Хотя…

Змеедева про суженую ни словом ни обмолвилась. А это важно.

Да.

И стало быть, могу ошибаться?

Она ведь меня о помощи просила, а логичнее бы тогда к Марике явиться… может, она и не ведьма, но силой какой-никакой обладает. Хватило бы, чтобы сон приснить.

— Скажи, а как ты к змеям относишься?

— К кому?

— К змеям, — я собрала свечи, которые оплавились и более в дело не годились. Сложила в коробку. Таз подняла. Вода в нем по-прежнему была черной. И что-то во мне противилось довольно здравой мысли вылить эту самую воду в умывальник.

Вместо этого я поставила таз на тумбу.

Достала из тумбы пустую склянку и набрала воды. Поболтала. Кинула силы каплю… и что это будет? Хотя… есть один заговор. Старый довольно и такой, что… в общем, мой научный руководитель уверен был, что их тех, неработающих, деревенских, которых у каждой бабки — тетрадь.

Но…

Почему бы и нет?

Что мы теряем, кроме времени.

— Не люблю, — сказала Марика и даже содрогнулась. — Я знаю, что они и не холодные, и не склизкие, но все равно не люблю.

Заговор в памяти всплыл, хотя я ведь не учила.

Так, читала когда-то. Но слова сами с языка слетели. И темная вода приняла их, а сила закрепила.

— А при чем тут змеи?

— Ни при чем, — согласилась я и флакон протянула. — Вот… не уверена, правда, что работать будет, но в теории, если вдруг ты окажешься где-то рядом с суженым, он нагреется. В смысле, флакон. И чем ближе, тем теплее. Оно, конечно…

— Мне и такого не обещали, — Марика вцепилась во флакон. — Спасибо тебе!

— Да не за что.

— Не скажи. Знаешь, это… это страшно, когда думаешь, что ты с покойником себя связала, — она содрогнулась. — А теперь я знаю, что он живой. Но… где-то заперт. Или заблудился. Найду и отопру.

Прозвучало почти угрожающе.

— Я подумаю, что еще сделать можно.

Она кивнула.

И повторила:

— Спасибо… а девок не бойся. Если кто обижать вздумает, скажи мне, а я Сереге передам. Он им такой черный пиар устроит, что сами сбегут…

На том и распрощались.

Правда… вот все одно сомнения были. Но с кем бы поделиться? Делиться сомнениями было не с кем, а потому я занялась тем делом, которое сомнений не вызывало — уборкой.

Тем более имелись и иные на сегодня планы.

Роща.

Я уже почти сама решилась искать эту самую рощу, когда объявились провожатые. Причем случилось это ближе к полудню.

Звякнул невидимый колокольчик, и дом явно встрепенулся, выбираясь из того полусонного состояния, в котором пребывал после ухода Марики.

А я выглянула в окно.

По дорожке шла Свята. Как шла. Она подпрыгивала то на левой ноге, то на правой, размахивала руками и что-то втолковывала Мору, который вот явно излишком энергии не страдал. Он, напротив, брел, повесив голову и отчаянно зевая, всем видом своим показывая, сколь тяжело дается ему передвижение.

Последним по дорожке шел Горислав.

Княжич был в черном костюме, с которым несколько диссонировала ядовито-зеленая майка. Ну и кроссовки на высокой подошве тоже были слегка не в тему.

Хотя…

Я открыла окно:

— Привет!

— Утра доброго! — завидев меня, Свята помахала рукой. — Нас деда отправил! Провожать!

— Скорее, чтоб мы не слушали, как они с дядькой ругаться станут, — пробурчал Мор. — А я бы и не слушал, я бы тихонько спал… между прочим, метаморфы — существа ночные, и днем им полагается отдыхать.

Он снова зевнул, широко, во всю пасть, чтобы я оценила то ли глубину его усталости, то ли красоту клыков. Я оценила все и сразу.

— Не нуди, — Свята заглянула в окно. — Не обращай внимания. Мор просто когда не высыпается, становится страсть до чего ворчливым. А я читала все!

— Что именно? — уточнила я, чувствуя спиной, что ничего хорошего.

— Ты теперь фаворитка!

Не хватало мне.

— Чья?

— Папина. Я, конечно, полагаю, что во многом информация не является достоверной, — заговорил Гор, щурясь от яркого солнца. — Однако рад, что вы согласились принять участие. Ничто так не повышает рейтинги мероприятия, как маленький скандал.

— Я не планирую…

— Не волнуйтесь, вам ничего делать не надо, — Гор вытащил из кармана пиджака, явно шитого на заказ, кусок цветастой тряпки, которую и накинул на макушку и повязал на затылке. Да, красная бандана в голубые васильки тоже не слишком с костюмом сочеталась. — У меня пиарщики хорошие. Сами все придумают.

Это и пугает.

— Солнце яркое…

— Так лето же ж! Идем? — Свята оперлась на подоконник и легла. — В рощу? А потом купаться!

— У меня купальника нет…

— А у меня потом шерсть сваливается… — пожаловался Мор. — Я на бережку посижу…

— Тогда ты в рощу, а мы купаться. Или можем в магазин зайти, купальник выбрать…

— Боюсь, тогда до рощи мы точно не доберемся, — сказал Гор чуть в сторону.

— В другой раз. Вы и вправду… может, еды какой собрать?

Если уж ждать будут. Да и купаться не обязательно. Можно ведь просто на берегу посидеть. Пикник… я когда-то мечтала, что буду устраивать пикники, чтобы берег реки, травка зеленая, бабочки там. Муж смеется. Дети бегают.

Дети в наличии имелись, пусть и не совсем те, которых рисовало мое воображение. Так почему бы и вправду пикник не устроить?

— Точно! — возопила Свята и Мор поморщился, демонстративно сунул палец в ухо. — Пикник! Надо Маверику позвонить, чтобы привез еды…

— Может, просто собрать? — я с трудом сдержала улыбку.

Бедный Маверик.

— У меня вон батон есть. Сыр. Колбаса… хватит?

— А колбаса какая? — оживился Мор.

— На берегу посмотришь! — Свята шлепнула его по руке. — Ему только волю дай, все сожрет…

— Просто у меня организм молодой и растущий!

— Этакими темпами он только вширь и будет расти…

Как ни странно, их переругивание меня успокоило. И сами они, шумные, бестолковые… дети. Свята забралась в окно. Гор куда-то исчез, надеюсь, недалеко.

И бутерброды мы сделали быстро.

Свята делала.

Мор мешал, пытаясь утащить кусок колбасы, потом вовсе забился в угол и сделал вид, что спит.

—…а еще написали, что вы в Москве познакомились, и ты долгое время была его тайной любовью…

Я слушала вполуха, уговаривая себя не придавать значения. Мало ли, кто и чего о ком пишет.

—…и теперь он решил воспользоваться ситуацией, потому что формально в отборе может участвовать любая, не связанная обязательствами женщина, вне зависимости от её родовитости…

Свята умудрялась ловко орудовать ножом, пластая колбасу и ветчину на совсем уж полупрозрачные ломтики. И при этом собирая все в простые, но почему-то безумно красивые бутерброды. А главное, говорить не переставала…

—…вот и послал он тебя сюда, а потом рванул, потому что не выдержал разлуки…

Интересно, княжич это тоже читает?

Наверняка…

Пусть теперь ему икается. И до самого вечера. Вечером, впрочем, тоже…

—…и теперь дядя очень недоволен, хотя дед тоже недоволен. И ругаться будут долго… все, — Свята вытерла пальцы салфеткой. — Гор!

— Я могу понести! — Мор мигом стряхнул иллюзию сна.

— Если ты понесешь продукты, то к реке мы доберемся с пустой корзиной. А нам выходить пора уже! Гор!

От её голоса дом вздрогнул.

И я.

И Мор тоже, который виновато руками развел. Мол, что с нее взять-то. А и вправду, что?

Шли мы…

Пешком.

То есть, сперва на автобусе ехали, который был чистым и аккуратным, и даже пахло в нем не потом и бензином, а чем-то легким, цветочным. Потом уже по улочке шли. С улочки свернули на тропку, которая вилась меж заборов. Дважды нас облаяли собаки, но издали и как-то неуверенно, что ли. Чудилось в голосах их нечто виноватое: мол, долг и все такое, ничего личного.

Солнце припекало.

И на лугу, к которому тропа вывела, это ощущалось в полной мере. Нас окутал тяжелый влажный воздух, пропитанный множеством запахов. И Мор зачихал, затер нос и потом поспешно сунул в ноздри белые шарики.

— А то к вечеру в соплях буду, — пояснил он.

Гор стянул пиджак и стало понятно, что майка его зеленая не только зеленая, но и драная на боку. Но мальчишку это не смутило.

Было жарко и мне.

Пот потек по шее, в подмышках сразу стало мокро. И нос зачесался, намекая, что стоило бы вспомнить о солнцезащитном креме.

Но я же в рощу шла…

Роща виднелась где-то там, за краем луга, укрытая легкой туманной дымкой. И в ней, в этой дымке, светлые березы почти растворялись. Небо выцвело от жара, а над травами колыхалось влажное марево перегретого воздуха.

Но я шла.

По тропинке.

И дышала, воздухом этим, травами… в какой-то момент я даже забыла, что не одна. А тропинка вилась, пробиралась. Слева покачивались сочные соцветия люпина, обвитые хрупким вьюнком. Справа из красно-белого ковра клевера поднимались тонкие нити колокольчиков.

И было так… хорошо?

— Погоди, — этот голос донесся откуда-то издалека. — Сама дойдет. Уже почти…

Куда?

Не важно. Туда, где тень. И лес возник передо мной как-то вот вдруг. Пахнуло влагой и тьмой, которая обняла меня нежно, успокаивая жар кожи. И зашумели, загалдели старые березы, спеша уверить, что теперь-то все будет хорошо. Наклонилась лещина, прикрывая листвой нежные побеги недотроги. А между ними то тут, то там загорались алые ягодки земляники.

Я не удержалась, дотянулась до одной.

Сладкая.

И пахнет летом… у нас дома ведь был лес. Сразу там, за забором и начинался. И я ходила. Мама не запрещала. Странно, конечно… почему? Лес — это ведь не безопасно, а она научила с собой хлеб брать. Для лесного хозяина. И я брала. Угощала. И собирала землянику. Ягодка за ягодкой. Долго собирала… потом наступал черед черники, кустики которой разрастались сплошным ковром.

Брусника…

— Спасибо, — сказала я, погладив шершавый ствол. А хлеба вот не взяла. Повзрослела, позабыла… и теперь стыдно. — Спасибо…

Дерева шумели, пусть ветра не было. А земляничная тропа тянулась куда-то вглубь. И я уже видела, что меня по ней ведут, но почему бы и нет?

Не знаю, что там, у истоков.

Но иду.

И ягоды вот, не ем, зачем-то собираю в ладошку. Крупные какие, будто и не лесная. Но нет, пахнут совершенно одуряюще.

Дуб я сразу узнала. Да и как не узнать-то? Огромный… даже в императорском парке, где стояли столетние дубы, таких я не видела. Этот… тысячелетний? Больше? Деревья столько не живут, но этот… его корни выныривали из земли, и каждый был толще меня. Они свивались в огромный темный ствол.

Я замерла.

Он был тем, из сна. И другим. Во сне под дубом цвели травы, а тут тень его накрывала всю поляну, и потому ли, по другой причине, но ни травинки не пробивалось сквозь ковер из медных листьев. Им бы сгнить за зиму, это ведь естественно, но… нет. Я наклонилась. Каждый лист больше моей ладони.

Сухие.

Тяжелые.

С медной проволокой прожилок. И наощупь будто не живое, будто и вправду металл.

Лист я вернула.

Иду.

Ближе. Держу в горсти землянику… а источник где? Хотя… вот он. Два корня поднимались горбами, расходились, и меж ними проблескивала вода. Силу, в ней заключенную, я почувствовала издали. Да и то, силой этой была пронизана сама земля, да и дуб, и листья, и…

— Доброго дня, — сказала я, поклонившись дереву. Как-то это правильным показалось, что ли… и было бы легче, наверное, если бы меня сюда привели.

Объяснили.

Дали инструкцию четкую. Но… ничего. Стоит. И этот молчалив, ни листочка в кроне не дрогнуло. Но сила меня обнимает, обвивает, ощупывает.

— Я… не знаю, имею ли право прийти…

Имею.

Как и любой, кто живет на землях сих. И просить. И воды испить. Только помнить надобно, что вода эта — непростая, что и лекарство она, и яд. А чем для меня станет, поди угадай.

— Спасибо за подсказку, — я сделала шаг.

И остановилась. Земляника…

— Наверное, стоило бы другой дар принести, но… я не знаю. Честно. У меня ничего-то своего толком и нет. Все дареное, — я опустилась на ковер из листьев. Сухой. Мягкий, хотя тоже странно, листья сами по себе жесткие, а вот сидеть — мягко, что на перине. — А дареное дарить… хотя и земляника, она тоже твоя.

Я высыпала ягоды на листья.

И…

Есть что-то, что принадлежит мне и только мне.

Я осмотрелась. Надо было сообразить, взять хоть столовый нож, а я… не ведьма — недоразумение одно. Я пошарила руками в ковре из листьев.

Ничего.

А вот сам лист если? Твердый. И край такой, плотный, острый даже. Я ведь резалась бумагой, так может… страшновато. И боли я боюсь. И не только боли. Место заповедное. И как знать, не из тех ли я, кому сюда соваться заповедано?

Я коснулась краем листа ладони.

И решилась, полоснула. Боль была резкой, а рука сразу онемела. Капли крови покатились одна за другой, брусничным цветом разлетелись по листве. Да и прошли сквозь нее.

— Прими… от меня, — сказала я, сжав кулак. Порез вышел неглубокий, но длинный. И главное, кровь идти не переставала. А если я… если это место меня до последней капли выпьет?

Оно ведь старое.

Очень.

И многое помнит из тех, иных времен, когда богам кланялись не только молитвой. Тут ведь наверняка жертвы приносили, и хорошо, если черных петухов. В прошлом и людьми не брезговали.

А я…

Добровольно.

Спокойно.

Это просто паника. Иррациональный страх. И неуверенность моя обычная. Я поднялась и заковыляла к дубу — когда это ногу только отсидеть успела? Да так, что та пошла мелкими мурашками. Доковыляла и прижала окровавленную ладонь к темной коре.

— Яна… Яна Любомира, — сказала я ему. — Ласточкина, если это тебе важно…

И дрогнули листья там, над головой, загудели, успокаивая. И ветром потянуло по коре, а потом я вдруг оказалась рядом с источником, черным-черным, как та вода…

Вся вода от сердца мира.

А эта?

Я склонилась, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой черноте. Вода ведь должна отражать предметы. И людей. И меня. Но себя я не видела. Одну лишь эту вот черноту.

Завораживающую.

Тянущую к себе.

И прохладу, которой так не хватало… и если сунуть руку…

Стоп. Я ничего не собираюсь совать в непонятный источник, который то ли спасет, то ли отравит. Я даже шарахнулась от этой вот мысли. И в следующий момент земля подо мной дрогнула, а я вдруг полетела в черноту.

Прямиком.

И пискнуть не успела. И удивиться, потому что сам источник, он ведь чуть больше тарелки, как в такой провалишься. А я с головой ушла.

Ухнула.

И от страха дернула руками, пытаясь выбраться. И забарахталась, задергалась, цепляясь растопыренными пальцами за воду. А она, ледянющая, полилась в рот, в нос. Одежда мигом промокла, стала тяжелой, потянула…

Нет.

Я не хочу умирать!

Я… я не претендую… хранительница? Какая из меня…

Вверх надо.

Успокоиться.

Унять панику. Здесь до верха два гребка и… и ногами. Работать. Руками. Голову включи, Янка, чтоб тебя! И… вода вдруг дрогнула и стала закручиваться. В кромешной этой черноте скользнула золотая ниточка, потом вторая.

Третья.

Меж ними одна за другой загорались искры. Их становилось больше и больше. А в груди моей разгорался огонь. Спертый воздух давил, требуя выпустить.

Сделать вдох.

Выдох.

И я держалась. Я долго держалась, опускаясь на дно черного, расчерченного золотом, водоворота… а потом все-таки не смогла. Тело само выплюнуло бесполезный воздух и, переломившись от боли, потянуло в себя воду. Эту вот, напоенную силой и золотом.

И я…

Я вдохнула её.

Глава 22

И выдохнула. И задышала, хотя это напрочь неправильно… или да, воды не было? Была сила, живая, та самая, исходящая от земли. Черная и золотая.

Золотая и…

Ноги коснулись дна. Если это дно. Золото вдруг взлетело, оседая на потолке и стенах пылью. И эти стены слабо засветились.

Я же…

Я коснулась одной. Вот интересно, это все на самом деле происходит или я просто отключилась там, снаружи, от жары и кровопотери? Хотя нет, крови там немного ушло, а вот жара — это да. Напекло в голову, пока шла к роще, отсюда и бред.

Главное, занятный такой.

И неровность стены ощущаю. И… свет слабый, но видеть выходит. Да и помню я одно простенькое заклятье, правда, прежде оно мне не слишком давалось, но теперь-то сил хватает.

И я нарисовала знак. Он вспыхивал теми же золотыми искорками. А приняв мою силу, взвился облачком, окружив меня.

Вот оно как…

Пещера?

Да, большая. И потолок её неровный, бугристый. Я даже не сразу поняла, что это — корни дуба. Они поднимались, образуя и потолок, и стены.

А под ними…

О первый сундук я ударилась ногой и зашипела. Все-таки были у заклятья свои слабые места. Что за… сундук был небольшим и старым, если от пинка моего развалился, а из него с тихим шелестом посыпались монеты. Я наклонилась и подняла одну.

Надо же.

Большая.

И тяжелая. С виду — золото. И главное, сразу видно, что старая очень. Наверняка, ценная. Но… не моя. Не я её сюда принесла, не мне брать.

— Извини, — сказала я темноте. — Я не нарочно его сломала.

А то вдруг да хозяин обидится. Хозяин у сего добра точно имелся. Вон еще сундук, как и первый, не сильной большой, но крышка распахнулась.

Снова золото?

А вот в следующей шкатулке, узорчатой, яркой, камни драгоценные, и такие, какими их в мультфильмах рисуют, крупные, граненые да еще и светятся. Я не удержалась, взяла один в руку. Он с яйцо размером будет! Если настоящий, то…

Все одно не мой.

И украшения вон, что на полу разбросаны. Я покачала головой и перенесла ожерелье поближе к головному убору. Тот, золотой, щедро усыпанный камнями да жемчугом, виделся мне вовсе неподъемным. Но да, красиво.

Серьги массивные.

Обручи.

И кольца тоже. Пускай лежит.

Я шла… много было здесь добра. И ковры, которые почему-то, в отличие от сундуков, не истлели, но лоснились, манили потрогать. Упряжь конская, седла. Ткани какие-то целыми рулонами. Гора мехов… будто кто-то взял да спрятал на дне колодца клад.

Наверняка, ценный.

Только…

Я шла. И чем дальше, тем оно как-то… равнодушнее воспринималось. Оружие… снова золото. Серебро. Сундуки какие-то, в которые я не полезла.

Я просто шла.

Куда?

А дорога одна. Куда-нибудь да выйду. В конце концов, надо выбираться из этой норы, потому что наверх, чуется, прыгать бесполезно.

Золото иссякло.

А я оказалась в очередной то ли комнате, то ли пещере. Здесь уже по стенам ползли золотые жилы. А на полу мелкой чешуей лежали монеты. Золото. Снова золото. Откуда столько?

Кольцо на пальце нагрелось.

А когда я коснулась очередной монеты — на сей раз шестигранной и украшенной арабской вязью — золотая змейка соскользнула с пальца. И поползла, собирая монеты на шкуру.

— Эй, — сказала я ей. — Это чужое! Слышишь?

Если меня и слышали, то значения не придали. Змейка ползла. А я поспешила за ней. Вдруг да выведет куда… к двери?

Обычная такая. Деревянная. И на засов закрыта. Главное, что засов тоже выглядит обыкновенным, но я с трудом его с места сдвинула. Змейка же скользнула к ногам да щиколотку обвила. Мне бы испугаться, но…

Я толкнула дверь.

В лицо пахнуло озерной сыростью, тьмою, но заклятье еще продолжало действовать, и я вошла.

Здесь золота не было.

Комната.

Такая вот… я в музее истории видела, там, где сделали реконструкцию избы. Тогда еще удивлялась, до чего маленькое все. И здесь пришлось наклониться, чтобы головой не пробить потолок. Или потолком голову. Второе, подозреваю, куда как реальней.

Глаза некоторое время привыкали. Или заклятье подстраивалось.

Темные стены.

Тряпки какие-то на них, верно, когда-то вышитые, узорчатые… колыбель к потолку прикручена. Но пустая, в ней тоже тряпки и почти истлевшие. Узкая… кровать?

Нет, скорее уж лавка.

И девушка… женщина на этой лавке лежит. Вытянулась. Руки на животе сцепила. Бледна-бледна. На голове её венец роскошный драгоценный, да и платье тоже золотом отливает. Только кажется, что чужое оно.

— Извините, — я попятилась, но наткнулась на стол. Развернуться в избушке было негде. — Я… случайно.

А еще эта девушка донельзя походила на ту, которую я видела во сне. Ту, с которой род начался.

Афанасьев.

Лежащая не шелохнулась.

Так… больше ничего в доме нет. А вот золотая змейка на щиколотке ожила, сжимает ногу, что-то явно хочет. Что?

Подойти ближе?

Подошла.

Наклонилась. А так она моложе кажется. Девочка совсем. Но красивая. Куда красивей меня. Только, если она тут, красота эта счастья не принесла.

— Я… Яна. Или Любомирой еще называть можешь. Я не знаю твоего имени, — я осторожно коснулась шеи, чтобы выдохнуть с облегчением.

Не покойница.

У покойников не бывает такой теплой кожи. А мое прикосновение разбудило незнакомку. Дрогнули и поднялись веки. Губы бледные разомкнулись, и женщина сделала вдох.

— Кто…

— Яна. Или Любомира… твоя… не знаю, кем я тебе прихожусь, — я наклонилась, позволяя разглядеть себя. Если она, конечно, что-то да видела. — А ты кто?

— Лю… Любава я, — сказала она. — Любая… была… тяжело. Отпусти.

— Как?

— Тяжело, — она закрыла глаза и из них крупными каплями покатились слезы, отчего-то золотые. — Давит на грудь… давит, давит… подняться… помоги.

Я подхватила её под плечи.

И с трудом оторвала от лавки. Да сколько ж она весит-то? Главное, что с виду худая, если не кожа да кости, то почти. Поднять же…

— Золото… золото тянет, проклятое… — она захныкала совсем уж по-детски, а змея на щиколотке зашипела. И в шипении этом мне послышалось злость.

Да что тут…

Но кое-как я девицу от лавки оторвала и развернула к стене. Умаялась так, будто еще одно ведро от сердца мира тащила.

— Пить…

Я огляделась.

А вода была, в ведерке, что притаилось в углу. И вновь же, зачерпнуть его ковшиком — резная уточка, позолотой украшенная — получилось не с первого разу. А донесла я эту воду вообще чудом, не иначе.

Но донесла.

И помогла напиться.

— Спасибо, — теперь девица задышала спокойнее и заговорила. — Времени… мало… воды… не осталось?

— На донышке.

— Исходит… сядь. Слушай. Давно… виновата я. Перед ним. Перед родом. Перед людьми… завязала — самой не развязать… слушай. Не перебивай. Потом спросишь. Времени…

Вода и вправду — кровь земли. Особенна та, что от сердца идет.

Рождается там, во глубинах, греется огнем нутряным. Не знаю, как оно с научной точки зрения, но здесь все было вполне себе логичным. Рождается та вода да и идет вверх. Поит, что землю, что тех, кто по земле этой ходит.

Есть вода — есть жизнь.

Только не всякая она, наверху, одинакова. Иные ключи хранят частицу того, сотворенного силой земной, тепла. И саму силу.

Ключи живые.

Или мертвые.

Сила-то всякою бывает. Этой вот в ведре по капле набирается, протекает то ли с потолка, то ли со стены. Главное, что за год — с ковшик набежит, чего хватит, чтобы жизнь продлить. Или смерть, ибо не уверена Любава, что жива еще.

Она говорила, сперва медленно, чуть запинаясь, но кровь земли и её кровь разбудила. И щеки Любавы порозовели, и дышать она стала ровнее.

Да только не о том сказ. Об ином. О любви, которая разум дурманит. И обиде. И дури, мести. Обо всем и сразу.

На самом деле я уже знала эту историю. Простая, на самом деле. Из тех, что век от века приключаются. И будут еще приключаться.

Он и она.

Мужчина и женщина. Встреча. Любовь, которая вспыхивает с первого раза. Она яркая. Такая, что кажется, будто в мире нет ничего, что сравнилось бы с этой любовью. Да и нужен ли мир без нее-то?

И в какой-то миг этот самый мир исчезает. Вместе с условностями и данными обещаниями.

С обязательствами.

Договорами.

Есть лишь его глаза. Есть лишь её улыбка. И длиться бы сказке вечность. Но беда сказок в том, что рано или поздно, но они заканчиваются.

Он был князем.

Владетельным.

Сумевшим не только власть взять, но и удержать её. Он говорил с людьми. И люди его слушали. Верили. Пошли за ним. А он влюбился. В ведьму.

Пусть даже сильную.

Пусть из тех, что жили на земле от начала времен, землю эту храня. И род её уходил вглубь веков, как корни дуба в землю. но… ведьма же.

Понимать надо.

И пока она стояла за его спиной, ведьму терпели. Опасались, не без того, ибо это разумно. Ведьм стоит опасаться.

Прислушивались.

Кланялись.

Именовали княгинюшкой. И даже служители нового бога, храм которого встал в центре города, относились с уважением. И она верила, что все-то по-настоящему.

Как иначе?

Она ведь не так просто вошла в его дом. Позвал. Назвал своею перед людьми и богами. И сам ходил к заповедной поляне, принес в дар белого жеребца, а еще пояс с золотыми бляхами. Разве этого мало?

Мало.

Любава ведь не сразу поняла. Она чувствовала себя хозяйкой на своей земле. И потому старалась. Кто, как не она, вывела родники, сплела косы рек, чтобы стали они одной, полноводною? Кто, как не она, уговорила землю расступиться, дабы было место для озера. Кто, как не она, сделала это озеро живым, привела в него рыбу. А окрестные леса наполнила дичью.

Поклонилась Хозяевам лесным, дабы не серчали, что люди забирают лес.

И прошлась по полям, первое зерно роняя, дабы родили они богато. Её заботами, её силами город встал, да такой, что иным на зависть. Её словами обходили этот город и горести, и болезни.

А вот с завистью не справилась.

И со страхом.

С предательством вот тоже. Не ждала…

Я ведь тоже не ждала. Хотя, наверное, должна бы. Если сейчас вот посмотреть, обернуться, все же очевидно. Понятно. Что плевать было Гришке на меня. Что… удобно ему. Нужна была. А как перестала, то и… и она вот тоже.

Только меня всего-навсего бросили. А вот её…

Бледное лицо. Запавшие глаза. И тени под ними черным-черны. В глазах — застарелая боль, обида и мука, потому что…

Как там сказала прародительница?

Иные ошибки…

— Сперва в городе появился новый жрец, из того храма, который поставили для нового бога. Не первый храм, не первый жрец, а потому я не сильно на него смотрела… жрецы что? Живут… богов много, жрецов тоже. Он вот ко мне приходил, заговаривал о том, чтобы веру сменила, от силы отреклась, — она сидела, прислонившись к стене, и волосы перебирала. А волосы у нее темно-золотые, густые да тяжелые. И впрямь живое золото.

А как там? Полозовичи на золото падкие.

— Я сказала ему, что неможно это. Как так? От силы, от земли. От рода и отречься? Он и ушел, но княжич мой стал пропадать в храме. А с ним — и люди его… многие отреклись. И крест приняли. То их дело, но… меня они не любили.

Я думаю.

— Люди менялись. Только я не больно-то замечала, глупая. Дел было много, что мне до людей? Я земли берегла. Лес вот. Землю… земле тяжко, когда людей много. И лесу тоже. Надобно договора ставить, да блюсти их, чтобы беды не вышло. Князь мой еще просил сделать так, чтобы лес дорогу пропустил, что, мол, реки одной для торга мало. И земель тоже еще надобно, под поля… и поля заговорить.

Сволочь он, внук Полозов.

Наверняка уже знал, что скоро выйдет срок ведьмы, вот и пользовал по максимуму.

— Я еще непраздна была. Уходила в лес. Возвращалась. И снова… не видела, как оно меняется… одного раза вернулась, а в городе дурно… боги ушли, те, старые. И те, кто служил им. Но они ладно. Они люди. Но что боги ушли, такого прежде не бывало. Я к князю моему, а он сказал, что так мол нужно. Что только верой единой людей объединить можно. Что она избавит от распрей и ссор.

Наивный.

И оттого только горше.

— Мы тогда поругались. И он сказал, что мне тоже выбрать надобно. Я ответила, что скорее умру, нежели отрекусь от имени, матерью данного… тогда-то, мыслю, все и решилось.

Любава выдохнула и погладила руки.

— Когда я снова пришла, то в палаты княжеские меня просто не пустили. Жрец вышел. И еще Осмысл, который воеводой состоял. Жрец силу имел… принес что-то свое, то, другое, не нашей земли. Стало быть, от меня защитой. И такое, что находится подле тяжко было. Жрец стоял, а Осмысл говорил. Он всегда хорош был говорить. Что, мол, я понимать должна…

И войти в положение.

Сложное, само собой.

— Что… времена меняются.

А люди остаются.

— И мне, безусловно, благодарны… очень… но ныне ни мне, ни силе моей в городе не рады. Что скоро войдет в этот дом новая хозяйка. Княжеских кровей. И княжеского звания. Что союз этот будет благословлен церковью. И что много пользы принесет он. Ведь с нею, с княжною, придет великое войско, а еще люди торговые, и просто те, кто тут поселится. Что с этим войском и союзом не страшны будут те, кто клинки точит, желая город захватить… и что мне отступиться надо бы. И уйти.

Любава не плакала. Только пальцы скользили по золотым волосам, разгребая их на нити.

— Я и ушла. Сперва я хотела проклясть его. Но говорю же, непраздна была. А проклинать непраздной — душу дитяти залогом сделать. Оно, конечно, сильным проклятье выйдет, таким, что снять его непросто, но и цена за то непомерна. Я решила, что не стоил он того.

И правильно.

Не стоил.

Сволочь.

Я протянула руку и коснулась кожи, которая уже начала холодеть. Стало быть, время, ей отведенное, почти иссякло.

— Ушла… в дом свой.

— Этот?

Она кивнула.

— И что князь?

Скотина венценосная.

— Явился… винился. Говорил, что не бросит меня. Дом поставит новый, если того пожелаю. Золота отсыплет, сколько скажу… на кой оно мне, золото?

Золота там, за порогом, было прилично.

И не князь его принес, чую. А вообще обещать, оно, конечно, легко. Хоть золото, хоть звезду с небес.

— Просил лишь в город не показываться, людей не будоражить. Что… вера новая, а ведьмы в ней — зло, что… княжне и родне её про меня сказано, и он поклялся дел со мною не иметь. Что дочь нашу признать не сможет.

Вот тебе и великий мечтатель, строитель справедливого государства.

Какая справедливость большая, когда в малом подлость на подлости?

— Я велела уходить. И не возвращаться. Тропу думала закрыть к дому, но ведь ко мне не он один заглядывал. Самой уйти? Тоже не могу. Я землю хранить поставлена, и не отпустит она. Силу от нее беру, и она же, сила эта, держит.

Выходит, что сила — не только дар, но и цепи.

Киваю.

— Дочку я родила… аккурат на ведьмину ночь. Красивую… — она улыбнулась, разом посветлев. — Глаза у нее были яхонтовыми. Да и волос золотой… и чешуя на пяточках.

Родила царица в ночь…

Не царица.

И ночь ведьмина, особая.

— Тогда-то и поняла я, отчего меня к княжичу моему тянуло… Полозова кровь, силой кипящей напоенная, манит она всех, что людей, что нас… нас так и сильнее, ибо, даже не ведая правды, силу эту живую мы чуем. Тогда-то его и отпустила. Простила. С полозовых детей что взять-то? Они же ж и не люди.

Вздох тихий.

И кабы на том все закончилось, то стоял бы, подозреваю, и дальше город на берегу озера. И полозович не в яму бы лег, где уж сотни лет находится, а сгинул бы в битве славной.

Или еще как.

— Но он меня не сумел оставить. Захаживал все, даже после женитьбы, заглядывал… свадьбу его весело праздновали, весь город гулял.

Отпустить отпустила, а вот обида осталась.

— Но видать, не так хороша была молодая княгиня, если он дорогу к дому моему не забыл. И подарки свои все таскал, да я не брала. На кой мне узорочье? Или шелка? Кому их в лесу-то показывать. А вот дочка к нему тянулась. И он к ней… с рук не спускал, красавицей называл своею. Хотел в палаты забрать, да я не позволила. Тяжко ей там будет. Да и сила в ней не только его, но и моя тоже. А этим его, чернорясым, она не по нраву. И крестить не дозволила…

Вдох.

И выдох.

— Помоги, — просьба шепотом. — Лечь… в тот день мне уйти надо было. Лес звал… беда там приключилась. Сушь пришла, а от неё и до пожаров рукой подать. Я позвала… помощников. Они Ясеньку мою тетешкали, пока я воду заговаривала… ушла на ночь, вернулась утром уже. Ночь такая, что иной не надобно, самое оно, силу тянуть да мир править…

Ведьмина.

О ней речь.

— А вернулась в пустой дом. И пахнет в нем ладаном, крепко, едко… тех, кто оставлен был, никого не осталось. И дочки моей…

Она сама ложится на лавку, руки вытягивая.

— Я… кинулась. К его дому… остановить пытались… но я вошла. Силу-то по-всякому пользовать можно… вошла… к нему… говорить… просила вернуть дочь. А он отказался. Сказал, что… нужна она ему. Что княжеской крови, что… силой немалою обладает… и что сила эта послужить должна во укрепление державы.

Идиот.

Что тут скажешь.

— И что будь я хорошей матерью, сама бы отдала. Что ей лучше в палатах княжеских, чем в хижине лесной…

…в которую их добрый папенька выставил.

Вот…

Злость разбирает. Прямо до костей.

— И что, коль люблю я дочь, то о ней думать должна бы. Я… разозлилась, да так, что сила моя едва ль не сорвалась… он и почуял, верно. Иначе заговорил. Ласково… предложил мне тоже в палаты вернуться. Поселиться в них, пусть и не женою, но хозяйкою, ибо жена его новая молода чересчур. Ей пятнадцатый годок пошел только… и помощь ей надобна. Что я могу-то и её держать, и дочь воспитать должным образом. И всем-то хорошо будет. Повинился… сказал, что не прав был, дочку забирая. Он умел очаровывать, полозов внук…

Она покачала головой и веки смежила.

— Кубок мне поднес… я и выпила… и уснула. А очнулась уже… тут очнулась, в доме своем. Лежу и шелохнуться не могу. А там, за стеною, голоса. Поют, выводят слова чужие… и ложится эта, дурная инаковая сила, оковами… а еще понимаю, что и он там, за стеною. Близок… но не дотянешься. Убить побоялся… проклятья посмертного… а тут…

Живьем похоронил.

Замечательная альтернатива.

— Чернорясых позвал. А они принесли что-то… что-то такое, что меня придавило. Он же кровью своею землю запер… да позабыл, однако, кто я… и что ходил он со мной в рощу заповедную. Кровь лил. И кровью делился. Кровью и связал воедино. Решил, что раз он веру отринул, то и клятвы с нею… а не бывает так. Не бывает. Клятвы остаются… я…

Она с трудом сделала вдох.

— Я дотянулась… до земли… до воды… до тех, кто был свидетелем слова его… справедливости хотела. Чтобы участь… как клялся когда-то… на двоих. Разделить. Радость… так и горе…

В общем, сам княжич виноват.

Лег в могилу.

Живьем, как полагаю. Хотя…

— А город? — уточнила я. — И город ты… убрала?

— Не я. Земля… землю держать надо было. И реки. Озеро. Реки, как сила моя выплеснулась, в волнение пришли. Озеро… поднялось. Земля опустилась. А там уж… он не хотел умирать. Он крови древней. И я… и дотянулись, сумели. Сила наша сплелась, перепуталась… наша, и та, что жрец принес, чужая… она ядом… источник… клятву принял. Исполнил…

Вдох.

И выдох. В груди свистит.

— Мать его… приходила… откупить пыталась… он тоже… тянули… дары богатые… только как? Я бы… и отпустила. Я простила. Давно уж простила… и сама глупа была, не поняла. И он… но не могу. Выйти отсюда не могу. И он тоже. Помоги.

— Чем?

— Освободи… дай уйти… он тут и я тут. Я тут — и он… как… клялись. Вдвоем. Всегда вдвоем… до скончания мира…

Голос слабеет.

— Как?

— Дверь… найди… отопри… ведьмина ночь… покажет сокрытое… найди… любую… одну дверь отопрешь, и все отопрутся… сними тяжесть, отпусти. Ты сумеешь.

Я?

Да вот что-то мне самой бы так в себя поверить, как она в меня верит.

— С чего вы взяли-то…

Бледная рука с трудом оторвалась от доски, чтобы дотянуться до лица моего. И пальцы коснулись, уже едва-едва теплые. А девица улыбнулась.

— Я тебя узнала…

Охренеть.

Глава 23

В себя я пришла там, на темном ковре из листвы. Солнце клонилось к закату, а стало быть, провалялась я у источника не один час. Но при этом чувствую себя великолепно.

Отдохнувшей вот.

Главное, в легких не хлюпает и вообще… я села, пригладив волосы. Поглядела. Дуб… в темноте кора его, листья слабо светились, этаким вот зеленоватым светом.

Биолюминисценция.

Или магия.

В общем, объяснение можно выбрать на свой вкус. Или не выбирать. Я встала на четвереньки. Потрогала ладонь, убедившись, что она зажила. Подобралась к источнику, который по-прежнему притворялся черным кругляшом воды. Даже потрогала, осторожненько так, предварительно распластавшись на земле, потому как падать туда снова категорически не хотелось.

Вода была холодной.

И я не удержалась, поймала каплю губами. Сладкая какая… и сила в ней поет. И не чувствую я от этой силы зла. Осмелев, я зачерпнула воду горстью.

Выпила.

Хорошо-то как… правда, Свята заждалась… если вовсе дождалась.

Я перевернулась на спину и уставилась на небо. Сквозь плотную крону дуба проступали отдельные куски его, бледно-лиловые, с характерной позолотой, намекающей, что до заката осталось всего ничего.

И надо бы вставать.

Но не хочется.

Вот что это было-то? Видение? От того, что в голову напекло? Почему бы и нет. Напекло же. И вообще, кто по лугам да без панамки разгуливает? Да в самый солнцепек. И главное, напекло — это куда более реалистичная история, чем эта затянувшаяся на века мелодрама.

Только… не получается поверить.

В солнцепек.

И видения.

Я со вздохом перевернулась набок. И на четвереньки. Меж листвы что-то блеснуло, и я, протянув руку, вытащила монетку. Ту самую, древнюю с виду, со стершимся краем, который с одной стороны вроде даже тоньше был. Со знаками непонятными.

— И что мне с ней делать? — я положила монетку у источника. — Мне чужого не надобно…

Укоризненное шипение стало ответом, а из плотной листвы вынырнула змейка. Такая вот… тоненькая, махонькая и золотая от носа до кончика хвоста.

Все-таки не привиделось.

Змейка свернулась вокруг монеты и, приподняв голову, уставилась на меня бусинами глаз. И что сказать-то? А главное, делать-то что?

— Что? — спросила я и протянула руку. Змейка скользнула на нее, я даже не вздрогнула. Ну… почти. Все-таки змея. А их я не боюсь, но опасаюсь. Прикосновение было сухим и горячим. А она обвилась вокруг запястья и затихла, притворяясь браслетом.

Монету я тоже взяла.

Огляделась.

— Можно, — спросила, — я еще приду? Я пока ничего не понимаю, но… вдруг да опять подскажешь? Или чего толкового в голову придет.

Ветви качнулись, а по щеке скользнул лист, гладкий такой, темного малахитового оттенка.

Настоящий.

— Спасибо, — лист я тоже взяла. В памяти всплыла пара-тройка рецептов, в которых дубовые листья нужны. Правда, тратить такой, чтобы заговорить зубную боль, глупо. Да и не заговаривают её более, зачем, если стоматологи есть?

Из рощи я вышла сразу к реке.

И это тоже что-то да значило, потому как направлялась я по тропе к лугу, а тут вот… тонкие березки расступились, и я оказалась на берегу. Речушка… да обыкновенная с виду. Таких множество. Не сильно широка и явно неглубока, вон, вода полупрозрачная, золотом закатным подкрашенная. Дно видать с песком желтым, с камушками и ракушками, которые из песка выглядывают. Вдоль берега протянулись зеленые косы водорослей. И рогоз на той стороне поднимается сплошною стеной.

И вода плывет, качает одинокую звезду, что уже прорезалась на небосклоне. Вплотную к берегу подобралась береза, чуть накренилась, то ли пытаясь до воды дотянуться, то ли сгорбившись под тяжестью прожитых лет. А у березы стояла корзинка.

Знакомая.

И на крышке, прижатый камнем, белел листок.

«Мы пошли домой. Бутер оставили. Надеюсь, все хорошо. Выйдешь — позвони. Свята».

И чуть ниже приписка другим почерком, донельзя аккуратным. Я такие буквы только в прописях и видела.

«Я поставлю в известность деда о том, что вы задерживаетесь. У леса будет ждать Маверик».

Чудесно.

Записку я спрятала в карман, ничуть не удивившись, обнаружив в нем еще одну монету. Этак я разбогатею… А вот бутерброд был лишь один и тот слегка надкушенный. Но ничего, я не гордая.

Я села под березой и, глядя на воду, задумчиво жевала бутерброд.

Мысли в голове роились…

Да какие только не роились. И о собственной избранности в том числе. А что? Чем не вариант. Дитя ведьмы и полозова внука куда-то да сгинуло. Унесли его за горы высокие, за реки глубокие и как там еще в сказках, да вырастили в чужой земле.

И жило оно, имени не зная.

Ага… год от года.

Век от века.

А теперь вот я появилась, вся такая расчудесная, и вернулась в родные края справедливость вершить или что там еще надобно. Вершить не хотелось. А вот комара на шее я прихлопнула и поднялась.

Идти надо.

И Святе позвонить, а то ведь с нее станется сбежать мне на помощь. Или еще чего удумать. И Маверик тоже наверняка заждался. Хотя, конечно… сама бы добралась, тут недалече.

Из леска я вышла на уже знакомый луг, и тропа сама под ноги легла. Пахло, правда, иначе, травами, которые в силу входят. Еще немного и зазвенят, сами запросятся в руки. Три дня будет, чтобы собрать. Один — до ведьминой ночи, второй — после. Ну и в самую ночь, если не закрутит, не заворожит чужая сила.

Тоже может быть.

Машину я увидела издали. Знакомая уже. И подошла, постучала в стекло.

— Доброй ночи.

— Доброй, — ответили мне, дверь открывая.

Не Маверик.

Княжич. Тот, который Лютобор. Вот уж кого не ожидала увидеть.

— А вы тут что делаете?

— Да… ничего. Сижу вот, вас жду.

Чудесно. Еще немного и точно возгоржусь, а заодно в собственную избранность поверю. Раз уж меня тут княжич дожидается.

— Я не специально, — сказала я, руки за спину пряча. — Как-то так оно…

— Источник заморочил, — княжич дверь открыл. — Садитесь, довезу.

Возражать не стала, забралась в теплое, пахнущее кожей, нутро машины.

— Там вам пакет. Свята собрала. Сказала, что вы голодной будете.

— Да не особо…

— Назад точно не повезу.

Он поправил зеркало. Вряд ли затем, чтобы меня лучше разглядеть.

— Как сходили? — поинтересовался княжич светским тоном.

— Неплохо… неожиданно, скажем так. И вопросов… появилось.

— Про город пропавший?

— И про него тоже. А вы про него слышали?

— Слышал, само собой. Местная легенда. Хотя… в реке порой находили кое-что. Монеты. Старинные украшения. Археологи деда давно просят, чтобы разрешил раскопки провести. Хотя бы поверхностные. Что-то у них там теория.

Теория.

Ага.

То есть, город скорее был, чем нет.

— Я его тоже одно время искал, — ехал Лют медленно, даже не столько ехал, сколько крался, если так можно выразиться. Тишком да у обочины. — Еще подростком… и Гор. На свою голову… Есть легенда, что в городе хранятся невиданные сокровища.

Не в городе, но хранятся. Или возле города… ну, я ведь точно не знаю. Я даже не знаю, существуют ли они на самом деле. Хотя… я сунула руку в карман, нащупав две монетки. И змейка сжала руку.

— Мы их традиционно ищем… но стараемся особо не углубляться. Скажем так… не везде нам рады. Хотя такие места чувствуются. Но если серьезно, думаю, что город был. Есть косвенные свидетельства, в том числе и не наши. В византийских рукописях встречается упоминания о трех монахах, которые совершили паломничество на север. С благословления императора. Они должны были вернуться, но не вернулись. А паче того упоминается некая святыня, которая сгинула вместе с ними.

И находится где-то там. Ну, если натянуть сову на глобус или теорию на реальность, что мало отличается.

Знать бы еще, где.

— А что за она?

— Мнения расходятся. Одни полагают, что речь идет о частице креста, другие, что вовсе о крови святой, третьи же полагают, что святыня была скорее признанная настоящей, чем являющаяся. Если понимаете разницу.

Смутно. Но признаваться не стану. Стыдно.

— В те далекие времена святыни были неплохим бизнесом, — пояснил княжич, явно догадавшись о том, что соображаю я так себе. — Потому и творили их из всего, что под руку подвернется. А предмет, которому поклонялись многие верующие, со временем и вправду обретал некую… силу. Святость? Это уже богословы пусть решают. Главное, что таких святынь множество. Кстати, есть еще мнение, что вовсе не было ни похода, ни святыни. Три монаха отправились поддержать кого-то из местных князей, да и сгинули. Ну а остальное для красоты…

Не думаю.

Ведьма.

Храм. Земля. И дитя, оставленное под опекой… чьей, к слову? Ладно, это не к князю надо… главное, это дитя не так просто забрать.

А уж сковать ведьму, чтобы силу в ней запереть.

Было что-то.

Что-то сильное и чужое.

— Вы явно что-то знаете, — князь по-своему истолковал молчание и даже ко мне обернулся. — Расскажете?

— Не уверена, что…

Я прислушалась к себе. Нет, внутренних запретов не ощущаю. Да и язык к губам не прилипает. Стало быть… могу? Но надо ли… кто он мне?

Никто.

А источник…

С другой стороны, почему бы и нет? Не князя же беспокоить. И не Афанасьева, которому я с завидным упорством пыталась дозвониться, но не смогла. Княжич о делах местных знает всяко больше меня.

— Кстати, я бы от чая не отказался… — заметил Лют, останавливаясь напротив дома. — Я даже сам заварить готов.

— Удивительная самоотверженность.

— Я вообще на диво неприхотливый, — он открыл мне дверь. И руку подал, и пакет бумажный подхватил. — Ем почти все, кроме, разве что, жареных кабачков… и баклажаны не очень люблю.

Мне-то это зачем знать?

Но молчу.

Мне еще в универе говорили, мол, болтай поменьше, за умную сойдешь.

— Я даже носки стирать умею! — похвастался Лют.

— А вы точно княжич? — все-таки долго молчать у меня не получалось.

— А то, — он подошел к забору, но входить первым не стал, позволив мне приоткрыть калитку. Вот только стоило к ней потянуться, и я ощутила смутную тревогу. — На самом деле в общаге научили… скажем так, сперва было непривычно.

— Вы жили в общаге?

— Пришлось… не скажу, что был рад. Хотя… если так подумать, дед был прав. Я несколько… скажем так… неправильно себя вел. И в целом восприятие… почему-то казалось, что я выше остальных. Мне ведь с детства твердили про род, про… ну и одно к другому. Вот и решил, что лучше тех, у кого нет за спиной родословной.

Кто-то здесь был.

Кто-то пытался пройти за калитку. А когда не вышло, то долго стоял, опираясь на кованую решетку. Она сохранила память об этом человеке. И еще остатки его эмоций.

Злость.

Чистую такую, ядовитую.

Ненависть. А это-то я чем заслужила? Боль… эхо её прорывалось сквозь остальные чувства. И еще немного — сожаление. Хотя и не понятно, о чем именно человек сожалеет.

— До поры до времени на это внимания не обращали. Мало ли дури в чужой голове, — князь продолжал говорить, правда что-то неуловимо изменилось в его голосе. — Но после случилась одна нехорошая история с моим участием. И повел я в ней себя до крайности неправильно. Правда, тогда не мог понять, за что меня ругают. Вот дед и решил преподать урок… отправил учиться.

Надо же.

А для меня учеба была наградой. И шансом.

Я толкнула калитку.

— Поступил я, куда сам сумел. Место… в общаге выделили, как иногороднему. Правда, выяснилось, что жить мне предстоит на стипендию. Ну или на то, что сам заработаю. Вот тогда-то и вскрылось, что на самом деле я мало что умею.

Шаг.

И сад зашумел, загалдел, жалуясь на одиночество.

— Я дома, — сказала я, погладив старую яблоню. Надо бы и садом заняться, обрезку уже поздно делать, но подкормить дерева и кусты стоит. Обрабатывать… нет, это ведьмин сад, заговора хватит, чтобы отвадить всякую злопакостную мелочь. — Заходите…

— Спасибо, — княжич вошел и вдохнул. А потом сказал. — Эта женщина не сумела пройти.

— Вы тоже…

— Почуял. Я… с некоторых пор не слишком люблю иланг-иланг в духах. Моя бывшая супруга пользовалась подобными, — он и нос почесал. — Теперь я их очень… чувствую.

Иланг-иланг.

И ненависть. Вот и почему мне даже гадать не надо, кто пришел в гости.

Розалия.

И… что мне делать?

Афанасьеву я наберу завтра, но что-то подсказывает, что трубку он не возьмет.

— Чай, — княжич широко улыбнулся. — Вот что я усвоил там, так это, что в любой непонятной ситуации нужно или курить, или пить чай. Я не курю…

Мысль была не то, чтобы гениальной. Но, собственно говоря, почему бы и нет.

Глава 24

— Так как вы выкрутились? — поинтересовалась я, вытаскивая из пакета пластиковые контейнеры с едой. И стоило открыть крышку, как запах, сладковатый, мясной, заставил забыть обо всем.

Боги, как я есть хочу!

— Сперва пришлось сложно. Почему-то выданные мне деньги закончились. Я всего-то купил шампунь, зубную пасту и новые ботинки… точнее ботинки попытался, но выяснилось, что на хорошие моей наличности не хватит. Ну и уже позже понял, что шампунь стоило бы выбрать подешевле, как и пасту… и в целом это было весьма своеобразный опыт. Но у меня имелось преимущество. Образование. Я разбирался во многих вопросах, которые у моих однокурсников вызывали сложности. Напомню, я ведь поступил не в Московский государственный… нет, было заведение куда попроще. И учились там большей частью люди одаренные, но… как бы сказать…

— Не родовитые?

— Именно, — он подал мне тарелку и вилку.

Понимающий мужчина.

— Я взялся репетиторствовать. И работы делал, не без того. За деньги.

Я тоже.

Правда, в отличие от него денег с тех работ не видела, ибо финансы — это для мужчин. И ни к чему мне тратить силы на такие вот мелочи.

Гришка, Гришка… твои бы способности да в мирных целях.

Мясо было вкусным.

Даже холодное.

Даже без гарнира, который имелся где-то там, я полагаю, но искать его сил не было. Я ела. И слушала. А княжич рассказывал.

Забавный он.

И говорит так, с юмором, насмешкой. А смеется над собой. И… и не стоит обольщаться. Я уже наступала на высокородные грабли. А этот, он Гришке не чета… у него вон невест целый город. Потенциальных. Помоложе. Породовитей.

Покрасивей, чего уж тут.

— На самом деле я благодарен деду. Хотя, конечно… в обществе порой на меня смотрят свысока. Моя бывшая супруга все пыталась заставить меня пойти учиться.

— Зачем?

— Затем, что в определенных кругах котируется образование, полученное в определенном заведении, — произнес он совершенно иным тоном, в котором и горечь, и насмешка. — А я полез в аспирантуру, и снова не туда, куда следовало бы. И историей занимался, а не экономикой и финансами. На худой конец еще логистика модно. Или вот менеджмент… но это для Горки. Мне менеджмент никогда особо не был интересен.

Чай Лют тоже сделал.

Надеюсь, демонстрировать свои умения в стирке носков не станет. Это все же будет перебором.

— Вы поэтому развелись?

— Нет. Не совсем, точнее… просто выяснилось, что нашу жизнь мы видим совершенно по-разному. Я для нее был слишком безынициативным. Скучным. Не желающим ни делать карьеру, ни вести светскую жизнь. Да и экспедиции её раздражали. Она не понимала, зачем ехать на другой конец страны, месяцами жить в палатках и то, если повезет и палатки будут. Мокнуть, мерзнуть, ковырять землю в поисках каких-то черепков. А мне было душно в Москве. Презентации, встречи, перфоменсы и салоны… я чувствовал себя там чужим. Чужим и был. Я не понимал разговоров этих людей, их шуток. Постоянно казалось, что смеются они именно надо мной. В какой-то момент разногласия стали так велики, что…

— Извините, — мне стало стыдно.

Меня приняли в этом городе, как… как родную. Уж не знаю, в поисках ли выгоды, чтобы использовать в тайных своих целях. Или просто получилось так. Но приняли.

Позаботились.

А я тут в душу лезу.

— Ничего. Развелись мы лет десять тому. Пусть и не сразу. Под конец было совсем тяжело… она не желала смириться с неудачей и прилагала все усилия, чтобы меня перевоспитать. А развод в глазах общества был именно признаком неудачи. Я не хотел перевоспитываться… мы постоянно ссорились. Тогда я увез Горку к деду… в общем, мы и сейчас стараемся не пересекаться. Она вышла замуж и за того, кто оценил её силу. Помогает мужу руководить концерном. Занимается благотворительностью. И в свете сияет… я вот и дальше брожу по стране, пытаясь совершить открытие. И порознь мы куда более счастливы, чем были вместе.

Да.

Наверное.

Но мне все равно отчего-то грустно. Может, оттого, что мясо закончилось? Впрочем, княжич мне подсунул коробочку с пирожными. И грусть ушла. Некоторое время мы просто молчали, а потом я заговорила. Он не спрашивал, не пытался вызнать, что да как.

Он просто сидел.

Пил чай.

А я…

Про змеедеву.

И того, кто лежит в могиле тысячу лет. Про дуб. Поляну. Источник, в который я провалилась. Про… историю, что случилась в незапамятные времена, но еще не закончилась.

— И вот…

Я вытащила из кармана монетки, которые положила на стол. Если княжич и вправду историк, то пусть глянет.

— Это я на поляне нашла. И еще…

Я вышла и вернулась с камнями, которые так и лежали в косметичке. Истаять не истаяли, как положено сонному мороку, да и на вид оставались такими же плотными.

— Я утром нашла, когда вы меня разбудили.

— Извините, — Лют разглядывал монетки, сгорбившись, согнувшись так, что еще немного и спина переломится. — Я не хотел.

— Да ладно…

— Это арабский куфический дирхам, — пояснил княжич.

— Старинный?

— Весьма. На самом деле тут нужен специалист, я могу определить, что за монета, но и только. Дирхамы в свое время широко использовались и не только в Халифате. Они постепенно распространились и в Европу, и на Русь… — он отложил монету.

— И дорогая?

— Возможно, очень. Но, может, что и нет. Зависит от того, когда и где была отчеканена. И в каком количестве. Там множество нюансов…

Знакомых специалистов по арабским дирхамам у меня нет.

— Если хотите, я могу… фото отправить?

— Почему бы и нет, — продавать я её не собиралась, но ведь интересно же. — И вот.

Я высыпала камушки на стол.

— Вообще нормально, что сны становятся… как бы не снами?

— Нет, — княжич подвинул один к себе и осторожно поднял. — Изумруд… и насколько вижу, довольно чистый. Опять же, нужен ювелир, чтобы ценность определить, но камень довольно крупный. Вообще тут важен не только размер, но и равномерность окраса, цветовая палитра, наличие и отсутствие трещин. Их порой сложно разглядеть…

Не нормально. Я ведь и сама понимала, что не нормально.

— Не говорите об этом никому, пожалуйста, — Лют подвинул камни ко мне, а монеты выложил рядом. — Если захотите продать, то… обратитесь к деду. Он поможет. Просто…

Он сделал фото и перевернул монеты.

— Могут возникнуть ненужные вопросы…

Ну да, где вчерашняя сирота взяла пару драгоценных камней немалого размера. И древние монеты. Про клад соврать?

— А по поводу нормальности… мне нужно кое-что проверить.

— Не сходится, — я накрыла камни ладонью. И монеты, который княжич придвинул, тоже.

— Что?

— Я вот думала… думала и думала. Вот ведьма легла под землю и там связана, то ли жива, то ли мертва. Своего мужа… она тоже прихватила. Оба лежат не живы и не мертвы, но сдвинуться с места не способны. Город? Затопило. Ладно. Но откуда тогда взялись Афанасьевы? Те, кто хранил этот источник, поляну…

— Их дитя?

— Логично бы. Но там ребенок был примерно годовалым… да.

Я мысленно прикинула. Да, родилась эта девочка в Ведьмину ночь, и город тоже затонул в Ведьмину ночь. Украли ребенка чуть раньше. Стало быть, годик ей.

— Может, после вернули? — предположил Лют.

— Может. Но как рассказали? Научили?

— А уверена, что рассказали? — поинтересовался княжич. — Ведьмина сила, сколь знаю, если есть, то есть. Её запереть сложно… забрать — да. Допустим, девочка была, жила, росла себе. А потом сила пробудилась и позвала. Притянула к роще.

— И Упыревке?

— Именно. Ведьма поселилась в деревне. Чувствовала наверняка связь свою с местом.

Логично.

Но…

— Мне они являлись. Те женщины… и еще вот змеедева. Если мне, посторонней, она явилась, то собственную внучку точно бы отыскала. Почему не рассказала ей все? Ведь могла же.

— Могла. Наверное.

— Наверное?

Княжич пожал плечами.

— Здесь никогда нельзя узнать точно. К сожалению, дети великих давно уже не заглядывают в мир. Или научились прятаться. Главное, что даже по легендам, по летописям их жизнь окружена массой условностей. Скажем, они не могут выходить в Явь, когда им вздумается. Та же Ведьмина ночь известна прежде всего тем, что стирает границу миров. Соответственно отворяет запертые двери и впускает в наш мир тех, кому в иное время путь сюда заказан. Но это самый очевидный пример. Ограничение на время. На условия… скажем, на полную луну или новорожденную, которая должна прийтись на первую декаду месяца. Последнюю. Цветение папоротника…

— Папоротники не цветут.

— Ну да, знаю. Это для примера.

— Я поняла. Но…

Она говорила, что есть один день в году. И одна ночь, когда я по неосторожности погадала на жениха… чтоб я еще раз когда-нибудь.

— Кроме того вполне возможно, что она говорила, но тогда была жива обида. На отца ли, за мать. Девушка могла просто-напросто отказаться помогать. Или не отказаться.

Он задумался.

И в задумчивости принялся водить ладонью по волосам, ото лба к макушке и обратно. Светлые вихры вставали дыбом, и вид у княжича был презабавный.

— Это ведь не так просто… смотри, тут все смешалось. Византийский артефакт, который запер природную ведьму. Заметь, очень сильную природную ведьму, а значит, и артефакт серьезный… хотя кое-что становится понятным, теперь.

Мне вот не очень понятно.

— Проклятье этой ведьмы. Силы, вышедшие из-под контроля. Город затонул. И если так, то люди погибли, а это могло трактоваться, как жертва. Те боги, они ведь…

Не все были добры.

Знаю.

О том не принято говорить вслух, но жертвы приносились. И весьма часто такие, что… в общем, да. Могло бы. Целый город. Люди… сколько их было? Тысячи? Мужчины и женщины. Старики, дети… те, кто оказался не в том месте, не в то время. Те, кто не был причастен ни к княжеским играм, ни к ведьминой обиде.

— В общем, души могли стать закладом. А перебить его… не всякому дано.

Он произнес это тихи и виновато.

То есть, они могли пытаться, те, кто жил после, и наверняка пытались, но что-то да не выходило. А теперь вот время почти иссякло, потому что тот, кто лежит в могиле, он почти умер.

А с ним уйдет и ведьма.

И…

— Что тогда случится? Если эти двое… — я замялась, не понимая, как правильней сформулировать вопрос. — Если они умрут?

— Не знаю, — княжич вытянул ноги. — Может, что и ничего.

Вряд ли.

Спинным мозгом чую, что так легко все не обойдется.

— А может… они ведь давно тут. Источник этот. Роща запретная… дед про нее мало знает. Наина про рощу говорить не любила. И не говорила. Никогда. Да и вела себя… когда стало ясно, что род вот-вот оборвется, она же не особо обеспокоилась. Почему? Ведь если хранитель нужен, то она должна была бы искать. Хоть кого-то. А она… к ней приезжали в гости, особенно, когда стало известно о смерти дочери.

Потому что нормальные ведьмы, в отличие от меня, знают, что ведьмак силу не наследует. И род не продлит. А сила у Наины была и немалая.

И этой бы силой по уму распорядиться.

И… и обязана она была назначить преемницу. Научить её. Отвести на поляну заповедную, дубу представить. Рассказать, показать… а она тянула.

До последнего.

Потом и вовсе умерла, что совсем уж предосудительно, если так. Неужели, не понимала, что возможно такое? Не верила? Или… все-то понимала и верила, но… не находила никого по нраву? А Афанасьев взял и нашел?

Меня вот?

Тоже слабо… и главное, не идут из головы те слова, про дитя… проклятое. Почему? Кем?

— Мне кажется, что если не разрубить этот узел, то после смерти тех, кто проклятье наложил, источник уйдет. И ладно, если пересохнет по-тихому, но… история знает случаи, когда источник умирал мучительно, забирая жизни у всех, кто рядом, — княжич поднялся. — Вы… простите, но я должен поговорить с дедом.

А я с Афанасьевым.

И не важно, что третий час ночи и нормальные люди спят. Но он должен ответить! Должен хоть что-то рассказать, показать…

Афанасьеву было плевать на его долг. И трубку он не взял. Точнее в трубке приветливый женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети.

Чтоб его!

Тут катастрофа грядет, а он, поганец, смылся куда-то. Ничего. Завтра я снова дозвониться попробую. Сперва в участок. Должны же там знать, что и к чему. А если нет, то и съезжу. Машина вон имеется.

С этой успокаивающей душу мыслью, я легла спать. И что удивительно, на сей раз сон мой был спокоен, ни змеедев, ни ведьм из прошлого, ни слишком уж живых покойников.

Только коридор из свечей.

И зеркало впереди.

…суженый, мой ряженый…

Девичий тонкий голос выводил слово за словом, дрожал от страха, и следом дрожало пламя свечей, но не падало, не обрывалось.

…явись ко мне…

И я шла.

По этому коридору. Шла на голос, который звучал совсем рядом. И если успею… надо успеть, иначе снова темнота… очень надо… но коридор казался бесконечным, а зеркало, бывшее вроде бы недалеко, не приближалось.

Сон, что с него взять.

Глава 25

Телефон разрывался над ухом.

Нервно так зудел. Звенел. Вибрировал. Чтоб вас всех… я нашарила трубку.

— Да?

— Ты еще спишь⁈ — в голосе Святы звучало искреннее удивление. — Шествие через час начнется, а ты еще спишь!

— Сплю, — согласилась я, не чувствуя по этому поводу ни малейших угрызений совести. И даже зевок давить не стала, наоборот, потянулась в мягкой постели. — Что за шествие?

— Невест!

Не хватало…

— Я… пропущу, пожалуй.

— Нельзя. Деда что сказал? Записать. Маверик тебя записал. И номер надо получить, но я его тебе привезу… ты же не суеверная?

— Не особо.

— Вот! Вставай! И скажи, чтоб впустило!

— Кому сказать?

— Дому! Скажи просто, что меня впускаешь.

— Я впускаю её, — пробормотала я, пытаясь нашарить тапочек. Точно помню, что вчера у меня тапочек был. Но теперь куда-то подевался. Впрочем, пол был теплым, поэтому и без тапочка не простужусь.

— Спасибо! Спускайся, давай! И мойся! — Святин голос был полон сил и энергии, что не предвещало ничего хорошего. — Я тебе кофе сделаю! А есть не советую, потому что жарко и там еще идти через весь город…

Я отложила телефон.

И зевнула снова. Потянулась, прогибаясь до хруста. Невесты… ну вот что за блажь-то? Будто без меня у них невест нехватка. Но и спорить с князем не след, тем паче из-за такой ерунды.

Шествие?

Как-нибудь переживу. Университетскую же спартакиаду пережила с эстафетой вкупе, при том, что бегала я так себе. И праздник здоровья мимо меня не прошел. Так что шествие — значит, шествие.

А бодрящий аромат кофе окончательно примирил меня с жизненными перспективами.

Свята сидела на подоконнике с чашкой в руках, и весело болтала ногами. Все бы ничего, но одета она была в белое платье того характерного фасона, который явственно намекал, что шествие предстоит тематическое. Как ни странно, но белые же, украшенные стразами кроссовки в образ невесты вписывались. Да и атласный укороченный подол смотрелся гармонично.

— Пей. И собираться надо. Платье я тебе принесла.

— Спасибо, я…

— В джинсах будешь выделяться, — припечатала Свята. — Если, конечно, тебе внимание нужно… в прошлом году одна девица красное надела. А другая — черное, в знак протеста. Их многие снимали. Потом весь город обсуждал.

Нет. Пожалуй, воздержусь.

Меня и так, чувствую, обсудят, а если еще и в джинсах.

— Что там вообще делать надо?

— Ничего особенного. Так… встретимся на площади, там раньше дед речь толкал, но теперь, наверное, дядя Лют будет. Хотя он страсть до чего речей не любит и вчера вообще с дедом поругался. Он тебя встретил, да? А вы целовались?

— Встретил. И нет, не целовались.

— Зря.

Хитрые пути Святиных мыслей здорово сбивали с толку.

— Почему? — кофе был отменнейшим. И главное, в меру крепким. В голове прояснилось, а желания поучаствовать в общегородском мероприятии прошло. Но отступать я не буду.

— Ну как ты поймешь, подходит он тебе или нет, если даже не целовалась?

— Не подходит.

— Почему? — Свята сползла с подоконника. — Между прочим, Горка не против совсем. Ты ему понравилась.

— Чем же?

— Не пытаешься жизни учить.

Как немного нужно подростку.

— Может, это я притворяюсь. А как замуж выйду, так сразу и начну. Вот с понедельника.

— Почему с понедельника?

— Потому что все великие дела надо начинать с понедельника. Диеты там. Или учение кого-нибудь жизни.

Свята засмеялась.

— И чувство юмора у тебя есть.

— Только оно и есть.

Да и то, если Гришке верить, специфическое до крайности, а потому в обществах приличных, если вдруг занесет в таковое, мне лучше бы помалкивать.

— Пошли. А кроссовки у тебя есть?

— Даже туфли. На шпильке.

Купленные не иначе как в тщетной попытке наладить разлаженную личную жизнь и доказать себе, что что-то да женственное у меня имеется. Там, в глубинах души. Или хотя бы в туфлях.

— Не, — Свята замотала головой. — Туфли не стоит. Там по брусчатке пойдем. Если бы ты знала, сколько там каблуков оставлено было… у местных даже поверье, что если каблук такой найти, то оно на счастье.

Бред.

Хотя… не хуже других поверий.

— Кроссовки, — призналась я. — Правда, не белые.

— Ну… это мы решим. Краску я тоже взяла.

Какую?

Белую, как выяснилось. В баллончике. И кроссовки мои Свята реквизировала, сказав, что все сотворит в лучшем виде. А они, пусть и ношеные, но любимые же! Не надо их… но возражения не услышали, а мне сунули в руки огромный пакет с чем-то пышным и шубуршащим внутри, и велели переодеваться.

Платье…

Мать моя женщина. Платье было таким, таким… таким место на страницах модных журналов. Кружево цвета слоновой кости. Вышивка. Жемчуг. Или имитация? Надеюсь, что имитация, но смутно подозреваю, что нет.

И если так, страшно представить, сколько оно стоить будет.

— Ну ты как?

Свята заглянула.

— Чего? Не нравится? Вроде бы должно сесть. Тут лиф на шнуровке, значит, подогнать можно.

— Прости, но… оно слишком дорогое. А если испорчу?

Это все-таки город.

Толпа народу.

И вспоминая о вчерашних девицах как-то… вдруг да вывернут сок какой? Или вовсе плеснут едкой гадостью. С ведьм станется. Или сама споткнусь, порву…

— И что? — Свята явно не поняла вопроса.

— Это… это не моя вещь. Я… я себе не прощу. Не важно, что вы за ущерб ничего не потребуете, что…

— Деда сказал, что это подарок.

Не хватало!

— И чем я его заслужила?

— Ничем. А разве подарки заслуживают?

Да. В той, в прошлой моей жизни… надо быть послушной девочкой. Надо выполнять то, что от тебя требуют. Надо… надо стараться понравиться. Воспитателям. Учителям. Надо прилагать больше усилий. И тогда тебя оценят.

А если не ценят, то просто усилий недостаточно.

— Это платье деда купил для меня. Он думал, что мы с Горкой поженимся.

— И твой отец.

— Ага, тоже думал. Я и на первый конкурс записалась-то, уверенная, что он меня выберет, — Свята плюхнулась рядом на кровать. — А потом как-то… он и выбрал. Мы ужинать пошли. Сидим в ресторане. Свечи и все такое… музыка, скрипка. И я вдруг понимаю, что это же, ну ерунда полная! И Горка понимает. А сказать не может… он мне как брат. Мы росли вместе. Нет, Горку я люблю. И Мора люблю. И дядю Люта. И дядю Мира тоже. Он хоть мрачный, но хороший. Я вас с ним потом познакомлю, может, хоть он тебе понравится, если не папа и дядя Лют.

Что-то начинает пугать это вот стремление меня кому-нибудь сосватать.

— А в конкурсах я так, от скуки. И Горке я помогаю. Ну, про невест узнаю, что да как… особенно тех, кто до финала доходит. Чтобы потом было, чем прижать, если сильно доставать начнут. Да и вообще это весело.

— Почему отцу не скажешь?

— Я говорила. Только он себе вбил, что я в Горку влюблена сильно и все такое. А если он чего решил, то тут не переубедишь. Ну и пускай… а платье, оно из моды вышло. Если б я знала, что ты будешь, я бы наперед заказала. Бери… оно ж и вправду новое. Я его только раз примерила. Честно.

Я провела ладонью по кружеву.

Новое.

И дорогое.

Красивое безумно… чужое. Или уже нет?

Свята сцепила руки.

— Пожалуйста…

А я снова почувствовала себя глупо. Меня уговаривают, а я еще носом кручу… подарок ведь и вправду… и пусть дорогой.

— Больше так не делай, пожалуйста, — попросила я.

— Как?

— Подарки. Я понимаю, что ты от чистого сердца и… и у меня действительно платья нет подходящего. Но… это дорого.

Она хлопнула ресницами.

— Я неловко себя чувствую. Понимаешь?

Не очень.

— Обязанной. И как будто меня заставляют. Принуждают. Это сложно описать. Но…

— Хорошо, я не буду, — Свята кивнула. — Извини, я не хотела обидеть.

— Дело не в обиде.

Я прикусила губу. Вот как ей объяснить, что мы — разные. Не по возрасту, скорее уж просто… но она хорошая. Светлая. По-настоящему.

А я?

Какая я?

— Погоди, — мысль, которая пришла в голову, позволила вздохнуть с облегчением. — Я сейчас… ты какой цвет любишь?

— Зеленый…

Камушки остались там, куда я их и положила. Зеленый? Пусть будет зеленый.

— Вот, — я протянула его Святе.

Дороже он платья? Дешевле? Понятия не имею. Но то неприятное чувство в душе исчезло.

— Возьми.

— Можно? — она подставила ладошку и когда камень в нее упал, очень осторожно коснулась его. А потом… потом её глаза вдруг полыхнули зеленью, и лицо изменилось. И появилось в нем что-то донельзя нечеловеческое, а что именно — не понять.

— Это… это ведь настоящий? — шепотом спросила Свята. — Настоящий змеев камень?

— Понятия не имею.

Она стиснула его в кулачке.

— И вправду не имеешь, — черты лица становились прежними. — Откуда тебе… ты… это очень ценный дар.

Она и дышать-то чаще стала.

— Этот камень… он дороже платья. Намного. И даже дома этого… и тебе за него дадут много денег.

— Нет, — я покачала головой. — Это тебе. Подарок. От чистого сердца и…

И это действительно было так. А еще донельзя правильно, причем я понятия не имею, почему правильно. Свята поднесла зажатый кулачок к груди. А пальцем другой руки потянула за золотую цепочку, причем заметила я эту цепочку только когда Свята её вытянула.

Как и круглый амулет на ней, украшенный…

— Можно? — я протянула руку и убрала поспешно. — Трогать не буду, посмотреть…

Змея.

То ли тисненая, то ли чеканная, она вилась по краю амулета, и исполнена была с огромным мастерством. Пусть и крохотная, но каждую чешуйку рассмотреть могу. А вот глаз у змеи нет. И Свята осторожно поднесла камень к левому.

А тот взял и встал в паз.

И вошел в золото. То есть, я думаю, что амулет был из золота.

— Вот так, — она погладила змею. А та, на моей щиколотке, вдруг зашевелилась и сжалась легонько. — Это мамин еще… правда, силы в нем уже не осталось. Но теперь, может, и заработает.

— Старинный?

— Очень.

Она строго поглядела на меня.

— Собирайся! Опаздываем!

И мы все-таки опоздали.

Что сказать. В своем… уже в своем белом платье, отделанном итальянским кружевом — про это Свята рассказала — и жемчугом натуральным я почти даже и не выделялась. Правда, чувствовала себя странновато, потому как платье сесть-то село, но в груди оказалось великовато. И пара лифчиков, надетых друг на друга, ситуацию не слишком-то исправили.

Хотя некоторый объем, природой не предусмотренный, у меня появился.

И талия.

— А это из последней коллекции Валенского, — Свята указала на девицу в чем-то белом и донельзя летящем, настолько, что у меня появилось стойкое ощущение, что если ветерок дунет чуть сильнее, они и улетят, что девица, что платье. Ну или просто платье. — А там от Юрского, я видела эскизы…

Нечто огромное и с обручами, из которых торчал тощий торс темноволосой невесты.

Платьев было много.

Всяких.

И традиционно-пышных, и прямых, и даже таких, которые казались скорее нижним бельем, чем и вправду платьями. Узких.

Широких.

Белых. Кремовых.

Цвета экрю, слоновой кости, топленых сливок и сотни иных оттенков. Безумие… и я часть его. Хотя… нет, мне это не нравится.

Совсем.

Ни невесты, ни народ, собравшийся на невест поглядеть, и веселившийся. Мелькали в белой толпе люди с фотоаппаратами. И без. С телефонами. Даже дрон, кажется, над площадью пролетел. А на выставленных вдруг экранах, огромных, транслировали происходящее.

И сцена появилась.

И микрофоны.

Играла музыка, настраивая на грядущее веселье. С тележек и вагончиков торговали попкорном и мороженым, а ветерок донес дымный запах жарящегося шашлыка. Я сглотнула слюну. И Свята тоже.

— Потом, — сказала она шепотом. — Я сама приготовлю. Я уже мясо замариновала…

— Доброго дня! — перед носом буквально из-под земли возник паренек в ярко-красных спортивных штанах с лампасами и белоснежной рубашке. К рубашке прилагалась бабочка, а к парню — панама и черные очки в поллица. — Рады приветствовать вас на городском фестивале невест! Что вы думаете⁈

И под нос мне телефон сунул.

Я вымучила улыбку и радостно — надеюсь, что радостно, — сказала:

— Мне здесь очень нравится! Все такое… нарядное!

В голове царила пустота.

— Коренные упыревцы всегда рады гостям! — серьезно заявил парень. И встал рядом. — Улыбочка! Селфи! Привет всем! Веду прямой репортаж прямо с площади! Серега с вами, дорогие мои!

Серега вытянул палку с телефоном и рукой помахал.

— Как вы видите, я не один! Я её нашел! Самая загадочная невеста этого года!

Не хватало только!

— Еще позавчера о существовании её никто и не знал! Я проверял списки тотализатора!

Тут и тотализатор имеется?

— Имя Яны Ласточкиной было добавлено после полудня, почти перед самым закрытием регистрации! И что это значит?

— Я приехала недавно, — сказала я нервно. — Приболела…

Не говорить же, что я бы в это все по доброй воле не впряглась.

— Вот и задержалась. А приехала, узнала о вашем чудесном… празднике. И решила поучаствовать!

И ручкой помахала.

Надеюсь, эту запись никто не увидит.

— Мы тоже рады, Яночка! О! Вижу! Пошли лайки, пошли просмотры! Не забываем подписываться на горячие новости от Сереги! Серега обо всем расскажет! Правда, правда и ничего кроме правды! Итак, Яна! Как вы познакомились с княжичем?

— Боюсь…

— Это тайна?

Какой хороший парень. Этак он сам за меня все и расскажет. И главное, я совершенно не против. Киваю.

— Загадочная тайна! Конечно, как иначе… наверняка, это очень трогательная история. И мы до нее доберемся всенепременно… наши зрители очень любят трогательные истории. И лайкают их, лайкают… от себя добавлю некоторые факты. Исключительно факты, дорогие мои!

Серега перевел дыхание.

— Итак… сперва в нашем чудесном славном городе появляется некая Яна Ласточкина, занимая должность участковой ведьмы… должность, прошу заметить, возникшую буквально вдруг!

Неправда!

Она висела на балансе города. Просто нужды, как понимаю, в ведьме тут нет.

— Она записывается в последний момент на фестиваль, а тем же вечером в город возвращается кто?

— Кто? — послушно повторила я вопрос.

— Самый завидный холостяк Упыревки!

Чудесное звание. Главное, душевное такое.

— Княжич, который дома появлялся изредка. А об участии в фестивале и слышать не хотел. И вдруг… — Серега округлил глаза и выразительно уставился на меня. — Что же… или кто же заставил его передумать!

И опять мне в лицо мобильником.

Да чтоб тебя!

— Еще несколько фактов. Серега оперирует только фактами! Никаких слухов, никаких домыслов! Только прибыв, Яна Ласточкина сходится с кем…

Телефон скользнул влево.

— С дочерью нашего мэра… в тот же день её видят в компании неких юных, но весьма важных особ…

Еще немного и глаза его станут настолько круглы, что из орбит выскочат.

— А той же ночью бдительная общественность заметила кого?

Не хочу знать.

— Самого княжича Лютобора, который тайком пробирался в дом новой ведьмы! Разве бывают такие совпадения?

Когда уже это шествие начнется⁈ Я готова его возглавить!

— Яна, вы не хотите прокомментировать происходящее?

— Не хочу, — буркнула я. А что? Оправдываться смысла нет. Все одно не поверят.

— Правильно. Общественность знает! И еще… сегодня ночью их снова видели. И где? Да возле рощи! Той самой рощи… — Серега выразительно замолчал, позволяя общественности, которая точно знает, додумать то, что она все-таки не знает. — И какой вывод можно сделать? Да простой! Наш дорогой княжич решил жениться!

Надеюсь, ему икается. Нашему дорогому княжичу.

— И воспользовался удобным случаем представить невесту князю и горожанам!

Вот уж не было печали.

Чувствую, после этого эфира меня или отравят, или проклянут, или и то, и другое сразу.

— Судя по той поддержке, которую получила наша дорогая…

Уже их?

И дорогая?

—…Яночка, семья выбор князя одобрила. Дело за малым, выиграть конкурс! Яна, как вы настроены?

— Решительно, — мрачно произнесла я, представляя, как решительно настучу этому горе-историку по голове. Вот ладно я, но он же ж тут вырос! И порядки знал. И… и мог бы предположить.

— И она не соврала! — Серега выбросил вверх кулак с зажатым в нем жезлом. — Смотрите! Камень зеленый! И наша Яночка говорит правду и готова…

Чтоб вас!

Всех!

И независимую интернет-прессу в первую очередь.

Глава 26

— Да ладно тебе, — Свята вот крутилась, то и дело махая рукой, явно приветствуя знакомых. — Это ж Серега, его никто всерьез не принимает.

Из местных. А не из местных?

— Что за тотализатор?

— Ставки. Можно на себя, можно на подругу… можно просто так. Правда, суммы ограничены, деду вообще не слишком это нравится, но Гор убедил, что ставить все одно будут, но подпольно. А раз так, то не проконтролируешь.

И тут он прав.

— И как… — я задумалась. Ставить… на кого?

Не на себя же в самом деле.

— Да по-разному. Но в прошлом году разыгрывали ценные призы. А по деньгам… знаю, что кто-то там решил подпольно, чтобы серьезные деньги поднять, — она потянула меня к сцене. — Идем, что-то они долго… вот, а всплыло все уже почти перед финалом, когда мне позвонили и стали угрожать…

Безголовые.

Даже я уже поняла, что угрожать Святе — это, мягко говоря, не слишком разумно.

— Я Горке сказала, а он деду… а тот Маверику поручил разобраться. Тогда еще одна из девушек, ничего такая, к слову, ногу вдруг сломала… оказалось, что не просто так и вообще… в общем, дед тогда очень сильно гневался.

И знать не хочу, что бывает, когда упырь подобной силы гневается.

— И папа разозлился… тогда чуть все не прикрыли, с фестивалем. Но Горка деда уговорил. И жители тоже. Им нравится… во! Я же говорила, что дядя Лют будет!

Княжич выглядел солидно.

Никаких тебе драных джинсов с дизайнерской грязью. Светлый костюм, белоснежная рубашка, правда, без галстука, полагаю, ввиду неформальности мероприятия.

Сам хорош.

Как… упырь, чтоб его. С приличной родословной.

— Может, ты все-таки подумаешь? — шепотом спросила Свята.

— О чем? — также шепотом ответила я.

А княжич заговорил.

Бодро так. На подъеме. Что рад всех тут видеть и приветствовать, и всю жизнь мечтал принять повторное участие… просто спал и видел. Главное, врет и не краснеет. Еще немного и сама поверю, что все это — исключительно его личная инициатива.

— Замуж выйти.

— За кого?

— Можно за дядю Люта. Он хороший, добрый.

Добрый дядя Лют заверил всех в том, что фестиваль пройдет в приятной дружеской атмосфере. Призвал отнестись к соперницам с теплотой и пониманием. Напомнил, что правила строги и нужно проявлять уважение, терпение и что-то еще.

— Но можно и за папу.

Осталось папу уговорить.

— Знаешь… — я погладила платье. — Я… подумаю.

Это вырвалось само собой. Честно. Хотя… всегда можно подумать и передумать. Или вот найти некие обстоятельства непреодолимой силы. Главное, Свята просияла.

— Вот увидишь! А если что, мы поможем…

Помогут. Уверена.

И тогда мне и делать ничего не придется.

—…и в этом году мы решили внести некоторые изменения, чтобы сделать…

— Тихо, — зашипела девица в платье с широкими юбками и низким корсажем. Последний подчеркивал немалые достоинства девицы. А меня не отпускала мысль, что как-то он, корсаж этот, сидит… ненадежно, что ли. — Князь говорит! Будущий!

Свята скорчила забавную гримасу.

—…и в первую очередь традиционное шествие пройдет в новом формате.

Что-то мне оно подозрительно.

—…забега!

Что?

— Что? — переспросила девица.

— Он начнется с площади и пройдет по основным улицам города. Указатели и ленты не позволят вам ошибиться и свернуть не туда. А сам забег предоставит отличную возможность продемонстрировать не только красоту, но и выносливость, и отличную физическую подготовку.

Убью.

Узнаю, кто это задумал и самолично…

— Придушу, — мрачно заметила Свята и пальцами пошевелила, явно представляя себе горло, в которое стоит вцепиться. — Найду и…

— Первые двадцать участниц получат особо ценные подарки, а те, кто будет отмечен, — приглашение на ужин…

— Чем отмечен? — поинтересовалась я.

На меня зашипели.

И девицы как-то вот… плотнее придвинулись друг к другу. И взгляды у них стали очень недружелюбными.

— Затопчут, — сказала Свята со знанием дела.

Это да.

Если только затопчут. А платья жаль. Пусть я на самом деле замуж выходить не собираюсь, но ведь красивое. Раньше, когда я с Гришкой жила, я представляла себе нашу свадьбу. Это же как раз нормально, мечтать. И платья рисовала. И выбирала кафе, чтобы недорогое, но домашнее и уютное…

Я потрясла головой.

И пропустила момент, когда над площадью, усиленный колонками, пронесся медный звон. И девицы, как одна, ломанули куда-то вперед.

Быстро.

Яростно.

Так, будто… будто от результатов этого забега жизнь зависит.

— Побежали, что ли, — Свята приподняла юбки. — Главное, вперед не высовываться… или тебе на ужин надо?

— Не надо.

Я, чувствую, за этим ужином и не сдержусь, выскажу, чего думаю.

— Тогда двинулись, — сказала Свята и припустила бодрой рысцой.

Вот точно, спартакиада… мелкие поганцы. Или не только мелкие, чувствую, без чьей-то опытной направляющей руки не обошлось.

А еще княжич.

Историк.

Гад он белобрысый и только… через первую туфлю я переступила, вторую обошла. Туфли были красивыми, изящными и на тонких каблуках-шпильках.

С узким мыском.

И еще одна, отделанная стразами. Или это не стразы? Чувствую, урожай счастливых туфель соберется немалый. А чуть дальше обнаружилась и девица в белом платье. Она сидела на тротуаре, под красной ленточкой и, обхватив колено, рыдала.

— Что случилось? — я остановилась. Забег мне все равно не выиграть, а вот ей явно помощь нужна. — Что-то болит?

Она приподняла руку. Разодранный чулок.

И снятая кожа, повисшая на тонком лоскутке. Крови много, выглядит рана тоже жутковато, хотя на самом деле не опасна.

— Шрам бу-у-удет… — взвыла девица.

— Не дергайся, — этот заговор я выучила одним из первых. И сила откликнулась легко, ушла в ранку, что вода в песок. — Свята, не жди меня, я… как-нибудь соберусь.

А ведь таких много будет.

Упавших. Расшибшихся. И ладно, если просто содранной кожей дело обойдется, но ведь можно и руку сломать, и ногу. И что серьезнее.

Я огляделась.

А на нас смотрели, с той стороны ленты, кто-то даже снимал видео, чем разозлил неимоверно.

— Не больно… — девица всхлипнула.

— Кожу надо расправить. Но это в больничке. Дойти сумеешь?

Она кивнула и встала, опираясь на мою руку.

— И туфля… потерялась, — всхлипнула она. А ведь совсем молоденькая с виду. Лет шестнадцать-семнадцать. Хотя… в правилах ведь написано, что совершеннолетние допускаются, стало быть, восемнадцать ей есть. Просто личико такое вот, кукольное, с детскими чертами. А платье на ней сидит… вот как на мне, явно чужое. — Платье порвалось. А оно из проката… и туфли… я Маринке обещала, что верну, а тут…

Слезы хлынули из глаз.

— Идем, — я взяла её за руку и решительно приблизилась к ленте. Люди почему-то попятились, кроме одного парня того характерного облика, который навевал на мысли об иной крови. — Ты…

Я указала на него.

— Иди сюда.

Возражать тот не решился. Подошел. Опять рыжий? И черты лица такие вот, семейно-узнаваемые.

— Вот, — я подтолкнула девицу в спину. — Проводи к больнице или там просто врача найди. И вообще проследи… кто тут отвечает за безопасность?

— Мир…

— Передай, чтобы готовились. Таких много будет… затейники.

Девица только моргнула.

А парень, окинувши её превнимательным взглядом, хищно улыбнулся и на руки подхватил. Кто-то засвистел, кто-то захлопал… а я что? Дистанция себя не пробежит.

К счастью, упавших больше не было. Точнее они сами вставали. Или находились желающие помочь. Кого-то окружали подруги, или родня, или просто знакомые. А вот туфель упавших меньше не становилось.

Я рысцой добежала до конца улицы, свернув налево, куда указывала стрелка. И перешла на шаг. А смысл выкладываться, если и без того безнадежно отстала. Правда, идти старалась быстро и с видом горделивым.

Кто-то свистнул вслед, но я на это внимание не обратила.

Потом улица снова вильнула… сколько их будет? Надеюсь, про выносливость это шутка была… а вот и лужа, и грязная девушка рядом с раздражением срывающая фату. А за углом, опершись на стену, стояла другая, целая…

— Помочь? — с надежной поинтересовалась я.

Вот надо было первую в госпиталь проводить. И плевать, что не знаю, где этот госпиталь расположен. Главное, повод-то какой свалить с этого забега!

Она помотала головой и рявкнула…

Нецензурно.

Да уж.

А вот еще одна… и не одна, троица медленно брела, прихрамывая и поддерживая друг друга. На меня они поглядели едва ли не с ненавистью. Я даже на другую сторону улицы перешла, а за поворотом обнаружила, что отставших невест много больше. Кто-то ковылял, кто-то стоял, глотая воздух, кто-то что-то рассказывал, махая руками.

— Да отстань ты… — донеслось до меня. И только тогда я заметила девочку, которая бродила от одной невесты к другой.

— Эй, тебя как зовут? — я подошла к малышке.

Лет пять с виду, может, чуть больше.

— Лета, — сказала она, вытирая ладошкой слезы. В руке девочка держала палочку от мороженого. — Шарик улетел… а я потерялась.

— Чудесно… то есть, плохо, но мы все поправим. Ты приехала или тут живешь?

Если из местных, то адрес скажет, и все.

— Приехала… мы с мамой пошли. А потом… потом… шарик! Улетел!

Я присела и взяла девочку за руки.

— Тише. Мы обязательно найдем твою маму. Ты же знаешь, как её зовут?

Кивок.

— И свою фамилию?

Еще один кивок.

— Вот и отлично. Мы сейчас найдем кого-нибудь…

Должна же в городе полиция быть.

—…Мира, — всплыло в голове имя. — И попросим его найти твою маму. Хорошо?

Я оглянулась и почти сразу выцепила в толпе рыжую макушку. А вот интересно, они когда форму меняют, то масть остается? Если так, то… рыжие волки — это забавно.

— Привет, — парень сразу подошел к нам, будто только того и ждал. — Помочь?

— Помочь, — согласилась я, подталкивая малышку поближе. — Маму потеряли… точнее потерялись.

Он наклонился.

А Лета спешно спряталась за моими юбками, явно не желая знакомиться ближе.

— Эй, я не страшный, — сказал парень. — Сейчас…

Он достал телефон.

— Мне нужно твое фото, — пояснил он. Но девочка только головой замотала.

— Что не так?

— Он не человек! — громким шепотом сказала она, чуть высунувшись из-за юбок. — Он волк!

— Рысь вообще-то, — парень, кажется, ничуть не обиделся.

— Ты мальчик.

— И что?

— Рысь — это девочка, — пояснила Лета.

— А я — рысь-мальчик.

— Так не бывает!

— Хочешь, кисточки покажу?

— Какие?

— На ушах!

Лета высунулась чуть больше.

— У рысей ведь кисточки. А у волков нет. Если у меня кисточки, то я кто?

Девочка задумалась. А потом дозволила:

— Покажи.

Он улыбнулся еще шире, и во рту блеснули клыки. Рысь? В самом деле? Нет, волки… хотя, что я о метаморфах знаю, кроме того, что на луну они не воют и через пни не прыгают.

Парень тряхнул головой и уши его вытянулись, да и лицо чуть поплыло, изменилось. А ведь частичная трансформация — это признак немалой силы.

— Потрогать хочешь? — из-за клыков его речь стала слегка невнятною.

— Хочу!

— Тогда меняемся? Твое фото взамен на погладить?

— Соглашайся, — шепнула я. — Расскажешь потом, что рыся гладила.

А что, если мальчик, то как его назвать. И Лета мечтательно прищурилась.

— Вадька не поверит…

Фото он сделал и отправил кому-то. А потом наклонился, подставляя уши. И тоже зажмурился, когда девочка их погладила…

— А знаешь, — сказал он, глядя на нее желтыми кошачьими глазами, — что на самом деле оборотни не дают себя трогать людям. Неприятно это… а если приятно, значит, это суженая.

— Какая?

— Такая, — он протянул руки, и Лета разом позабывши страхи, пошла к нему. А парень, подхватив её, посадил на плечо. — Суженая — значит та, которая богами определена. Пойдешь за меня замуж?

— Я еще маленькая?

— Так и я не большой. Вот как раз дождусь, пока подрастешь…

Она засмеялась. И опять потрогала уши.

— Я ж не невеста…

— Как сказать? Невестиной дорогой шла, значит невеста… — он держал осторожно и кажется был вполне серьезен. А мне кивнул. — Вы идите. Я за ней пригляжу… и поверьте, хорошо пригляжу.

Только и смогла, что кивнуть.

А он усмехнулся так и добавил:

— Не соврали братья, что невест тут искать надо…

Безумие.

Но… глядя на этих двоих, я вдруг поверила, что так оно и будет. Суженая. И будет он ждать, пока она вырастет. И дождется. И… и кажется, еще немного я сама поверю, что не все так просто с этим фестивалем.

И обычаями.

Ну да ладно.

До конечной точки я добралась. Последней. Свята уже ждала на площади, к которой мы снова вышли, выходит, обежав город по кругу. Может, не весь, но глядя на измятых растрепанных невест, я с трудом сдержала улыбку.

Надеюсь, подарки будут в достаточно мере ценными, чтобы оно того стоило.

— Я рад, — на сцене вновь появился князь, на сей раз с корзиной роз. — Приветствовать тех, кто прошел испытание… к сожалению мы вынуждены будем вычеркнуть имена тех, кто не дошел до конца. Таков обычай. Но мы будем рады видеть вас гостями. И каждая выбывшая участница получит утешительный приз. А теперь прошу на сцену тех, кто…

Дальше я почти и не слушала.

Разве что отметила, что первой поднялась уже знакомая девица, из тех, кого я в магазине встретила. И получила бархатную коробочку, а с ней — розу. Следующих я не знала, да и особо интересно не было.

— Идем домой, что ли? — предложила я.

И Свята кивнула.

Глава 27

Книга дразнилась. Я раскрывала листы, уверенная, что если и существует способ снять проклятье, то он там, в этой вот книге прячется. Или хотя бы подсказка. Или что-то…

Но со страницы на страницу кочевал один и тот же рецепт.

Зелья от сердечной немочи.

И судя по витиеватому изложению, писан он был лет двести тому. И главное, поди-ка пойми, что именно имелось в виду, то ли тоска сердечная, то ли реальные проблемы с сердцем.

— Ладно, — мрачно произнесла я. — Понятно. Готовлю… что там. Две меры любистока…

Травы имелись. И главное, в лаборатории я-то прибралась, насколько это возможно, но соваться туда все еще было страшновато. Чужое место. И я для него тоже чужая.

И мало ли.

Но сняла ступку.

Банки с травами.

Любисток, он больше для душевных хворей. Как и озерница болотная, которая входит в состав почти всех отворотных средств. Правда, тут уж больно любопытное сочетание… черный перец? Почему бы и нет. Тоже трава, если подумать.

Соль.

Роса утренняя.

Ага, стоило собрать все вместе, как появился следующий кусок текста. Сам заговор. И значит, угадала, не от физической болезни зелье. Но и не отворотное. Скорее уж можно использовать как антидот к приворотному, что, чуется, в нынешних обстоятельствах весьма актуально.

Я взялась за серебряную ложку.

Посолонь.

И трижды прочитать, вкладывая силу. На самом деле слова не так важны, как нам говорили, дело скорее в том, что они помогают силу направить да и конкретизировать действие. Но я читаю, стараясь не сбиться. И зелье меняет цвет.

Синее.

И темное, что вода озерная. А потом прозрачное, как та же вода. Но сила в ней есть, звенит. И теперь во флаконы разлить да запечатать. Ага… хранить не больше трех месяцев.

Спасибо.

Похраню. Мне не сложно. Кстати, надо будет разобраться с теми флаконами, что уже стоят на полке. Чувствуется, большинство из них в мусор пойдет, как бы не все. Надписи есть хорошо, если на каждой пятой, да и то не факт, что правильные. Я же пока не в состоянии оценить, что внутри.

Жаль.

Наина ведь их готовила. Бережно. И для кого-то, наверняка. А теперь вот…

Я поставила три флакона с готовым зельем. Полюбовалась и-таки подписала. Листок. Сунула его под склянки и подошла к книге.

— Дальше что? — поинтересовалась я. А книга зашелестела страницами, раскрываясь на середине. И с картинки на меня глянула рысь.

Или глянул рысь?

По морде и не скажешь. Рысей я видела в зоопарке и, говоря по правде, особого впечатления они не произвели. Ну, по сравнению с теми же львами и тиграми.

Рыси на их фоне казались мелковатыми.

И ленивыми.

Этакие кошки-переростки, но вот сейчас именно в этой, рисованной рыси, было что-то на редкость неправильное.

И пугающее.

Испугаться я не успела, поскольку почувствовала, что кто-то стоит у калитки. У той самой, от которой начиналась тропа к кабинету.

Причем был он дому знаком и, если не одобряем, то всяко считался своим. Наверное, и войти бы смог, но вежливость проявляя, стоял себе.

Ждал.

— Если так, — я поправила флаконы на полке. — Пусть заходит.

И спустилась сама.

Подумала, что надо бы в порядок себя привести. И форму надеть, которую я с собой притащила и даже повесила в шкаф. Но почему-то в Упыревке форма казалась излишнею, что ли.

Да и удобнее в джинсах.

— Доброго дня, — посетитель дождался, пока я открою ему дверь. И поклонился даже. — Госпожа ведьма.

И вежливо произнес, уважительно, без тени насмешки.

— Доброго вечера, — ответила я, разглядывая… да вот рыся, похоже, и разглядывая. Правда, нынешний был постарше тех, что на площади. И если понимаю, то изрядно старше.

Нет, седина еще не тронула рыжих его волос, но сама рыжина уже утратила яркость, сделавшись приглушенной. Черты лица грубоваты, но в этом что-то да есть.

— Мы не были представлены. Мирослав.

— Яна, — сказала я. — Ласточкина. А вы… по поводу девочки?

— И по поводу нее тоже, — он улыбнулся широко-широко. Что сказать, всегда завидовала людям с настолько белыми зубами. Ну и нелюдям в том числе.

— С ней…

— Все в порядке. Маму нашли быстро. И папу. И бабушку… и в целом все весьма удачно сложилось, за что вам большое спасибо.

Мне?

— Можно, я войду? Некоторые вещи не стоит обсуждать на пороге.

— А… да, конечно, пожалуйста, — я отступила. — Проходите. Я еще не совсем… освоилась. И может, у вас здесь опорный пункт имеется?

— Имеется.

— Тогда имеет смысл там открыть приемную. Людям удобнее…

— Боюсь, не получится, — Мирослав был выше меня. И шире. Но двигался при том со звериной мягкостью, словно перетекая из одно места в другое. — Наш опорный пункт — это маленькая комнатушка, в которой дежурный сидит.

— А…

— Больше нет нужды. Он с любым из братьев свяжется, а те уже решат проблему. Да и проблемы возникают крайне редко. Местные знают, что лучше без них.

Ага.

А неместные быстро усваивают порядки. Может, в зоопарке рысь и небольшой, особенно по сравнению с тиграми если, но в зоопарке. За решеткою когда. А если вот на узкой улице и без решетки, то, подозреваю, все воспринимается немного иначе.

— Вы… присаживайтесь куда-нибудь.

Вообще-то кабинет был большим и вполне современным, в таком, наверное, удобно работать, но я пока чувствовала себя довольно глупо. Что кресло это огромное, что стол, отделивший меня от оборотня, который вот в гостевом кресле устроился прекомфортно.

Ногу за ногу закинул.

Потянулся, зубы скаля.

А потом вытащил из внутреннего кармана куртки конверт, который на стол положил.

— Что это? — я сразу напряглась, вспоминая, за что мне можно дать взятку. Выходило, что давать мне взятки совершенно не за что.

— Ваш гонорар.

— За что?

— За двоих моих… племянников, которым сегодня повезло.

— Не понимаю, — я на конверт смотрела с опаской.

— Там банковская карта. Мне они нравятся больше налички. Оформлена на ваше имя. Счет тоже открыт на него. Сумма согласно прейскуранту. И я весьма рад, что договор подтвержден.

Какой, мать вашу, договор?

Какой прейскурант?

И главное, он прекрасно понимает, что я не понимаю! Издевается?

— Стало быть, правда…

— Я сейчас вас… прокляну!

— На оборотней проклятья почти не действуют.

— Это смотря какие, — буркнула я. Наверняка в книге найдется что-нибудь подходящее. — Заговор на блох еще как подействует.

Ляпнула так, первое, что в голову пришло.

— Не надо блох. Их потом поди-ка выведи. Простите… скажем так, я привык к Наине, хотя с ней в ряде моментов было сложно. А тут вы… выпускница среднего вуза, не самого популярного факультета. Да и баллы у вас так себе.

Вот ведь… зараза ушастая!

С кисточками.

— Но что-то же Афанасьев в вас увидел. Да и дом принял. Сегодня и вовсе вы меня удивили. Не только меня… — он оперся ладонями на подлокотники, я едва удержалась, чтобы не вскочить. — Дело в том, что… подобным мне крайне сложно найти пару. Зверь — существо иррациональное. Если человек, вступая в брак, может руководствоваться сотней причин помимо личной симпатии, то со зверем это не пройдет. Он как бы чует…

Мирослав щелкнул пальцами.

— Именно ту женщину, которая подойдет наилучшим образом. Но как понимаете, вероятность, что однажды эта женщина встретится на твоем пути, ничтожна. Поэтому да, мы вступаем в брак, руководствуясь теми самыми человеческими резонами, какое-то время живем, держим зверя под контролем. Но крайне сложно строить отношения с тем, кого часть тебя или презирает, или опасается, или хочет сожрать. Причем буквально.

— Сочувствую.

Но я-то тут при чем? Хотя… что-то начинаю подозревать.

— Чаще всего наши браки не длятся дольше пары лет. И заключаются по предварительному договору. От жены мы ждем ребенка. Или двух… ну как получится.

— И что потом?

— Потом она получает неплохую компенсацию.

— А дети?

— Дети… если они нашей крови, остаются с нами. Это не прихоть. И не жестокость по отношению к матери. Это вопрос безопасности. Во время взросления бывает, что зверь берет верх над человеческим разумом. Да, ненадолго, да, как правило в минуты душевных волнений, но… это зверь. Опасный. И вполне способный убить.

Он замолчал, правда, ненадолго.

— А вот когда появляется суженая… та, кого принимают обе части, все… меняется. Ради своей пары и человек, и зверь готовы на многое… звезду с неба, может, и не достанут, но точно постараются. Ну и так, защищать, беречь… в общем, это большая удача. И редкая. Да и дети в таком браке рождаются исключительно нашей крови. И куда более сильные, нежели в ином случае. И звери у них сильные. И… в общем, это важно.

Да я уже поняла.

— Я к этому отношения не имею, — признаюсь честно.

— Имеете, — покачал головой Мирослав. — Двое из стаи… в прошлом году никого. В позапрошлом — тоже. И в позапозапрошлом, как и лет пять до того, хотя тогда и была жива Наина. Беда в том, что нет никаких признаков, примет… натальные карты, гороскопы и все это вот. Не работает оно.

— Тогда с чего вы решили, что я…

— Договор с Наиной заключил еще мой отец. И я подтвердил.

— Я не…

Мирослав покачал головой.

— Ты не она. Знаю. И ты ничего не делала. Тоже знаю. И она ничего не делала. Просто была хозяйкой места. А судьба нити так выплетает, что в руках хозяйки они и сходятся. Считай это платой за удачу. В моей стае больше трехсот парней, большей частью холостых…

— А девушек?

— Девушек нет.

— Как так?

— Не знаю. Может, это как-то с женской сутью связано. Не бывает просто… если девочка, то всегда человеком рождается. Хотя да, кровь передать она может, но на самом деле такое — редкость. Один лишь случай знаю, да и то там… сложно. Главное, что теперь у многих моих появилась надежда.

И что мне делать с этой надеждой?

Не получится ли так, что завтра поутру меня встретит стая оборотней, желающих получить по суженой?

Мирослав явно что-то такое понял и улыбнулся еще шире.

— Не переживай. Мы знаем правила. Мы храним тебя и твой дом. Ты, если вдруг получается найти бесхозную девицу, зовешь кого-то из наших… так оно обычно и происходит.

Ну вот.

Теперь я, выходя из дома, буду крутить головой по сторонам, выискивая сколь бы то ни было бесхозных девиц. Главное, чтоб сами девицы не прознали.

— Ну а это тогда зачем? — указываю на конверт.

— Сказал же, плата за удачу… обычай такой. Когда-то мой прапрапрапрадед заплатил золотом по весу своей невесты. А её ему ведьма вручила. Из рук в руки.

Так, руки надо держать при себе.

Определенно.

— Девица собиралась из дому бежать. Замуж не хотела. Любимый у нее имелся, которого батюшка не одобрял. Она и придумала похищение. Правда, что-то там у них не заладилось, вот девица и от любимого бежать кинулась. Да в лесу заблудилась. Там её ведьма и нашла, к которой мой прапрапра… в общем, сказали ему, что ведьма сильная, способна помочь. Она и помогла.

— Я другую версию слышала, — призналась я, но так и не решилась коснуться конверта.

— Их на самом деле много. Так часто бывает.

Он приподнялся.

— В любом случае… если нужно золото, я золотом заплачу.

— Не надо!

Воображение нарисовало, как я, пыхтя от натуги, волоку ящик с золотыми монетами куда-то в подвал.

— Вот и мне кажется, что современные методы куда как удобнее… и еще, если моя родня захочет вас поблагодарить лично, пожалуйста, не отказывайтесь.

— Но…

— Если не отплатить за добро, удача может отвернуться, — сказал Мирослав и весьма серьезно. — А суженая… тот, кто обрел её, отмечен богами.

— Та девочка, — все-таки смущали меня местные порядки, если не сказать больше. — Ей ведь лет пять…

— Семь.

А выглядела на пять. Хотя что я в детях понимаю.

— У неё здоровье слабое, но тут мы подправим, — вновь же Мирослав говорил о том спокойно. — С родителями предварительный договор заключен. Они не против переезда, тем паче там… в общем, ты ведь не о том?

— Не о том. Она все равно маленькая для женитьбы. Свадьбы.

— Само собой. Как и мой племянник.

Вот он мне вполне взрослым показался.

— Разум, — Мирослав коснулся виска. — У нас взрослеет медленней, чем тело. Вот и будет время для двоих вырасти, привыкнуть. Осознать. Научиться… он еще та бестолочь, но такого шанса не упустит. Так что все к лучшему…

Не знаю.

Вот не кажется мне… и чувствую себя престранно.

— А что Наина с этими деньгами делала?

— Понятия не имею, — Мирослав усмехнулся и так, что клыки были видны. — Мое дело было отдать ведьме то, что ей причиталось.

Ага…

Два раза.

Или три.

И… и все равно неловко.

— И да, — Мирослав поднялся. — Я поставлю кого за домом приглядывать… так, на всякий случай. Афанасьев, конечно, нехорошо поступил…

Стало ясно, что все-то он знает.

— Но теперь мы на твоей стороне, ведьма. Так что, будет нужда, зови.

И ушел.

А я осталась. Наедине с белоснежным конвертом, на который и пялилась минут пять, прежде чем решилась-таки прикоснуться.

Деньги…

Не скажу, что мне так уж не хватало. Оклад у участковой ведьмы неплохой, да и премиями начальство баловало, сразу, как поняло, что я не совсем уж бестолковая. И надбавки имелись. И… и наверное, многие и за куда меньшие деньги работают.

Живут.

Радуются.

В этом и проблема, что деньги-то я получала, а радоваться им не умела. Как-то так… сперва с мамой. Мы жили бедно, это я теперь понимаю. В детском доме своих денег вообще не было. Там, в университете… появились, но хватало их едва-едва.

И Гришка опять же…

Я все же взяла конверт. И вытряхнула из него другой, характерного вида да из тонкой бумаги. Запечатанный. А вот расписаться не потребовали…

Потом, когда Гришки не стало, я… я жила некоторое время, как во сне. И по привычке. И еще с опаскою, что деньги вот-вот закончатся. Я ведь не самая лучшая хозяйка.

Карточка пластиковая, гладкая и черная. На одной стороне — логотип банка, к слову, незнакомого, на другой — номер карты. И все.

А еще было… такое вот чувство, когда себе что-то покупаешь, вины, что ли?

Почему?

Не знаю.

Я выбралась из кресла. И вышла. И дверь прикрыла.

— Вот и что ты об этом думаешь? — спросила я, но дом промолчал. А я вдруг поняла, насколько он велик. И еще пуст. И главное, что самому ему эта пустота категорически не по нраву.

Банк оказался местным.

И приложение имелось, которое я установила. А в конверте, благо, догадалась прихватить с собой, и логин с паролем были. Ну пароль я сменила, к телефону привязала. А вот сумма на карточке заставила меня подвиснуть.

И пересчитать цифры.

Трижды.

Моргнуть.

Потрясти головой. И снова пересчитать. По весу золотом? Не знаю, каков там нынче курс золота, но… верю.

Охотно.

Осталось понять, что с этим всем делать-то?

Глава 28

Проснулась я от ощущения, что у калитки кто-то стоит. Причем кто-то дому незнакомый и еще совершенно не вызывающий симпатии.

Я зевнула.

Потянулась.

И взяла телефон со стола. Семь пропущенных? А и опять же неизвестный номер. И кто это там, такой настойчивый? Я накинула халат поверх пижамы, той с котом. Князья приходят и уходят, а пижама родная, привычная и любимая.

Выйти?

Или не выходить… но человек там давненько. И дом это раздражает. А его раздражение передается мне. Телефон я сунула в карман и спустилась.

Надо же, чувствую себя почти как дома.

Или даже дома.

И все-таки кого там черти принесли.

Гришку.

Он стоял за калиткой, тянул шею, явно пытаясь разглядеть хоть что-то за стеной кустов. Переступал с ноги на ногу. Вздыхал. И не уходил.

Он, которого бесило пятиминутная задержка… сколько он здесь уже топчется? Давненько.

— Привет, — сказала я, сразу пожалев, что пришла.

— Привет, — Гришка положил обе руки на калитку. — Впустишь?

— Не знаю.

— Янусь, не дури…

Янусь.

И Янчик.

Яночка, когда что-то надо и, желательно, срочно.

— Разговор есть.

— А мне казалось, мы наговорились, — я не сумела сдержать очередной зевок, да и не особо пыталась, честно говоря. Но рот рукой прикрыла. — В прошлый раз…

— Это другое!

Всегда другое. Я ощутила прилив раздражения.

— Яна, вот… давай не здесь. Я действительно хочу поговорить.

Надо было бы послать его лесом… хотя, конечно, чревато, пакостить станет. Это я вдруг поняла ясно. Да и многое другое.

В том числе и то, что говорить придется.

Не из-за любви, от которой, похоже, и углей не осталось. Скорее уж потому, что Гришка что-то да знает. Не случайно он меня сюда отправил. А информация мне очень даже нужна.

— Заходи, — калитку я к неудовольствию дома открыла.

Это на время. Поговорим и спроважу. И даже тропинку подмету, чтобы ни следа Гришкиного не осталось.

— А тебе на пользу пошел переезд. Похорошела как…

Комплименты Гришка делать умел, но почему-то всегда не мне. И я, давно уже, обижалась, но обиду душила, давила, напоминая себе, что комплименты — это лишь слова. И стоит ли из-за слов затевать ссору? Ведь у нас любовь.

Жизнь совместная.

Там не до комплиментов, там сложности преодолевать надо.

Отвела я Гришку в кабинет, где вчера Мирослав был. Вот… не хочу его дальше пускать. Просто не хочу и все.

— Чаем напоишь?

— Обойдешься.

— Ян…

— Слушай, — я запахнула полы халата, которые норовили разъехаться. — У тебя разговор? Давай говорить. А то у меня сегодня по расписанию еще конкурсы сегодня.

— Какие?

— Предсвадебные, — мрачно сказала я. Про конкурсы еще вчера Свята в известность поставила, но вот о сути их выразилась туманно.

Мол, будет.

Всякое-разное.

Неопасное. Для жизни во всяком случае.

Ну-ну…

— Ах да… слышал что-то… ты в этом, стало быть, тоже участвуешь?

— Участвую, — я указала на кресло для посетителей. — Садись.

— Янка, ну что ты как чужая, в самом-то деле? Дуешься? Оно, конечно, я тебя прекрасно понимаю, но и ты меня пойми. Мне ведь непросто далось то решение.

Ночей не спал.

Все глаза выплакал.

— Однако я несу ответственность не только за себя, но и за весь род…

— Вот и неси себе, — я вытянула ноги.

Может, платье себе купить? Не свадебное, и не для того, чтоб на работу ходить, хотя я и не ходила в платье. Зачем, когда форма имеется? Но скорее уж так, для души.

И сережки.

Кроссовки новые, взамен Святой испорченных. Краска начала трескаться, шелушиться и облазить, причем вместе с покрытием, а потому мои кроссовки теперь выглядели… не особо так.

Впрочем, сама мысль о том, чтобы потратить деньги вызывала дискомфорт.

Определенно.

Нет, эти, Мирославом принесенные, я тратить не стану. Другие есть. Те же подъемные. Или скопленные, хотя… в общем, разберусь.

— Злишься, — с пониманием произнес Гришка. Вот ведь. В прошлом я и вправду верила, что он меня понимает. И что все остальное — лишь неудачные обстоятельства. Со всеми ведь такие приключаются. — И имеешь право… и я много думал о нас. О прошлом. О том, могло бы все быть иначе…

И выразительно замолчал, уставившись на меня проникновенным взглядом.

Ту, прошлую меня, пробрало бы.

До печенок.

До слез.

А тут ничего, сижу и тоже на него пялюсь.

— Чего тебе надобно-то? — поинтересовалась я, когда игра в гляделки наскучила.

Гришка моргнул.

— Прощения попросить.

— Так проси.

Он запыхтел, явно рассчитывая на иное обхождение.

— Прости меня… за все прости.

— Простила, — я решила быть великодушной. Да и на самом деле… было и прошло. Оба хороши. — Все?

Не все.

И это вот прощение. И эти слезливые причитания, взглядами сдобренные, они часть чего-то большего.

— Гишаня, — я знала, что он терпеть не может, когда имя коверкают, особенно вот так. Гришаней его именовал первый начальник, человек простой, безродный и безсильный, но поставленный над родовитым и образованным Григорием. И теперь вот щека дернулась, едва заметно, но все же. И я не отказала себе в мелком удовольствии повторить. — Гришаня, ты, вроде, взрослый человек… понимать должен, что я тоже взрослый человек. Было у нас? Было. Прошло? Прошло. Ты меня сперва выставил из дома, потом с работы, а теперь явился вот и поешь о великой любви и ошибки. Думаешь, я и вправду поверю?

— Раньше поверила бы, — он как-то разом преобразился, стряхнув обличье слегка растерянного смущенного мужчины, который зрел-зрел и дозрел-таки до понимания, где его истинная любовь обретается.

— Раньше — да. Но вот… поумнела.

— Сила, — со знанием произнес Гришка. — Она тебе ума прибавила.

— Или опыт.

— Да ладно… я помню, какими телячьими глазами ты на меня в кабинете смотрела. Если бы свистнул, побежала бы…

Стиснула зубы. И попыталась понять. Побежала бы? Если бы он говорил иначе. Мягко, с душой, как умеет… может, не сразу. Я все-таки гордость какую-никакую имела. Но вот если бы он остался рядом. Если бы… день за днем встречались.

И его печаль.

Моя тоска, рана, которая так и не заросла. Обстоятельства. Слова… всегда все начинается со слов. И кажется игрой.

— Так чего ж не свистнул-то? — осведомляюсь.

— Скажем так… — Гришка постучал ноготком по столу. — Не было времени толком… как тебе этот городишко?

— Чудесный, — сказала я, не покривив душой. — И город, и князь…

— И роща?

— И она.

— Источник? Видела?

— Видела, — так вот, что ему надо-то. — Мог бы и предупредить.

— Не мог. Поверь, не мог… оно бы не получилось так… естественно. Афанасьев — старый гад, битый жизнью. Его так просто не проведешь.

А теперь, стало быть, получилось? Я стиснула зубы. Молчи, Янка. Молчи и слушай. Или нет… Гришка об одном забывает. Мы долго жили бок о бок. И не только он меня изучил, но и я его.

— Но у тебя получилось, — не столько спрашиваю, сколько утверждаю.

Он ведь самолюбив, Григорий Окрестин-Жабовский. Самолюбив до крайности. Болезненно. И самолюбие это не могло никуда подеваться. Скорее уж наоборот. Кто его выслушивал? Кто ему сочувствовал? Поддерживал? Кто уверял, что он — самый-самый…

— Получилось… старик, упрямый глупый старик, который решил, что умнее прочих, — Гришка встал и заложил руки за спину. — Мне нужно было, чтобы он тебя пожалел. Как же… бедная сиротка, с которой дурно обошлись.

Он фыркнул, выражая презрение ко всем, кто тратит время на жалость к сироткам.

— Ты хотел, чтобы он отдал мне силу?

— Сила? А… нет, не особо. Это случайно вышло, хотя да, неплохо… мне нужно было, чтобы он привез тебя сюда.

— Зачем?

— Чтобы тебя приняли, — он повернулся ко мне. — Или думаешь, ты тут первая?

Как раз это я и думала.

— Троих ведьм отправлял! Куда талантливей тебя.

Ну да, чего уж мне.

— Сильных. Умных… готовых на многое за свой шанс.

— И что с ними?

— Вернулись. Все трое! И мямлят что-то там… рощу они не нашли! Как можно не найти рощу! Это же не дерево, не два! Это… это лес!

Вокруг тут в принципе леса растут, но молчу, киваю, Гришке поддакивая.

— А эти… — он махнул рукой. — Тогда и появилась мысль, что если кто из местных ведьму привезет, то с ней иначе сложится.

Мда.

— Вот и получилось. Ты в городе. В этом вот доме…

Которому именно ты, Гришенька, категорически не нравишься.

—…и в роще была, и источник видела.

— Надо-то тебе чего? — уточняю я, потому как хитрые планы — планами, но все одно не понятно.

— Воды. Принеси воды из источника. И мы в расчете.

— В каком? — я тоже привстала.

— Обыкновенном. Кто тебя сюда устроил? Кто тебя послал… хороший дом. Уже твой? Если нет, то скоро будет. Практика. Место. Да и сила, которую ты получила. Они дорого стоят, Яночка. Очень дорого.

— Знаешь, чего я не понимаю? — спросила, в окно выглянув. Все же не надо было его в дом тянуть, а то теперь что-то опасаюсь, что выпроводить не получится.

— Чего?

— Того, как я столько лет не замечала, какое ты дерьмо, Гришенька… иди-ка ты отсюда. И ничего я тебе не должна.

— А не боишься?

— Чего?

— Того, что я к князю пойду.

— Сходи, — я пожала плечами. — Может, он даже тебя примет.

— И что расскажу, как есть… про тебя.

— Что расскажешь?

— Правду.

— Какую?

— Что ты обманом сюда попала.

— Да ну? — мне даже смешно стало. — Каким обманом, Гриша? Смотри, я — человек подневольный. Ты велел перевестись в другое место? Я и перевелась. И да… про тебя князь тоже знает.

И не думаю, что визиту обрадуется. Как-то вот… даже не знаю, на чем эта уверенность основана, но не думаю.

— Он все знает. С самого начала… такой уж… упыри — отличные менталисты, особенно старые. Так что сходи, глядишь, впервые в жизни и исповедаешься. Только не уверена, что грехи отпустят. Все же князь слегка не по этой части. Но выслушает превнимательно.

Гришку перекосила.

— Вода… — он наклонился, опершись на стол, покачнулся. — Мне нужна эта вода!

— Зачем?

— Чтобы…

Замолчал.

— Так зачем? — повторила я вопрос. — Правду, Гриша. Правду давай. Если, конечно, сможешь. Тем более… вода эта…

— Машку вылечить, — выдохнул он.

Неожиданно.

Это… он её в самом деле любит? Хотя… что-то не уверена, что Гришка способен любить кого-то, кроме себя самого. И ныне вот хмурый, бровями шевелит.

— Эта вода… — как бы ему доходчивей объяснить. — С чего ты взял, что она вылечить способна? Насколько я знаю, с нее может и хуже стать. Много хуже. Там…

— Живая и мертвая в одно сплелись, — Гришка снова опустился в кресло. — Сядь уже. Поговорим и вправду… и нет, дело не в любви.

Надо же, какая откровенность.

— Честно говоря, еще та дуреха… вот прям как ты. Наивная до невозможности. Бесит порой прямо.

— Разведись.

— Ну да, чтобы её папочка меня живьем сожрал? Нет уж… знал, на что шел. Меня она любит. Но… понимаешь, прихожу домой, она суетиться начинает. Щебечет, щебечет… эта вся дурь. Уборка, готовка… наняла бы кого, чай может. Но нет, сама хозяюшка… тьфу.

За эту Машку, которую я когда-то ненавидела, стало вдруг обидно.

Я ведь тоже… и старалась, убираться, готовить. Показать себя настоящею хозяйкой, чтобы… чтобы что? Сама не знаю.

— И главное, чуть что не так, в глазах слезы… каждый день, право слово, как в дурной пьесе. Играю трепетного муженька.

— Так зачем? — спрашиваю очень тихо. — Пусть себе умирает. Ребенка она родит. И будет Игнатьеву отрада. Ребенок у тебя останется, наймешь пару нянек. Заведешь любовницу. Втихую. А может, еще какую девицу подберешь из правильной семьи, через лет пять, чтобы не выглядело слишком уж вызывающе. Игнатьев тебя как отца внучки не бросит. Более того, сам через такое прошел, так что сочувствовать станет. И двигать…

— Надо же, у тебя в голове что-то помимо большой любви появилось, — хмыкнул Гришка и глянул так, с интересом. — Честно, когда Розка сказала про Машкину болезнь… ну, болезни еще не было тогда, но про перспективу. Так я даже обрадовался. Вот примерно как ты и подумал.

Сволочь.

Какая же он сволочь!

И главное, ничуть того не стесняется. Эта девочка, если подумать, в чем она виновата? Она про меня скорее всего и не знала. Игнатьев, тот знал. Если он дочь любит, то пробил бы ухажера. Но Гришка осторожный, меня вероятно выставил до того, как с генеральской дочкой роман закрутить. Потому… было и сплыло.

Но вот все же…

— И что изменилось?

— Игнатьев. Идиот… дочку он любит, видите ли… связался с ведьмами. И выбил ритуал.

Я, даже, кажется, знаю, какой именно.

Нам рассказывали.

Редкий.

Опасный.

И требующий высочайшего дозволения. И то, что Игнатьеву дозволили, о многом говорит. И то, что он сам на него пошел, тоже.

— Жизни он связал… не станет Машки, не станет и его.

И Гришкиной карьеры следом.

— Это когда к нему Розка сунулась, чтобы помог Афанасьева прижать. Силу, стало быть, отдал… он и рассказал. Когда его жена померла… ему сказали, что болячка эта вроде как наследственная. И что есть шанс, что у дочки его она тоже случится. А форма там какая-то ну очень агрессивная, с которой целители сладить не способны. Поверь, он лучших поднимал. Тогда и посоветовали этот ритуал. Мол, он так на себя часть силы, часть болезни возьмет. И у Машеньки шансы выжить увеличатся.

Только Машенька Гришке сама по себе без надобности.

Даже если унаследует папенькины капиталы. Нет, от капиталов Гришка, само собой, отказываться не станет. Скорее уж воспользуется случаем, как всегда. Но вот карьера… одно дело — зять генерала Игнатьева. И другое дело — зять бывшего и ныне покойного генерала Игнатьева.

— А он ведь не часть, он на себя возьмет, сколько сможет.

И сможет немало.

Уважаю.

Поневоле уважаю. Есть в этом что-то… такое вот. Донельзя правильное.

— Розка, когда рассказала, я сразу и не поверил… а ему в последнее время плохо стало. И это признак… Машке рожать скоро. И как знать, переживет ли он роды.

— Велика беда. Разведешься. И новую найдешь. С новым папенькой.

— Думаешь, так просто? — хмыкнул Гришка. Значит, думал о таком. Просчитывал. — Тут ведь и дочерей генеральских не так уж много. А чтобы и свободные, и… еще и репутация. Там, — он поднял палец к потолку, — она многое значит. Кому я буду нужен, бросивший жену с ребенком? Все ж поймут почему.

И высокое общество от Гришеньки отвернется.

Чудесно.

— Вот и выходит, что у меня один шанс — Машку вылечить. И дальше играть с ней в примерного супруга.

— А я тут при чем?

И тошно. До того тошно, что с трудом лицо держу.

— Ну… честно говоря, под руку подвернулась. Решил попробовать. И ведь вышло! — а главное сидит он, собою всецело довольный. Как же… всех обманул.

Самый ловкий.

Самый хитрый.

И скажи, что не прав Гришенька, так не услышит. Не поймет. С такими разговаривать бесполезно. И на дверь бы указать, но я почему-то медлю.

Почему?

— С чего ты взял, что источник этот её спасет? Или что я помогать стану?

Я вот, честное слово, соваться к нему не хочу. Категорически. В прошлый раз провалилась, но жива осталась. А в следующий может и не повезти.

— Ты ж сам сказал. Вода живая. Вода мертвая. Как знать, какую принесу? А ну как отравится твоя ненаглядная? И помрет?

Щека Гришеньки дернулась.

Думал о том? Конечно, думал. И… и его ведь устроит. Вполне. Бывшая любовница отравила из зависти молодую жену. Гришкина репутация, конечно, пострадает, но не так, чтобы сильно. Он горе изобразит горькое. Слезу пустит прилюдно. И покается в грехах молодости. Такое любят… конечно, Игнатьев… хотя, если он жизнь свою с дочкиной связал, то сгинет и Игнатьев. И будет Гришенька свободен для поиска новой подходящей супруги. Ну или иных свершений.

— Нет, — сказала я жестко. — Это я на душу не возьму.

— Теща моя… точнее даже не теща, а бабка Машкина уверена, что источник поможет, — нехотя произнес он. — Там вода… такая… я вот пробовать не рискну. А Машка, она ж по сути дитя. Туповатое, наивное. Безгрешное. И с чего бы ей травиться? Розка сказала, что вода эта в душе муть поднимает. Какая там муть? Вон, розовые сопли одни.

Права ли эта Розалия?

Нет?

— Она с тобой пойти готова. Сама воду взять. Сама принести. Ты там только проводником будешь и все.

Будь все так просто, князь бы давно уже понял. Или не он, а предки его…

— А она что думает?

— Кто?

— Машка твоя.

— Для думать мозги иметь надо, — отозвался Гришка. — А у нее в голове ванильные облака и блесточки.

— Тогда нет.

— Что «нет»?

— Все «нет», — я поднялась. — И тебе пора.

— Янка, не дури… надо заплатить? Заплачу. Вот сколько скажешь… хотя Игнатьев еще та зараза, чистоплюй хренов…

Чем дальше, тем больше его уважаю.

—…но кое-что есть. Или вот свести могу с кем. Протекцию составить. Знакомства правильные многое решают. А то и вовсе ко двору. Хочешь?

— Нет.

Нисколько. Мне и тут неплохо живется.

Гришка прищурился, поглядел на меня презадумчиво. А ведь не только я его изучила. Он меня тоже.

— А тебе совсем её не жаль? Ты же у нас всегда и всех жалела, сирых, убогих… она ж помрет.

— Не факт. Если это онкология, то может и не передаться. Тем более Игнатьев твой наверняка не дурак, стало быть, проверяет доченьку. И лучшие целители при ней стоят, верно? И болезнь, если та вдруг случится, поймают в самом начале.

Губа Гришкина дернулась.

— Не поймают, — он тоже привстал. — Розка… в общем, это её грехи, за которые не ей отвечать. Не знаю, что она там натворила, но точно Машка заболеет и помрет. Её мамаша умирала долго. Мучительно. Ей ни целители, ни обезболивающие под конец не помогали. Живьем гнила, почитай…

Сволочь.

— А она, конечно, тебе не друг, но… девчонка, чуть тебя моложе. Ей бы жить и жить. Ребенка растить…

Про ребенка он это зря сказал.

— Как я бы растила нашего, да? — вкрадчиво поинтересовалась я. И Гришка скривился сильнее прежнего.

— Это был твой выбор, — буркнул он в сторону.

И окончательно поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Вижу, что толку от тебя нет… но ты подумай, Яночка. Хорошо подумай. Понимаю, что у тебя головокружение от успехов… такое вот случается. Вчера была никем, а сегодня вот сила, дом… но что ты будешь делать, когда сказка закончится?

— Понятия не имею. Но что-нибудь да придумаю.

Глава 29

На площадь, где народу осталось чуть меньше, чем было накануне, но не сказать, чтобы сильно меньше, я не опоздала. Хотя, конечно, с нарядом промахнулась.

Джинсы.

Майка. И волосы в хвост собраны, чтобы не мешали. Среди девиц в легких летних платьях разной степени открытости я выделялась какой-то… неряшливостью, что ли.

Накраситься стоило хотя бы.

А лучше и вправду сходить, прикупить себе приличной одежды. Но… нет, время было. Не было желания. Гришка, поганец, знал, куда ткнуть.

Я пыталась.

Честно.

Пыталась и не могла выбросить из головы эту, почти незнакомую мне Машку, которая умрет, но не потому, что сделала что-то плохое. А… почему?

Генетическая предрасположенность? Есть подобное. Или…

— Доброго дня, — Цисковская была в льняном сарафане нежно-бирюзового оттенка и шляпке. — Вы выглядите усталой. Кстати, знакомьтесь, моя внучка. Ульяна.

— Рада познакомиться, — без особой радости в голосе произнесла высокая модельной внешности девица. И главное, лицо у нее такое, что хоть сейчас на обложку, при том что макияжа — ни грамма. Я, может, не великий специалист, но способна отличить его отсутствие или макияж, сделанный так, чтобы казалось, будто его нет.

— И я, — не очень весело сказала я. — Рада… наверное.

— Вы поболтайте, — Цисковская ткнула внучку под ребра. — А я пройдусь, пообщаюсь… видела, кажется Столыпиных… грешно будет не поприветствовать старую подругу. Не вежливо.

— Погодите… — я вдруг поняла, что встреча-то может полезной быть. — Скажите, а есть такие формы рака, которые при беременности случаются? И причем очень агрессивные…

— Есть, — ответила Ульяна, поглядев на меня, кажется, с интересом. — Довольно редкий случай. Гестационная трофобластическая неоплазия. Причем да, лечить её крайне сложно. Раньше смертность достигала ста процентов.

— А сейчас?

— Сейчас… скажем так, немногим меньше. А вам зачем?

Для общего развития.

Цисковская уже куда-то подевалась, а вот Ульяна есть. В конце концов, почему бы и нет. Она же медик, да и из древнего рода целительского, что тоже что-то да значит.

— Есть одна знакомая, которая сейчас… в положении. Её матушка умерла от рака сразу почти после родов. И родственники опасаются, что все повторится.

— Это вряд ли, — Ульяна перекатилась с пятки на носок и обратно. — Это, конечно, патология и страшная, но с наследственностью данный вид рака не связан. Насколько мне известно.

Она задумалась.

И крепко так.

— Познакомите? — уточнила Ульяна спустя минуту или две. — И хорошо бы полный пакет документов… так уж вышло, что это моя специализация.

— Нео… — я вдруг поняла, что забыла, как оно звучит.

— Неоплазия? Не совсем. Я занимаюсь гестационными трофобластическими болезнями.

Ни о чем не говорит. Но киваю. Надо хотя бы показаться умной. Правда, не выходит. И снисходительная улыбка Ульяны о том говорит. Но обижаться не обижаюсь.

— Это болезни… разного рода, онкология тут — крайний вариант, которые возникают у женщин при беременности или после, в результате неправильного развития плода. Тут множество факторов на самом деле. И пусть чисто статистически явление нечастое, но последствия самые серьезные. Да и тема слабо изучена, а это всегда интересно. Так что… моя бабушка, конечно, куда более опытна как целитель. Но в том, что касается именно этой части — я знаю больше.

Удача?

Нет, действительно, удача? Вот так просто?

Снова?

— Так что, если у меня будет возможность взглянуть на вашу… знакомую…

Не совсем знакомую. Подозреваю, со мной Машенька знакомиться не захочет.

— Я буду рада, — закончила Ульяна. — И да, у меня есть пара интересных идей. Такого рода необластомы отличаются от классических опухолей. Именно поэтому традиционные методы срабатывают плохо. А вот если попробовать зайти с другой стороны…

У нее взгляд загорелся.

И наверное, это хорошо. Для исследователя.

— Я… скажите, а если не наследственность? — я уцепилась-таки за мысль. — А если проклятье? Такое вот… наследуемое? Они же встречаются.

— Встречаются, — чуть подумав, согласилась Ульяна. — Это категорически незаконно. Но… если наложили лет двести тому, тогда да, тогда законы далеко не всегда соблюдались.

Она поднесла палец и прикусила ноготь, причем обрезанный по корень ноготь. И лаком не покрытый.

— А ведь любопытно… проклятье, которое бы активизировалось при определенных условиях. Беременности, скажем. Спящее в основное время, оно было бы незаметно. Но в случае беременности… да, пожалуй, оно могло бы спровоцировать нарушение развития локусов хориона, а там уже… — Ульяна встрепенулась и вцепилась мне в руку. — Я должна её увидеть!

— Я…

— Я знаю, что бабушка хочет, чтобы вы отдали мне силу. Мне это не надо! Бабушка, конечно, не слышит, а мама все надеется сохранить с ней хорошие отношения, поэтому послала меня сюда. Раз уж бабушка… у нас с бабушкой без нужды не спорят.

— Понимаю.

— Вот… на самом деле мне своей силы хватает, даже слишком. Диагностика не требует большого количества. Оно мешает даже. Чем больше силы, тем сложнее её контролировать, поэтому я и пошла на диагностическое отделение. И я там лучшая!

— Охотно верю.

— Мне это интересно! На самом деле.

Этак она мне в порыве страсти и руку оторвет.

— И я пишу работу… мой руководитель… — Ульяна чуть запнулась и зарделась, а я подумала, что наследнику престола, сколь бы хорош он ни был, с ней ловить нечего. — Он полагает, что мы сможем совершить прорыв. И если все так… это удивительно! Так вот, я… я помогу тебе. Сделаем вид, что мы нашли общий язык. Бабушка поверит. Она всегда верит в чужие интриги. А ты мне её покажешь!

— Бабушку?

— Твою знакомую с необластомой!

— Я не уверена, что у нее необластома. Есть. Или будет, но… — я огляделась по сторонам, убеждаясь, что нас не подслушивают. — Судя по всему она была у её матери…

— Кстати, да, я поищу. Случаи за последние пятьдесят лет у меня проходят… да.

— Игнатьева, — подсказала я имя. — У её матери фамилия была Игнатьева. А она сейчас — Окрест-Жабовская.

— Ага…

— И она не столько моя знакомая, сколько… жена моего бывшего.

— Да? — вот тут Ульяна удивилась. — И ты… что?

— Ничего. Я не хочу, чтобы она умерла. Тем более так… он еще то дерьмо, как выяснилось. И раньше я злилась, а теперь… просто жалко вот.

— Понятно, — но по голосу ей было ничего не понятно.

— Не бери в голову. Наверное, я просто впечатлительная дура. И надо бы позлорадствовать…

— Не выходит?

— Не выходит.

— Тогда не надо, — серьезно сказала Ульяна. — Если… я вечером загляну? Я документы гляну, Игнатьева должна быть, если по моему профилю… только ты бабушке ничего не говори, ладно?

— Да мы как-то не дружим.

— Она ни с кем не дружит.

— А с этой…

— Столыпиной? Это не подруга. Это старая приятельница. Из тех, что… ну как бы это… с кем помериться можно. Силой. Успехом. Детьми. Внуками. Их силой и так далее. А ты участвуешь, да? В конкурсе? Я хотела, но бабушка запретила. Мол, негоже представителю древнего рода устраивать потеху… ну и так далее.

Она скорчила гримаску.

И мы обе рассмеялись. Как-то оно… да, верю.

— О! Смотри… это княжич да? Я его в блоге одном видела… и тебя тоже!

Блин, не хватало.

— Вы мило смотритесь. Бабушку это тоже злит.

— Почему?

— Да как сказать… она вообще все это не одобряет. Мол, устроили забаву… пару подбирать надо разумом руководствуясь… слушай, а рядом с ним это кто?

Я поднялась на цыпочки, потому как, пока мы с Ульяной беседовали, девицы подтянулись ближе к сцене, а теперь и сдвинулись плотненько так, сцену загородив. Ульяне-то ничего, она высокая, а мне видать плохо. Хотя того, о ком она спрашивала, я и издали узнала.

— Мирослав. Сколь поняла, он тут за порядком следит.

— Рыжий какой…

— Они все такие. Оборотни.

— Метаморфы, — поправила Ульяна. — На оборотней могут и обидится.

— Доброго дня всем! — голос княжича, усиленный колонками, разлетелся над площадью. И толпа отозвалась на приветствие криками. Где-то рядом лопнул шарик.

— Ладно, извини… бабушка вон хмурится. Мне пора… — Ульяна тихо сжала руку. — Договорились? Я вечером зайду? И тогда подумаем, как…

Я кивнула.

— Вчерашний день показал…

Речь Люта была бодра и полна оптимизма.

— Привет, — рядом материализовалась Свята. — Это с кем ты тут болтала?

— Ульяна. Внучка Цисковской…

— Эта та, которая в невесты наследника хочет?

— Она как раз не хочет. И сила моя ей не нужна, — я глянула на Святу, убедившись, что не только я не ощущаю торжественности мероприятия. На Святе были драные джинсовые шорты, оранжевая майка и оранжевые же высокие гольфы, подчеркивавшие белизну кроссовок.

А вот мои совсем плешивыми кажутся.

— И ты ей поверила? — Свята чуть хмурилась.

— Не знаю пока. У меня к ней дело одно. По её специальности… вечером будет.

— И я загляну, — кивнула Свята.

— Загляни, — отказываться, подозреваю, смысла нет. — Слушай… а тут магазины есть? Одежды там, обуви, а то вот…

Я приподняла ногу.

—…и тем самым продемонстрировать…

На нас зашикали. И девица хмурого вида сказала:

— Тише вы! Ничего не слышно!

— Есть, конечно, — кивнула Свята. — Я тебя отведу… вот как закончим, так и отведу.

—…таким образом мы переходим к следующему этапу. Он будет непростым. Но прошу отнестись к нему серьезно… — княжич перевел дыхание и окинул взглядом толпу, которая замерла. Все ждали продолжения. Даже у меня сердце быстрее забилось.

— В прошлом году блины жарили, — поделилась Свята. — На скорость… а этот гад сковородки чем-то смазал, и блины не отлипали! Я думала так получилось, а он…

— Та, что, возможно… — княжич ну очень подчеркнул голосом это вот «возможно», — станет моей женой…

И запнулся. Нелегко далось признание.

—…будет хозяйкой и Упыревки. И потому, как хозяйка, она должна будет следить за тем, чтобы город наш становился лишь краше…

Куда уж краше.

Свята тоже нахмурилась.

— А потому я прошу вас прогуляться по улицам, посмотреть… и сделать что-то, что пойдет городу на пользу.

Охренеть.

Это что именно?

— А можно… — кто-то в толпе поднял руку. — Вопрос?

— Безусловно.

— Что именно?

— Что угодно, — княжич развел руками. — Может, вы статую воздвигнуть захотите. Сквер разбить… или там фонтан поставить. Здесь ограничений нет. Единственное условие — собственными силами. Точнее вы можете привлекать к работе окружающих, если они того захотят. Или за оплату труда, честную, само собой. Но платить будете с собственных средств, коль они у вас имеются.

— А…

— А по презентации проекта вы предоставите в том числе и финансовую отчетность. И да, карты, открытые на ваше имя после одиннадцати часов сегодняшнего дня, считаются родовыми. Как и переводы на уже существующие карты, сделанные после тех же одиннадцати часов дня.

Что-то я не понимаю.

Свята же хихикнула.

— И по остальному… вы можете нанять бригаду, купить архитектурный проект, правда, его нужно будет заверить у градоправителя, как впрочем и все глобальные перестройки.

— Вот… зар-р-раза, — пробурчала девица в длинном сарафане. — И чего теперь?

— Напоминаю, что значение имеет не размах, — уточнил княжич. — Вряд ли за восемь часов вы сможете построить что-то глобальное и качественное. Важны ваше внимание. Наблюдательность…

— Ага… сейчас запишут в добровольные помощники всех родственничков…

— Дядя Лют не такой идиот, — шепотом ответила Свята. — Поверь, все это тоже учтется. Ян?

В моей голове было пусто.

Пусто-пусто-пусто.

Да я, чтоб вас… я и города-то не знаю. И… и что тогда?

— Пошли кроссовки купим, что ли? — сказала я, окончательно смиряясь с тем, что конкурс этот мне не выиграть.

И я как бы не собиралась, но все равно обидно.

— Все-таки могли бы и предупредить, гады, — пробурчала Свята и, взяв меня за руку, потянула за собой. — Папа будет зол…

— Почему?

— Да они же ж… ладно те, у кого денег не осталось. У многих аккурат на личных счетах и не осталось. Но ведь есть те, у кого остались! Понаставят тут всякой ерунды… или еще чего.

— А я говорю, надо площадь эту… — тонкий нервный голос донесся откуда-то со стороны. —…и фонтаны поющие…

— Фонтаны… — Свята фыркнула. — Поющие. Папа, небось, устанет рассказывать, почему нельзя.

— А почему? — поинтересовался кто-то.

— Потому что фонтаны — это ж не просто чаша с водой. Эту воду откуда-то надо брать. А значит, врезаться в городской водопровод. А значит, поднимать брусчатку, докапываться до труб, эти трубы варить… ну и тоже нужно рассчитывать, как оно с давлением будет. Вдруг упадет, и тогда фонтан запоет, а дома без воды останутся, — наставительно произнесла Свята.

— А… — потянула девица, явно ободрившись. — Ты ж местная, да?

— Вроде того…

— Так и скажи, чего надо!

Девица попыталась дорогу заступить, но ей помешали.

На сей раз на Сереге была дырявая майка, причем не понять, то ли моль её поела, то ли дизайнеры исхитрились создать ткань, вроде как молью поеденную. Брюки в узкую полоску да еще со стрелками дополняли образ, как и мятая панама.

— И мы снова тут, дорогие мои! — возопил Серега, приобнимая девицу, которая от этакого внимания слегка оцепенела. — Среди наших очаровательных гостий! Как вас зовут?

— А…Алена.

— Алена! Алена собирается сделать городу что?

— Добро, — моргнула Алена и спохватилась. Выражение лица её стало приторно-радостным. — Я очень счастлива, что мне…

— Добро — это хорошо! Алена, мои зрители просто счастливы, что такая очаровательная особа, как ты собирается делать добро! Но они хотят знать…

И палка с телефоном потянулась к нам.

—…что задумала главная претендентка на победу?

— Это секрет, — брякнула я.

— Секрет? О! Это секрет! — голос Сереги напугал даже голубей на крышах. — Она просто чудо! Ладно, не будем мучить вас, но я должен спросить… что вы думаете о вчерашнем проигрыше?

— Мне жаль.

— Многие полагают, что вы не слишком старались.

— Я…

— Но в городе уже пошел слух, что благодаря вам две весьма серьезные семьи готовятся к празднеству! Вы соединительница сердец, Яна…

Я вздохнула.

— А еще моим зрителям, безусловно, хотелось бы знать, о чем вы вчера беседовали… с кем? — спросил Серега. И рокочуще сам себе ответил. — С Мир-р-рославом! Напоминаю, что он тоже холост! И жених завидный весьма! И неужели у Лютобора появился соперник? Да или нет, Яна? Просто да или нет?

Вы бросили пить коньяк по утрам?

Да или нет.

Я моргнула.

— Тайны, тайны… все женщины любят тайны… а мужчины — таинственных женщин… подобного наш город не знал давно! Свята, а вы за кого болеете? За Лютобора или за Мирослава?

— За Яну, — сказала Свята, подхватывая меня под руку. — Извини, Серега, нам пора!

И ручкой помахала.

А он кивнул. И телефон убрав, сказал доверительно так:

— В голосовании пока ведет Мирослав.

— В каком голосовании? — поинтересовалась я осторожно.

— На форуме. Личных симпатий. Горожанам кажется, что он вам больше подходит.

Еще и горожанам…

Кажется.

Глава 30

Как ни странно, кроссовки я купила.

Вот просто взяла и купила. И получилось это сделать без встреч, разговоров и прицелов камер. Магазинчик, куда меня отвела Свята, располагался на тихой улочке, в полуподвальном помещении, но при том он был мил и уютен, как и его хозяйка.

Она мне и помогла.

С кроссовками. И еще с симпатичными домашними тапочками, против которых я не смогла устоять. С туфельками аккуратными на невысоком устойчивом каблучке.

И Свята не удержалась.

Вышли мы часа через два, причем кроссовки я надела сразу, но от пакетов в руках это не спасло. Настроение улучшилось, а конкурс… ну я же не всерьез в нем участвую.

И да, пусть жаль обманутых ожиданий, но это ведь не мои ожидания.

Это…

Так.

— Мне бы еще джинсы. Да и в целом одежды какой.

— Ага, — Свята тряхнула рыжей гривой. — Слушай… а может, сначала пообедаем? Тут недалеко кафешка есть. Неплохо готовят. И недорого. Там обычно из госпиталя питаются, но сегодня будет тихо.

Кафе и вправду оказалось рядом.

И снова небольшое, уютное и с террасой под легкою крышей. Крыша давала тень, и я с радостью опустилась в плетеное кресло.

Хорошо.

На самом деле хорошо. Настолько, что все проблемы почти вылетели из головы.

— Что будешь? — Свята подняла ламинированное меню.

— На твой выбор, — махнула я и нехотя поднялась. — Пойду руки помою. Тут ведь туалет есть?

Конечно.

Какое кафе и без туалета. Чистый, светлый и едва уловимый запах хлорки не раздражает. А под потолком окошко и приоткрыто. Я не собиралась подслушивать, честно.

— И чего вы от меня хотите? — голос Цисковской заставил вздрогнуть и замереть. Он был таким четким, что показалось даже, будто она рядом. Хотя, конечно, глупость. Кабинки всего две, и обе пусты теперь.

А вот что ей ответили, я уже не разобрала.

— Я еще раз повторю, — Цисковская с трудом сдерживала раздражение. — Мы делаем все, что возможно. И вам это подтверждали не раз и не два… да, состояние ухудшается. И это закономерно. В его-то ситуации. Я бы сказала, что это удивительно, как он вовсе столько протянул.

Не знаю, о ком речь, но… неприятно.

Нехорошо подслушивать.

И надо бы выйти тихонько, хотя меня как раз и не слышат. Но я воду выключила. Стою. Жду чего-то.

Бормотание какое-то.

Всхлипы.

— И слезы здесь не помогут! — рявкнула Цисковская. — Хотите забирать? Ваша воля. Бумагу напишете, что о последствиях предупреждены…

Да уж, может, целитель она и хороший, но как человек…

—…он просто-напросто не переживет переезда. Даже если вы вызовете спецтранспорт с сопровождением. Состояние нестабильно. Он и так в любой момент может…

Она заговорила чуть тише, а я сделала шаг к двери.

— Да откуда я знаю, почему не получилось! Нет, лекарства тут не при чем. Когда проводили забор материала, он был куда более стабилен, поэтому… может, генетическая несовместимость. С семью девицами? И такое бывает. Да, я понимаю, что вы надеялись хоть внука получить, но…

Чем-то меня это царапнуло.

—…можно попробовать повторить, конечно, но снова сугубо на ваш риск. Лучше материал, чем был, вы не возьмете, в последние полгода мы вынуждены использовать…

Я вышла.

Тихо-тихо.

И вернулась за столик. Села, задумчивая. И от Святы это не укрылось.

— Думаешь, что бы такого для города сделать? — поинтересовалась она.

— Да нет… не то… слушай, тут у вас в госпитале… в коме кто-то…

Она чуть нахмурилась, а потом кивнула.

— Дивьян. Это Мора брат. Троюродный.

Все они тут, похоже, родня друг другу.

— Он… не тут жил. Его мать еще когда уехала… замуж вышла. Не за тех, которые из наших, хотя тоже не простой человек. А в Дивьяне кровь взяла и проснулась. Тоже случается. Вот… его дядя Мир забрал, ну, чтобы растить… он тихий был. Для оборотня.

Принесли еду.

Вкусно. И по виду, и по запаху, только голода нет.

— С книгами вечно сидел, почти как Горка… с Горкой они и дружили. И с Мором тоже. Но тот вообще дурноватым стал, когда зверь проснулся. А Дивьян… он тихий. Я говорила. Все больше историей… решили, наверное, всерьез клад найти. Или город. Или… их в роще нашли. Наина. Горка-то скоро проснулся, а вот Дивьян лег и все тут… дядька Мир очень тогда злился. И деда… деда Цисковскую привлек, и Наину, и еще из Москвы прилетали какие-то.

Говорила она тихо и отчего-то виновато.

Хотя… догадываюсь. Наверняка знала о планах грандиозных. И может, сама бы поучаствовала, да не позвали. Или занята была. Или еще что-то такое случилось, что спасло.

— Это давно было. Лет десять тому… больше даже. Сперва надеялись, что Див просто, ну, как Горка, полежит, поспит и проснется. А он вот никак… матушка его сюда приехала. Отец тоже… Дивьян — единственный сын, что-то там… ну и надеялись. Да.

А время шло, и мальчишка не просыпался.

— Горке тогда крепко досталось. Его на три года в закрытую школу отправили. Дед сказал, чтоб не дурил… ну и вообще. Там мобильники на полчаса по воскресеньям, и то без сети, чтоб позвонить только. И визиты запрещены. И домой не отпускали. Но Горка сказал, что учили хорошо. И библиотека тоже большая, и архивы даже… вот. Но все равно, когда приехал… ну… он к Дивьяну ходит. И виноватым себя чувствует.

Не только он.

А у меня в голове вот вертится-крутится то, услышанное… как бы еще спросить. У Цисковской не выйдет, она мне из вредности отвечать не станет, прикрывшись врачебною тайной.

— И мы тоже ходим… Цисковская бесится.

— С чего бы?

— Ну… режим нарушаем и все такое. А тут ему стало хуже становиться… наверное, потому что Наина ушла.

— А как это связано?

— Не знаю. Она сказала, что не поможет… отец Дива к ней ходил. Мать… странно, что к тебе еще не явилась.

— Странно, — согласилась я и задумалась крепко-крепко. Свята, та не мешала, сидела, ела, да и я жевала и все еще думала.

Думала…

Совпадение. Просто… просто совпадение… или нет?

— Скажи… — я чуть прикусила губу. — Я тут просто услышала кое-что… это, конечно, дело не мое… но просто вот… не из любопытства, не подумай… мать этого парня, она пыталась…

— Это Цисковской идея. Она вообще порой… ну, не думает, что и кому говорит. Деда тогда очень на нее ругался, я потому и услышала. Цисковская оправдывалась, что, мол, очевидно, что Дивьян уже не очнется, что… ну все ему. А так она возьмет генетический материал, и хотя бы дети будут. В смысле от Дивьяна, а тете Снеже, стало быть, внуки. Её муж тоже согласие дал. Это, конечно, странно, но… тут я с ней согласна. Я… не хочу думать, что Див умрет, что… мы тоже виноваты. Я и Мор. Горка же нам тогда говорил, ну, про то, что город они тот ищут… что копать пойдут… карту… я еще хотела с ними тоже.

И я бы лет в шестнадцать не удержалась.

— Но мы ж не думали, что они туда пойдут! К роще! Все ж знают… туда только Наина может… да и еще вот чего, — Свята замерла с недоеденным тостом в руке. — Как они вообще дошли?

— То есть?

— Человек, если обычный, он может дойти до рощи. А может и не дойти. Если же Мор сунется там или я, то… тропа в сторону уведет. И Горка тоже не дошел бы. Никто из тех, кто… насколько знаю. А они вот… сумели. Придумали, как обмануть? Машину в другом месте отыскали. А их там? Как?

— Может, они ходили и не к роще, — я вытерла пальцы салфеткой.

Не живой.

И холодный.

И в зеркале отразился…

— Их там Наина нашла.

— Да, может, туда их и вывело, но… Гор показался мне достаточно разумным. Он не полез бы туда, где по-настоящему опасно.

А князь, про рощу сказывая, не шутил, что нельзя туда ему. И Гору стало быть тоже.

Мог Гор ослушаться?

Мог, конечно, но слабо верится. Да и зачем им роща?

— Я тоже так думала. И ладно, если бы сам. Тут еще я поверю, что он мог бы сунуться, чтобы проверить какую-нибудь теорию, но вот кого-то с собой… — Свята покачала головой. — Да и машину Горкину, я ж говорила, не там нашли, не на лугу, а на дороге, которая прямо к болоту ведет. А это на другом конце города. Вот! И как они в роще оказались…

Не понятно.

Но мне другое интересно.

— С внуками не получилось, верно?

— Не знаю. Но… похоже, что нет.

И вот что интересно. Та же Наина, она Марику видела. И парня этого, и если бы… она бы почуяла? Поняла? Или нет? Или это я из наивности своей вижу то, чего на самом деле нет?

И собираюсь полезть туда, куда лезть не стоит?

— Скажи… — я кофе допила. — А мы можем к этому твоему… Дивьяну заглянуть?

— Ну… Цисковская рада не будет.

Может и так, но и препятствовать не станет, раз уж я ей нужна.

— Переживем. Только мне сперва надо с одним человеком переговорить.

Благо, телефон Марика оставила.

И трубку сняла после второго гудка.

Выглядела Марика не выспавшейся. Вот очень и очень не выспавшейся, пусть даже и попыталась замазать круги под глазами, но усталость из них не спрятать.

И печаль.

И обреченность, которая мне совсем вот не понравилась. Мы же только на днях виделись, и была она изрядно бодрее.

— Марика, — представила я её. — А это Свята. И сейчас она отведет нас к одному… другу.

Который лежит, ни жив, ни мертв.

Нет, я-то еще тогда, после прогулки к источнику, поняла, что князь древний к Марике отношения не имеет, потому как супруга его названная тоже вон присутствует. А какая супруга, если суженая?

Ну, то есть, связь в лучшем случае разорвало бы.

А раз эти оба связаны между собой, то князь не при чем.

— Свята, это Марика. Ты быстро.

— Я… тут рядом была, — она немного смутилась и сказала. — Он теплый.

— Кто?

— Вот, — Марика потянула за черный шнурок на шее и вытащила знакомый флакон. — Я… еще тогда пошла по городу гулять. Но ничего. А потом, вчера… ну, после пробега… мы в кафе сидели. С братом. Он невесту себе отыскать решил. А я… я боюсь, чтобы и он чего не натворил. Родители не переживут. Вот с ним и увязалась.

Я осторожно коснулась флакона. Действительно теплый.

— Знаю, глупо, он не такой… и может, я мешаю, но… просто… мы в кафе сидели, и я вдруг поняла, что он теплый. Флакон. Я… пошла. Искать. А он опять холодным стал.

Вздох.

И в глазах Святы появляется понимание. Конечно, вряд ли эта история с Марикой прошла мимо нее.

— Точно! — Свята даже подпрыгнула. — Это же… это очевидно! Ну конечно! Надо папе позвонить! И деду…

— Не надо, — осекла я её. — Сначала нужно проверить.

— Ты… его нашла, да? — и столько надежды. — Ему плохо.

— Ты снова сны видела?

— Да… только там все равно ничего не понятно.

— Идем, — Свята вот совершенно точно знала, что нужно делать. — И если Цисковская попробует…

Цисковской в госпитале не было. Там вообще было тихо и на диво безлюдно. Сам госпиталь занимал аккуратного вида особнячок, исторический облик которого несколько портили короба кондиционеров. Внутри пахло больницей. Этакая сложносочиненная смесь из хлорки, лекарств и чего-то еще, совершенно неуловимого. В носу зачесалось.

И появилось даже желание сбежать.

Но я его преодолела.

— Мы к Диву! — крикнула Свята кому-то, кого я не разглядела. — Он вообще в подвалах тут. Раньше подвалы подвалами были, но потом переоборудовали. Деда сказал, там места много, ну оно, конечно, без окон, но лаборатории — почему нет? А еще процедурные, операционные… что-то там еще.

Лифт остановился.

И мы оказались в узком коридоре. Белые стены. Серый пол. Яркий свет, который заставляет морщиться. Наверное, так оно и надо, но из-за света этого коридор казался бесконечным. А белые двери терялись на фоне белых же стен.

Без Святы мы бы точно заблудились.

А может, нас бы и не пустили на этот, явно закрытый для визитов, этаж. И хмурый охранник, вынырнувший из-за поворота, тому яркое свидетельство.

— Мы туда, — сказала Свята, ткнув пальцем за спину охранника. Он нахмурился еще больше. — К Диву…

— Посещения запрещены.

— Да ну? — Свята нисколько не смутилась. — Кем?

— Госпожой целительницей. Состояние пациента нестабильно, и…

— Не важно, — Свята решительно шагнула вперед, и охранник отступил. — Нам надо. Это… важно. А госпоже целительнице передай… хотя ничего не передавай.

— Но…

Он честно попытался нас не пустить. И Свята вздохнула. А потом подняла руку, щелкнула пальцами перед глазами охранника, и тот замер.

— Идем.

— Что ты сделала?

— Он просто о нас забудет. Ничего страшного. И вообще, если все так, как есть, то спешить надо…

Глава 31

Эта палата располагалась в самом конце коридора. И дверь в нее отличалась от прочих.

— Тут заговор, — сказала я, касаясь наличника. — Если откроем, сигнал пойдет.

— Пускай идет, — Свята дернула дверь на себя. — Что-то она совсем забываться стала…

— Но…

Я хотела сказать, что все-таки Цисковская здесь за старшую. И что состояние пациента действительно может опасения внушать. И вообще мы лезем не в свое дело.

Хотела.

Но промолчала.

Комната.

Белые стены. На одной — огромный телевизор транслирует вид из окна. Играет мягкая музыка. И воздух, на диво свежий, пахнет лесом.

Сама палата не так и велика.

Кровать.

Шкаф. Стул. Диван у стены, поставленный явно не для пациента. Столик. Тумба. Ноут на тумбе. И забытая шляпка на высокой вешалке.

Неудобно.

Но Марика тихо всхлипнула и, повернув руку, сказала:

— Горячий…

Вода во флаконе мало того, что нагрелась, как, собственно говоря, ей и положено, так еще и засветилась, слабо, но отчетливо.

— Значит, это он? — говорила я почему-то шепотом. Да и Свята здесь вдруг стала словно бы меньше. И не такой яркой.

Марика не услышала.

Она сделала шаг.

И еще один.

И третий, оказавшись у кровати. Парень, на ней лежавший, когда-то был рыж, такой уже привычной масти, но теперь его коротко остригли, и рыжина поблекла, а еще в ней появились седые прядки.

Резкие черты лица.

Характерная худоба истончившихся мышц, когда кажется, что кожа обтягивает кости. И полупрозрачная маска скрывает лицо.

— Я пришла, — сказала Марика. — Слышишь?

Приборы.

Провода. Экраны. Характерное попискивание.

— А дальше что? — Марика повернулась ко мне. — Он ведь должен проснуться… должен бы…

Она осторожно взяла парня за руку. Ладонь его оказалась огромной, и я поняла, что и сам Дивьян довольно высок.

— Он такой… тут теплый, а там почти холодный.

Марика гладила его ладонь, но пальцы оставались неподвижными.

— Может… может, его поцеловать? — робко поинтересовалась она.

Вот сомневаюсь, что в данном случае поможет.

— Не знаю, он ведь на аппарате.

И тот гудит. А грудь парня поднимается.

И опускается.

Поднимается…

Думай, Яна, думай… решай. Потому что времени немного. Сигналки явно ставили не просто так, а значит, пару минут и здесь появится Цисковская, которая совершенно точно к экспериментам расположена не будет.

Да и в целом…

— Мне надо позвонить, — я вытащила телефон и с облегчением убедилась, что связь-таки присутствует. — Потому что… тут все сложно.

Цисковская влетела в палату, толкнув дверь так, что та едва о стену не бахнулась.

— Что здесь происходит…

Ничего.

Особенного.

Марика подвинула стул поближе, да так и сидела, держа суженого за руку. Тот по-прежнему не подавал признаков жизни, что с его стороны было полным свинством. Свята подпирала стену.

А я пыталась понять, как оно все вышло.

Итак, что Горислав не полез бы в чащу да еще с другом, тут и думать нечего. Отправились они… куда? К болоту какому-то. Зачем? Искать исчезнувший город. И не могло ли статься, что это то самое болото, которое некогда было озером, город поглотившим?

И там, на этом озере-болоте что-то да произошло.

Что-то такое, что выкинуло парней в рощу. Горислав очнулся, а Дивьян нет. Зато Марика, проведя старый обряд… приоткрыла дорогу? Так? Для кого? Для чего?

Для души.

Логично?

— Что, повторяю, здесь происходит⁈ — голос Цисковской звенел от ярости.

— Ничего. Мы вот Дива проведать пришли, — Свята, кажется, нисколько не испугалась.

— Кто вас вообще пустил⁈

— Никто, — Свята выдержала взгляд ведьмы. — Мы сами пустились.

— Немедленно покиньте палату! — а вот Цисковская сорвалась на визг, правда, тотчас взяла себя в руки. Она сделала глубокий вдох. Глаза прикрыла, смиряя ярость и заговорила иным, спокойным тоном. — Ему хуже. И ваше присутствие может…

Парень сделал глубокий вдох и открыл-таки глаза.

Золотые.

Мать мою… прости, мама, но я в жизни не видела золотых глаз.

— Див! — взвизгнула Свята. — Он… он…

Он закрыл глаза.

Запикали приборы, заставив Цисковскую позабыть о нас и броситься к парню.

— Тихо, — я оттащила Святу, которая явно готова была помогать, хотя о помощи её никто не просил. — Не мешай ей.

Сила целительницы ощущалась горьким ветром. Она клубилась, обнимая, ощупывая Дивьяна, который снова лежал смирно, будто и не было ничего.

Смолкли приборы.

И…

— Ты, — Цисковская повернулась ко мне. — Подойди. Будешь ассистировать.

Что?

Да она в своем уме…

— Момент, — Цисковская почувствовала мое смятение. — Нельзя упустить. Это важно. Просто держи.

Что держать?

Хотя…

— Тут ведь врачи…

— Только дежурный, да и тот окулист.

— А…

— Это тихий город, — она сжала голову парня руками. — Здесь редко что происходит, потому да, оборудован госпиталь отменно, но в остальном… так, смотри, это питающие потоки. Давай, подключайся.

Я никогда…

Нас ведь до настоящей целительской практики и не допускали, потому что силенок у нас не хватило бы. Да, кровь заговорить, первую помощь оказать или там целительский амулет общего профиля активировать я могу, но и только.

Впрочем, сейчас я видела эти самые потоки.

И собственные парня, хрупкие, истончившиеся до крайности. Таки тронь и порвутся, даже не тронь, просто… любой всплеск силы может по ним ударить. А я свою почти не контролирую.

Но…

Она тянется к той, другой, что выходит из рук Цисковской, дополняя, свиваясь единым жгутом, который дальше распадался на тысячу нитей, а уже те бережно обвивали энергетические линии парня.

Все как на плакате.

Удивительно.

Вот восходящие энергетические потоки.

Вот нисходящие…

— Так и держи, — в голосе Цисковской мелькнуло одобрение. — А ты… как тебя звать?

— М-марика.

— Говори с ним.

— О чем?

— Не важно. Главное говори. Смотри на него. И постарайся подстроиться под дыхание. Он вдыхает, ты вдыхаешь, а потом, как получится… я тебе скажу, что дальше.

— Я не знаю, о чем говорить!

— Да хоть сказку рассказывай! Или песни пой. Главное, он реагирует на твой голос… где ты эту девицу взяла?

— В магазине, — честно ответила я, стараясь не отвлекаться. Сила уходила. Через Цисковскую, в парня… через него, но будто в пропасть, потому как тонкие нити его энергетического каркаса не становились толще, да и вялый источник все так же поблескивал искоркой, которая того и гляди погаснет.

Не погаснет.

— Я… я сессию сдала, — шмыгнув носом, сказала Марика. — Петь не буду, извини. Слуха нет совершенно. Я когда-то хотела в актрисы пойти. Или в певицы… начала дома тренироваться, так соседские собаки выли.

— Это ничего, — вмешалась Свята, которая явно не могла смириться с тем, что из всех тут лишь она не при делах. — От моего пения они вовсе разбегаются.

— Поэтому пошла на экономический… как… мама сказала, а я не знала, кем хочу стать, если не актрисой… ну и тоже пошла. В модели попробовала было, но сказали, что я слишком толстая, а худеть…

— Чушь какая! — не выдержала Цисковская, на мгновенье отвлекшись. — У тебя нормальный вес, даже я бы сказала, что телосложение астеническое.

— Я пробовала худеть, но как-то не получалось, что ли…

— И радуйся.

— А сессию вот на отлично… не скажу, что нравится, но может, потом найду призвание. Если жива останусь.

— А с ней что? — поинтересовалась Цисковская, бросив на Марику быстрый взгляд.

— Дурость давняя, — ответила я Цисковской. — Обряд провела. На суженого…

— Стало быть… отлично! Просто отлично. Теперь держи, смотри, может, пойти всплеск, если так, то постарайся погасить.

— Я…

— Времени нет. А ты говори, что смолкла?

— А еще я волонтером быть хотела… в приюте помогать. Для животных. Но они меня почему-то боятся… особенно собаки.

— Не удивительно. Раз…

Я напряглась.

И волну-таки поймала, которая пошла раньше, потому как до трех Цисковская считать не стала, на втором счете взяла и вытащила трубку, которая выходила из горла парня. Он снова дернулся, захрипел, и тонкие нити его энергетического каркаса вдруг полыхнули светом.

И погасли.

Но глаза он открыл. Заворчал.

И…

Отключился.

— Дышит, — сказала Цисковская, вперившись взглядом в экран. — Все-таки дышит… надо же.

И такое искреннее удивление. Твою ж… какого она трубку вытаскивала, если не была уверена, что парень сможет дышать сам? А он дышал. Сипло. С присвистом. С хрипом и клекотом в груди, но дышал.

И приборы, которые запикали было возмущенно, успокаивались.

— Все, можешь отпускать… молодец, — Цисковская снова сжала голову парня. — Мозговая активность всплесками… и это хорошо. Скорее всего, хорошо.

— Скорее всего?

— Эта активность отсутствовала. С самого первого дня. И будь тут кто другой… — Цисковская руки убрала и вытерла пальцы салфеткой. — Я бы порекомендовала… использовать материал.

Материал?

Парень лежит вон. Бледный. Худой. Но живой.

— Звучит не слишком красиво, да, — Цисковская убрала салфетку и огляделась. — Однако реальность такова, что без мозга тело — это лишь набор органов и тканей, которые весьма часто нужны другим пациентам…

Звучит и вправду не слишком красиво.

— И лучше так, чем годами смотреть, как это тело медленно угасает…

— Он живой! — Марика нахмурилась. — Живой он! Он просто… заблудился!

— Где? — этот голос заставил вздрогнуть не только меня. А я уже и забыла, что позвонила Мирославу.

Как давно он стоит?

И что слышал?

Явно больше, чем хотелось бы Цисковской. Она вон и поморщилась, бросила на меня укоризненный взгляд. Ну да, оно, может, не слишком красиво, но откуда мне было знать, не выставят ли нас отсюда, запретив возвращаться.

— Извиняться не стану, мое мнение вы знаете, — ответила она спокойно.

— Ему лучше?

— В какой-то мере, определенно, — Цисковская склонила голову. — Давайте побеседуем не здесь. Все-таки парень все еще слаб, да и чем больше людей, тем больше заразы. И поверьте, в его состоянии хватит банального ОРВИ. Так что…

— Я останусь! — сказала Марика, не повернув головы. — Я… не могу уйти. Понимаете?

— Понимаю, милая, — тон Цисковской изменился. — Конечно. Ты можешь остаться. Я распоряжусь, чтобы принесли обед. Или тебе еще что-нибудь? К слову, его пока не корми, может подавиться. После интубации глотательный рефлекс нарушен.

— Я тоже побуду, — робко попросила Свята. — Ну… если это не очень повредит. А вдруг ему хуже станет…

— Не станет. Хуже в ближайшие часы точно, а там будет видно. Идем.

Цисковская развернулась, не удостоив меня и взглядом, впрочем, как и Мирослава, который любезно отступил, пропуская меня вперед.

Чую, разговор будет интересный.

В кабинете Цисковской пахло травами и кофе, а так обыкновенный кабинет. Не слишком, к слову, роскошный. Да, просторный довольно и мебель добротная, но не более того. Стол. Ноут на нем. Шкаф, за темными стеклами которого проступают силуэты то ли папок, то ли книг.

Массивное кресло Цисковской.

И еще пара — для посетителей.

Мирослав развернул одно ко мне и отвесил короткий поклон.

— Итак… — Цисковская заняла свое место. — Могу я узнать, где вы отыскали эту девушку?

Мирослав кивнул, присоединяясь к вопросу.

А я что? Мне не жаль. Рассказала. Правда, получилось немного путано. И глупо, если честно. Шла, шла и нашла…

— Интересно, — Цисковская сцепила бледные руки. — Весьма…

И замолчала.

А я…

Я пыталась сложить эту мозаику. И по всему выходило, что Гор и Дивьян столкнулись с чем-то, что разрушило связь души и тела.

И Дивьяну досталось сильнее, если Гор сумел очнуться. Может, Дивьян и нашел это… эту вещь? Вещь определенно. Главное, что тело попало в больницу, а душа оказалась где-то… вовне?

Заблудилась.

И пыталась выбраться.

А тут Марика с обрядом, открывшим врата туда, куда здравомыслящим людям соваться не след. Главное, что она подарила этой душе свою силу, и кровь, и привязала её к собственной. А вытянуть — не вытянула.

Эти мысли я и озвучила.

— Похоже на правду, — согласилась Цисковская. — Наина… когда все случилось, мальчика возила к роднику, тот связи крепит.

— А вы?

— А я не имею привычки рисковать здоровьем пациентов. Этот родник… слишком непрогнозируем.

Это да, с этим согласна.

— И что теперь? — озвучил вопрос Мирослав и даже вперед подался.

— Сложно сказать. При толике везения эта девочка сумеет его вытянуть, станет своего рода связующей нитью, по которой душа доберется до тела. Если, конечно, она еще не устала.

— А если…

— А если устала? Тогда девочка уйдет следом, — это Цисковская произнесла спокойно, даже равнодушно. — Подобные ритуалы недаром запрещены… где она только нашла?

Мирослав произнес что-то в сторону.

Потом выдохнул и спокойно поинтересовался:

— Что можем сделать мы?

— Ничего, — также спокойно ответила Цисковская. — Увы, это именно тот случай, когда ни от вас, ни от меня ничего не зависит. Знаете, будь он человеком, я бы и гроша не поставила на удачу. Но ваша двойственная натура дает неплохие шансы. Зверь, в отличие от человека, всегда хочет жить.

Она поднялась.

— Одно странно… — Цисковская задумалась. — Наина видела обоих… почему промолчала?

Вот и мне хотелось бы знать.

Глава 32

Мирослав догнал меня на крыльце. И пакеты взял, аккуратно так.

— Позволите проводить?

— А если нет? — я поинтересовалась сугубо из вредности, поскольку отказ явно не предусматривался.

— Не глупите. Вы понимаете, что нам нужно побеседовать. Ситуация… — он чуть поморщился. — Неприятная. И напрямую касается моей семьи.

— Я не думала, что… так получится.

— Мы не в обиде. Наоборот… у парня появился шанс. И мы этого не забудем.

Почему-то прозвучало угрожающе. Но я кивнула. И обернулась. Стоило бы Святу подождать. А еще конкурс этот, чтоб ему неладно. Надо хотя бы вид сделать, что я стараюсь. Если уж остается, что делать вид.

— Мне сказали, что сегодня к вам заглядывал ваш…

— Бывший, — подсказала я. Надо же, и его знают.

— Бывший. Он не слишком порядочный человек.

Даже не удивлена.

— С чего вы взяли? — интересуюсь исключительно из чувства противоречия. — То, что у нас…

— Жить с девушкой несколько лет, используя её способности? А потом променять её на другую?

— Может, любовь случилась? С первого взгляда.

— Ну да… а изменяет он жене, потому как… почему-то изменяет.

Да?

Вот дурак…

— А вы откуда знаете? Что он изменяет?

— Есть способы… и знакомые. Метаморфы издревле выбирают стезю воина, — пояснил Мирослав. — Сейчас это армия или вот…

— Полиция?

— Именно. Не все мы стремимся к высоким чинам, но… это особенность психики. Нам комфортно в условиях довольно жесткой структуры. Особенно тем, в ком волчья кровь…

Ага.

Только что-то я за годы службы ни разу не встречала метаморфов. И видно, это на моем лице отразилось, если Мирослав улыбнулся так, снисходительно.

— Не все наследуют способности к изменению формы, да и многие, в ком наша кровь есть, мало отличаются от обычных людей. Но семейные связи остаются в любом случае. О вашем бывшем не самая добрая слава идет. Мелочный пустой и не слишком умный человек.

Надо же.

А вот Гришка всегда считал себя умнее прочих. Даже когда у него с учебой не ладилось, то исключительно потому, что книги были написаны идиотами и не понятно, а я вообще объяснять не умею. И не только я.

— Он успел многим… скажем так, показаться не самым лучшим образом. Пока я собираю информацию, но надеюсь, он не хочет, чтобы вы к нему вернулись?

— А если и хочет? — так, исключительно из любопытства.

— Его желания не имеют значения. В данном случае решение принимать вам.

— И если вдруг я решу…

— Не решите, — Мирослав широко оскалился. — Вы показались мне умной женщиной.

— Льстите.

— Скорее пытаюсь понять, нужна ли вам помощь.

А это уже сказано вполне серьезно. Я поглядела на Мирослава, чуть задумалась… а собственно говоря, почему бы и нет?

— Его жена больна. Или вот-вот заболеет. И вероятно, она не переживет рождения ребенка. Как и её отец.

— Что для господин Окрестина невыгодно. Игнатьева в системе уважают. И сочувствуют… скажем так. Но когда его не станет, вашему… бывшему придется сложно. Он и сам не предполагает, насколько сложно. Что с этой болезнью? Как понимаю, обычные целители не вариант?

— Нет. Он хочет, чтобы я принесла воды из источника.

— Плохая идея.

— Он, точнее не он сам, насколько я поняла, уверен, что эта вода способна исцелить.

— Способна. А еще — убить, причем и мать, и дитя.

— Гришка уверен, что исцелит. Что… дело в греховности или там вине, что его жена, он… считает её довольно глупой, но при этом незлой. И стало быть, вода ей поможет.

Мирослав вздохнул и посмотрел наверх.

Я тоже посмотрела. И… кажется, где-то там, на балкончике мелькнул знакомый яркий костюм. Серега? Чтоб его… надо полагать, видео нашей прогулки уже слито в сеть. Или в процессе. И мой моральный облик вновь под ударом.

— Поймаю — уши оборву, — сказал Мирослав протяжно. И вздохнул. — Но вряд ли это поможет. Извините. Люди здесь хорошие, но иногда им скучно. Не принимайте все близко к сердцу.

Постараюсь.

Главное, не узнавать адреса этого самого форума, где обсуждаются невесты, делаются ставки и происходит наверняка много чего интересного.

— А что до просьбы этой… дело не в вине или невиновности. Грехи, безгреховность и прочее тоже не при чем, иначе к Источнику выстроилась бы вереница мамаш с младенцами. Они-то болеют и совершенно безгреховны. Но проблема в том, что дети как раз и умирают.

Я остановилась.

— Удивлены? Не он первый такой… время от времени возникают… теории. И желающие их проверить тоже появляются. Это счастье, что дорогу к источнику не всякий отыскать способен. Он местных вот жалует, а кто чужой, тот может неделями бродить, но не найти дороги. И проводник не поможет. Обычный если. Вот Наина могла любого человека привести на поляну. Да и вы, чую, тоже…

И взгляд выразительный. Молчу.

Я… я ведь дорогу нашла. Значит, меня признали местной? Почему?

— Но все же случалось, да… — продолжил Мирослав. — Когда дитё больное рождается, и врачи разводят руками, то родители готовы рискнуть.

И мне стыдно за свои недавние мысли.

Очень стыдно.

Мирослав понимает, чуть кивает.

— И рискуют. Но ни одного живого младенца с поляны не вынесли. А у них какая вина? И какие грехи? В том и дело…

— Тогда…

— А вот со взрослыми по-всякому. Кто-то получает, что хотел, кто-то… кто-то просто не возвращается. Поэтому Наина и отказывалась провожать, хотя да… многие хотели рискнуть. Денег предлагали. И не только денег. Давно еще, когда дочь её жива была, она и водила. А потом уже устала… в последние годы она вовсе избегала общения. Даже тяготилась им.

— И что делать мне?

Сказать Гришке, что воду черпать смысла нет? Что надо, чтобы Машка сама явилась? И что я её провожу… если получится, потому как я ведь не Наина, как знать, сумею ли. И что гарантий никаких на чудесное исцеление нет, но напротив, может, сгинет Машка вместе с ребенком.

— Рассказать. Все, как есть.

— Гришка будет недоволен.

— Будет, — согласился Мирослав. — Вы боитесь этого недовольства?

— Не знаю. Нет, пожалуй… хотя… он и вправду способен напакостить.

— Мои приглядывают за домом. И за вами.

Я обернулась, но никого не увидела.

— Даже график составили, — с усмешкой сказал Мирослав. — Кому когда… очень надеются, что вам еще какая… случайная девица, не очень вам нужная, попадется. А уж когда про Дива узнают… так что только позовите.

— Я никого не вижу.

— И странно, если бы видели. Плох тот охотник, который прятаться не умеет. Не бойтесь, вам они точно не повредят.

Я и не боюсь.

Я…

Как-то просто все и сразу. Непривычно. Меня в жизни никто не опекал, не говоря уже про защиту.

— Спасибо.

— Не за что.

— Тот мальчик… думаете, шанс есть?

— Есть. И неплохой. Если уж Цисковская это признала. Она страшно не любит признавать свои ошибки. Но… лучше бы эта девочка нашлась раньше.

Кто бы спорил. И в том моей вины нет. Я вообще про Дивьяна не знала. Да и в целом все опять… случайно?

— Почему Наина их не свела? Она же… она должна была бы понять.

— Что именно? Я помню тот случай. Дивьян уж давно в коме, года два или больше даже. Прогнозы смутные, но… это в первые месяцы воспринимается все остро. И каждый день с надеждой начинаешь, что вот именно сегодня все случится. Что чудо или вроде того. Он глаза откроет, позовет… проснется. А ничего не происходит. И постепенно к этому тоже привыкаешь.

Страшно такое слушать.

Слышать.

Но слушаю. И идем… мне бы о конкурсе. Что для города сделать-то? Вон, вижу группу парней в оранжевых робах, которыми командует решительного вида девица. Рядом ящики какие-то ровными рядами, и судя по количеству их, девица точно нацелена на победу.

— А потом эта девочка, которая в лихорадке была пару дней. И Наина решилась, взяла её в рощу, а после вернула, но сказать толком не сказала ничего.

И не сделала.

Она же знала про суженого, без которого Марике жизни не будет. Но искать не стала. И почему? У нее-то, глядишь, и обряд поиска вышел бы. Почему не провела-то?

— На самом деле это нам теперь кажется, что все-то просто, когда оно сложилось. Так и бывает. А там… с Наиной после смерти её дочки неладно было.

Мирослав ящики будто и не заметил.

Как и парочку других девиц, старательно высаживавших на городской клумбе цветы. Вот ведь, могла бы и додуматься. Самое простое. Я и заговор знаю, чтобы прижились да расти начали.

Но повторяться…

— Вы и об этом знаете?

— Знаю, — Мирослав остановился. — О многом. Мой отец когда-то сватался к ней. Нет, не суженой она была, но сильная женщина. Зверь к таким, если и не привязывается, то хотя бы уважает. А это всегда проще. Но она отказала.

— Почему? — вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать, что о таком спрашивать не принято.

— Не знаю. Сказал, не моего ума дела. Но отношения они сохранили добрые. Он ей после помогал. И дочке её…

Странно.

Мужчины самолюбивы, особенно такие, которые в собственной силе уверены. А не сомневаюсь, что отец Мирослава уверен был. Или… я мало знаю о мужчинах? Собственно говоря, только с Гришкой и была-то знакома близко.

Вот ведь.

— И потом, как от дел отошел, мне велел приглядывать. Но меня Наина не больно жаловала. Хотя… когда дочери её не стало, она разом постарела. Резко. Любила её. И внука любила, пусть даже издали… вон, ему-то все и оставило.

Только Афанасьев в бабкином доме жить не спешит.

Мне отдал.

Надолго ли? Не знаю и знать не хочу. Но… надо бы поискать другое какое жилье. Деньги есть. Столько, что и на первый взнос хватит, а если выбрать квартирку поскромнее, то и вовсе наполовину.

И надо бы.

Так оно надежней, когда свое, когда знаешь, что не попросят на выход в любой момент. Но сама мысль о расставании с домом была… неприятной.

Болезненной даже.

— И когда Афанасьев уехал, тяжко переживала это. И возвращение его не больно-то что изменило, особенно жена его… с ней Наина не поладила. А с Афанасьевым же помирились, потом уже, после его развода. Но силы у нее уходили. И с каждым годом это все заметнее становилось.

— Все стареют.

— Верно. Но не так. От нее пахло болезнью. Наина держалась. Что-то делала… но мало. Перед смертью она почти и из дому не выходила, разве что в рощу. Оттого и не понятно было, почему она поехала на те роды.

— Это могло быть убийством?

— Могло, — Мирослав чуть прищурился, а глаза его позеленели. — Но доказать не вышло. Мои люди искали. Хорошо искали.

Верю охотно.

И искали. И ничего не нашли. И все-таки что-то неуловимое мешало им признать смерть Наины несчастным случаем.

— Когда все случилось с девочкой, Наина отдала ей свои силы, — Мирослав протянул мне пакеты. — А сколько их ушло… и сколько осталось? И хватило ли их, чтобы увидеть? Да и всего не знаем, но…

Он отступил на шаг и поклонился.

Низко так.

Я растерялась.

— Если бывший твой сильно надоедать станет, скажи, — Мирослав чуть склонил голову. — Леса у нас заповедные… и болото вон имеется.

И готова спорить, он это вполне серьезно. А главное, совесть его мучить не будет. Но вот меня… я — другое дело.

Мирослав ушел.

А я открыла калитку и нос к носу столкнулась с княжичем, старшим. Не заорала только чудом, не иначе.

— Ушел? — поинтересовался Лютобор отчего-то шепотом. — Странно…

И голову высунул.

— Что странного?

— Да… так. Привет.

— Привет, — я прищурилась. — Что делаешь? Прячешься?

— Не то, чтобы…

— Прячешься, — с куда большей уверенностью сказала я и сунула ему пакеты. Раз уж все равно не отвяжется, то пусть несет.

— Там невыносимо, — княжич пакеты принял без возражений.

— Где?

— У деда… вдруг оказалось, что ему все желают визиты нанести. Причем отказывать вроде бы как не вежливо. Принято, что если оказываешься во владениях, то надобно хозяина визитом почтить. Деду ничего, он больным скажется, отопрется, что, мол, здоровье подводит и к себе, стало быть. А мне всех этих… дам принимать. И ладно бы только их, но с дочками…

Его передернуло.

— А в прошлые года как?

— В прошлые года в основном молодняк ездил, вроде бы как сам по себе, на фестиваль. Там правила чуть другие. И я в прошлые годы тоже был не тут… Ты калиточку-то закрой. Лучше на замок.

Будто он кого остановит.

— Кстати, я тут пельменей налепил… ну… извини, если не любишь, но мне надо было успокоиться.

— Пельменями?

— Монотонная работа в принципе успокаивает. А пельмени я люблю… будешь?

— Буду, — подумала и решила я. Обед остался где-то давно в прошлом, а нервы всегда во мне голод пробуждали.

Заодно и поговорим.

Мирослав одно, а княжич — совсем другое. Он ведь тоже должен что-то да знать.

Глава 33

Не знаю, какой из Люта владетельный князь выйдет, но с пельменями он управился отлично. И сварил в ароматном бульоне, сдобренном лаврушечкой, корнем сельдерея и десятком иных приправ. Отчего и бульон вышел вкусным на диво.

Особенно с маслицем.

Его Лют разлил по кружкам, а вот пельмени в миски выложил.

— Извини, я когда нервничаю, ем постоянно… бывшую мою это очень злило. Я рядом с ней всегда нервничал.

И ел.

Сочувствую. Я вот с Гришкой в последние годы тоже постоянно нервничала. Не ела, правда, но лишь потому, что он пару раз высказался про мой аномальный аппетит.

И про то, что толстые женщины его не привлекают.

И еще…

Высказывался он, не особо стесняясь.

— Ешь, — махнула я рукой и тарелку к себе подвинула. — Я тоже буду.

Он вздохнул.

Ныне княжич был в джинсах и мятой футболке, и растрепанный больше обычного.

— Огородами уходил? — не удержалась я.

— Почти… через окно. Там Завилевские приехали, — он поморщился. — У них дочь. Её мне давно сватают. И главное, Завилевская очень настойчивая особа. Она и к братьям моим захаживала, чтобы повлияли…

Действительно сочувствую.

— А тут вовсе… стала выговаривать, что я порчу репутацию.

— Аппетитом?

— Нет, что… веду себя неосмотрительно. И в сети пишут… Серега, конечно, в этом году разошелся, как никогда.

— Кто он вообще такой?

— Серега? Блогер.

— Это я знаю. Но… просто вот…

— А… ну Серега — это Серега. Он с Горкой вместе учился, когда Гор тут еще… точнее, когда его сюда перевели. Бывшая тоже злилась, но против деда идти не рискнула. Она его хотела куда-то в закрытую школу отправить… так потом и вышло.

— Из-за Дивьяна?

— Знаешь?

Я посмотрела на княжеские пельмени. На бульон, который остывал, а хуже остывшего бульона могут быть только холодные пельмени. И вздохнула.

— Тут… произошло кое-что. Ты ешь. Я тоже буду… извини, если с набитым ртом…

— Ничего, — прошамкал князь. — Я тоже…

Рассказ, как ни странно, получился коротким. Опыт пересказа набирается? Слушал Лют внимательно, но от пельменей не отвлекся. И правильно. Что говорить, хорошие пельмени.

Отличные даже.

Сразу виден большой опыт изготовления.

— Вот как… хорошо, если что-то получится. Я деду скажу… или Мир уже доложится. Но все одно скажу, — он отодвинул опустевшую тарелку. — Спасибо.

— Вообще я не специально, — вынужденно призналась я. — Просто случилось так. Совпало. Одно к одному.

— Одно к одному, — эхом повторил княжич и опять замолчал, явно задумавшись о чем-то.

А я встала и чайник поставила.

Может, конечно, не пельмени, но хотя бы чай. Там еще печенье оставалось, и магазинное, и то, которое из корзины, князем отправленной.

— В любом случае, мы теперь в долгу. Эта история… очень ударила по всей семье, — княжич постукивал пальцем по столу. — И если есть хоть малейший шанс… это хорошо.

— Что тогда случилось?

— Мир не рассказывал?

— Полагаю, что рассказывал. Но далеко не все.

— Скорее всего. Он довольно скрытный. И осторожней.

— В смысле?

— Он… своеобразен. И женщинам нравится.

Охотно верю. Харизматичный тип. И сила чувствуется.

— Но сам он остается равнодушным.

— То есть…

— Нет, не в том смысле. Он вполне себе… имеет подруг. Но… как бы… эмоционально ни к кому не привязывается. Как только кто-то начинает полагать, будто имеет какие-то права… привилегии… Мир расстается. Иногда просто расстается, если решает, что связь длится слишком долго. Ну и ответных чувств…

— Рассчитывать не стоит?

— Именно, — выдохнул Лют. — Не думай, что я наговариваю… просто… некоторые женщины воспринимают все слишком близко к сердцу. Хотя он сразу предупреждает, что речь не о любви, что обязательства или как… в общем, пару скандалов случалось.

И далеко не пару.

В это тоже верю весьма охотно.

— С его братом одна история нехорошая приключилась…

Еще и с братом? Но молчу. Жую пельмень, хотя любопытно до жути.

— Влюбился тот… неудачно. Очень. Вот Мир с той поры и опасается привязываться к кому-то. Мне кажется, что он вообще в глубине души женщин боится. Ну, не в том смысле, что совсем, просто… предпочитает быть один. Предпочитал. Хотя да, он умеет произвести впечатление.

— Я не собираюсь в него влюбляться.

— Это хорошо, поскольку очень бы все осложнило. Но… понимаешь… я знаю Мира давно. Он очень практичный на самом деле, так вот, с него может статься решить, что ты…

— Буду полезна?

— Да.

— В качестве кого?

— Ведьмы. И жены, естественно.

— Замуж я тем более не собираюсь.

— Пока. Мир умеет убеждать. И да, он, безусловно, постарается стать хорошим мужем. Очень хорошим. Он будет заботлив. Внимателен. И изменять не станет… наверное. Во всяком случае, вряд ли кто-то узнает об измене, он весьма осторожен.

— Сплошные плюсы.

— Возможно. Решать тебе. Но… если ты не суженая, то… все равно брак не будет удачным.

Мда.

— Буду иметь в виду.

По-моему Лют не слишком поверил. Я бы вот тоже не поверила. Женщины, мы ведь такие, предупреждай или нет, а сердцу не прикажешь.

Я подавила вздох.

И сказала:

— Так что там приключилось? С Гором? И его другом?

— Не знаю, — разочаровал меня княжич. — Время было… я развелся, и Гор давно уже переехал сюда. Учился… он всегда отлично учился.

Охотно верю.

— С Дивьяном они подружились. И Мор с ними, хотя у Мора тогда сложный период был, зверь проснулся, и все никак сладить не получалось. Вот Мир почти все время с ним проводил. Свята…

Княжич вздохнул.

А я заварила чай. И кружку поставила перед задумчивым княжичем. Печенье достала. Пирожные. Надеюсь, со вчерашнего дня не испортились.

— Гор мне отписал, что хочет провести изыскания. Что, если дед не пускает археологов, то сам Гор-то может. Я ответил, что вполне может, но главное, не соваться в рощу. Он и не собирался. Сказал, что не дурак и все понимает. Что его болото как раз интересует. По его теории оно осталось на месте озера.

Вполне логично.

Я вот тоже так думала.

— Это болото уже изучили вдоль и поперек. Еще мой отец магов привозил, аппаратуру… ничего там нет. Обычное болото. Поэтому и не стал я Гора отговаривать. Я сам в свое время на этом болоте несколько месяцев торчал безвылазно. И потом еще с металлоискателем…

— И как?

— Пара монет и старая подкова. Монеты, к слову, не самые ценные, лет двести им. Но меня очень вдохновило. Я и… не думал, что что-то может пойти не так.

С подростками и болотом? Действительно.

Княжич явно уловил мой скепсис.

— Это зарастающее верховое болото. Никаких трясин, скрытых окон, куда можно провалиться, там уже от болота одно название осталось. Местные туда за клюквой ходят, за брусникой, — словно оправдываясь, сказал Лют. — Я ж думал, что они там полазят, поищут… металлоискатель Горка заказал. Правда, собирался его усовершенствовать, ну да все через это проходят.

Я подумала и… пожалуй, будь у меня время и металлоискатель, и еще древний город, всеми потерянный, под боком, я бы тоже не удержалась.

— Я предлагал подождать. У меня экспедиция подходила к концу, еще неделя и приехал бы, но…

Неделя — это слишком долго для подростков.

— Потом связь прервалась. Там, где мы находились, место такое… специфическое. Старые курганы к тому же. Энергетический фон нестабильный. Вот и… когда выбрались, увидел, что дед звонил. И Мир… в общем, Горка тогда легко отделался. Я первым самолетом, ну и…

Вздох.

И чувство вины, которое давно при нем, держит, не отпускает. И пусть кажется, что изжил, проработал, но нет, тут оно, никуда не делось.

И не денется.

— Горка не помнил, что произошло. Причем как-то… вот местами. Помнил, что собирались на болото, но куда именно? Какая-то точка была, на которую он большие надежды возлагал.

Умный мальчик.

На свою голову.

— Помнил, что собирались с Дивьяном. И ехали… доехали. До леса дошли, а дальше пустота. Как они в роще оказались?

— А…

— Мир сам пошел по следу. От машины и до болота, а на болоте след потерял. Дожди начались, как нарочно…

Может, и нарочно?

Или нет?

— В любом случае, мальчишки были на болоте. А потом оказались в роще. Как? Не известно. Почему вообще живы? Тоже не известно. Дед тогда крепко разозлился. И на меня… и на всех.

— И услал Гора…

— Не совсем верно. Он отослал его из города, это правда, но не в наказание. Скорее пытаясь удержать от глупостей. Гор считал себя виноватым в том, что произошло. И точно не усидел бы на месте. Полез бы, или на болота, или к источнику…

И все закончилось бы плохо.

Куда хуже, чем так.

— Кстати, после этой истории дед наложил полный запрет на раскопки. По городу слухи поползли, что мальчишки отыскали зачарованный клад и все такое… оно-то ясно, что что-то они отыскали, но вряд ли клад. Да люди… люди не всегда действуют разумно.

Скорее уж наоборот, разум и люди — понятия сложносочетаемые. И наверняка нашлись бы охотники до тех самых сокровищ.

А что там за сокровище? То-то и оно.

— Он и сам ездил на то место, и один, и с Миром. И вдвоем ходили, но… ничего. Что бы мальчишки ни нашли, это… осталось там.

Княжича я все-таки выпроводила, хотя не скажу, что он сильно сопротивлялся. Напротив, после нашего разговора он сделался донельзя задумчив. И явно мыслями был далек и от меня, и от дома.

К слову…

— А почему ты войти можешь, а остальные нет? — поинтересовалась я. — Точнее ты вот… а Свята спрашивает.

— Еще Гор. Старый договор, — пояснил Лют. — Даже не с Наиной, а еще тогда заключенный, когда наш предок этот дом поставил.

— Ваш?

— Ведьмы в Упыревке всегда жили, но… времена смутные, темные. Церковь власть крепко держала.

А ведьм она никогда не жаловала, потому как ведьмы в свою очередь к церкви относились без должного почтения.

— Вот и жили ведьмы, вроде с людьми, и людям нужные, но наособоицу. Их и боялись, и без них боялись остаться. Платить платили, да… мой предок, когда земли получил, к хозяйке явился.

Умным был мужиком, нечего сказать.

— С нею и разговор имел. А после велел ей дом хороший поставить, чтобы не ютилась она с дочкою в землянке. Вот тут и поставили. Перестраивали потом, конечно и не раз, но так уж повелось, что двери этого дома всегда открыты для меня вот. Или деда. Или Гора… но не волнуйся, мы стараемся не злоупотреблять.

— А Свята?

— Свята? Тут лучше у нее спросить. Но… спрашивает она из вежливости. Для нее запертых дверей вовсе не существует.

Сказал княжич.

И отбыл.

А я вот осталась. С чаем недопитым и запасом пельменей, который душу грел. Ну и задачей, что решения требовала, ибо совсем с пустыми руками на площадь возвращаться было совестно.

Главное, в голову ничего не шло.

Совсем…

Хотя… взгляд мой зацепился за сад. Почему бы и нет? Малость, конечно, и ерунда, но мне ведь не победа требуется, а активное участие.

Я убрала кружки в раковину.

Руки вытерла.

Время еще оставалось, если книга упрямиться не станет. А если и станет, то рецепт я и так помню, он простой, и главное даже не сам рецепт, а заговор, который, впрочем, я тоже помню.

Свята нашла меня у городской клумбы, аккурат когда я уже почти закончила. Рецепт зелья в книге отличался от того, который знала я, но не сильно.

Вот и посмотрим…

— И что будет? — поинтересовалась Свята и руку подала, помогая с колен подняться.

— Ну… в теории цветы болеть перестанут. И будут расти, цвести и радовать.

— А они болеют?

— Серая гниль. Видишь эти точечки? — я сорвала пораженный цветок. — Когда влажность высокая, а ночи прохладные, то случается. Сперва она цветы портит, потом и до остального добирается. Да и в целом заговор такой, старый.

— Это хорошо. А я… ничего не придумала.

— Как Дивьян?

— Лучше, — Свята улыбнулась. — Спит пока… но без этих жутких трубок. И мама его плачет…

Вот ведь.

— Она просит Марику, чтобы та согласилась замуж выйти.

— Вот так сходу?

— Говорит, что если обряд провести, то у Дива сил прибавиться. И шансы вырастут. И… она даже денег предлагала. Много.

— А Марика что?

— А она, кажется, так толком ничего и не понимает, просто сидит и за руку держит. И не слышит вообще, что… и Див даже глаза открыл! Правда, ненадолго…

— Глаза у него странные, — вспомнила я.

— А то. У него ж отец не из наших, из Полозовичей.

Я вздрогнула.

Неужели…

— От полозового внука род пошел. Небольшой, не то, что наши… у них редко больше одного ребенка появляется. Потому-то над Дивом так все… дядька Еремей очень сердился, когда тут все случилось… а потом приехал и сразу почти уехал. Уж не знаю, почему, но… матушка Дива просила с тобой поговорить. Чтобы ты пришла и… что-нибудь сделала.

Я бы сделала. Честно.

Знать бы, что именно.

— Я на самом деле не при чем! Все… случайно вышло.

— Может, и так. Знаешь, папа как-то сказал, что все случайное на самом деле совсем не случайное.

Ну да, во всем есть скрытый смысл.

Осталось понять, какой именно.

Я вздохнула и сказала:

— Ну что, идем?

— Идем, — Свята тоже вздохнула и призналась. — Как-то в этом году оно совсем не весело…

Народ на площади уже собрался. И запах шашлыков, витавший в воздухе, сделался густым, тяжелым. Его разбавляли ароматы сладкой ваты и попкорна, которым торговали тут же. Чуть дальше виднелся ярко-желтый фургончик с сосиской на крыше.

Люди смеялись.

Переговаривались.

Толкали друг друга, указывая на что-то, одним им понятное. А я вдруг ощутила, насколько далека от площади, от…

— Извините, — меня осторожно тронули. — Вы… вы мне не поможете?

Женщина.

Не молодая и не старая, того возраста, который вежливо именуют «неопределенным». Красивая. И одета хорошо.

— Прошу прощения… что отвлекаю, но…

Она была бледновата, пожалуй.

И выглядела болезненной.

— Голова вот закружилась. Давно не была в такой толпе… и тут… растерялась совершенно. Непривычно… моя внучка…

Она улыбалась, виновато, словно извиняясь, что отвлекает меня от дел столь важных.

— Вас проводить? — Свята оказалась догадливей меня.

— Если можно… просто… как-то раньше вот… никогда бы не подумала, что могу бояться… людей. А тут… — она сжимала сумочку, крохотную, лакированную. И пальчики её на фоне темной кожи казались тонкими и бледными. — И совершенно не представляю, куда идти. Но спасибо. Мне уже легче. Намного… это приступ. Паника. Бестолковая паника…

— Давайте, мы вас к магазину проводим? — предложила Свята.

А на площади заиграла музыка. И громко так. Я сама поморщилась, женщина же, вскинув руки, зажала уши и задрожала всем телом.

И стала еще бледнее.

— Идемте, — Свята подхватила её под один локоть. А я — под другой. — Давайте, тут недалеко… что ж вы так…

— Н-не знаю… я… никогда раньше… я дома люблю… вышиваю вот. Крестиком. И еще гулять в парке.

Толпа стала плотнее. Люди спешили подобраться поближе к сцене, а мы на свою беду стояли не так и далеко от нее. Вот и приходилось пробиваться. Свята шла вперед, тащила за собой эту несчастную, а я уже и следом…

Кто-то больно толкнул под ребра.

Кто-то выплеснул колу, да еще и выругался, будто это я виновата.

Я не виновата.

Я просто хочу выбраться.

— И снова рады приветствовать… — голос княжича донесся издалека. А я с пыхтением протиснулась между двумя весьма дородными дамами в одинаковых цветочных платьях. От них и пахло-то цветами, резко и тяжело. И еще потом.

—…и она мне предложила, а я согласилась, хотя никогда до того…

Мы пробрались сквозь толпу, чудом, не иначе. И даже Свята затрясла головой:

— Надо это прекращать, — пробормотала она, вроде тихо, но я вот расслышала, несмотря на развеселую музыку.

— Сейчас… — дамочка, которую мы спасли, не пыталась высвободиться из объятий. — Сейчас я… немного постою… подождите… минуточку… сердце что-то… нет, нет, ничего серьезного. Сейчас… таблетку… в сумочке… тут замочек тугой.

— Давайте, — Свята забрала у нее сумочку. — И вправду…

— Стой!

Я вдруг поняла, что она мне не нравится, эта милая женщина неопределенного возраста.

Категорически.

Пальцы Святы подцепили защелку. И та, беззвучно поддалась. Сумочка распалась на две половинки.

— Нет! — я пыталась дотянуться.

Я пыталась выбить её из рук. Но не успела. Иланг-иланг.

Запах его стал вдруг резким, а потом исчез. И сумочка, кувыркнувшись, выпала из рук Святы, а вот темное облако осталось в ладонях её. Оно вошло в эти ладони, окутало их и просочилось под кожу.

— Вот и все, — сказала светловолосая женщина иным, спокойным тоном. — А теперь поговорим. Только, вы не против, если я закурю?

— Что… — Свята пошевелила пальцами. — Я их не чувствую. Совсем.

И всхлипнула.

Глава 34

— Могильный тлен, — сказала женщина, вытащив из кармана портсигар. Сигареты у нее были тонкие и темные. — Интересная вещь… сама по себе довольно безвредная. Но вот в умелых руках — иное дело.

— Вы…

— Розалия, — щелкнула зажигался и запахло дымом. — Давайте отойдем, а то сейчас рыжие сбегутся. А оно нам надо?

— Может, и надо?

— Смотря для чего, — она не выглядела напуганной, в отличие от Святы, которая так и стояла, глядя на свои руки. — Они, конечно, меня схватят… я ведь слабая женщина. И с сердцем у меня неладно. От испуга оно ведь остановиться может. Тогда и заклятье ты не снимешь. И они. И никто не снимет.

— Она… правду говорит.

— Могильный тлен семейного погоста и кровь матери, — с удовлетворением произнесла Розалия. — У девочки еще час. Потом заклятье станет необратимым.

— Чего ты хочешь?

Я поняла.

Ей не нужна была Свята. Сама по себе. Да и я сама не особо.

— Сила нужна?

— Отдашь?

Я прислушалась к себе и поняла.

— Да.

— Оставь, — Розалия затянулась. — Силы мне своей хватает. Источник. Ты должна отвести меня к источнику.

— И только?

— Этого достаточно, — её улыбка стала нехорошей. — Вполне достаточно…

— Не соглашайся…

— Тогда она умрет. Единственная доченька Марка… горячо любимая… единственная правнучка старого упыря, пусть и по крови не родная, но он в ней души не чает… как думаешь, когда узнают из-за кого она умерла, долго ты протянешь?

Молчу.

Ответа у меня нет. Я ведь… хочу верить, что они все поймут, что не будут винить, что виновата не я, а как раз-то Розалия. Что… только ведь дело даже не в них.

Я сама себе не прощу.

— Когда?

— А вот сейчас и пойдем, чего откладывать?

Сейчас?

Почему-то мне казалось, что нужно Ведьминой ночи дождаться. Но… ей виднее.

— Пойдем, — согласилась я. — Свята, ты… к деду иди.

— Нет, — она покачала головой и руки опустила. — Он все равно не поможет, так что я с вами.

И выражение лица у нее стало таким, как у той женщины, со статуи.

— Сними заклятье, — попросила я. — Я слово дам. И силой поклянусь.

— Сила… сила, сила, сила… все носятся с этой силой, хотя толку-то от нее? Нет уж. Пусть идет. Я тут машину рядышком поставила. Кстати, не примите за критику, городок у вас до отвращения миленький, но вот со стоянками не дорабатывает… еле нашла, где приткнуться.

Маленькая машинка.

Аккуратненькая.

Не самая дорогая, не самая дешевая. Не новая, но и не старая. Ничем не примечательная.

— Там на машине не доедешь, — сказала я, пытаясь управиться с дрожью в руках. Получалось плохо. Тряслась я, что лист осиновый. И не от страха. Точнее от страха, конечно, да не за себя. Я-то что… я пока жива. А вот Свята бледная-бледная. На заднее сиденье залезла и замерла. И я рядом с ней.

Взяла за руку, а та — что камень.

— Ничего. Я и пешком могу… не такая старая, — Розалия тронулась с места. Улица и вправду была заставлена машинами весьма плотно. В какой-то момент я даже испугалась, что у нее не получится выехать. И что придется пешком.

А пешком не успеем.

И Розалия заклятье снять откажется. Наверняка… хотя ей смерть Святы тоже не выгодна. Не будет Святы, и я не соглашусь помогать.

Да что там, я ей прямо на месте шею сверну.

И без малейших душевных колебаний.

Но нет, выбрались. И с улицы, и с другой тоже, и за чертою города оказались как-то и вдруг. И машина остановилась, замерла на обочине.

— Что вам надо, — я осмелилась заговорить только когда мы все вылезли из машины. — Если не сила… источник?

— Он самый.

— Зачем?

Показалось, что Розалия промолчит. Она и молчала. Пока выходили на тропку, пока…

— Не надо, — шепотом сказала Свята. — Не провожай её… поводи по лесу, пока…

— Наина так бы и сделала, девонька, — слух у Розалии оказался отличный. — На редкость упрямая была. Но эта — другая… молоденькая… жалостливая. Дурочка. Прям как я когда-то… поэтому заведет. Она не захочет, чтобы ты умирала. А ты умрешь, если мы не доберемся до источника.

И это было правдой.

— Слово, — спокойно повернулась я. — Слово дай, жизнью своей поклянись, что, если я провожу тебя, ты заберешь свое заклятье.

Розалия хмыкнула.

— Клянусь, — сказала она. — Силой, именем и душой, что, если ты проводишь меня к источнику, я заберу заклятье… хотя вот симпатии к их роду никогда не испытывала. И вообще к нелюдям. Здесь их слишком много. Что стала? Веди.

И мы пошли.

Луг пах летом и грядущей ночью, до которой осталась всего неделя, чуть больше, но сила в травах звенела. И они, напоенные этой силой, тянули лунный свет, вплетали его в хрупкие узоры цветов да кореньев.

— Я ведь по-доброму просила… умоляла… на коленях стояла… внучка её бесхребетного терпела… и терпела бы дальше. Даже больше. Я бы его в люди вывела. Научила. Помогла бы. Поддержала… и всего-то надо было, к источнику провести. Но нет. Отказала. Даже объяснять не стала, почему!

Это, кажется, больше всего обижало Розалию.

— А эта дура беременеть взялась. Спрашивается, чего ей не жилось-то?

Про кого она? Хотя… про Машку, про кого еще. И мне опять становится жалко девчонку. Я ей еще и завидовала. Мол, семья есть. А какая тут семья?

Надо будет встретиться с Игнатьевым.

И Ульяна…

Ульяна вечером заглянуть должна, я обещала, а вместо этого вот… хорошо будет, если мы живыми останемся. Что-то чувствую, у Розалии большие планы.

— И главное, тишком, тишком… дождалась, когда мне уехать надо будет… и без обряда. А разве можно так?

Что за обряд?

И начинаю думать, что не совсем эта Машка и дура.

Луг закончился.

И Розалия встала.

— За руку её возьми, — подсказала Свята, морщась. Сказала тихо. Едва-едва слышно. И сама меня за руку взяла. Пальцы у нее просто-напросто ледяные. И у Розалии не лучше. Только Святины даже холодные живыми чуются, а эти…

Как куклу держу.

Идем.

Дальше.

По мхам. По ковру из мертвых дубовых листьев. Свет луны проникает сквозь листву, растекается по стволам деревьев, пробуждая к жизни скрытую в них силу. И сам лес наполняется сиянием. Оно зеленоватое, но не мертвое, как бывает, наоборот… оно полно тайной сокрытой от глаз моих жизни.

Скоро.

Я уже чувствую близость дуба и источника.

И не только я.

— Мы почти пришли, — сказала я, останавливаясь. — Забери заклятье.

— Нет, — Розалия выдержала взгляд. — Знаю я вас, ведьм… заморочишь.

— Клятву принесу.

— Не верю! — её лицо исказилось. — Все вы… врете! Врете вы! Всегда врете! Я ведь тоже…

Она вдруг разом утратила красоту. Черты лица её поплыли, нос сделался больше, а губы тоньше. Сам рот раскрылся черным провалом. И я вдруг поняла.

Я читала о таком.

Читала.

В старой-старой книге, когда готовила реферат… не себе, это заказ Гришка принес. И он же — книги, по которым реферат надо было писать. Причем книги были явно не из университетской библиотеки. Без штампов. Без подписей.

Без… авторов.

Черные обложки. Зачарованное серебро на них, словно тот, кто создал, боялся, что эти опасные знания возьмут да и выберутся. И не зря боялся. С зачарованными книгами и не такое случается.

Но…

— Заклятая, — сказала я с чувством глубокого удовлетворения. — Ты — заклятая душа. Заменная. Подменная.

Розалия хихикнула.

И язык показала.

— От Розалии осталось хоть что-то? Хотя… наверняка. Иначе бы почуяли. А так ты её выпускала, сама же пряталась… потому и не увидел никто и ничего. И не понял. Сама Розалия ни силы не имела, ни… а ты пряталась. Все время.

— И не увидят, — с уверенностью произнесла Розалия. — Время, девонька. Время выходит… не наше — её вот.

И на Святу указала.

Ладно.

Здесь её взяла, но… зачем заклятой душе источник? Или… так, вспоминай, Янка, что там было. Это не совсем по теме. Тема того реферата общей была, о ритуалах темной эпохи или что-то вроде, главное, книги я прочла просто потому… потому что это было интересно.

И обидно.

У кого-то есть такое сокровище, а он, вместо того, чтобы пользоваться, просто вот так, бросает.

Не то.

Идем.

И листья шелестят, что под ногами, что над головой. Протяжно скрипит ствол, и кажется, что дуб, очнувшись от многовекового сна того и гляди потянет корни из земли, выберется, чтобы…

— Вот, — сказала я. — Привела. Там… источник.

Розалия…

У нее наверняка другое имя. У души.

…и ежели дева, даром обделенная, желает обресть его, то надобно ей…

Кто провел обряд?

Розалия?

Кто-то… иной?

Розалия сделала шаг.

И я заступила дорогу.

— Заклятье, — жестко сказала я. — Ты обещала…

— Обещанного три года ждут! — она толкнула меня в грудь, и удар был такой силы, что я не удержалась на ногах, полетела, запнулась о корень и рухнула в мягкий ковер из листьев.

…клялась.

Именем.

Только у заклятой души нет имени.

…отыскать черен камень, окроплен кровью, овеян смертию. Узнать таковой можно по приметам особым, как то…

Воздух из груди выбило.

И больно стало там, внутри. Но нет, я… я не позволю вот так. Я встать должна…

…привести к камню тому деву-юницу, крови первые уронившую, аки дар тому, кто врата хранит.

Встать.

Руки елозят по листьям. И сесть тяжело, и надо, надо… в груди огнем горит. Но я сумею. Я…

…а следом — дитя некрещеное залогом души…

— Ты… — из груди вырывается кашель, и что-то мокрое по губам течет, но я вытираю. — Ты… что ты хочешь⁈

Розалия на коленях. Она дергается, скребет руками, елозит ногами, только глубже проваливаясь в листву. И я не сразу понимаю, в чем дело.

Она… ползет?

Ползет!

И не двигается с места. Она… тянет руки, и казалось бы вот оно, озерцо черной воды, до которой дотянуться можно, да никак. Пальцы почти касаются берега, и…

— Отдай! — её голос-вой разносится над поляной. — Пусти… отдай… оно ведь не твое! Оно тебе не нужно! Оно только травит, травит…

Руки Розалии вздрагивают и сама она падает в темные листья. Скребет по ним руками, проваливается, и кое-как встает на ноги.

— Хорошо! Я сниму! Снимаю!

Она запрокидывает голову и хриплые слова карканьем вырываются из глотки.

…и ежели исполнить все образом должным, сказавши слово тайное, а каковое, того не след помнить бумаге, равно и людям, явится на зов твой хозяин места заповедного. И поклонись ему тогда третьей душой.

А следом падает Свята.

Навзничь.

Широко распахнув руки, и рыжие волосы её ложатся огненной короной вокруг головы.

-…снимаю! — Розалия взмахивает руками и поворачивается ко мне.

Страшна она.

Третьей душой.

Третьей.

— У тебя не было третьей души, верно? — я смотрю в безумные эти глаза, выискивая в них ту, что пробудила к жизни тварь. — Или оказалась она не той, что нужно? Вот ты и… что? Предложила собственную? Кредит с отсрочкой платежа? На сколько?

— Ты…

— Семью семь лет?

— От… откуда…

— И он принял. Или она? Не важно. Главное, что договор был заключен. Чего ради? Силы?

Она стоит, покачиваясь. И не смея двинуться. А я… я подхожу к Святе. Хоть бы жива была, хоть бы…

— Вырваться… она хотела вырваться, глупая девчонка… красивая, но бедная… её присмотрел один там… из местных. Там, на границе, все иначе. Если глянулась кому, то купят… и её хотели… старик, но с деньгами. И родители рады. Богатый выкуп. Да… а она не хотела к старику.

Настолько не хотела, что принесла как минимум двоих в жертву?

И свою душу следом.

— Кого она тебе отдала?

— Сестер… у нее много… удобно, когда много. Я помогла… я научила… всему научила.

Оскал.

И воспользовалась слабостью, чтобы пробраться в тело. Наверняка Розалия сама не знала, что происходит. Сперва так точно.

— Замуж вот выдала… старик? Никто и не удивился, что помер. Сердце… у стариков слабое сердце. Только все одно… решили выжить бедненькую. Пришлось бежать. Благо, всегда найдется тот, кто поможет, защитит красавицу… сперва один, потом другой.

Она облизнулась.

— Как Афанасьев не понял, что ты есть такое?

— Ведьмак? — та, что притворялась Розалией, осторожно распрямилась. И головой тряхнула, и потянулась медленно так, словно нехотя. А потом сделала шаг ко мне. — Он глупый был… влюбленный… все влюбленные слепы. А вот бабка его — другое дело. Розочка ей не понравилась. Крепко. А я её почуяла. Пришлось спрятаться. Хорошо-хорошо. Глубоко-глубоко.

— Вот и сидела бы. Чего вылезла?

— Да не я… Розка, дуреха, наворотила… бросила вон ведьмака, вышла замуж за этого, как его… распробовала жизнь красивую. Но пускай, но ладно…

Еще шажок.

Идет, танцуя.

— А еще помнила она… да, помнила… что должок за нею. Душа её — моя она… моя!

— Никто не спорит!

Не жалко мне Розалию, ни ту, которую я ныне перед собой вижу, ни другую, что нашла некогда заклятый камень и привела к нему сестер.

— Но она ведь испугалась? Когда срок подошел.

— А то!

— И откупиться захотела… чем? Или погоди, дочкой своей, верно? Только… Наина вам помешала? Она сводила её сюда и… источник запер, так?

По глазам вижу, что, если не угадала, то близко, очень близко… или…

— Не дочкой, — я окончательно поняла все. — С дочкой что-то да не сладилось. Или сама слабенькой была? Или приглядывали за ней? Внучкой. Той, в которую ты должна была поселиться, верно? Когда она появится на свет, только… Наина помешала. Сделала что-то. Что-то такое, что не позволило тебе забрать еще одну душу.

Оскал шире.

Угадала?

— Поэтому жизнь отдала… та женщина… почему Наина просто тебя не остановила?

— Потому что… сама меня немногим лучше, за что и поплатилась… видела она уже одним глазом… тьма-то слепит, слепит… она и не понимала до конца, кто я. Странно, да? Она ведьма старая, ученая и не понимала. А ты вот взяла и разобралась. Как так?

Сама не знаю.

Случай. Еще один случай.

Розалия вдруг прыгнула, сбивая меня с ног, и длинные пальцы её сомкнулись на моем горле. Колено Розалии вдавило меня в землю.

— Ты… ты… — её исказившееся лицо было так близко, и я сделала единственное, что могла — вцепилась в него. Розалия завизжала.

Тонко.

Нервно.

А я, я ерзала, пытаясь выползти, вырваться, почти задыхаясь, потому как пальцы её сжимали, сминали горло, перекрывая воздух. Легкие наполнялись жаром.

И я…

Я отпустила её лицо.

А потом обняла Розалию, сколько сил было, притянула, прижала к себе и, оттолкнувшись, покатилась туда, где блестело чернотой зеркало воды.

Мы ухнули в нее вдвоем.

Источник не подвел, раскрылся, принимая… а темная стылая вода залила глаза. И руки Розалии разомкнулись, позволяя сделать вдох.

Во второй раз тонуть было почти и не страшно.

Глава 35

Закрутило.

Завертело.

Золотые искры, вспыхивавшие то тут, то там, сложились узором, и я понять не могла, что за он. А потом… золотые змеи плясали в черноте, разгоняя тьму. И в этом свете, золотом, конечно, я видела исказившееся лицо Розалии. Ее рот, распахнутый в немом крике, её руки, которые отпустили меня, а теперь дергались, словно она пыталась то ли поплыть, то ли взлететь в этой воде.

Она двигала губами.

И…

И увидев меня потянулась скрюченными пальцами. А дотянувшись — колодец источника был узок — сдавила запястье.

— Ты… — я слышала её голос, глухой, доносящийся сквозь толщу воды. — Что… ты… сделала.

Всегда было интересно, как разговаривают русалки. Вот и пожалуйста.

— Ты хотела источник.

Странно, что вода в легких нисколько не мешала дышать, а вот говорить было неудобно.

— Я… тебя…

Она сжала запястье и с воплем убрала руку, правда, следом за ней метнулась золотая ленточка. Змейка? Она впилась в ладонь Розалии, повиснув на ней. А следом прочие змеи, выплясывавшие в колодце, замерли, повернулись и устремились к ведьме.

Первая опутала ноги.

Вторая спеленала руки.

Третья…

Я хотела отвернуться, но… не могла. Я видела, как золото проникает сквозь кожу, растекаясь там, внутри. И под нею, под кожей, расплываются новые узоры, руслами сосудов.

Это больно.

Наверняка больно.

И она кричит, а я… я падаю.

Я падаю и пропускаю момент, когда исчезает вода.

Пещера.

Сундуки. И наговор во второй раз сам слетает с губ. Золота не стало меньше, как и не стало больше. Я иду. Я уже знаю дорогу.

Розалия…

Её здесь нет. А вот шуршит по древним монетам чешуя, и золотая змейка привычно обвивает щиколотку. Кажется, она несколько потяжелела.

Кажется.

А вот и изба.

И в ней ничего-то не изменилось, разве что дева на лавке бледна и выглядит неживой. Воды же в ведре ни капли.

— Извини, — я знаю, что она меня слышит. И сажусь рядом, беру за руку. — Я не хотела тебя беспокоить. И не собиралась. Просто… вышло, как вышло.

Розалия…

Что с нею стало?

И главное, для чего она так стремилась сюда? Воды целебной испить? Сомневаюсь. Тогда… силы? Она могла бы взять у меня. Нет, что-то иное ей было надо и настолько, что она готова была рискнуть.

Раскрыться.

Семью семь лет.

Это сорок девять.

Сколько Розалии? Во сколько она заключила договор? Там, на востоке, рано выдают замуж… нет, мало данных. И все же если предположить, что срок подходил к концу или даже вышел, что Розалия отдала душу тому, кого сама же пробудила…

Не вяжется.

Снова.

Что я за бестолковая такая, что ничего-то у меня ровно не выходит.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю, но отчего-то шепотом. — Воды нет, но…

Есть кое-что, что способно её заменить. И я поднимаюсь, беру со стола нож. Старый. Наверняка тронутый ржавчиной, пусть даже не видна она глазом. И негигиенично это.

Совершенно.

Но я режу запястье.

Кровь, она тоже в своем роде вода. И пусть течет не от сердца мира, но в любой крови сила сокрыта, та, богами данная, бессмертной души.

Душу я не отдам.

А кровью вот поделюсь. И первая капля падает в приоткрытые губы девицы, а следом и вторая, и третья. Я сижу и смотрю, как она течет, еще думаю, что не стоило бы…

А на лицо ведьмы возвращаются краски.

И щеки розовеют.

И губы.

Вздрагивают веки, открываясь. И губы растягиваются в улыбке.

— Доволи, — она сама поднимает руку, и теплые пальцы касаются моего запястья. — Благодарю за ценный дар, та, которую нарекли Любомирой.

Края раны смыкаются.

А потом и вовсе исчезает она, как и не было.

— Но не делай так больше, — просит Любава.

— Почему?

— Давно я тут… тяжко… а твоя кровь тепла, сладка. Велико искушение. Могу и не удержаться.

Да уж, о том стоило подумать. Но видно с думать у меня еще когда не заладилось. Не мой это процесс, определенно.

— Скажи, — прошу. — Как тебе помочь. Ему вот… как вас отпустить?

— Ведьмина ночь скоро, — она не пытается встать, да и руку уронила, как лежала та. — Земля поет. Силу копит. В ведьмину ночь приходи… открой запертую дверь.

— А искать её где?

— Увидишь!

Вот что за…

— Выбор… выбор будет, — она понимает. — Не могу сказать, ибо тогда не сложится… выбор.

— А те, которые были до меня…

— Выбирали.

— И дверь не отворялась?

— Как видишь, — она выдыхает. — В том нет их вины. Ничьей… мы сами… я и он… виноваты… не перед собою, но перед людьми. Я устала. Так устала… и он… чую его… земля давит, давит… тяжко держать на себе её.

То есть, толком мне она ничего сказать не скажет, потому как это может повлиять на тот самый выбор, который делали прочие.

Все они, которые были до меня.

Все…

И ни одна не выбрала… что?

Не знаю.

Не буду думать.

Ладно, тогда попробую с другой стороны, пока есть еще время. Вопросы… вопросов множество, все и не успеть. А я не знаю, который важнее.

Нужнее.

— Источник, — я хватаюсь за мысль. — Почему он одних убивает, а других нет?

— Тоже выбор… душа… цена… каждый платит, но не каждому плата по плечу. Это все они… отравили… принесли то, дурное.

— Кто?

— Чернорясые. Они… положили… я… подле источника жила. Дом мой тут стоял. Они меня… в доме, с домом… моя сила, та сила, смешались, сплелись.

И тут княжич угадал.

— Каждому по делам его…

— Если я заберу ту вещь, то… он поправится? Источник?

— Не знаю, — пусть не сразу, но ответила Любава. — Давно уже вместе… сошлись… коль сумеешь, то пробуй.

Попробую.

Или нет.

Подобные вещи, они ведь не для таких, как я. Но я попробую. Потому как и той вещи, чем бы она ни была, тут плохо. Наверное.

Ладно.

Тут не то, чтобы разобрались, скорее ясно стало… ну, кое-как.

— Скажи, — время у нас еще есть, только покалывает под сердцем беспокойство. Свята… она же там, наверху. Жива ли? И если нет… и чем я ей помогу? То-то и оно. Но разум — одно, а сердце — другое. — Я смогу как-то на эту воду… не знаю, повлиять? Или помочь человеку, если ему помощь нужна? Или… не человеку?

— Нет, — ответила Любава. — Каждому… по делам его…

— А дети? Младенцы почему умирали? Мне так сказали, что… они умирали. Те, которых приносили сюда. Больных.

— Больному плохо. Взрослый боль телесную потерпеть может по-за ради того, чтобы выздороветь. А дитя от боли бежит… и душа его в теле держится некрепко.

Вот и получается, что…

Милосердие?

Источник не убивает. Он отпускает эти души. Только понять такое, принять тяжко.

Потом разберусь.

Щеки ведьмы бледнеют. И сама она прикрывает глаза.

Время.

Почти иссякло время.

— Род Афанасьев. Ты от него? А потом что? Кто пришел на твое место?

— Дочь… сила… позвала… потянула…

— Ты с ней говорила?

— Со всеми.

— Но…

— Выбор…

— Тогда… кто я?

— Проклятое дитя, — ответила ведьма. — Иди… час неурочный… возвращайся… на ведьмину ночь… эта последняя, чую, для нас…

— Погоди… — я чувствую, как плывут, подергиваясь золотой рябью, стены. — Как мне понять…

И мир размывается.

А я… я оказываюсь наверху. На сей раз кашляю так, что едва легкие не выплываю на листья. И рот вытираю, из которого тянутся длинные нити слюны. И сглатываю их, а они все тянутся, тянутся. Руки дрожат. Ноги дрожат.

Но сажусь.

Слюна с кровью? Пусть будет платой за возвращение. Невелика, если подумать. Рядом лежит кто-то.

Розалия? Она… страшная какая. По платью только и можно узнать. Лицо темное, изрезано морщинами, словно шрамами. И рот раскрыт в немом крике. А на груди змея устроилась. Толстенная черная гадюка. Я таких и не видывала.

Страшно?

Нет, пожалуй. Меня эта змея не тронет.

— Если что, она сама виновата, — говорю змее.

И оборачиваюсь.

Свята…

Свята здесь. Сидит, согнувшись, над черным зеркальцем воды, зачерпывает её раскрытой ладонью, позволяя темным струйкам стекать сквозь пальцы.

Живая!

— Свята! — я пытаюсь встать, но ноги подламываются. — Ты…

Она поворачивается ко мне.

— Холодная, — говорит. — Я попробовала… такая холодная, что просто зубы сводит.

Живая…

— Я не собиралась, но так пить хотелось… думала, что все равно ведь умру, так хоть попробую, какова она на вкус…

Живая. И я добираюсь-таки до нее, на четвереньках, по листьям, которых много и руки в них проваливаются, и ноги тоже проваливаются, и сама я проваливаюсь едва ли не по шею.

Но ведь… живая.

Обнимаю.

— Она ведь сняла заклятье.

— Такое не снять, — Свята покачала головой. — Остановить можно. Ненадолго.

— А почему ты не сказала?

— Она убила маму, — Свята снова зачерпнула горсть воды. — А теперь пить не хочется… совсем вот. Смотрю и… наверное, он говорит, что не надо.

— Не надо, — соглашаюсь. — Вставай. Там, наверное, нас потеряли. Волнуются.

— Все говорили, что это несчастный случай… а теперь я знаю. Это она убила маму. И папа тоже не верил в несчастный случай. И в то, что сердце слабое. Знаю. Искал… но теперь он свободен.

И улыбка у нее жутковатая.

А вставать не встает. И я опускаюсь рядом, обнимаю и прошу:

— Расскажешь?

— Не о чем особо… я плохо помню. Казалось, что плохо помнила… мне было семь. Я думала, что я взрослая. И гуляла одна. Они не волновались. Это же дедов город. Кто осмелится?

Розалия.

Она не просто стара, а… очень стара? Древней выглядит? От того, что ведьма? Или просто договор этот она заключила очень и очень давно. А потом… что? Продляла? Скармливая твари чужие души? И пряталась, пряталась… хорошо пряталась, если не поняли ни Наина, ни князь.

— А тут женщина. Красивая… я никогда таких красивых не видела. Она плакала и сказала, что потерялась, — Свята подняла руку на уровень глаз. — Я решила помочь. Я ведь была доброй девочкой. А добрые девочки помогают людям.

Не только она.

Я ведь тоже… мы снова попались на эту удочку.

— Я её вела, вела, а потом раз и голова заболела. Сильно. Я больше ничего не помню, — она сдавила ладонями голову. — Не помнила…

— Сейчас вспомнила?

— Мама ушла. Из дому. Её долго не было… её искали. А нашли мертвой у реки, — щека Святы дернулась. — Инсульт. Случается со всеми. И с молодыми, и… её осматривали. Хорошо. Цисковская…

Вот кому-кому, а Цисковской мне веры нет.

— Она тогда моложе была и не такой наглой… и дед все одно позвал кого-то из Москвы. И Наина тоже смотрела. Но ничего не увидела. Только… мы с папой все равно знали, что маму убили. И то, что я пропала, это связано.

— Что ты вспомнила?

— Мама пришла. Туда. На берег реки. Я играла… там вода блестела, и камушки в ней. К реке мне одной нельзя, но я не одна, я с маминой подругой. Раньше я её не видела, но это потому, что она далеко жила. А теперь приехала. Соскучилась. И маме позвонила. Я… я сказала маме. Про подругу. И про то, что мы ждем её… и что это секрет. Большой-большой.

Дрянь.

Хотя… чего ждать от ведьмы.

Но остальные тут… почему никто ничего не понял? Или… просто привыкли за годы, за десятилетия к собственной непогрешимости? К тому, что уж тут-то, дома, все хорошо и ладно? Что не найдется никого, кто посмеет бросить вызов.

Я держу Святу за руку.

— Знаешь… теперь понятно, почему мама тогда из дому ушла. Ей бы сказать… хоть записку оставить.

— Она испугалась.

— Да. Наверное. Но…

— К тому же Розалия вполне могла убить тебя. Её бы не остановил ни возраст, ни… твоя мама это поняла.

— И пришла. Она пришла. Я её обняла. И мы сидели там, на берегу, втроем. Я играла с камушками, смеялась, а потом мама сказала, что мне домой надо. И даже проводили меня до остановки. Я хотела с ней. А она… она сказала, что у нее дело есть. Очень-очень важное. И что оно не для детей. Что… ехать. Надо ехать домой… я и поехала. И спала. Долго.

А проснулась…

Я обняла Святу и тихо сказала:

— Розалия умерла.

— Плохо.

— Почему?

— Если бы нет, я могла бы убить её. И папа. И дедушка…

— И многие другие, кому она причинила боль. Но… она мертва. И надо забрать её, потому что не дело, тут оставлять. Еще у тебя телефон с собой?

— В машине её…

— Тогда я думаю, что у машины нас и встретят, если не раньше.

Глава 36

И я не ошиблась.

Рыжий зверь, матерый зверь соскочил на тропу, стоило нам выйти из тени дуба. Надо же, а рыси в зоопарке как-то помельче были.

— Под тобой ветки не ломаются? — спросила я первое, что в голову пришло.

Рысь сел и издал протяжный жалобный звук, в котором слышался упрек.

— Да нет, ты вовсе не толстый… просто… березы совсем… и вообще, коты иногда забираются на дерево, а слезть не могут.

Что за чушь я несу?

Или это нервное? Наверняка, нервное. Я вот трясусь. И Свята тоже. И тело там осталось, которое надо убрать, но я так и не решилась притронуться к нему, да и Свята тоже.

Она впала в престранное состояние, в котором Свята явно слышала и понимала, что происходит, но при том оставалась к этому безучастно.

Когда я потянула её за руку, она встала.

И пошла следом.

Медленно, сосредоточенно, будто бы каждый шаг давался с трудом. А когда я остановилась, то и она тоже.

— Ей плохо, — сказала я рысю. — Нужна помощь. Приведи кого-нибудь.

Я прислушалась к роще.

— Можно и врача сразу.

Рысь снова мяукнул и исчез. А мы пошли дальше. Так же медленно. И мне было безумно страшно отпустить руку Святы.

— Она уже не вернется… никогда. Её там, внизу… в общем, туда, когда проваливаешься, это на колодец похоже.

Не знаю, имею ли я право рассказывать ей, хоть кому-нибудь, но я рассказываю. Потому что тишина невыносима. А так кажется, что меня слушают. И пока слушают, то Свята, она здесь, а не… где-то, откуда можно и не вернуться.

— Там золото. Змеи золотые… и у меня тоже есть. Сперва колечком была, а теперь стала браслетом, тяжелым. Золотым… почему полозы так золото любят?

— В нем сила земли, — равнодушно ответила Свята. — Они любят не золото, а силу.

— Да? Спасибо. Этого как раз не говорили в университете. Хотя там, как понимаю, многого не говорили. Золото в нее вошло, сквозь кожу. И дальше тоже. Это было жутковато.

Глаза Святы слабо светились.

И стали зеленые-зеленые.

Жадные.

— Ей было больно. И мне это все наверняка будет в кошмарах снится. Особенно, если тут останусь. Тут вообще со снами не понятное… но она мертва.

— Я знаю.

Голос-шелест.

И Свята спотыкается, а потом начинает плакать. Это страшно, когда из зеленых-зеленых глаз катятся слезы.

— Это я… я виновата… что мама умерла… я… пошла тогда с ней… она поменяла… мою жизнь на свою… поменяла…

— Нет, — мой взгляд метался по лесу. Ну и где этот рысь, когда нужен? Или хоть кто-нибудь. — Тебе сколько было? Семь лет?

— Меня предупреждали, что нельзя уходить с незнакомыми…

— И что? Всех детей предупреждают, но еще никогда и никого это предупреждение не спасало. Если кто-то захочет увести ребенка, он уведет. Дети… они просто верят, что мир хороший. А Розалия так вообще… хотя наверняка это не Розалия была. В том смысле, что не её душа, а ведьмы. Ведьме же и взрослый не сможет противостоять. Мы вот не смогли, хотя и взрослые.

Мы вышли-таки на опушку, где метался знакомый матерый рысь. А чуть дальше, на поле, застряла машина. И от нее к нам бежал человек, нелепый, пухлый, в очередном вельветовом костюме.

— Папа… — Свята вцепилась в мою руку и слез стало больше. — Как я ему скажу… что виновата… я виновата…

— Да ни в чем ты не виновата! Сидеть! — рявкнула я рысю, который не нашел ничего лучше, чем ринуться к нам. Еще и на задние лапы встал, передние положив Святе на плечи.

От моей наглости рысь ошалел.

И сел.

— Розалия… та, другая, которая в ней поселилась, судя по всему была не просто ведьмой, а… заклятой. Темной. Настоящей, с того прошлого времени. И уж если она хотела заморочить, то морочила. И ей нужна была твоя мама, хотя не понимаю, зачем… но она её получила. И счастье, что только её, а могла бы и двух.

И странно, что она отпустила Святу тогда.

Детская душа ведь не хуже взрослой, а то и лучше.

— Свята… — Марк Иванович сгреб дочь в охапку и так, что кости затрещали. — Святочка…

— Папа…

Слез стало еще больше.

А я… я отступила.

— Мне бы помощь не помешала, — сказала я рысю, который сидел с видом превозмущенным, даже оскорбленным. — Там… уже говорила, тело одно вынести. Может, из людей кто?

— Маверик, — ответил Марк Иванович. — Поможет.

А он человек?

Хотя… какая разница. Главное, что не мне самой тащить.

— Я… вернусь и все объясню, хорошо? — я видела в глазах Марка Ивановича вопрос. И у рыся. И он тут не один, теперь я четко различала смутные тени, собравшиеся на опушке леса. Сколько их…

— Яна!

И княжич тут! Показался из машины, но приближаться не рискует. Хотя все одно приятно, что явился… или это просто долг хозяина?

Или…

Не важно.

— Маверик, — устало произнесла я. — Пусть будет Маверик. Только… похоронить её надо бы так, чтобы не вернулась. Она, конечно, не должна…

Что бы там в источнике ни было, но убило оно Розалию с гарантией.

Но мало ли.

— Займемся.

Маверик появился на поляне через десять минут. Все так же невозмутим и даже равнодушен. Правда, протянул Святе пирожок, и мне — второй.

— Спасибо, — пирожок я взяла и съела, слегка поразившись собственной душевной черствости. Ну а потом мы пошли.

И вернулись.

Я показывала дорогу, Маверик послушно ступал следом. И лишь на поляне с дубом огляделся, хмыкнул и сказал:

— Ничего не изменилось.

Да?

А вот то, что от Розалии осталось, он подхватил с легкостью, и на плечо закинул.

— Веди, — велел.

Я и повела.

Обратно.

Так, вдвоем, да еще под конвоем из трех рысей, мы добрались до машины, причем машина была не Розалии — новенький черный джип. В багажник скинули тело. На заднем сиденье устроилась Свята с отцом.

— Я могу и пешком, — сказала я Маверику. Но он покачал головой:

— Князь желает знать…

— Я отвезу, — княжич явно измаялся весь. — Машина недалеко. И скажи деду, пусть… чаю приготовят.

Ну да, в любой непонятной ситуации нужно пить чай.

Нынешняя для чаепития подходила идеально.

— Мы все испугались, когда вы пропали, — княжич провел меня до машины, к слову весьма обычной и отнюдь не новой. — Мир давно не был настолько в ярости…

— А ты?

Зачем я спрашиваю.

— И я, — спокойно ответил княжич, чуть прикрывая глаза. А я только сейчас заметила, что они обрели весьма характерный ярко-красный оттенок. — Что случилось?

— Расскажу, — я пристегнула ремень безопасности. — Только… давай уже для всех. Просто это… сложно. И я сама толком не понимаю, что там случилось.

Спорить Лют не стал.

И до самого дома мы ехали в тишине. Только когда машина остановилась, он вытащил из кармана что-то, что протянул мне.

— Возьми.

Что это?

Медальон? Круглый, небольшой, с монетку, и на тонкой цепочке, правда, подозреваю, что разорвать её, заговоренную, получится далеко не у каждого.

На одной стороне рисунок.

Другая — гладкая.

— Просто носи при себе, и я буду знать, что с тобой все хорошо.

— Спасибо…

— Это просто… подарок. Хорошо?

Хорошо.

Сжимаю медальон в кулаке. Просто подарок… разве можно вот так, просто подарки? И почему мне даже обидно, что он просто, а не без скрытого смысла?

Что…

Лют открыл дверь. И руку мне подал, помогая выбраться. А я надела медальон. Стоило ему коснуться кожи, и я ощутила легкий укол.

— Заговоренный?

— На защиту, — подтвердил Лют. И обрывая дальнейшие расспросы, сказал: — Идем. Дед не любит ждать.

Тело Розалии странно смотрелось на дубовом паркете. И в зале этом. Камин горящий. Кофейный столик. Изящная мебель. Князь в черном костюме.

И труп.

Чувствовался в этом некоторый диссонанс.

— Доброго… вечера… ночи… наверное, — промямлила я. — Если что, то я её не убивала. Она сама… или источник. Сложно сказать наверняка.

— Присаживайся, девочка, — голос князя был ласков. Только меня от этой ласки на дрожь пробило. И глаза… глаза у него тоже красные, только не ярко, как у Люта, скорее темно-вишневые, того спелого оттенка, который обретает вызревающая вишня.

Но это…

Я молча опустилась в кресло.

А княжич встал за моей спиной. Свята с отцом устроились на диванчике. Маверик занял место в дверях, причем вид у него был невозмутимейший. Вот шагнул в сторону, пропуская Мирослава, и снова вернулся.

— Приношу свои извинения, — Мирослав дернул шеей и, не удержавшись, поскреб себя за ухом. — Мои люди глубоко раскаиваются, хотя это не снимает вины ни с них, ни с меня.

Взгляд его остановился на Розалии.

И губа дернулась.

Рык он сдержал, но клыки блеснули, да и сама фигура поплыла.

— Не здесь, — сухо произнес князь.

— Еще раз прошу прощения, — Мирослав отступил. Ноздри его дрожали. Да и по всему было видно, что сдерживался он с трудом. Но сдержался. Отступил к самой двери, к которой и стул подтянул. Сел с прямой спиной, руки на колени положил. А глаза все одно рысьи.

— Что ж… раз уж все собрались, — заговорил князь. — Я хочу понять, что здесь произошло.

— Она… — Свята стиснула кулачки. Её глаза были сухи и лишь легкая припухлость век выдавала недавние слезы. — Она… убила маму. Я не знаю, как… я не помнила. Ничего не помнила. А когда попала туда, то… то вспомнила все. И четко так.

Теперь она говорила почти спокойно, разве что вцепившись в руку отца, словно боясь, что он эту самую руку заберет. Только зря боялась. Марк Иванович её лишь обнял.

Поцеловал в макушку и сказал что-то тихое.

Понятное лишь им двоим. И Свята словно выдохнула, уткнулась в его плечо.

Князь же перевел взгляд на меня. Глаза его стали еще более… багряными? И опасностью потянуло, жутью, той, которая нечеловеческая, которая напоминает о временах былых, темных.

И о том, почему тьма опасна.

На плечо легла рука. И я выдохнула.

— Полегче, — произнес княжич.

А я заговорила. О… да о том, что на площади было. С самого начала. Стараясь не упустить ни мелочи. Да и не получилось бы упустить, потому как память любезно подсказывала.

Вот руки Розалии.

И кружевные перчатки с обрезанными пальчиками. Они и сейчас на ней.

Сумочка.

Тлен могильный. Страх. Машина.

Луг… травы надо будет собирать, вот аккурат через неделю и начну, если жива останусь. Но о них — позже. Там донник растет, причем как белый, так и лекарственный. Дрок красильный на лугу видела. И… разум спешно цеплялся за известное и понятное.

Но я продолжала говорить.

И говорила.

Говорила.

А потом вдруг поняла, что рассказывать больше нечего. И во рту сухо, как…

В руку вложили стакан с чем-то холодным, и второй моей накрыли, помогая удержать.

— Спасибо…

Маверик едва заметно кивнул и снова к двери отступил. Надеюсь, меня тут не отравить собираются, скрывая семейные тайны. Поднимаю. Пью. Вода. Со льдом. С лимонным соком и, кажется, мятой. Холодная… то, что нужно.

А пока я пью, все молчат.

И от этого тоже тяжело.

Но вот князь качнулся. Взгляд его остановился на Розалии.

— Убери, — сухо велел он. — Сожги. И так, чтоб даже костей не осталось. Прах в рощу отвезти надо. В источник…

И на меня поглядел.

А я кивнула. Отвезу. И высыплю, потому что так оно правильно и надежно.

— Но документы оформи. Порядок должен быть. Пусть Цисковская напишет в заключении, что эта вот скончалась… от чего-нибудь. Инфаркт, инсульт, холера. Сама пусть придумает. Игнатьева пригласи. Говорить с ним хочу.

Пауза.

И снова он думает о чем-то.

— Как поговорю, там и решу, есть ли за ним вина…

— Игнатьев — мужик правильный, — подал голос Мирослав. — С такой дрянью он завязываться не стал бы…

— Поговорю, — князь стукнул когтем по подлокотнику, и звук вышел сухим.

— Зачем ей источник? — я допила воду и поняла, что дрожу. Мелко так. Неприятно. Не от холода, а… от нервов. — Она к нему так стремилась… заменная душа… я о них читала. В одной книге.

— Что за книга?

Взгляд князя снова потяжелел.

— Не моя. Мне… принесли. Реферат… я писала работы. За деньги. Нужны были. Честно, даже не знаю, для кого. Мой… бывший… тогда не бывший… он…

Легкий кивок. И новое распоряжение:

— Выяснишь потом, что да как… какой идиот… — князь добавил пару слов, которых я не расслышала. Выдохнул и продолжил. — Такие книги хранят особым рядом. И из хранилища их выпускать не след. В них… многое есть. Да и сами по себе они порой опасны. И не дело это, когда они к неподготовленным людям попадают. Хотя да, ты верно поняла. Заменная душа. Заклятая… что ты там о них вычитала?

Я рассказала.

Что уж тут.

— Все так и… чуточку сложнее, — пальцы князя погладили темное дерево. — Старые времена… особый разговор. Многое было дозволено. Одни люди владели другими, и что они там чинили во владениях, до того иным дела не было. Разве уж совсем разгуляются… да убери ты уже эту пакость, смотреть тошно. И кофею пусть подадут.

— Тебе вредно на ночь, — не удержался Лют, который и не отошел от меня, и рук не убрал.

— Тебя не спросил… кофею и чего поесть. Я когда нервничаю…

Это я где-то уже слышала.

— Свята, девочка, если тебе тяжко, то… там вон Горка извелся весь. И дружок его на нервах все обои изодрал, олух ушастый… давно ли когтеточки меняли.

— Я… имею право знать.

— Имеешь, — не стал спорить князь. — И никто тебя не гонит, но сходи… успокой, пока нам кофий несут. И можешь тоже позвать, а то уши сломают, через стену-то…

Глава 37

Кофе с ароматом специй, тяжеловатым, насыщенным. И я держу чашку. Руки уже почти не дрожат. Вдыхаю этот запах и… нет, не успокаиваюсь.

Успокоюсь я не скоро.

Но просто держу. Дышу. Слушаю князя. Не только я. На диванчике Свята с отцом. И пара кузенов устроились прямо на полу, скрестивши ноги. Гор то и дело бросает взгляды в мою сторону, а может, и не в мою. Княжич все-таки сел, хотя и рядом.

Но… пускай.

Маверик исчез, подав кофе. И убрав тело, причем когда и как он это сделал, я не увидела. Главное, нет её больше… нет.

И я убила?

Или все же не я?

И надо ли мне совестью мучиться? Я ведь себя хорошим человеком считаю. А хорошие люди переживают по поводу смерти других людей, даже нехороших. Я же не переживаю.

Кофе вот нюхаю.

А князь все не спешит говорить, сидит вот, глядя в камин, с чашечкою в руке. Мы ждем…

— Сила людям по-разному доставалась… в жару вот бродят девки по лесу, притомятся, а тут возьми и родник откройся. Они и напьются. Всем-то ничего, а одна, глядишь, с лихоманкой свалится. И будет та кости мять да ломать. Может, вовсе заломает, а может, отпустит. И тогда обретет девица та дар. Какой? Какой случится. Да и не в даре дело… он, что меч, который разит. А кого и как? Тут уж от руки, что меч держит, зависит… бывает и иначе. Бывает, что детей просто отдавали во служение. Приносили аль приводили на капище, в лесу вот могли оставить, мол, приберет хозяин, коль надобно. Или вот те, которые богам служить поставлены, сами могли прийти да забрать, если кто из детишек глянется.

Голос князя звучал спокойно, будто он сказку сказывал.

— Да только и боги старые, они всякими были… разными… где есть свет, есть и тьма. Неотделимы они, как и жизнь от смерти.

И вкус у кофе отменнейший.

В меру сладкий. В меру терпкий. С легкой горечью, словно сожалением о том, что… не знаю, о чем.

— Служить таким тяжко. Для нормального человека, — уточнил князь. — Но бывало, что тьма тьму пробуждала, ту, которая в душе.

Это он про Розалию.

Или…

Молчу. Слушаю. Не только я. Гор с Мором тоже сидят ровненько, и дышат-то с опаскою, явно до сих пор не поверив, что не прогонят.

— И человек, которому надлежало бы служить верой, долг исполняя, пусть и темный, и страшный, решал, что ему ныне все позволено. Именем тех, которые на страже стоят, творить начинал непотребства. Не богам жертвы приносил, а сам жизнь тянул да силу. И в своей, стало быть, прибавлял… — князь явно взвешивал каждое слово.

А я задумалась.

Старые боги и по сей день тут, в мире. Храмы им ставят. Правда, больше тем, которые светлыми почитаются. А про других говорить не принято.

Да и человеческих жертв давно никто не приносит.

Наверное.

— Но след помнить, что и боги таковых не жалуют… и что от гнева их в жизни, может, и укроешься, а вот в посмертии тот, кто клятву служить приносил, встанет пред тем, кому была эта клятва принесена.

И опять той жутью потянуло.

Исконной.

— Они не хотят умирать? — подала голос Свята.

— Никто не хочет. Но они, пожалуй, больше иных… и держатся в миру, сколько выходит. Длят жизнь.

И про методы, которыми это делают, лучше не спрашивать.

— Но все сущее смертно. И люди, и мы, и темные ведьмы… тогда-то и был придуман способ. Как и кем? Не ведаю. Суть же в том, что душу надобно приковать к земле, чтоб на ней она и оставалась.

— Камни, да?

— Проклятые камни… таковых немного. И те, о которых знают, их стерегут.

— А… — открыл было рот Гор.

— С дюжину по стране стоит. К ним не то, что человека, блоху не пустят. Понимают… но земля велика, вот порой и… находится неучтенное.

Ну да.

Зеркало.

Свечи темные на чердаке или вот камень проклятый.

— Камни непростые. И не всяк их отыщет. Как-то от они, те, что под ними лежат, умеют звать… находить душу нужную. Её и манят, ей и шепчут всякое. Учат… и если душа слаба, то получают они свой шанс. Выбираются из-под камня и в новое тело. Правда, я лишь об одном таком случае читал. Да…

А о нынешнем, чую, и не напишут.

— Значит, Розалия нашла такой камень и разбудила… ведьму?

— Ведьму. Темную. И не из простых, но тех, которые силу свою от богов получили, а после предали. Силы-то, почитай, не осталось, но вот знания…

— Почему её не почуяли? — Мор аж подпрыгнул.

— А ты, взявши в руки яблоко, всегда червяка, в нем сидящего, разглядишь? — ласково поинтересовался князь. — Та душа долго ждала своего часа… может сто лет, может, двести, а может, и тысячу. И терять не желала. Вот и пряталась она. И учила ту, первую. Многому учила, мыслю. Во времена-то прежние темных тоже не жаловали. Вот и придумали они способы, как скрываться-то от людей. Розалия же…

Он снова замолчал.

Кофе допил, чашку Маверику отдал и, сцепивши пальцы, продолжил.

— Договор был заключен. Думаю, тогда он показался ей выгодным. После… надо будет понять, кто она вообще такая.

— Думаете… не её настоящее имя?

— Вряд ли. Старая дрянь, — князь поморщился. — Как бы вовсе не моих лет… она хорошо погуляла. Да и подозреваю, ведьмака нашего не случайно встретила. Искала того, кто к источнику провести может.

— Зачем он ей?

Вот… не сложилось у меня впечатления, что у ведьмы ярко выраженные суицидальные наклонности. А иначе её стремления попасть к источнику и не объяснишь. Ладно, я бы поняла, пожелай она выпить меня, силу и душу, они никогда лишними не будут.

Святу.

Да внучку с нерожденной еще правнучкой.

Но Источник?

Или она на самом деле надеялась подчинить себе его силу?

— Тут… только предполагать могу, — снова заговорил князь. — Если верно то, что поведал мне внук…

И взгляд выразительный. А я ерзаю, потому как поведал он, полагаю, то, что я рассказала.

— Надобен ей был не столько сам источник, сколько чужая святыня, что в нем таится.

— В нем?

— Образно говоря. Два предмета такой силы не могут не влиять друг на друга, даже если физически они пребывают на некотором расстоянии. Впрочем, порой законы тварного мира не всегда действуют так, как должно.

И взгляд княжий, задумчивый, задержался на Гориславе. А тот явно что-то такое подумал, потому как нахмурился и спину выпрямил.

— Но зачем ей… — начал было Лютобор. И запнулся. — Она хотела… душу свою вернуть?

Я молчу.

Слушаю.

Пытаюсь все в голове уложить. А оно все никак не укладывается. Только голова болеть начинает от натуги. Я и потерла висок.

Усталость.

И нервы.

— Та, что лежала под камнем, еще когда перестала принадлежать себе. И что жизнь она длила, это ничего-то не значит. Любая жизнь рано или поздно оборвется, а боги умеют ждать. Для них и время-то идет иначе, чем для людей. Только ей, душе этой, придется платить и за ожидание.

Тишина.

Такая нервная.

— Ведьма пила жизни. Она длила свое существование. Но не могла не понимать, что смерть неотвратима. Как и встреча с той или тем, кого она некогда предала… думаю, что с той, ибо все же женского роду. Ну да тут не важно. Главное, что чем дальше, тем тяжелее ей было средь живых. Все ж суть тянет… туда.

Куда именно, князь не стал уточнять.

А мы не стали спрашивать.

О некоторых вещах, если и говорить, то с оглядкою. А лучше все же и не говорить лишний раз. Это мне вот кажется, будто свет потускнел, а в стрельчатые окно глянул некто, неназываемый и страшный.

— И потому она решила, что если сменит веру… — подал голос Лют. — Но зачем ей… достаточно в храм войти.

Князь оскалился и глаза его, вишневые, стали ярче.

Жутче.

— Чтоб так просто было… Розалия в храмы, полагаю, заглядывала частенько. Не от веры, а потому как принято в обществе. И поклоны била. И подношения подносила. Что там еще положено делать? Воды святой, думаю, на нее не одно ведро извели.

— Не помогло? — вырвалось у меня.

— Розалии, может, и помогло бы… да не о ней ведь речь. Хотя и она душу свою твари беззаконной отдавши на что рассчитывала? Не ведаю. Если вовсе там оставалось что от Розалии… столько лет с подменной бок о бок, давно уж две души в одну сроднились и сплелись. Небось, в ином разе подменная мигом бы сожрала Розалию, но тут сообразила, что тьму этакую в нынешнем мире узрят. Вот и оставила, чтобы прятаться. Я так мыслю. А там уж сошлись, сплелись… одна на себя жизнь брала. Другая — то, что жизнь эту длит.

Вдох.

И выдох. И тяжко. Слушать такое, потому что… договор. Семью семь лет. Договор не переступить, а вот откупиться от того, кто душу в когтистых лапах держит, это можно, дозволительно. Только цена повыше будет. Но Розалия откупалась… как?

Наверное, лучше бы мне такие подробности и не знать.

— Так вот, — продолжил князь неспешно, когти на руках разглядывая. — Кто из них до того дошел, сам ли или же подсказали… тут гадать долго можно. Но верно одно, что иные вещи… способны многое сотворить.

— Душу вернуть?

— Не столько вернуть, сколько позволить душе этой наново жить начать. Как ей думалось.

— Погодите, почему если она так… — я замялась, не зная, как правильно сформулировать вопрос. — Зачем так сложно? Это ж не единственная святыня. Есть ведь иные… много есть. Храмы, иконы там… места, прочие… вещи. Разные.

— Есть, — согласился князь. — Только ей любая не подойдет. Сила в святыне должна быть. Исконная. Та, что сохраняет частицу истинной сути. А таковых — немного.

И берегут их, известных, как… как не знаю, что.

— Полагаю, что пробовала она и с иными, теми, которые послабее. Вот как ты сказала, с иконами намоленными, с храмами, только ничего не вышло. Клятва, некогда принесенная, скрепам подобна. А поди-ка ты, разорви оковы. Тут еще что… никто бы из Древних отступницу не принял. И оставался один шанс — веру сменить, но так, чтобы её, сменившую, приняли.

И для того пожелала она дотянуться до… чего?

Чего-то истинного.

Исконного.

Попавшего в земли эти во времена давние, да и оставшегося тут свидетельством чужой подлости.

— То есть, — Мирослав не выдержал. — Она надеялась… что? Добраться до артефакта? И принести клятву на нем? Поклониться новому богу, чтобы он защитил её от старых?

— Чтобы принял душу, — поправил князь. — А стало быть, и шанс появился. Еще один. И да, где-то, мыслю, так…

— А источник…

— А вот источник — сила живая, которую использовать можно, чтобы дотянуться до того, что ей надобно. С ним она думала управиться. И через него дотянется до… сокрытого.

Но не вышло.

Почему?

И этот вопрос вижу у всех.

— Отчего ж не вышло, — усмехнулся князь. — Как раз, полагаю, и вышло… чего желала, то и получила. Что? И вы не понимаете?

Нет.

Я вот точно не понимаю. И Свята головой качает. И Гор хмурился. А Мор вовсе в палец вцепился, верно, рот себе затыкая. Вопросов у него накопилось изрядно. Он вон и ерзает то и дело.

— Это со стороны кажется, что просто. Помолись. Покрестись и любой грех простится.

— Не так?

— Не так. Любая вера она изнутри идет, — князь прижал руку к груди. — Из души. А что у нее в душе-то было? И с чем она пришла? С раскаянием ли истинным? С пониманием, какое зло сотворяла? С желанием искупить содеянное?

Очень сомневаюсь.

Ну вот не выглядела Розалия ни раскаявшейся, ни желающей искупить чего-то там.

— То-то и оно, — произнес князь. — Она не просто пришла в чужой дом, но притащила с собой всю грязь, которая к душе за века налипла. И пожелала эту грязь скинуть в уголочке да под половичок замести. А на того, кому этот дом принадлежит, ей плевать было. И про законы сего дома она не думала. Его, дом этот, и Хозяина она использовать хотела. Себе на выгоду.

А я вдруг поняла.

Мне же прямо было сказано.

— По делам её, — сказала я тихо. — Её судили по делам её.

— Именно… тут след понимать, что вещи такого толка сильны. Столь сильны, что честно, мне весьма неуютно знать, что рядом нечто подобное находится. Поневоле… — князь поежился. — Однако сила не делает их разумными. Это все одно вещи. И действуют они… так, как заложено.

— Механически? — подал голос Горка.

— Вот, вот… механически. А сия еще была привезена с не самой доброй целью… как бы ведьму удержать.

И удержала.

Удерживает.

Только… не изничтожила? Хотя… в Любаве нет той тьмы, что была в Розалии. В этом ли дело? И не стремилась Любава веру менять, как и новому богу кланяться. Её-то, захоти она, глядишь, и приняли б.

— Она, пусть и тут, но жила теми временами. Старые боги в чем-то проще. Понятней. У каждого ясные правила. Соблюдай, и будет тебе счастье. Хочешь получить чего-то? Принеси дар. Или не один. Она и решила, что тут вон тоже…

— А дар…

— Души, полагаю, — ответствовал князь. — Её вон… таких, как мы, осененные крестом не любят. А душа врага — хороший подарок. Тебя тоже. Розалию, которая тоже вон грешна была. Видишь, сколько даров-то?

И по спине мурашки ползут снова, потому как прав князь. Всецело.

— Но тут уж просчиталась. Иной он, новый бог. И не жертвы ему надобно, а вера, та, которая от сердца. В общем, удачно вышло, нечего сказать, — князь руки потер и уточнил. — Для нас… темную ведьму так просто не одолеть. Может, и вовсе бы…

Не одолеть?

Он ведь хозяин земель окрестных. И силой обладает такой, что…

— Одолели бы, конечно, но пришлось бы тяжко. Когда б раскрыли, когда б она поняла, что терять нечего… они же ж не просто так при той, которую лишний раз поминать не хочется, служили. Отнюдь.

Он поднялся.

И глянул на Мирослава. Вздохнул.

— Ты там со своими помягче… все виноватые. Проглядели. И я первый. И Наина… а говорила она, что что-то неладно с этой Розалией. Но тьмы на ней не было. На ней…

— Почему? — наверное, вежливо было бы попрощаться и удалиться. Но я не сдержалась. — Она своих сестер в жертву принесла. Стало быть, обряд… темная магия. Почему следа не осталось?

— Та, другая, приняла на себя. Когда души единятся, то многое становится возможно. К слову, во времена совсем уж далекие, бывало, что так силу и передавали. От наставнице ученице… и наставница длила жизнь в молодом теле, и ученица обретала знания и мудрость.

Жутковато.

Нет, просто-напросто жутко.

И жуть эта такого свойства, что душа немеет. И в голове одна-единственная мысль — а… сколько таких еще? Камней. И женщин, которые притворяются не собой? Которые собой давно быть перестали.

— Я о том доложусь, куда надобно, — князь снова понял и усмехнулся печально. — Так что могут приехать. Поспрошать. Вернее приедут точно. Ты отвечать отвечай, но помни, что власти их тут нету. И коль наглеть станут, то Мира вон кликни. Или этого олуха…

Про кого он?

Хотя…

Ясно. Молчу. Киваю.

— На деле этакое случается редко. Последнюю темную ведьму еще при отце моем упокоили. А заемную душу и того раньше…

Не сильно успокаивает.

Честно.

Но молчу. Это все… нервы, одни нервы. С такой жизнью их не напасешься.

— Идите, отдыхайте, — повелел князь. — Ночь на дворе. Утром оно все полегче будет. Утром оно всегда легче… Маверик, гостевые покои приготовил?

Я хотела было заикнуться, что домой вернусь. Но… тьма за окном. И ощущение присутствия. Чего-то… чего-то такого, неназываемого, но пробирающего до костей.

И ему, чем бы оно ни было, не станет преградой забор.

Да и в ведьмин дом он заглянет, коль пожелает, как заглядывает в княжеский. Поэтому я сказала:

— Спасибо.

Глава 38

В гостевых покоях пахло лавандой. И запах был терпким, резким, раздражающим даже. Я хотела было открыть окно, но…

Тьма за ним все еще казалась живой. И я убрала руки от рамы.

Обняла себя.

Вздохнула.

Стало вдруг тоскливо-тоскливо. И себя жаль, хотя меня-то что… я-то жива, цела и невредима. Только, если Розалии нет, то… нужна ли я?

Кому?

И не случится ли так, что завтра уже Афанасьев объявится, исчезнувший в неведомые дали? Придет и скажет, мол, Ласточкина, большое тебе человеческое спасибо, но теперь свободна.

Дом продам.

Наследство… книгу у меня он не заберет, как и силу. Только… на глаза наворачивались слезы, я бы даже всплакнула, но почему-то в этой чистой и роскошной, но какой-то подавляющей комнате, не плакалось.

И потому я сделала единственное, что было в моих силах — забралась в кровать.

Легла.

Вытянула руки поверх одеяла.

В самом деле, Ласточкина, что за сопли на пустом-то месте? Попросит Афанасьев? Так ты же знала, что тут временно. Снимешь квартиру, деньги-то есть и забирать их никто не станет. Квартира тоже найдется. Князя попрошу. Не откажет. Он мне должен, но и не в этом дело. Он сам по себе не откажет. Свята еще поможет… да и мало ли в городе добрых людей.

Останусь пусть не участковой ведьмой, а так себе, вольною. Распределение я отработала. Денег от оборотней хватит не на один год.

И…

И как-то спокойно стало.с

Мне ведь еще ведьмину ночь пережить. И врата запертые отыскать. Отворить. Сделать выбор, а какой — того не скажут, но почему-то никто из тех, которые до меня, его не сделали.

Я вздохнула.

И почти успокоившись, провалилась в сон.

Серая земля.

Серая-серая. Я даже не представляла, что может быть настолько концентрированный серый цвет. Серое небо. Серые следы, уходящие куда-то вдаль. И ощущение тоски, безнадежности, которое нахлынуло в этой вот серости. Даже дышать стало вдруг тяжело.

И стоит ли…

Погоди, Ласточкина, это что-то не то. Не так. Я заставила себя встряхнуться. Стало легче. Но… где я?

И главное, зачем?

Правда, кажется, впереди виднеется что-то, то ли тень, то ли фигура. И я к ней иду. Идти тяжело, воздух вязкий, как порой бывает во снах, когда пытаешься куда-то бежать. Здесь же каждый шаг дается с трудом. Но я все одно иду, потому что стоять на месте — это… неправильно.

Чем ближе, тем яснее.

Дуб.

Снова дуб. Тот самый? Он единственный кажется настоящим в этой вот сонной серости. И корни его, вбирая в себя окрестную пыль, все же не теряют красок. Напротив, чем выше, тем ярче становится он. А тяжелые листья так и вовсе кажутся неестественно-зелеными.

— Здравствуй, — я кланяюсь дубу. — Я… пришла. Если ты звал меня.

Источник тоже здесь.

Блестит в корнях.

— Не он, — этот голос тих, но я оборачиваюсь.

Женщина.

Высокая.

Выше меня и, пожалуй, Люта. Выше всех, кого я когда-либо видела. Я ей и до плеча не достану. А еще она бледна. И создана из всех оттенков серого. Почти белая кожа. Волосы цвета графита. Глаза вот разные. Левый — почти черный, а правый — почти белый. Чуть-чуть не хватает, чтобы и вправду черный и белый. Одежда старинная, я такую в музее видела.

Кланяюсь, ибо та, что стоит передо мной, не человек.

— Доброго… дня или ночи, простите, не знаю, как правильно.

Шаг.

Она движется сквозь этот странный мир и оказывается рядом со мной. Пальцы её, неуловимо пахнущие пылью, той, библиотечной, хранящей в себе тысячу и одну тайну, касаются моего подбородка. Я разгибаюсь. И запрокидываю голову, глядя в глаза…

Я уже догадываюсь, кто передо мной.

И мне страшно.

— Не стоит, — та, чье имя не спешат произносить лишний раз, качает головой. — Я вовсе не так зла, как говорят. Совсем не зла. Просто без смерти не бывает жизни. Но отчего-то все боятся меня, а мою сестру почитают.

Знаю.

Даже теперь ничего не изменилось.

И мне стыдно, сразу за всех.

— Забавные вы, люди… — она убирает руку. — Я уже и забывать стала. Чего ты хочешь?

— Я⁈

Вернуться домой, как минимум. Живой. И в своем уме. А то ведь мало ли… старые боги, у них своеобразное чувство юмора.

— Ты оказала мне услугу.

Это она…

— Розалия? — озвучиваю догадку.

— Неслава, — поправляет меня богиня. — Я подарила ей имя. И силу. Она хорошо служила. И я позволила ей взять больше силы. Потом еще больше… и тогда она решила, что может сравняться со мной.

Серьезно?

Это… до чего самоуверенной быть надо.

— Ты понимаешь, — богиня отпустила меня и шагнула к дубу, чтобы нежно погладить кору его. По ней скользнули бледные искорки, которые вошли в ладонь. — Она держала в своих руках многие жизни. И многие души, которые повинна была привести ко мне… видишь?

Она повела рукой.

И я вдруг увидела, что по серой равнине бродят бледные тени.

— Потерялись… в прежние времена такого не случалось. А теперь вот… непорядок, — она покачала головой. — Самой собирать приходится. Хочешь, я одарю тебя силой?

— Спасибо. Меня уже одарили.

Кивает.

— Боишься?

— Боюсь, — призналась я. — Просто вы… людям тяжело рядом с богами.

— И это верно. Она отчего-то решила, что если может собирать души, то равна мне. Еще и в книгу мою заглянула. Я, как узнала, призвала её. Да не дозвалась. Спряталась Неслава. Сумела.

Светлый глаз богини потемнел. А темный — посветлел.

— Но теперь все, как должно. Так что, проси награду…

И смотрит этак, выжидающе.

А ведь и вправду можно попросить. Что? Жизнь долгую? Здоровье железное? Богатства несметные? Что еще человеку от богов надобно?

И понимаю, что ничего.

Такие подарки без подвоха не бывает. А потому я лучше сама.

— Не стоит, — я качаю головой. — Я… не знала о том, кто она. Да и вышло все по большей части случайно. Если б она к источнику не сунулась, жила бы себе дальше.

Взгляд мой к этому самому источнику устремляется. Крохотный он здесь совсем, ладошкой накрыть можно.

— Она… желала к другому богу уйти, — говорю, хотя ей, богине, все должно быть ведомо и без того. — К тому, что…

— Пришел на наши земли? — она чуть склоняет голову.

— Да. Но он её не принял. Точнее та вещь, которая… где-то там…

— Травит наш источник.

— Ваш?

— Мой. И сестры. Вода живая. Вода мертвая, — богиня опускается к корням дуба и зачерпывает той самой воды. Здесь она вновь же серая, только играет, когда становится почти белой, как левый глаз. А то вдруг темнеет, густеет, что деготь. — Мы не враждуем, как то придумали люди. Ни к чему оно. Вот и учинили когда-то… шутку.

Что я там говорила? Юмор у богов и правду специфический.

Шутка.

— И как понять, какая вода будет? — спрашиваю, глядя на эту игру черного и белого, точнее оттенков серого.

— Никак. Та, которая и вправду нужна, — отвечает богиня. А потом смотрит на меня. — Только болеет он. Давно уж… вылечи.

— Как⁈

Я еще с древним князем не разобралась. И с суженой его. Теперь вон божественный источник добавился.

— Сила. Чужая. Травит. Мешает. Забери… отдай… куда-нибудь подальше. А то корни дуба от нее сохнут. Уйдет он. Уйдет и вода. И жизнь.

Как-то это прозвучало… предупреждающе, что ли?

— Почему… вы ведь знаете, что это. И где это. И… почему вы просто… вы же сильнее! И вообще богиня.

— В том и дело. Не место мне в вашем мире. Что руками людей сотворено, то только людям и менять, — произнесла она неожиданно ласково, будто с ребенком разговаривая. — Не бойся. Оно не злое.

Но и не доброе.

И еще я помню, что с Розалией случилось. И не хочу такой смерти… хотя, конечно, странно бояться смерти, стоя рядом с той, кто и есть смерть.

Она же коснулась моих волос. Осторожно, будто опасаясь прикосновением этим причинить вред. И пальцы скользнули, оставляя теплый живой след.

— У вас же есть те… слуги… не знаю, жрицы! Есть ведь⁈

Конечно, есть.

Старые боги никуда не ушли, да, отступили и большею частью люди ходят в иные храмы, но… заговоры, наговоры. И мне ли, ведьме, не знать о том, что есть и иная вера.

Тем более сейчас.

— В них моя сила. И потому не могут они, — покачала головой богиня. — Ты справишься.

Ну да, оно же ж просто так.

— Расскажите… что мне вовсе искать? И где? И… и не понимаю, почему я⁈ Я же тут вообще случайный человек…

И запинаюсь. Больно взгляд у нее снисходительный.

— Не случайный? Так?

Едва заметный кивок.

— И как… вы ведь знаете. Знаете, как оно было на самом деле…

Богиня покачала головой.

— Я далеко не так сильна, как во времена былые. Да и тогда-то не была всеведущею. Это людям проще жить, когда вроде как за ними боги присматривают. А ежели что не так, то худо смотрели.

Странно как…

— А вы все тянетесь, тянетесь к тому, что неможно. Играетесь. Путаете нити жизни, пока не запутаете так, что вовек не разобрать.

Она чуть наклонилась. И холодные губы коснулись чела.

— Не бойся, девочка…

А в руку мне вложили.

— Что это?

— Вода.

— Живая? Или мертвая?

— А тут сама решай, — донеслось сквозь шум листьев. И я упала… падала, падала и упала. В кровать, в которой очнулась сразу вот, хватая воздух губами.

Хотела себя нужной почувствовать, Ласточкина?

Пожалуйста!

Нужнее некуда. И главное, что онемевшие почему-то замерзшие пальцы стискивают флакон.

С трудом получается руку поднять. Стекло. Старое, мутноватое, и сквозь него ничего не видно. Даже мелькает мысль, что обманули, что пуст флакон.

Но…

Нет, не пуст. От воды пахнет той самой пылью. И безнадежностью. Еще влажной древесной корой. Лесом. Всем и сразу.

Вода.

Живая и мертвая. Я заткнула флакон крышечкой и подумала, что такое сокровище спрятать бы. Если это и вправду… а к чему ей врать-то?

И голова раскалывается.

Но спрятать надо.

Куда?

Князь, конечно, упырь порядочный, но…

Я с трудом добралась до подоконника и, распахнув окно, почти легла на него, да и лежала, вдыхая сырой утренний воздух. Рассвет едва теплился. И выходит, что проспала я от силы пару часов. Может, и слабость от того? С недосыпу?

И от божественного вмешательства?

Сколько я лежала на подоконнике, глядя на темную зелень сада, не знаю. Наконец, поняла, что лежать-то неудобно. Подоконник на живот давит, голова вниз свешивается, да и вообще пить охота.

И в туалет.

Даже и не знаю, чего сильнее.

От подоконника я отползла. Вода обнаружилась рядом с кроватью, в графине. С виду вполне обыкновенная, может, артезианская, может, водопроводная фильтрованная, кто тут что знает… ладно, потом разберусь. А в соседней комнатке — душ с туалетом. То, что надо. И наличие белоснежного халата уже воспринимается, как само собой разумеющееся.

Моя одежда грязна. И кажется, восстановлению не подлежит. Включая кроссовки, а их жаль, новые совсем…

Из комнаты я вышла босиком.

И едва не споткнулась о рыся, что вытянулся поперек порога.

— Чтоб тебя! — сказала я, когда когтистая зверюга взмыла стрелой. Еще и зашипела, спину выгнув. — Хвост отдавлю!

Рысь нагло повернулся задом, демонстрируя куцый хвост. Ну да, отдавить такой надо бы постараться.

— Значит, лапы отдавлю. Лапы у тебя длинные… — проворчала я, давя зевок. — Мне бы домой…

Рысь тявкнула.

И плюхнулась на зад.

Здоровый он все-таки, однако… не тигр, конечно, но все одно крупнее нормальных, точнее тех, которые в зоопарке живут.

— Домой нельзя? Тогда хотя бы на кухню, — сказала я, когда разглядывать зверя надоело. Интересно, он меня охраняет или сторожит, чтобы не сбежала ненароком. — Я проголодалась что-то.

Рысь склонил голову на бок.

— Уши оборву, — я все-таки подхватила полы халата и протиснулась между стеной и зверем. — Или заколдую…

Угроза подействовала слабо.

Вообще мог бы и в человеческом обличье посторожить, а то неудобно как-то. Он меня знает, а вот я… ну не похож он на Мирослава. С морды, так сказать. Какая-то она… недостаточно самоуверенная, что ли? Вот до чего довели.

Уже рысью физиогномику познавать стала.

Как ни странно, чем дальше, тем лучше я себя чувствовала. Усталость окончательно прошла, а с нею и сонливость. На меня же снизошло престранное спокойствие.

Все будет хорошо.

Или как-нибудь.

И…

Рысь обогнул меня и трусцой побежал вперед, то и дело оглядываясь, следую ли за ним. Надеюсь, он на кухню меня ведет.

Глава 39

На кухню. Или это еще не кухня? Комната, залитая светом. Окна огромные, в пол. За ними сразу терраса начинается. А в комнате — длиннющая столешница с коробом кофе-машины, какие-то еще машины. Кажется, холодильник. Стулья высокие, барные.

И диванчик.

Нет, это еще не кухня.

А главное, я была не первым посетителем.

— Извините, — я нисколько не удивилась, увидев Марка Ивановича, изучающего кофе-машину. — Сон был такой… все одно не лягу. Кофе бы.

— Присаживайтесь, — он указал на диванчик, стоящий у окна. — Сейчас принесу. Кушать хотите?

Я прислушалась и поняла, что хочу.

Рысь устроилась рядом с диванчиком и, растопырив когтистую лапу, принялась её вылизывать. Или принялся?

— Я кухню искала. Я и сама могу, — сказала на всякий случай.

— Не стоит. Оливер весьма… нервно относится ко всем, кто покушается на его владения. Пожалуй, только Святе и позволено к холодильникам прикасаться.

— Как она?

Мэр нажал пару кнопок, и машина заурчала.

— Спит. Все будет хорошо… теперь все будет хорошо, — он произнес это как-то не слишком уверенно.

— Она ни в чем не виновата.

— Конечно, — согласился Марк Иванович. — Мы виноваты… я вот виноват. Недосмотрел. Наина. Князь…

Он произнес это тихо. Но рысь заворчала.

— Ты тоже… заигрались во всеведущих и всемогущих. Привыкли, что тут тишь да гладь, и все-то знают, как себя вести. И никогда-то проблем… самая большая — нетрезвые водители. Или вон гонщики. Иди драки в барах, когда молодняк гуляет. Извините.

Он вышел.

А я вот осталась. И рысь.

— Может, все-таки в человеческом обличье? — шепотом предложила я. — Тогда и поговорить можно будет. Если что, я отвернуться могу. Если вы стесняетесь…

— Да не стесняется он, — мэр появился незаметно, а главное, пухлый такой, домашний с виду, а ступает так, что и рысь не услышал. Вон как нервно ухом дернул. — Не может.

Рысь заворчал предупреждающе.

— Не скалься, — Марк Иванович протянул мне тарелку. — Вот… время раннее, но сейчас омлет сделают. А пока можно.

Крохотные, на один укус, бутерброды с красной рыбой.

Сыром.

Еще чем-то, зеленым и воздушным, наверняка вкусным. Да, жизнь определенно налаживалась.

— Зареслав, — указал на рыся Марк Иванович. — Старший брат Мира.

Ворчание сменилось вздохом и рысь растянулся на полу, пристроив косматую голову на лапы.

— А разве… извините, что не в свое дело лезу. Наверное. Просто…

— Свое, не свое… много с тобой такого рядом, что тут и не поймешь, свое или нет. Суженую он утратил. Давно уж…

Рыся захотелось погладить.

Неразумное желание гладить хищника, даже если он грустным выглядит, поэтому руки я заняла бутербродами.

Марк Иванович задумался и лицом потемнел.

— Через год после того, как моя… — и рукой грудь погладил. — Несчастный случай…

Еще один?

Затыкаю вопрос очередным бутербродом. Крохотные. Удобно. Жую и молчу. А тут и кофий подоспел. Мэр подал крохотную чашечку.

— Маверик лучше варит, но он занят пока.

Ничего. Мне и так сойдет. А вспоминая тело Розалии, как-то даже не тянет отвлекать Маверика от его занятия.

— Через год… нам бы подумать, но… — он покачал головой. — Я тогда крепко не в себе был. И Свята маленькая. Кошмары её мучали, а Цисковская утверждала, что это просто стресс. Маленький ребенок, мать потерял. Я и сам потерялся вот. Тогда чудом… князь спас. А тут еще и это. Смутно помню историю. Правда. Извини Зар.

Рысь снова вздохнул.

— Что произошло? — я все же опустила руку и коснулась жесткой шерсти. — Извините, это не из любопытства… не из праздного. Просто… не уверена, что помогу…

— Вряд ли, — Мирославу тоже не спалось.

Или он вовсе не ложился?

Вон, глаза запали. И черты лица резче сделались, и одежда вчерашняя, мятая. Стало быть, не ложился. А пахнет от него лесом.

— Чудо, что он вовсе жив.

Рысь заворчала, но не зло, как-то… словно извиняясь за то, что все-таки жив.

Я протянула ему бутерброд, который с рыбой. А он привстал, потянулся и, понюхав, осторожно взял подношение. А за ухом я его чесать не стала.

Вдруг да обидится?

— Василиса её звали. Сам отыскал, без ведьминой помощи… учиться уехал тогда. Поступил. И снова сам… он умный. И талантливый. Умнее меня.

И талантливей, наверное. Оттого и горько. А еще Мирославу стыдно, что беда случилась не с ним. Он ведь хуже, во всяком случае сам так думает.

— Начал дела семейные принимать. На пару с отцом вел. Свои проекты были. Перспективы. Общество… Василису вот встретил. Редко такое случается. Встретил и… понял, что она… хотя, конечно, извини, Зар, но… стервой она была редкостной.

Рысь снова вздохнул и положил голову на лапы. Глаза прикрыл.

— А так бывает? — удивилась я.

— Бывает, конечно… суженая — она ведь та, кто и зверю, и человеку глянется, кого боги тебе определили. А уж что за человек, тут как повезет. Обычно, к слову, везет. Вот та девочка, что ты Огнедару присватала… старшенькая, — уточнил Мир. — Милая довольно. И стеснительная очень. И матушка у нее славная, нашим глянулась. Да и у младшенькой тоже семья толковая. Это важно.

Не спорю.

Наверное.

У меня вот семьи никакой не было. То есть, была мама, но я о ней почти ничего и не помню. Кроме вот пирожков. И леса… лес вдруг вспомнился. Березы тонкие, хрупкие. Трясут желтыми листочками, напевают свое, печальное. Пахнет вереском. Сушь стоит третью неделю, и мох в лесу стал хрупким, ломким. Грибов нет. Да и ягоды давно прошли, и не понятно даже, что нам вовсе в этом лесу надобно.

Сидим.

Перебираем травки. Мама песню напевает, только ни словечка вспомнить не могу. Мелькнуло воспоминание да и сгинуло.

— Василиса держалась так, будто все-то вокруг принадлежало ей. Включая моего брата. Сперва еще как-то пыталась быть вежливой, но надолго не хватило. Матушку обидела… сильно. Тогда-то Зар с отцом и поссорился. Матушка пусть и не суженая, но с отцом они долго прожили. Уважает он её. И бережет. Не только он… матушка дела многие ведет. Финансист она.

Второй бутерброд рысь тоже взял.

— Василиса потребовала доступа к счетам, матушка ей отказала. Еще и кредитку ограничила, которую Василисе Зар открыл. И в целом высказалась по поводу трат… не подумай, что мы жадные.

Не думаю, вспоминая сумму на карточки.

Той, что так и осталась нетронутой, потому как и деньги вроде мои, но брать их все равно не столько боязно, сколько совестно.

— Но пределы есть, да… Василиса слышать не желала. Заявила, что все-то принадлежит Зару, как наследнику, а стало быть, и ей. И матушку потребовала уволить.

Эта Василиса, похоже, умом не отличалась. Что-то я начинаю сомневаться, что суженые — такое уж благо.

— Зар встал на её сторону. Род и вправду мог позволить себе многие траты. Отец… тогда он отстранил Зара. И назвал меня наследником. Не скажу, что сильно обрадовался. У меня были свои планы на жизнь. Слышишь?

Зар повернулся к окну.

— Василисе и ему выделили дом. Хороший, но куда меньше того, в котором они жили до того. Содержание определили, конечно… да не важно. Главное, что недели не прошло…

— Я смутно её помню. Красивая. И ведьма.

— Ведьма. Они с Наиной даже поладили… в гости вот ходила. Наина редко кого привечала, а Василису вот — да, и в дом пускала, и чаи они пили. И вроде даже как образумить пыталась, но не вышло. Вот… дальше все, что удалось выяснить, но путано. Когда случилось несчастье, многое стало всплывать. Не самое… приятное. И переписки её с… другими мужчинами. И то, что уезжать она собиралась, — Мирослав встал и подошел к аппарату. — Извините, вторые сутки на ногах, голова болит. Её матушка Зара обвинила, хотя чушь эта полная… да, они поругались. Но и разошлись. Зар в лес… зверем многое легче переживается. А она вроде как на машине куда-то укатила. Куда? Выяснить не удалось…

Мой кофе почти остыл, но допиваю.

— Машину её нашли у дороги. Саму — в лесу, в овражке, со сломанной шеей. Наверху — туфелька… кто в каблуках в лесу гуляет? И главное, зачем? Она никогда-то лес не жаловала. Чего полезла?

— Мириться?

— Василиса? — Мирослав поглядел на брата. — Да ни в жизни. Она незадолго до этого вовсе уже не скрывала, что Зара ни во что не ставит. Что может сделать с ним, что пожелает. Будь мы людьми, я бы решил, что эта тварь его приворожила. Но на нас привороты не действуют.

Да?

Я поглядела на зверя.

А он…

— На человеческую часть еще как-то, наверное, можно повлиять, а вот зверь — дело другое. Он, если почует что, так и сожрет… но нет, её быстро нашли. Целехонькую. Следствие решила, что она в лес пошла, жениха искать. Заблудилась. Споткнулась, каблуком за корень зацепившись, да и упала неудачно.

Мирослав понюхал чашку и поморщился. Но выпил одним глотком.

— Потом меня еще обвинить пытались. Мол, я её затащил и убил. Но я, на счастье, в Москве тогда был. Так что… да и никого там, кроме них, не было. А Зар не мог. Мы… думали, что и он… часто… в общем, когда суженая уходит, то и зверь тосковать начинает, и человек.

Глаза вот у рыся вполне человеческие.

Только грустные.

— Зар живет, но только в этом обличье. Домой иногда заглядывает, чтобы матушку успокоить, но так-то больше леса держится. За молодняком приглядывает.

Рысь повернулся на бок, вытянув лапы.

Интересно, сколько в нем весу?

— Я его кликнул, когда мои тебя потеряли, — Мир поморщился. — По-дурацки вышло. Вроде видели, держались рядом, а тут толпа, музыка эта… еще и фейерверк одна дура устроила, завоняла все сгоревшим порохом. Там вовсе запахов много, вот и упустили. Извини.

— Думаю, что хорошо, что упустили, — я глядела на рыся. И… зверь не выглядит подавленным, наоборот, спокоен весьма. Печален несколько. И не исхудал за годы скитаний, вполне такой себе упитанный рысь. Тоски не чую… приворотное все-таки?

Многое бы объяснило.

Включая уверенность этой, неизвестной мне Василисы, в собственных силах.

— Ведьме нужна была я. И она бы не остановилась. Знаете… я не уверена, что поможет… но… я уже начинаю привыкать, что тут оно все как-то… случайно получается. Я на днях зелье одно сварила.

И задумчиво уставилась на рыся.

Он на меня.

— Надеюсь, не отравится…

А еще у меня флакон был. С водой, которая то ли живая, то ли мертвая, но всяко на чудо способная. И только мне решат, кому это чудо достанется.

Только как?

Я руку в карман сунула и флакон сжала. Рыся жаль? Жаль. И Дивьяна… и его неожиданную невесту, которая сама себя к нему привязала, а теперь, может, и оба сгинут. Или нет? И еще Машку Игнатьеву, которая уже не Игнатьева.

Дитя её нерожденное.

Всех жаль.

А на всех воды не хватит. И что остается? Верить? Надеяться? И разбираться.

— Я… — тихо произнес Мирослав. — Беру ответственность на себя.

Глава 40

Что сказать.

В этом доме и одежда отыскалась, пусть слегка большеватая, но все же.

— Я вас одну с этими мохнатыми не отпущу, — княжич с красными от недосыпу глазами — начинаю подозревать, что они тут ночью чем-то донельзя интересным занимались и без меня — выглядел грозно. Ну или пытался. Мятая майка немного сбавляла градус пафоса.

Мирослав и вовсе не впечатлился.

— Можно подумать, можно подумать… — пробормотал он в сторону. — У тебя сегодня ужин с потенциальными невестами!

— А я из конкурса выбыла, — призналась я, правда, изобразить сожаление не получилось.

— Почему? — поинтересовались и княжич, и Мирослав.

— Так… конкурс же. Я ничего не сделала для пользы города или что там еще надо было…

— А, это… формально сделали. Камеры отметили вашу работу с клумбами. Да и горожане проголосовали за то, чтобы оставить вас.

Вот… спасибо вам, добрые люди.

— Есть такое право у них, сохранить невесту на конкурсе, — пояснил Лютобор и руку протянул. — Привет, Зар, рад встрече.

Рысь вежливо подал лапу.

— Но пользуются им нечасто. Для этого надо, чтобы под петицией подписалась хотя бы треть горожан…

А она подписалась? Какие активные в Упыревке граждане.

— У нас много родичей… так уж вышло. И прямых, и не совсем.

— У оборотней сложные отношения, — поддержал Лютобор. — Он говорил, что браки у них недолгие? Так вот, многие женщины остаются в городе, при детях. Ну или с детьми… отцы оборотни хорошие, даже когда ребенок дар не принимает. Приглядывают. Помогают. Да и жить тут удобно, тихо, спокойно. Часто потом повторно замуж выходят. Другие дети рождаются… ну и вышло, что если копнуть, кто-то кому-то да родичем выходит.

Надо, наверное, благодарности преисполниться. А не выходит. Ведь какая возможность была с конкурса этого…

Нет, ну вот что с ними делать-то?

Ничего.

Зелье мое так и стояло, на полочке, где я его оставила.

Рысь.

И зелье. Ведь книга подсказывала. Опять же, почему мне, а не Наине?

— Почему? — спросила я у нее. Но страницы остались чистыми. Ясно, отвечать не станут. Хорошо. Попробуем иначе. — Его ведь приворожили? Того рыся? Но чем?

Тихий шелест.

И снова страницы раскрываются. На них рисунок, явно сделанный во времена стародавние, уж очень характерное, схематическое почти изображение. Две девицы с несуразно огромными головами склонились над котлом. На одной — длинные в пол одеяния, другая обнажена.

Обе — длинноволосые.

Над котлом поднимается пар. А над ним уже нарисован зверь.

И рецепт тут же.

Зелье сердечную страсть возжигающее.

Приворотное?

Не совсем… я веду пальцам по строкам. Волчеягодник, снятый после первых морозов. И змеецвет, о котором я только слышала. Кровь… не совсем понятна, чья. А нет, внизу уточнение. Девы невинной. И зверя, коего приручить надобно.

Зверя?

Стало быть не просто приворотное, а на оборотней рассчитанное?

А вот пыльцеголовник и сон-трава в нем как раз на то, чтобы зверя подчинить. Как и полуночная роса, которая со следа собрана. Непростой рецепт.

Закусываю губу.

Если так, то… эта Василиса Зара знала? Откуда? Хотя, если ведьма, то, наверняка, не из молодых. Надо было спросить, какого рода эта Василиса, и где училась. Некоторые ингредиенты очень специфичны. И если допустить, что росу с рысьего следа она при толике удачи получить могла, то вот шерсть и ус — уже сложнее. Стало быть, Зар доверял ей?

Или не ей?

А что, если зелье изготовила не она?

Кто?

Кто-то, кто жил достаточно давно, чтобы знать чуть больше остальных. Кто-то… хитрый и изворотливый?

Я дочитала до конца страницы.

Так и есть. Зелье работало, но заклятье держалось от луны до луны. Стало быть, и зелье требовалось подавать снова и снова. Оно, конечно, с зачарованного зверя и росы собрать, и шерсти надрать проще, но вот…

Я взяла бутылочку, книгу тоже подхватила и вышла в кабинет.

Что-то случилось.

Мир устроился напротив Люта и оба сверлили друг друга взглядом. Мрачным таким.

— Если драться станете, то в саду лучше, — сказала я.

— Прошу прощения, — Мир чуть склонил голову. — Мы не собираемся выяснять отношения…

— Здесь, — добавил Лют.

— И хорошо.

Я положила книгу на стол. К счастью, открывшееся мне заклятье не исчезло.

— Посмотрите, пожалуйста. Могли ли быть… — я отошла, позволяя Миру приблизиться. И Лют тоже не усидел. Только Зар остался спокоен. Лежал себе, лапу на лапу закинув, и голову поверх пристроил. Позевывал да щурился, будто все происходящее его и не касается.

— А пожалуй… — Мир выдохнул резко и зло. — Вот… тварь! Я снимок сделаю? Это… важно. Очень.

— Если получится сделать. Книга может и не позволить.

— Пусть сделают, — попросила я книгу. — Пожалуйста.

— Спасибо… о таком мы не слышали, — Мирослав сделал несколько фотографий, да и Лют не утерпел. Он коснулся страницы, наклонился, даже понюхал.

— Старая запись. Раннее средневековье ориентировочно…

— С чего ты…

— Рисунки. Характерные весьма изображение. Посмотри, с одной стороны кажутся схематичными, с другой — очень детальны. Манера написания опять же. Вот эти обозначения…

Палец Люта ткнул куда-то в сторону.

— И здесь… это переписано и, вероятно, с очень старого свитка. Видишь, знаки тут и тут?

Мирослав склонился.

— Кто…

— Василиса была сильной ведьмой?

— Да, но… сомневаюсь, что она могла бы сама. Сильная — да. Умная — нет. Самолюбивая. Самоуверенная. Но не умная. Другая бы куда осторожней пользовалась… а тут… почему мы ничего не почуяли?

— Не знаю.

— Заговор, — Лют провел пальцем по строке. — Видишь? Эти слова кажутся бессмыслицей, но лишь кажутся. Это тайное имя Велеса. А его слово для зверя…

— Закон.

Мир отстранился.

— Откуда она… если бы знала… или её родители… воспользовались бы и раньше. А больше ничего подобного и не происходило. Или я не знаю?

— Розалия, — я опустилась на пол возле рыси. — Она как раз была и сильной ведьмой. И старой. И опытной. И что-то такое могла уметь… даже записи не надо, сама вспомнила бы.

Взгляд у рыся все-таки человеческий.

— Она дала девчонке инструмент. Может, надеялась, что ваш брат отведет её к источнику. Или что эта Василиса подружится с Наиной? Или как-то сумеет на Наину надавить? Главное, что она помогла Василисе. А потом… потом назначила встречу.

И выпила душу.

Согласно условиям заключенной сделки.

Я не знаю наверняка, но подозреваю, что именно так все и случилось.

— Только почему книга не показала это заклятье Наине?

Я повернулась к книге. И не удивилась, увидев пустые страницы. Да, долг она исполнила… знать бы, кем поставленный. И вовсе вопросов не стало меньше.

— Рот открой, — сказала я рысю. — Пожалуйста.

Тот потянулся лениво так.

— Зар, не дури! — попросил Мирослав. — О матушке подумай… и вообще! Я, между прочим, до сих пор мечтаю…

Зар открыл рот.

А вот сколько лить-то? В рецепте о дозе ничего сказано не было. Как и о том, как эту дозу рассчитывать для рысей.

Хотя…

Отравы вроде нет.

Я и вылила все. А он проглотил. Закашлялся, правда, головой затряс, а потом вовсе вскочил на четыре лапы. Качнулся. И рухнул… твою ж…

Тело рыся пошло судорогой, потом еще одной. Рыся скрутило.

— Идем, — княжич подхватил меня под руку. — Не стоит… они этого не любят.

И уволок.

Книгу, к слову, я успела прихватить, а то… последнее, что я увидела, обернувшись, как бьющуюся в конвульсиях рысь окутывает туман.

— Я… я не хотела.

Княжич захлопнул дверь и спиной к ней прижался.

— Я не хотела!

— Все хорошо.

— Хорошо? А если он… если…

— Мирослав взял ответственность на себя.

А совесть мою он тоже на себя возьмет? Что-то очень сомневаюсь.

— На самом деле, как я понимаю, начался оборот, пусть и неконтролируемый, но это уже хорошо. Мир большой. То бишь сильный. Поможет. Поддержит. И если получится… оборотни тебя не отпустят.

— В каком смысле? — слезы, которые едва не посыпались из глаз, высохли моментально.

— В прямом, — вполне серьезно ответил Лют.

Из-за двери донесся протяжный крик, и не сказать, человеческий или звериный.

— Посуди сама. Двое из стаи обрели суженых. Мальчишка, который еще недавно умирал, того и гляди очнется и снова, будет уже не один.

— Он еще не очнулся. И… не факт.

— Шанс у него появился. А это много. Очень. Теперь еще и Зар. Его… очень любят. Он и вправду был бы толковым вожаком. Так что, если не Мир, то кто-нибудь да попробует привязать тебя прочнее. Но скорее всего именно Мир.

— Как?

— Замужеством.

— Да не собираюсь я замуж! — получилось чуть громче, чем хотелось бы.

— Скажем так… они довольно упрямы. И если решат, что так оно надежнее, то твое желание… они, конечно, примут во внимание, но постараются его изменить. Всеми доступными средствами.

Вот и делай после этого добро людям.

Или нелюдям.

— Не стоит бояться. Похищать и принуждать тебя никто не рискнет. С хозяйкой места это себе дороже…

— С какой…

— Есть места. Не просто места, а…

— Места.

— Именно. Такие. Особые. Силу таящие. А при них те, кто места эти хранят.

— Как Наина…

— Здесь не уверен. Когда-то — да… но вот… слишком много всего вскрылось. И вскрывается. Я начинаю думать, что Наина совершила нечто такое, что разорвало её связь с этим местом. Потому и сила у нее была, но… как бы не совсем. И книга ей не подчинялась. И ведьма эта опять же… хозяйка места почуяла бы неладное, а она вот… ни она, ни дед.

Лют замолчал.

Так мы и стояли, молча, вслушиваясь в то, что за дверью происходит. А там кто-то хрипел, сипел и кашлял. Причем, громко… и когда замолчал, то в дверь постучали.

— Мы уезжаем, — раздался голос Мирослава. — Я прошу прощения за причиненный беспорядок. И уберу все. Но…

— Погоди, — я встрепенулась, когда взгляд задержался на флаконах. — Еще два… не знаю, надо ли их пить, но если сварила, то возьми на всякий случай.

Лют отступил и дверь приоткрыл. И флаконы сам передал.

— Получилось? — тихо спросила я.

— Пока… сложно сказать, — Мирослав выглядел совсем бледно. — Облик вернулся, а вот с остальным… разберемся.

Надеюсь.

И они ушли. А мы остались. И я стояла, прислонившись спиной к двери, обнимая книгу и думая… да ни о чем не думая.

— Яна, — мягко позвал княжич. — Может… вернешься к нам?

— Нет, — я покачала головой. — Все… хорошо. Просто много. навалилось вот. Я справлюсь.

Я ведь всегда и со всем справляюсь. И сейчас как-нибудь.

Отойду.

Вот… чаю попью.

— Чаю сделаешь? — спросила я.

— Чаю?

— Сам же говорил, что в любой непонятной ситуации надо пить чай.

— Это да, — Лют улыбнулся. — Сделаю. Сейчас…

И сделал.

Мы сидели на кухне и пили чай. Крепкий, темный. И молчали каждый о своем, но все равно вместе. Я смотрела в окно и думала, что надо бы кусты постричь, что чубушник разросся, что спирея. И деревьями бы заняться. Яблоня старая совсем, тяжело ей. Но омолаживать лучше глубокой осенью, когда уснет она. Или по весне. Надо будет почитать, как оно правильно.

А лучше пригласить человека, который в яблонях больше моего понимает…

Еще бы пару грядок поставить, таких, высоких, я видела в интернете, да травами заняться. А то что я за ведьма-то на покупных? Пусть не все растет, но ту же мяту или вон ромашку с базиликом вполне осилю. И прочие мелочи.

Звонок телефона нарушил такую уютную тишину.

— Извини, — княжич поднял трубку. — Да…

Кто-то что-то говорил, он отвечал, а я… я все так же смотрела в окно.

— Мне… надо уйти. Следователя встречать… конкурс придется немного свернуть, — Лют убрал трубку. — Придумаем что-нибудь… концерт какой или там ярмарку. Ярмарка и так планировалась, просто сдвинем немного. Дед артистов пригласит. Объявим паузу.

Почему-то он выглядел донельзя виноватым.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Пауза мне не помешает…

И не только мне.

Наверное.

— Тут еще… — Лют не спешил уходить. — Прибыл отец Дивьяна. И он захочет встретиться. Ты не обязана…

Не обязана.

Если подумать, я много чего не обязана.

— Он вреда не причинит, просто человек своеобразный…

— А как мальчик?

— Пока без изменений, — Лют покачал головой. — То есть, Цисковская утверждает, что изменения есть, он уже и дышит сам, и сердцебиение, и что-то там еще… в общем, точно лучше. Но в себя не пришел.

Надо бы навестить.

А отца Дивьяна я не боюсь. И никого, пожалуй, больше не боюсь.

— Скажи… — я замялась, не зная, как сформулировать просьбу. — Твой дедушка сказал, что будет говорить с Игнатьевым…

— Он старший в роду. Ему и отвечать.

За темную ведьму, которую сам князь не заметил? И не только он. Что-то слегка перегибают они. И Лют все понял по моему взгляду.

— Ничего ему не грозит. Дед глянуть хочет просто. Мало ли что ведьма сотворить могла, вот и… а так дед просто зол. На себя прежде всего.

Ну да.

Верю.

— Так что ты хотела?

— Могу я… с ним встретиться? И с дочкой его. Правда, она беременная и… мы с её мужем когда-то… встречались. Но дело не в нем. В ней.

И я так и не поговорила с Ульяной Цисковской.

— Это… это связано с Розалией. Да и Цисковская пусть бы глянула обоих… я не собираюсь причинять ей вред. Просто…

Сама не знаю, зачем оно мне.

Но надо.

— Не думаю, что будет проблемой, — кивнул Лют. — А ты отдохни все-таки. Хорошо?

Отдохну.

— Еще мне нужно будет уехать.

— Куда? — он подобрался.

— Туда, где я родилась, — я потерла лоб. Усталость, отступившая было, возвращалась. И с нею — нудная головная боль. — Возникли… вопросы. Не знаю, найду ли я ответы, я там не была целую вечность. Но теперь… просто чувствую, что надо. Хотя бы для себя.

— Я отвезу. Если подождешь до завтрашнего дня.

— А…

— Или Мирослав, хотя, конечно… лучше я, — княжич протянул руку и коснулся щеки. Его сила была мягкой, что облако. — Ложись спать. Увидишь, все образуется.

И я легла.

И сон был в кои-то веки спокоен. Кажется, где-то там, за гранью сознания, шелестели листья великого дуба, напевая колыбельную. И было так хорошо, как бывает лишь в детстве.

Глава 41

Проснулась я ближе к двум часам дня от голода, а еще от настойчивого дребезжания телефона. Трубка лежала рядом и я, дотянувшись до нее, почти не удивилась.

Еще один незнакомый номер.

Посмотрела.

И сбросила.

Раньше я себе подобного не позволяла, но теперь… в ушах еще стоял шепот листьев, в животе была пустота, которую я и заполнила кофе с бутербродами. А потому, когда позвонила Свята, я была, если уже не в норме, то почти.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — голос Святы звучал ровно, что уже настораживала. — Ты… дома сейчас?

— Дома.

Я прислушалась. Нет, у забора никого…

— А ты могла бы приехать к Дивьяну?

— Ему хуже?

— Нет, но…

— С тобой все в порядке?

— Да, просто… отхожу еще. И в голове полная каша. Деда сказал, что проклятие все… в смысле, что нет его. Вода смыла. Или что ведьма померла. Поэтому не страшно, просто… просто оно как-то надо все пережить. А оно не переживается, — выдохнула Свята. — Но со мной Горка. И Мор тоже… и все будет хорошо. Папа пообещал, что учиться отпустит теперь. Но мне теперь почему-то никуда и не хочется.

— Пройдет, — сказала я. — Ты уже на месте?

— Да.

— Тогда скоро буду.

Я почистила зубы. Достала джинсы, старые, потому как новые были не в том виде, который годится для визитов. Количество одежды стремительно таяло, и кажется, надо бы в магазин заглянуть.

Обязательно надо.

Госпиталь все так же дышал покоем. Запахи и те не переменились, зато в холле появилась четверка типов одинаково характерно-квадратной наружности. А черные костюмы и вовсе делали из них близнецов. Старший шагнул ко мне.

И отступил.

— Вас ожидают, — произнес он, любезно открывая дверь.

Уже страшно.

А пятый, за дверью обнаружившийся, и провожатым стал. Это хорошо, потому что куда идти, я помнила смутно. Да и в прошлый раз мы вниз спускались, теперь же наверх поднялись, на второй этаж.

И палата другая.

Просторная.

Окна распахнуты настежь, и пахнет внутри не столько больницей, сколько летом. Земляникой вот, горка которой возвышалась на блюде. Молоком. Теплом и солнцем.

Одно не изменилось — бледный парень в слишком большой для него кровати. И девочка, которая тоже побледнела с прошлого раза, что парня этого за руку держит. Лицо у нее заострилось, а в глазах поселилась тоска, будто она уже все для себя решила.

Или не для себя.

Свята сидела на диванчике у стены. С одной стороны от нее устроился Гор, растрепанный и мрачный. С другой — Мор. Этот насупленный и явно готовый сражаться со всем миром.

Мирослава не было.

Была женщина в бледно-розовом костюме. И мужчина.

Отец Дивьяна.

Вот в кого у него такие золотые глаза. А так не похож… совсем. У мужчины узкое лицо и черты какие-то вроде бы правильные, но смотришь и не по себе становится. Сглаженные… змеиные?

Пожалуй.

У змей нет лиц, но теперь я в этом сомневаюсь.

— Доброго дня, — сказала я.

Взгляд вот горячий. Прямо видно, как внутри него кипит и бурлит сила, норовит выброситься, да и сдерживается он едва-едва.

Может, и вправду кого из стаи кликнуть?

Или… нет.

Справлюсь.

— Доброго, — мужчина ответил не сразу. На меня он смотрел пристально. А я на него. И золотая змейка на щиколотке сжалась, то ли предупреждая, то ли… не знаю.

— Яна, — сказала я, протянув руку. Её взяли осторожно, бережно даже, а вместо того, чтобы пожать, поднесли к носу. И мужчина, наклонившись, сделал вдох. Глубокий такой. А потом взял и лизнул кожу.

Что за…

— Извините, — руку отпустили. — Иногда сложно… совладать. Бальтазар. От вас пахнет золотом.

Да?

А руки я вроде мыла.

— Очень старым, даже сказал бы древним золотом. У него особый запах. Очень навязчивый. Отделаться не так легко… а для меня он весьма привлекателен.

— Ничего страшного, — руку я все-таки убрала, еще подумала, что стоит ли её вытереть или же сочтут за оскорбление. — Кажется, понимаю, но… вам ведь не это нужно было.

— Вы можете помочь моему сыну? — заговорила женщина. Она подошла и встала рядом с мужем. Странная пара. Он высокий, худой и страшный. Она же красива именно своей гармоничностью. И даже горе не забрало этой красоты. Вон, седина и та смотрится правильно.

— Не знаю, — я теперь смотрела на нее. И от надежды, что виделась мне в её взгляде, было стыдно. Будто я пообещала что-то, чего сделать не могла. — Я ведь на самом деле не слишком разбираюсь во всем этом. И мне просто повезло. Соединить.

— Вам, — прозвучало почти обвинением. — Почему Наина не увидела этого вот?

Бальтазар указал на Марику, которая, кажется, ничего не видела, а если и видела, вряд ли осознавала происходящее.

— Столько лет впустую. Если бы раньше её нашла, шансов было бы больше. Они оба истощены до крайности…

И почти подошли к грани, из-за которой нет возврата.

За ней серая-серая земля.

И серое небо.

И пустошь… или что-то иное еще есть? Не может быть, чтобы это поле было для всех.

— Бальтазар… — с легким укором произнесла женщина.

— Не стоит, — он накрыл руку жены ладонью. — Наина мне еще тогда показалась… что-то с ней не то было. Ну да ладно. Чего ты хочешь взамен, Яна Ласточкина?

— Ничего.

— Деньги? Золото… хотя предлагать золото тому, к кому оно само в руки просилось, смешно. Но пускай. Земли? Имя?

— Хватит, — отрезала я. — Я и вправду не знаю, что могу сделать. Я… посмотрю, но… я в этом городе всего пару дней!

А кажется, будто жизнь прошла.

— И сила моя дареная…

И в книге, в которую я заглянула перед тем, как уйти, тоже пусто. Я же честно рассчитывала на подсказку.

— Поэтому… не знаю.

Я обошла Змеиного князя — а теперь чуялась сила, от него идущая — и приблизилась к кровати. Мальчишка и вправду дышал сам. И верю, что сердце его стало ровнее биться. Вот только не само собой. Он тянул жизнь из Марики. Потому-то та и побледнела.

А где её родители?

Не пустили?

Сказали ли им вовсе, где дочь искать?

— Где её родители? — задала я вопрос вслух. — Вы им сказали?

— Да, — ответила женщина. — Мы… решили по очереди здесь быть. Сейчас наше время. Не думайте, мы не чудовища… просто… появилась надежда. Впервые за годы появилась хоть какая-то надежда.

Только знать бы, какая.

Я вот взяла с собой воду, ту, которая живая и мертвая. Но сейчас отчетливо понимаю, что не поможет. То есть, раны она зарастит. И жизнь задержит. В теле. Тела могут жить годами, только вот душу в них как удержать.

— Марика? — я взяла девушку за руку. — Марика, ты меня слышишь?

Взгляд неподвижен.

— Марика, — я сжала руку.

— Еще вчера она разговаривала… очень милая девочка… такая хорошая… славная.

— Марика! — я добавила чуть силы в голос. И она обернулась ко мне, нехотя, словно через силу. — Что ты видишь?

— Зеркало. Опять зеркало… ненавижу зеркала. Я их боюсь! Но он там… темно. И свечи… и темноты боюсь. Свечи вот-вот догорят.

— Что… — Бальтазар качнулся к нам.

— Замолчи! — надо же, а эта хрупкая женщина вполне себе командует жутким мужем. И главное, он послушно замолкает.

— Времени осталось мало. Свечи — это сила…

Думай, Ласточкина, думай. Голова — она ведь не только для того, чтобы в нее есть. А ты… ты сможешь. Если вода не годится, живая да мертвая, то должно быть другое средство.

— А его ты видишь? — я помешала Марике повернуться.

— Да, у него глаза золотые.

— А он тебя видит?

— Да.

— Ты можешь коснуться его?

— Н-не знаю… надо подойти. Ближе. К зеркалу.

— Подойди.

— Страшно, — всхлипнула Марика. — И темно… совсем темно… а еще там шелестит что-то… как чешуя. Чешуя скребется… а я змей боюсь.

— Змей?

— Там, в темноте… змеи, змеи… боюсь. Очень.

Пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули.

— Не бойся. Змеи не причинят тебе вреда.

Если отец полозовой крови, то и в сыне она будет, пусть даже и забита той, другой, оборотнической. Но вот змеям открыты многие дороги…

Так.

Змеям.

Я стянула браслет с ноги, вложив в руку Марики.

— Чувствуешь?

— Теплая.

— Это моя змея. Она поможет.

— Светится… и она не страшная.

Браслет вдруг расцепился, и золотая змейка скользнула, обвив запястье Марики.

— Совсем не страшная… тепленькая. Разве змеи теплые?

— Еще какие.

— И не склизкая… — она высвободила и вторую руку, осторожно коснувшись чешуи. Но судя по взгляду, Марика все одно была не здесь. — Мягкая, как… как бархат… золотой бархат… я платье себе на выпускной хотела из золотого бархата, но дорогой безумно. Ткань и еще шить, если на заказ.

За спиной кто-то фыркнул и сказал в сторону… в общем, что-то да сказал.

— Иди за ней, — сказала я. — За змейкой. И другие не тронут.

— Да…

— К зеркалу.

— К зеркалу, — эхом повторила Марика. И дернулась было. Это она идет, там во сне. А вот вытягивает руку, будто касаясь чего-то. — Оно неправильное… и держит. Его держит.

— Крепко?

— Он устал.

— Конечно, он там давно.

— Сил не осталось. И у меня.

— Остались. Надо только…

— Мне туда?

— Нет, — я покачала головой, пусть даже Марика меня не видит. — Змейка, пусть она пойдет. Она почует его.

Что я творю?

Это ведь не игра, в которой можно взять и все откатать обратно, до последней сохраненки. Здесь и шанса-то второго не будет.

Змейка?

Зеркало?

Обряд, который… сила моя. Да, именно она будет связующей нитью. Я питаю змейку. И Марику. И на парня хватит. На какое-то время точно хватит.

— Ой, ниточка…

— Не трогай, — попросила я. — Зови его…

— Как?

— Как-нибудь. Можно, не вслух. Можно про себя, он там услышит.

— Особенно, если зеркало потрогать… там темно-темно. И страшно тоже. А она проползла и…

Сила уходила, я вот не видела ни зеркало это, ни то, что за ним, просто сила уходила словно в никуда. Но я давала, держала вот девчонку за руку и давала. Столько, сколько понадобится.

А она тоже сидела, чуть покачиваясь взад-вперед, и губы шевелились. Стало быть, разговаривает, не здесь, но…

— Зеркало! — мысль была логичной донельзя. — Зеркало нужно! И побыстрее…

— Какое?

Спорить Балтазар не стал, как и выяснять.

— Любое. Большое желательно. Свечи…

Если попробовать воссоздать тот ритуал? Правда, кладбищенских черных, на человечьем жиру у меня нет, но обойдемся без них.

— Свечи. Таз с водой. Вода любая. Еще что-нибудь острое, кровь отворить.

Все появилось, если не во мгновенье ока, то весьма быстро.

Зеркало притащили, подозреваю, чье-то. Уж больно роскошное — в полный рост да в раме тяжеленной. Свечи заговоренные из аптеки, благо, здешняя была широкого профиля.

Я расставила их.

— Он не может пройти там… — пожаловалась Марика.

— Хорошо, попробуем другой путь, — я зажигала свечи одну за другой. Людей бы… или нет, не мешают. А помочь, если вдруг что не так… не думать о том, что что-то пойдет не так.

Все будет хорошо.

Вода.

Трав нет, но есть кровь.

Марики. И Дивьяна, которого отец осторожно переносит на пол. Я чувствую на себе его взгляд, и сомнения чувствую, и прав он, я понятия не имею, что творю.

Но творю.

Укладываю его.

И Марика садится рядом. Свечи. Зеркало. Вода и кровь. Она растворяется в тазу, а я добавляю своей. Вот так… и чувствую что-то… что-то очень рядом.

Слова заговора льются, причем я точно не читала его прежде, может, где-то попадался… и заговор такой, судя по словам, совсем деревенский…

Про остров Буян.

Камень-алатырь.

Путь затворенный, тропа тайная. И вот уже не вслух говорю, шепчу, нашептываю, завязываю воду силой своей, заговариваю да скрепляю.

Так оно…

И дрожит идет рябью темная поверхность зеркала. И из нее выглядывает… кто? Что? Не важно. Главное Марика вдруг подается вперед, выбрасывает руки, которые в зеркальную гладь по самые локти уходят. А потом дергает на себя и зеркало тянется, тянется за нею соплями стеклянными, не желая отпускать то, что ему принадлежит. И звенит, гудит что-то внутри, что-то злое, тяжелое. Я же онемевшими руками поднимаю таз. До чего тяжелый… вроде воды на донышке.

Поднимаю и выплескиваю на эту гладь.

— Отдай! — кричу тому, что скрывается. — Не твое!

И в ответ раздается звон медный, да такой, что глохну и не только я. Кажется, сгибается вдруг полозов правнук, зажимая руками уши. Охает и падает на колени жена его.

Мор кричит.

И не только он, но по-за звоном медным не слышу ничего. И когда звон становится невыносим, зеркало лопается изнутри. Оно разлетается мелкими осколками, я только и успеваю, что глаза закрыть да руку вскидываю, в которую стекло впивается.

Твою ж…

Помогла, называется.

Зато звон стихает. И все стихает. И в этой тишине слышно сиплое натужное дыхание. Чье? Не знаю. С трудом отрываю руку от глаз. Крови сколько… порезы неглубокие, но много. И не только у меня.

— Ой, — Марика трогает пальцами лицо и кривится так, что того и гляди расплачется. — Что… я… я…

Взгляд её растерян.

Ну она явно уже не там, где была. Где бы она ни была. А я подползаю к мальчишке и трогаю его за руку. Теплая. Пульс бы еще нащупать, потому что если он… живой. Пульса не слышу, но слышу как стучит в груди его сердце. А еще он от моего прикосновения вздрагивает. И глаза открывает.

Открывает и смотрит.

На Марику.

И взгляд такой… шальной, безумный слегка.

— Ты… красивая, — он шепчет едва-едва слышно. — К-красивая… я… г-гховорил ему, что… с-сокровище найдем… найдем… н-нашли.

— Дивьян! — этот крик заставляет меня вздрогнуть и окончательно очнуться.

Что бы я там ни сотворила, это помогло.

А вот змейка потерялась… или нет, я увидела блеск чешуи на запястье Марики.

И на втором, Дивьяновом.

Не потерялась. Я хотела связать их, чтобы вытащить мальчишку, вот и связались. Силой моей. И змейкой, чем бы она ни была. Жаль, конечно, подарок. Но зато они живы.

Оба.

И я жива.

И это же хорошо. Отползаю. Кто-то помогает подняться. Гор? Он хмур.

— Вы целы?

— Вполне, просто стеклом посекло.

Повезло, что в глаза не попало. Да и вообще повезло. Нет, надо что-то с этим делать… в смысле не с моим стремлением помочь, а с тем, что помогать лезу, не разобравшись.

Учиться…

У кого и чему?

— Боги, — голос Цисковской заставил вздрогнуть. — Вас совершенно невозможно оставить без присмотра…

Меня ощупали.

И отпустили.

И каплей силы не поделилась, хотя могла бы… но с другой стороны, кто я? Вон, над мальчишкой склонилась, хлопочет. И отец его что-то слушает. И матушка.

— Пойдем отсюда, — тихо сказала я Гору.

— А…

— К нему тебя все одно сейчас не пустят.

— Да. Наверное. Отец… его считал, что это я виноват.

— Ты его силой тащил?

— Это его идея была, — Гор не отпускал мою руку. А рядом Свята встала, и Мор. И как-то стало тепло. Мор и платок подал, пусть мятый и кажется, карамелькой пахнущий, но все одно спасибо. — Он… сказал, что место одно почуял. У него отец из полозовичей. Чует иногда сокрытое…

Мы вышли из палаты.

Люди в черном останавливать не стали. Их больше волновало то, что в палате происходило.

А мы…

— Мне бы воды умыться, — сказала я.

— Тут внизу фонтанчик есть, — Свята нервно оглянулась. — Питьевой. Или в туалет можно.

— Див и предложил… сказал, что точно что-то есть, но один не справится. Я деду хотел сказать…

— Не сказал?

— Див… он смеялся, что я со всем к деду. Что как маленький.

Подростки.

— И еще, что если дед узнает, то запретит. Или сам полезет, заберет. А оно наше. Только.

— А металлоискатель? Твой отец говорил, что ты его сделал.

— Да не совсем, чтобы сделал. Там простая такая схема. Та штука, которую Див нашел, она не из металла. И я тоже почуял, но смутно так. И он тоже… вот. Я и подумал, что если поработать, то можно перенастроить. Ну, чтоб на силовые потоки реагировал. Только… не помню. На самом деле не помню. Помню, как мы поехали.

— Без нас, — проворчал Мор.

— У тебя тогда… ну, дядька Мирослав забрал… сказал, что… период сложный.

— Это да. Но могли бы и подождать.

— И было бы трое лежащих, а не двое, — резко осекла я. — Извини.

— Ты права, — Гор потряс головой. — Я должен был сказать… спросить… а мы полезли. И вот.

Тут я промолчала.

А умылась в туалете, благо, имелась вода. Да и почистилась, оно несложно, когда сила есть. Стоило закрыть глаза, сосредоточиться, и тело само сделало.

Ведьму сложно убить.

Тем паче стеклом. Хотя да, попади в глаза, пришлось бы помучиться. Но нет, опять повезло.

А змейку все одно жаль.

Или нет?

Я снова отерла лицо. Раны пусть не затянулись до конца, но хотя бы не кровят. К вечеру только бледные пятнышки от них останутся. А к утру и это пройдет.

Хорошо, когда сила есть.

Глава 42

Следователь, которого сопровождал княжич Лютобор, отыскал меня ближе к вечеру. Был он вежлив, степенен и спокоен. И вопросы задавал такие… общие.

И меня выслушал весьма внимательно. Беседу, правда, записал на диктофон, сказав, что для расследования надо. Ну мне не жалко.

Протоколы, к слову, мне уже готовые протянули.

Я прочла и подписала.

— Дело пока не закрыто, — следователь поглядел на княжича, который просто сидел в стороночке, делая вид, что он здесь лицо совершенно случайное. — Однако, сколь мне кажется, претензий со стороны закона к вам не будет. Напротив…

Правда, что именно «напротив» он не сказал.

Вежливо откланялся.

А вот Лют остался.

И в холодильник полез.

— Извини…

— Когда нервничаешь, то ешь много?

— Это да… будешь?

— Буду.

Сила возвращалась, но как-то медленно, и оттого ли, от чего иного, но я снова чувствовала себя вялой и сонной. Есть и то не слишком хотелось. Тянуло не спать, скорее уж забраться в кресло, обнять себя и сидеть, сидеть, не шевелясь.

Я и забралась.

И не заметила, как кто-то набросил на плечи плед. И даже, кажется, задремала, потому что, когда проснулась, за окном было темно, а на кухне — пусто.

От княжича остался пакет с едой, что характерно, уже знакомый, от княжеского повара.

И записка.

«Не решился будить. Вынужден отъехать. Буду, как только смогу».

Я перечитала её трижды.

Вздохнула.

И доползла до стола. Сонное оцепенение никуда не делось. То ли нервы это, то ли просто усталость накопилась, а может, что-то еще… главное, ела я, не особо разбирая, что именно. И поев, добралась до постели, в которую и рухнула.

Спала опять без снов.

А разбудил меня телефон. Тренькнула СМС-ка.

«Приходи. Есть разговор. Афансьев».

Надо же, объявился.

Я села.

Потянулась. За окном светало. Время — начало седьмого. Но я, кажется, в кои-то веки выспалась. Значит… значит, надо идти. Главное, можно не уточнять, куда.

Сама знаю.

Луг. Лес. Все знакомое до боли. И тень дуба падает на плечи. А с нею — и прохлада. Шелестят листья под ногами, и над головой тоже.

Иду.

Переступаю через корень, который змеею выскальзывает из-под земли, чтобы в землю же уйти. И дохожу, глажу ствол, удивляясь бархатистости коры. А потом замечаю человека, который сидит на одном из корней, прислонившись спиной к стволу. Глаза его прикрыты и человек кажется спящим.

Но он не спит, я знаю.

И он знает.

— Привет, Ласточкина, — голос Афанасьева глух. — Неплохо выглядишь.

— Спасибо. И… здравствуй, наверное.

Мне не страшно.

Неловко немного, будто я случайно подсмотрела за… сама не знаю, зачем.

— Поговорим? — я осматриваюсь и нахожу еще один корень, на который удобно сесть. А можно сразу и на листья, они сухие и мягкие, что перина. — Давно ждешь?

— Не особо.

Глаза у него уставшие. И сам он тоже устал. От лет прожитых, от жизни. Я зачерпнула листья, подняла их и позволила упасть.

— А если бы я не пришла?

— Ты же пришла, — Афанасьев пожал плечами. — Ты изменилась.

— Пожалуй.

— Это хорошо. Все меняются.

— И ты?

— И я.

— Расскажи, — прошу, не требую, потому как не имею права требовать что-то. Но Афанасьев тяжко вздыхает. И руку свою прячет под выцветшую джинсовку. Ткань почти белая, а кожа — смуглая. И это режет глаз.

— Сложно… ты, извини, что так… — он провел ладонями по волосам. Короткие. И седые. Сквозь седину просвечивает темная же кожа головы. — Получилось.

— Я не в обиде.

Да и вправду, чего обижаться?

— Сейчас, — Афанасьев привстал и вытащил из-под куртки пластиковую папку, которую мне протянул.

— Что это?

— Документы. На дом. Дарственная и все такое… оно, конечно, и так твой, но с документами, знаю, тебе будет спокойнее.

Папка повисла в воздухе.

— Бери, бери… я там все одно жить не смогу. А ты, гляжу, и прижилась. Дом хороший, старый… ему помощь нужна.

Улыбка у Афанасьева виноватая.

— Тут все по закону… если не веришь, к князю сходи.

— Верю.

Брать все-таки как-то… не знаю.

— Ты его продать мог бы.

— В теории, конечно, да, — не стал спорить Афанасьев. — Мне и предлагали. Еще когда Наины не стало, так Цисковская вышла. И дом купить хотела, и землю, и все-то… потом еще из Ковена. Тебя будут звать. Ну, чтобы вступила. Обещать там всякое… не особо верь. Там, как везде, за вход — рубль, а выйти — червонец, да и то не отпустят.

Мне? В Ковен? Не то, чтобы невозможно вовсе… раньше я о таком не думала. Мне и профсоюза хватало, в который ежемесечно отчисления шли. А Ковен, он ведь для тех, у кого род и дар крепкий, и делами они занимаются куда как серьезными. В Ковене участковым ведьмам не место.

Но теперь…

Да, пожалуй, если захочу, могу попробовать вступить. Но захочу ли?

— Так почему не продал?

— А толку? Цисковская все одно войти не смогла бы. Эти документы — людское. Правила, законы… тут же все по иным живет. И нарушать их не след. Да и князь бы не дозволил. Дом этот продать или передать, или еще чего сделать, только с их дозволения можно. В смысле, родового. А он бы не дозволил. Сам бы, конечно, компенсацию выплатил, да… но деньги мне никогда особо не интересны были.

— И поэтому даришь?

— Отдаю. Дом тебя принял. А ты его. Стало быть, он твой. Все просто.

Ну да, куда уж проще-то.

И все одно не понятно.

— Наина… бабка моя многого натворила. Да и я сам, как выяснилось, не лучше. Так что, считай, долг отдаю. Не тебе — людям. Городу вот.

Афанасьев потер щеку. А щетина-то немаленькая. И как долго он по лесам прячется? И прячется ли…

— С чего все началось?

Я положила папку на колени.

— С чего… с той истории, когда некий княжич влюбился в ведьму. А она в него. И все там вышло криво да косо… — Афанасьев поглядел на меня искоса.

— Знаю. Сказывали, — кивнула я. И он вздохнул с облегчением. — Как им помочь?

— Без понятия, — Афанасьев руки поднял. — Силой клянусь. Именем и душой. Я… ж ведьмак, мне многие пути закрыты. Что бабка рассказывала, то рассказывала. Только… она как-то упомянула, что помочь можно, да цена неподъемна.

Ясно.

Но в теории можно. Хотя… если старая и опытная ведьма цену неподъемною назвала, то стоит ли мне пытаться?

Афанасьев чуть качнулся, будто встать пытаясь, но усидел.

— Так вот… тут многое сошлось. От века род Афанасьев тут стоял, землю эту хранил и силу с того получал. Ведьмин род, женский… и тут снова я знаю малость. Кто будет с выродком секретами делиться. Наина на эту тему говорить не любила. Да и отношения с нею сложные были. Вот вроде речь придумал… а как до дела, так все слова из головы-то и повыпали.

— Я не тороплю.

— Оно-то да, но… в общем, Наина как-то обмолвилась, что проклят род Афанасьев.

— Кем?

— Князем? Его родней?

Змеедева про проклятье ничего не говорила.

— Или, может, той девчонкой, которая вдруг осиротела…

— Какой?

— Той, которая стала женою княжеской.

Дева знатного рода с правильными родственниками?

— Я пытался искать что-то, да только сама понимаешь, времена стародавние, мало что сохранилось. Вон, целый город сгинул, а люди спорят, был ли он вовсе. И князь то ли существовал, то ли не очень. Подвигов не совершал, земель не захватывал, а что тут, в глуши лесной происходило, не так уж интересно. Про женщин в летописях вообще редко упоминают. Я даже не уверен, что в ней дело.

А ведь верно.

Был князь.

И ведьма.

И была та, которая стала князю законной женой. И ведь не просто приехала… от рождения дочери ведьминой до беды год прошел. За год многое сотворить можно.

— Я даже имени её не узнал, — пожаловался Афанасьев. — Просто вот… кому еще проклинать-то?

Молчу.

У меня вот мыслей и вовсе нет.

— Да и само проклятье женское какое-то… мол, не знать нам любви.

И вправду женское.

Даже девичье, я бы сказала. Человек постарше чего другого придумал бы. Бед, болезней… а любовь? И без нее люди неплохо живут.

— С того и пошло, что если влюбится ведьма рода Афанасьева, то всенепременно неудачно. Или сама сгинет, или возлюбленного сгубит, а после сгинет.

По спине поползли ручейки пота.

— А ты…

— Сама понимаешь, тут проверить сложно. Но… я как-то интереса ради глянул семейный альбом. Вот, что Наина, что мать её, что бабка замужем никогда не были. И мужиков в доме не водилось. И Наина обмолвилась, что матушке моей надобно было старым порядком, на юга отправиться, там отыскать мужчину какого потолковей. А после вернуться, чтоб уж дома дитя растить. Думаю, так и делали.

— А ваша мать…

— Из дому сбежала. Упрямая… наша беда в том упрямстве. Я вон тоже… бывает головой все понимаю, а сил переступить через себя нет. Вот и остаюсь дурак дураком. Но не о том. У Наины характер был тяжелый даже для ведьмы. Уж вроде меня она любила… действительно любила, но все одно не могла с собой справиться. Все-то ей надо иначе, по её разумению, переделать. С ней, если кто и мог сладить, то только князь. Да и то… так вот, матушке, как понимаю, жилось нелегко. При том, что сама она тоже с норовом. Вот и взбрыкнула, когда Наина снова стала её жизни учить. Сбежала из дому.

И поступила куда-то там.

Не помню, куда.

— Она бы вернулась. Тут дело такое… сила тянет к дому. Даже я, хоть и не привязан, а все одно вдали тосковать начинаю. Не сразу, но… раз в пару лет приехать должен. У мамы все куда сильней было. И злила её эта привязь. А еще любовь вот. Ведьма, когда влюбляется, она совсем разум теряет.

Это да. Это я могу подтвердить.

— Не знаю, любил ли её мой отец или как… я его не застал уже. Главное, что матушка с отцом явились благословения Наины спросить. Уже после того, как расписались, но все равно.

— Дай догадаюсь, она не благословила.

— Ссора вышла. Наина требовала развода. И чтобы матушка при ней осталась, глупости позабыла… ну и в целом, слово за слово, многое друг другу наговорили. А после Наина сказала, что сила все одно заставит вернуться. Что возьмет свое. Что отец мой по-за матушкиного упрямства глупого сгинет смертью мучительной, а ей с тем век жить будет.

Вот…

Сложный человек? Хорошая отговорка, если подумать. Сперва говоришь окружающим гадости, а потом руками разводишь, вроде как не специально.

Просто сложный.

Человек.

И характер сложный.

А как по мне, то заигралась эта Наина в царицу деревенскую. Если к ней тут, как ко мне, с почтением и уважением, то оно и вправду загордиться недолго, увериться в собственной правоте с уникальностью вкупе.

— Матушка тогда и пошла в рощу, чтобы отречься от силы да рода…

Афанасьев потер подбородок.

— Кровью слово запечатала… сильна была в ней обида. Ну и любовь. Любовь — штука такая, она покрепче любой иной отравы будет.

Молчу.

Что сказать? А я бы, если б Гришка попросил, отказалась бы от силы? Не знаю… страшно думать о таком. Но… в голове крутится-вертится.

— Они уехали. Тогда времена были такие, что мир кипел. Сперва на востоке жили, после уж Севера… там-то матушка болеть стала. Сперва одно, потом другое… зараза не сильно опасная, муторная скорее. Ну да отец мой уже чин имел, вот и решил, что климат не подходит. Переехали к родителям его, под Москву. Вроде оно и наладилось. Матушка забеременела даже. Очень рада была… и он рад. Его убили незадолго до моего рождения.

Афанасьев чуть помолчал.

— Она не говорила. Сам уж выяснил. Отец на востоке когда служил, то крепко там рубиться приходилось. Порядки старые ломал, закон насаждал да слово императора. Ну и кровниками обзавелся. Вот и нашли его… там протоколы такие, что… матушка чудом тогда уцелела, будь она дома, то и её не пожалели бы.

Он коснулся пальцами коры.

— Она же ж к Наине отправилась. Мириться. Решила, что внучке Наина порадуется. Да и остыли обе. И гостила матушка, пока… не сообщили. Они ж не только отца положили, но и родителей его, и брата с женой да детьми. Громкое когда-то дело было. Всех нашли… точнее как, нашли… Наина, может, отца и не жаловала, но и простить подобного не пожелала. А знала она многое.

Вспоминая заклятье, которое мне книга показала, верю.

— Исполнителей-то сразу взяли, но дальше дело застопорилось. Не принято там говорить… ну да Наине и силе слова не нужны. В тот год, я потом уже архивы поднял, четверо весьма уважаемых людей скончались. Может, оно и совпадение, да только не одни они ушли, с сыновьями да внуками… там-то тоже начали искать. Чем бы оно закончилось, не знаю, да князь вмешался. Ездил туда, на Восток, говорил с кем-то… там тоже владетели ест. Вот и притихло. Ну то не наша история.

Киваю, хотя… я бы, пожалуй, не отказалась узнать. Любопытство не только кошку губит, но и женщину. Поэтому молчу.

Слушаю.

— Матушке еще во время разбирательств в больницу угодила. Где и провела почти полгода… сперва в общем отделении, а после того, как я родился, то… в общем, она с собою покончить пыталась. Теперь-то к этому иначе отнеслись бы. А тогда ведьма, пусть и почти без сил оставшаяся, да с неустойчивой психикой, это опасно. Её и закрыли. Наина ничего не смогла сделать. Князь… отказался, сколь знаю. Он пусть и жалел маму, но…

Ведьма с неустойчиво психикой — это на самом деле опасно.

— Озаботился, конечно, чтобы и больница была лучшая, и врачи, и палата… но все одно. Вышла она тихой, задумчивой. Сперва вовсе говорила мало, но там уже как-то отошла, отогрелась. В город вернулась. Знаю, Наина хотела, чтоб матушка с ней жила, да та отказалась наотрез. На это еще хватило сил. Дальше жили… как-то. Матушка меня любила, помню. Но все время была мыслями словно и не здесь. И жизнь из нее утекала, что вода из мешка дырявого.

— А Наина…

— Приходила. Пыталась что-то сделать… даже к дубу вот водила, обряд проводила, в род снова принимая.

— Не вышло.

— Матушка сама от силы отреклась. Слово было сказано. И не приняли её. Пожалели, но… знаю, что она себя виноватой считала. Уверилась, что отца не люди убили, а проклятье. И её любовь.

— Думаешь…

— Думаю, что порой сложно сказать, где правда, — жестко ответил Афанасьев. — Ты вон наследовала, тебе и выяснять.

Ну спасибо!

Хотя… я ведь не собираюсь влюбляться, так? А в остальном план-то неплохой. Устроить себе отпуск на югах, там отыскать кого… что-то мне уже тошно.

И головой трясу.

Нет, я уж лучше до конца своих дней сама… кота вот заведу. Надеюсь, если полюблю кота, то ему-то мучительная смерть не грозит?

— Тут я по-всякому пытался. И так, и этак… если уж ведьмы беречься стали, от счастья отказываясь, то проклятье точно было. Но сама знаешь, у любого проклятья срок свой. А тут… сколько сот лет прошло? Могло статься так, что повывелось это вот проклятье. А ведьмы рода Афанасьева…

Он, к слову, говорит так, словно бы сам этого рода не касается.

—…они привыкли к новому порядку. Или боялись нарушить. Матушка вот решилась…

Но вышло хреновато.

— И тут не скажешь, проклятье ли отца сгубило, или же просто судьба такая.

— Почему ты Афанасьев?

— В смысле?

— Твоя матушка ведь замуж вышла и от рода отреклась. И стало быть…

— Совпадение, — Афанасьев усмехнулся. — Случается… они так и познакомились. Поступала она. И в списках фамилию искала. И он поступал. Тоже фамилию нашел… она говорила, что сразу посмеялся, мол, замуж хорошо будет идти, фамилию менять не надо. Как в воду глядел… я тоже Афанасьев, но не этого рода, выходит.

Путаница.

И бывает. Фамилия, может, не самая распространенная, но и редкою не назовешь.

— Наину это тоже злило. Вот… когда матушки не стало, она попыталась меня к себе забрать. Да надолго не хватило. Я еще тем пакостником был. Она же привыкла жить одна.

— А мне сказали, что сила…

— Это для всех объяснение, — отмахнулся Афанасьев. — Городок маленький. Все про всех знают. И не поймут, что дитё у других людей растет. А тут вроде как и причина веская.

Что тут скажешь.

И вправду веская.

Куда уж более веской-то.

— И хорошо, что решилась. А то бы… говорю ж, характер у нее был не тот. Но… — он все-таки поднялся. — Любила она нас. И дочь свою. И меня… и по-за ту любовь силы лишилась.

Вот теперь сходится.

Глава 43

— Что-то она сотворила… в тот год матушка моя слегла. Мне было года три-четыре, но я помню все. И то, до чего она слабой была, бледной. Что с кровати не вставала почти. Что целители лишь руками разводили. И шепоток за спиной. И то, как мать Марка в доме поселилась, ухаживала и за мной, и за ней. А там Наина появилась. И матушку мою забрала. На три дня. Когда же вернулись, то матушка моя почти и выздоровела. Даже веселой стала. Правда… днем. Ночью слезы лила, во сне. А проснется — и не помнит ничего. Наина сделала что-то и наверняка такое, что… не след делать. Хватило этого не так, чтобы надолго. Год или чуть больше. Потом опять все повторилось. В последний раз я уже достаточно большим был, чтобы вопросы задавать. И замечать. Она возвращалась со спящей матушкой. И уставшая. Каждый раз все более уставшая.

Это ни о чем не говорит, потому как многие обряды забирают не только силу, но и жизнь тянут. Потому-то и соглашаются на них ведьмы крайне неохотно.

Я только читала…

Я о многом, выходит, читала.

— А хватало все на меньший срок. Да и матушку стали кошмары мучить. Просыпалась с криком. Я будил. Она не помнила. Целители утверждали, что это все от нервов, от пережитого… только я чуял, что неладное с ней. Что-то делала Ниана. Запретное. Я… став взрослым, спросил.

— Не ответила?

— Сказала, то её вина. И цена уплачена сполна. Когда матушки не стало, Наина от меня отдалилась. Да и не только от меня. Её и прежде люди сторонились, тут и вовсе… в общем, потом я вырос. Уехал. Писал вот. Открытки слал. Ей и другим. Скорее уж другим и ей заодно. Пару раз навещал, играли мы во внука с бабкой. Но я видел, что в тягость ей. Как-то сказала, что матушка мне свою жизнь отдала, что если б не я, она бы прожила дольше.

Добрая женщина.

Странно, что сила её меня приняла.

— Потом я встретил Розалию.

— Ты знаешь, что она?

— Князь рассказал, — Афанасьев поморщился. — Прости. Не думал, что все так серьезно… то есть, конечно, что-то такое предполагал, но вот… не умею я извиняться.

— Думал, что она полезет у меня силу забирать, а… дальше что? Я её героически одолею?

— Не ты. Сила. Или книга. Или князь.

— А сам?

— Или я, — спокойно ответил Афанасьев. И взгляд мой выдержал. — Зато теперь многое стало ясно… любовь эта внезапная. И то, что ей помощь понадобилась, защита. Мужики любят кого-то защитить, а там и приворотного не надо. Сами влюбятся. Ну и я влюбился.

Огреть бы его чем тяжелым, да пусто на поляне. Только листья вон и дуб, но он, подозреваю, не одобрит, если я попытаюсь ветку выломать.

— Она была такою… ласковой. И все нашептывала, что не дело это, без семьи… что и Наина меня любит, иначе бы давно со свету сжила. Что взрослые мы. И надобно помириться. Что старая она, небось, в помощи нуждается. И так исподволь, что я сам в том уверился. Вот и повез молодую жену знакомиться.

— А Наина её на порог не пустила.

— До порога и не дошла. Встали у забора. Глядят друг на дружку, что две кошки. Того и гляди, зашипят. Потом сказала что-то Наина. Розалия ей ответила. И разошлись. А что? И как? С того раза её ко мне любовь и закончилась. Я у Наины пытался вызнать, а она меня только обругала. В общем, разошлись наши с Розкой пути-дорожки и надолго.

А сошлись, когда у Розалии дочь выросла и рожать надумала.

Афанасьев молчал.

Долго.

Снова опустился на корень, пальцы рук сцепил да и замер, в черное оконце глядя.

— За год до смерти Наина мне написала. Попросила приехать. Я приехал. Что уж тут. Родня все-таки. Единственная… в общем, тогда уж силы у неё не было. Я еще удивился, как так возможно. А она злилась. Все одно злилась. На меня. На судьбу. На матушку. Сказала, что по-за нашей глупости все. Но после успокоилась. Сказала… что цена на то такая. Что завязалась она с темною силой, мертвою, та живую и выпила.

Наина?

Но… как?

Хотя… хорошая там книга была, та, запретная. Подробная.

— Замена, — сказала я тихо. — Она перевела болезнь твоей матери на кого-то. Это темный обряд, пусть жертв не требующий, но… темный.

И запрещенный.

Да и не простой, если даже в той книге о нем говорилось весьма расплывчато. Мол, взять болезнь да отдать кому, и пока болезнь будет того, кого ей отдали, доедать, то человек, с которого эту болезнь переводят, будет жить.

— Кровью она платила своей. И жизнью… и откупила твою матушку. Откупала. Сколько получалось.

Только те, кого Наина заменою назначила, умирали. И болезнь возвращалась. Вот тебе и ведьма-хранительница. И снова тошно. С другой стороны, выходит, и вправду дочку свою Наина любила, если пошла на такое.

— Надо же, Ласточкина, а ты и вправду думать умеешь… главное не то. Место это отказало Наине в силе. Мыслю, не сразу. Сперва Наина, может, и не заметила ничего. В Упыревке, сама видишь, все тихо и степенно, и никому-то по сути ведьма, особенно со скверным норовом, и не нужна.

Силы уходили.

По капле.

Просачивались в трещины души. И соглашусь, скорее всего, поначалу Наина не замечала. Это как с усталостью телесной. Перенапряглась. Переутомилась. Да и… верно, тихо тут, спокойно.

Как понять, что сил убыло, если не тратить их?

Потом уже, верно, сообразила… когда? Не тогда ли, когда пыталась дочь Розалии спасти?

— И книга открываться открывалась, но не на каждой странице, да и то неохотно. Она ж родовая, на силу завязана, — пояснил Афанасьев.

Зато теперь понятно, почему Наина не помогла Марике, не провела обряд.

Не сумела.

И почему не разглядела, что с рысем тем… и многое иное… и главное, слишком самолюбива оказалась, чтобы признаться. Ей же верили. Безоглядно, как верят человеку, с которым бок о бок жизнь провели. А чем оно обернулось?

Мальчишка ведь едва не умер.

И Марика ушла бы за ним. Зар… так и остался бы в зверином облике, постепенно дичая. И… сколько еще не сделано из того, что должно?

— Наина знала, что осталось уже недолго… ну и велела найти ведьму, книгу ей отдать. Мол, если примет, так тому и быть. А нет — другую найти. Или третью. Сказала, хоть всех перебрать… я с тебя начал. И вот, удачно вышло.

Удачней некуда.

И мне жаловаться грех.

— Просто… взял и вот так?

— Взял и вот так, — подтвердил Афанасьев. — Хотя вру… Розалия мне звонила, предлагала книгу выкупить. Я отказал.

Но она явно знала больше… жаль, не спросишь уже.

Да и ладно.

— Она еще обмолвилась, что старуха упрямая, а могла бы пожить… что есть способы, но Наина сама выбрала себе дорогу.

К слову, тогда и смерть в огне объяснима. Случай? Что-то я иначе начинаю на все случаи со случайностями смотреть.

Скорее уж закономерный итог.

Только Афанасьеву не скажу. Хотя… он умный. И сам знает.

— Я решил, что Розалия к этим делам как-то да причастна, — сказал он. — И подумал, что если так, то тебя она не оставит… ну и вот.

И вот.

Что тут еще скажешь?

— Ты не думай… я за тобой приглядывал. Издали.

— Как?

Он пожал плечами.

— Я все ж ведьмак. Да и не была ты никогда одна. Вон, племя рысье рядом ошивалось. Но я знал, что им Розка сумеет глаза отвести.

Он наклонился и пальцы закопались в листья.

— Розка очень хотела сюда попасть. Вот и решил, что попадет… а я ждать буду. И как момент поймаю, то и вот…

Лук?

Нет, арбалет скорее. Небольшой такой, в две ладони, но язык не поворачивается игрушечным назвать. Черная сталь. Вязь символов… и страх.

А если он решит, что…

— Погляди, — Афанасьев протянул его мне. А я взяла. Осторожно так. Тяжелый. Металл и вправду черен, только это не сталь. А вот надписи читать получается через одну.

Никогда-то я не была сильна в старых языках.

— Это…

— Принадлежал одному охотнику за ведьмами. Темными. Не нашей земли, конечно, но штука изрядная. Сам из метеоритного железа, кован по старому канону. Болты — кость, серебром оплетенная. Такие любую ведьму возьмут.

— Так что ж ты… — Я с трудом удерживала эту штуку в руках. А главное от нее тянуло смертью. Многими смертями. Я осторожно положила арбалет на листья. — Что ж ты её сразу-то…

— Думаешь, так просто? — Афанасьев тоже трогать не стал. — Дело даже не в том, что она близко меня не подпустила бы. Она в последние годы вовсе редко дом покидала. А дом хороший, крепко его заговаривали, не считая обычной сигнализации.

Хочется верить.

Только…

Нет, не врет Афанасьев. Но и всей правды не говорит.

— Тут тонкость одна есть. Бить ведьму надобно, когда она ритуал свой творит. Когда душу и силу открывает, — он понял, а может, тоже почувствовал, что не верю. — Тогда и получится насмерть, до конца… я и решил, что удобнее места не сыскать…

— Тебя тут не было.

— Не было, — согласился он. — Дерьмо вышло… я ж тут и жил. В роще. Тут можно, если умеючи… сторожка вон есть, там.

Афанасьев махнул куда-то за дуб.

— Еще моя прабабка ставила. А может, и не она. Главное, я ж сюда наведывался каждый день. И не сомневался, что, как срок придет, то смогу выстрелить. Что в моем-то лесу мне все открыто. А как почуял, что Розалия явилась, так… не дошел. Просто не дошел! Видел дуб, вон, вроде рядом, а никак!

Он стиснул кулаки и головой затряс.

— Наверное…

Он был там лишним?

Или как это понимать?

— Я привык, что тут все пути открыты, забыл, что место-то с характером. Так что… прости.

— Ничего.

— Забирай, — Афанасьев кивнул на арбалет. — Мне он теперь без надобности.

— И… что дальше?

— Ничего, — он поднялся. — Живи.

— А ты?

— И я буду… вон, в Карелию отправлюсь. Давно старый знакомец звал. Там природа красивая. Рыбалка.

— А…

— Буду наведываться время от времени. А ты… — он вдруг оказался рядом и палец Афанасьева ткнулся в лоб. — Ты, Ласточкина, гляди у меня…

И пальцем погрозил.

— Бабкины вещи только выкинь. А лучше сожги, — Афанасьев произнес это со всею серьезностью. — Если она темной волшбой пробавлялась, то как знать…

— Погоди…

Я хотела задать вопрос.

Тысячу вопросов. Но почему-то в голове царила уже знакомая бестолковая пустота.

— А князь этот древний? Ведьма? Клад… Источник вот! Что с этим-то мне делать?

Афанасьев глянул снисходительно так.

— Сама разберешься.

Шаг.

И нет его. Как и не было. Только листья остались. Арбалет вот… дуб. Дуб, который стоял тут от испокон веков. Говорят, что иные живут дольше ста лет, этому, верно, и тысяча была. Если не больше.

Корни его уходили в глубины земли.

Ветви заслоняли солнце.

Тень расползалась на всю рощу. И он-то наверняка видел. Многое видел. Только как расспросить?

— Ты знаешь, — сказала я, подходя к дереву. Дел-то у меня тут больше не было и можно бы вернуться, да… не хочется. И я опустилась на корень, прижала ладони к стволу.

Теплый.

Живой.

И сила под корой бежит потоком. Она отзывается, окутывает меня.

— Как мне со всем этим разобраться… ты же видел. Покажи?

Я уперлась лбом в ствол.

И глаза закрыла.

И вдохнула сладковатый пряный аромат коры.

…леса.

Я стала дубом. Странные ощущения. Нет, я не перестала быть собой, человеком, но при этом была немного деревом. И первый страх едва не разрушил хрупкую связь эту.

Но я справилась.

Я смогла.

Дуб… он и вправду очень и очень старый. Наверное, если постараться, я смогу увидеть, каким он был двести лет тому. Или тысячу. Или когда вовсе проросло то крохотное, ветром принесенное семя, что упало на поляну. Или когда корни молодого деревца коснулись воды, той, что или живая, или мертвая, но та, которая нужна… я уже вижу людей, что приходили к нему, чтобы выпить этой воды.

Живая.

Мертвая.

Действительно, просто… звери вот пили без сомнений, исполняясь сил. Они и ныне ходили, но так, чтобы людей не тревожить. А вот люди… кто-то уходил, но чаще оставались тут, на поляне, и тогда дубу приходилось собирать их, прятать в жирную темную землю, которая так не похожа на обычную лесную.

Мне-человеку смотреть жутко.

Но жуть это дальняя… нет, потом, позже. Мне надо увидеть то, что случилось недавно.

…вижу.

Мужчина.

Высокий. И характерно-рыжий. И кажется, знаком… точнее на брата своего похож. Или брат на него? Главное, идет он словно во сне. То и дело останавливается, трясет головой, и лицо его меняется.

Вот как дуб может разглядеть выражение лица?

Никак.

Но разглядел же. И знает, что парню этому тяжело. Его словно разрывает изнутри. Часть его требует вернуться…

Он выдыхает и, сдавшись, вытаскивает телефон. Рука мелко трясется и телефон падает. Мужчина с тихим воем сползает, прижимаясь спиной к дереву. Он садится, обхватив голову руками, и начинает покачиваться влево-вправо.

Страшно.

Но я смотрю. Вот тишину разрывает трель телефонного звонка. И мужчина замирает. Потом тянет руку…

— Да, — выдыхает он. — Ты где?

Я не слышу, что отвечают.

— Нет, — он качает головой. — Никогда… ладно. Жду. Давай поговорим.

Он поднимается, с трудом, опираясь на дерево и, согнувшись в три погибели, идет. Он ступает по своим же следам, потом сворачивает куда-то.

К опушке.

Лес.

Машина.

Девушка, которая нервно расхаживает.

— Да иди ты сюда! — голос её звучит так, что даже я готова подчиниться. Но мужчина впивается пальцами в дерево.

Да.

Правильно.

Дуб есть, но он не один. Он — это еще и роща. И сама земля.

— Ты иди.

— Упрямишься? — на лице девушки — а она очень и очень красиво — мелькает недовольная гримаса. — Что ж ты за человек-то такой… я с тобой по-хорошему… и времени всего ничего прошло.

Это она произносит уже тихо.

Но лес… лес еще и луг немного, пусть не тот самый, полуденный, но этот вот, сухой, тоже. И крохотные ястребиночки ловят каждое произнесенное слово.

— Ладно, — выражение лица девушки меняется. — Как хочешь… я иду к тебе. И мы поговорим, верно?

Шаг.

Длинные каблуки пробивают сухую землю, вязнут в ней. И она недовольна. Но идет. Идет и улыбается. Она касается лица мужчины, ласково так.

— Я ведь люблю тебя, — говорит она, и травы чувствуют ложь.

Слышат её.

Они шелестят, и шелест этот подхватывают листья.

— А ты меня совсем не любишь… ты говорил, что сделаешь для меня все! А не хочешь и малости.

— Убить отца — это малость? — он успевает перехватить руку. — И брата?

— Они нам мешают.

— Чем?

— Всем. Разве ты не достоин встать во главе стаи? Получить…

Он сжимает руку.

— Что ты… мне больно! — в её голосе мелькает страх. А мужчина… я чувствую, как у него ломается там, внутри. Он перемалывает себя, раздирая на части. — Послушай… они тебе не нужны… они тебя не ценят. Задвигают. А ты… ты получишь власть. Станешь во главе рода. Поверь, никто не посмеет…

Он отталкивает женщину и та падает на зад.

— Да как ты…

А его корежит.

Это некрасиво, когда кто-то меняет форму. Это даже жутко, если подумать. Особенно, когда оборот такой, спонтанный, мучительный и пахнущий кровью.

— Я запретила тебе оборачиваться! — голос девчонки срывается на визг. — Я…

Рысь трясет головой.

И скалится.

А взгляд у нее звериный. И я понимаю, о чем говорил Мирослав. Зверь — это зверь.

— Не подходи! — в руках ведьмы вспыхивает сеть, которая летит в зверя. — Не… подходи.

А вот рысь с сетью справляется. Сила ведьмы уходит в нее. Надо же… я и не знала, что они могут вот так. И ведьма, похоже, тоже не знала. Иначе не попятилась бы…

— Уйди! — в морду рыси полетел ком тьмы. — Кыш пошел! Да чтоб тебя… она не предупреждала…

Она попыталась отступить к дороге, но рысь зарычала.

— Твою ж… тут сейчас набегут…

И ведьма, развернувшись, бросилась в лес. А дальше… да, пожалуй, это можно было назвать несчастным случаем. Кто бегает в лесу да на каблуках?

Я вынырнула.

Ненадолго.

Она сказала…

Кто?

Я бы решила, что Розалия, но… теперь я знаю, какой вопрос будет следующим.

— Послушай, девочка, — Наину я не видела, но узнала сразу. Хотя, конечно… сильная женщина. Была когда-то.

Она красива.

Как ведьма.

И не стара совсем. Как ведьма.

Она сидит по-турецки на ковре из золотых листьев.

— Ты молода и красива, ты найдешь себе другого жениха…

— Мне не нужен другой! Я его люблю!

— Это не любовь, — качает головой Наина. — Это самолюбие. Ты же не привыкла к отказам.

Поджатые губы.

— Мама сказала, что вы ей должны.

— Должна, — тихий вздох. — Но… твоя мама тоже должна понимать, чем это все закончится. Приворотные никогда и никого до добра не доводили.

— Она сказала, что это не приворотное! И что если вы откажетесь, то она… она вспомнит слово! Вы силой клялись! Вот!

— Хорошо. Будь по-твоему. Но мое кое-что понадобится. Воду со следа я сама возьму, а вот волос и кровь…

— У меня есть! — Василиса вытащила две колбочки. — Вот!

— Девочка. Подумай еще раз. И хорошо. Это все закончится тем, что кто-то умрет… или он. Или ты…

Она подумала, эта красивая ведьма, как ей казалось.

Больно.

Дубу. И мне. И еще рысья кровь тает на листьях. А зверь, подобравшись к мертвой девушке, скулит и плачет, а потом осторожно укладывается рядом. Он вытягивает лапы и устраивает голову на животе покойницы. Он надеется умереть, но…

Все не так просто.

Но почему?

Что за долг… хотя, кажется, догадываюсь.

— Наина, — эта женщина похожа на Василису или, точнее, та похожа на нее. А Наина моложе. — Ты понимаешь, о чем просишь?

— О помощи. Мне не под силу провести обряд одной. Первый… путь открыть. Дальше и сама справлюсь, но на первый раз круг нужен. Или…

— Две ведьмы, силы которых на круг хватит, — произнесла та, другая, имя которой мне не известно.

Да и не хочу я знать.

И дуб не хочет.

Он смотрит. Он всегда лишь смотрит, изредка позволяя себе вмешиваться в дела людские. И снова тяжелые листья шелестят над головой.

— Наина, подумай хорошо… она твоя дочь, я понимаю. Но она хочет уйти. И милосреднее было бы позволить ей.

— Нет!

— Это не та болезнь, которую можно взять и… — женщина сделала волнообразный жест рукой. — Эта от души начинается.

— Запечатаю.

— И надолго ли хватит той печати? Ладно, раз… насколько хватит этого раза? А потом? Ты готова повторять?

Молчание.

— Ты поможешь?

— Помогу. Но вину и кровь ты на себя берешь, — деловито произнесла светловолосая ведьма. — И еще — силой клянись. За тобой долг…

Дальше смотрю. Хотя…

Да, обряд.

Две ведьмы.

Поляна.

Золотые листья кружат, поднимаясь вихрем. И женщина, которую привели, сонная, явно не понимающая, как и для чего попала сюда, становится в центре этого вихря.

Выходит, не ошибся Афанасьев…

Глава 44

Дальше.

Мне надо дальше.

— Да что ты творишь, дура! — крик Наины сотрясает небеса, и птицы взлетают с ветвей. Их крылья хлопают в воздухе, а с дуба падают капли. Много-много капель.

Осень.

Дождь идет.

— Это мой выбор! Только мой! — она похожа на Наину. Более того, она — отражение Наины, только молодое.

— Послушай… не горячись, — Наина заставляет себя отступить. — Я понимаю, ты молода, тебе хочется любви…

— Понимаешь? Да ничего ты не понимаешь!

— Расскажи.

— Что рассказать? О чем? О том, что понятия не имею, кто мой отец? Что ты запрещала даже спрашивать о нем? Что… что он тоже не знает обо мне? И что нормальной семьи у меня никогда не было?

— Я…

— Ты только и говорила, что о роде и предназначении! А обо мне — никогда! Ты требовала, требовала… постоянно требовала! И что бы я ни делала, я делала это недостаточно хорошо!

Она стиснула кулаки.

— Потому что ты никогда не старалась в полную силу!

— Ну да… не старалась… не училась… не… я всегда была плохой! А еще ты сделала все, чтобы у меня никого близкого… мне нельзя играть с княжичем… мне нельзя играть с… да ни с кем нельзя!

— Если бы ты думала не об играх, ты бы добилась куда большего…

— Большего? Чего именно, матушка? Я бы стала… кем? Ах да, никем. Ведьмой. Твоей верной помощницей, на которую можно сгрузить нудную работу. Впрочем… ты и так это сделала!

Молчание.

И обе женщины вперились друг в дружку взглядом.

— Я просто знала, что эта дружба до добра не доведет. Ты должна была помнить, что мы…

— Не такие, верно? Избранные? Наш род хранит… ну и так далее… тебе ведь нравилось это, чувствовать себя выше остальных. Ты бы не отказалась занять место князя, недаром ты его и недолюбливаешь. Но это не важно, мама. Я не хочу. Не хочу вот так… беременеть от первого встречного. Жить… непонятно чего ради жить. Год за годом маяться, стареть… и наполняться ядом. Ты сама не видишь, сколько его в тебе.

— Я запрещаю…

— Я уже совершеннолетняя. И ты мне ничего не сможешь запретить. Хватит! Я больше тебя не боюсь… ни тебя. Ни тебя разочаровать.

Она сделала шаг назад.

— Я и сказала лишь потому, что надеялась, что хотя бы раз в жизни ты меня поддержишь. Может, порадуешься…

— Чему? Тому, что моя дочь забыла о долге? Или может, что она получила бумажку, в которой говорится, что она умеет готовить? Великое достижение! Ради него стоило ссориться с матерью…

— Тому, что я нашла человека, который любит меня. И которого люблю я.

— И который собирается увезти тебя… куда? На край мира? За край? Туда, где ты жить не сможешь?

— Мама…

— Я тебе говорила. Наша сила здесь. И место здесь! Если уж он так тебя любит, пусть отпустит.

— Я не хочу, чтобы меня отпускали! Я его люблю! Слышишь, мама! Люблю его!

— Тогда ты отпусти, — Наина сложила руки на груди. — Дай ему жить своей жизнью. А то…

— Ты про проклятье? — девушка фыркнула. — Я проверялась! Нет никакого проклятья! Оно, если и было, то вышло давно! Редко какие проклятья больше четырех-пяти поколений держатся. Это наука! А вы все боитесь, все… уродуете жизнь и себе, и другим.

— Мы её сберегаем.

— Чего ради? Чего эта жизнь стоит? Без любви? Ты же… ты завидуешь мне! И остальным! Тем, кто может позволить просто… просто жить. Любить. Завести семью. Ты этого не имела…

— Прекрати! — пощечина была резкой и хлесткой.

— Значит, правда, мамочка… — девушка тронула губы. — Что ж, это ничего не меняет.

— Вспомни об этом, когда он будет умирать. Долго и страшно. Вспомни! — Наина была в ярости. — Посмотрим, сможешь ли ты признаться себе, что ты и только ты виновата в его смерти!

— Я не…

— Ты родилась здесь! И вернешься сюда! Добром или…

— Нет!

— Сила притянет! Род…

— Тогда я отрекаюсь от этого рода! — крик девушки почти тонет в гомоне листвы. А она отскакивает прежде, чем Наина успевает схватить её за руку. — Отрекаюсь! От рода и силы, которую он дает! Волей своей! Именем своим…

Булавка в её руке вспарывает кожу на запястье, и девушка широко взмахивает, рассыпая алые капли.

— От вас всех… отрекаюсь!

Дуб гудит.

И земля.

Слово сказано. Слово принято. Слово… глупая девочка, бедная девочка.

Я видела все?

Нет… пожалуй, не все.

Вот она. Снова. Постаревшая. Пожалуй, сейчас она выглядит старше своей матери. И садится на корточки, зарывается пальцами во влажные листья. И плачет. Просто плачет…

— Прости… прости… — шепот её слышен, и дуб отзывается на него. Он обнял бы, да ветви старые закостенели. — Я глупая… глупая была… я не хотела…

Она закрыла лицо руками.

— Сказала бы, что только она виновата… я устала от нее… от того, что каждый шаг, каждый… она следила… и все не так, не правильно. Все… но я сама… сама виновата…

Всхлип.

— Спать не могу… я умерла. Когда сплю, я знаю, что умерла. Хочу уйти, но не пускает. Снова она не пускает… держит. Она меня поймала и теперь уже не позволит уйти. Даже в смерть…

Листья сыплются на плечи. И женщина ложится, вытягивается на этих листьях. А по ним идет другая.

— Тише, доченька, все пройдет, — в руке её старая фляга темно-зеленого цвета. — На от, выпей, легче станет.

И та, другая, послушно принимает флягу. И к губам подносит. И пьет. А после просто засыпает.

Теперь все?

Почти.

Наверное.

Или нет?

— Ты такая же, как и я… — Розалия в платье с пышной юбкой.

Узкий поясок.

Кружево.

И перчатки. Она хороша. Свежа и прекрасна.

Наина рядом с ней выглядит неказисто. Она постарела, потемнела, и что-то там, внутри нее, было на редкость неправильно. Хотя… да, как язва. Черная. И сквозь нее уходит сила.

— Не понимаю, чего ты упрямишься, — Розалия улыбается.

Красная помада.

Брови выщипаны тонкими дугами. По моде… каких годов? Я не специалист.

— Уходи.

— Я ведь могу помочь, — вкрадчиво произнесла Розалия. — Могу забрать тьму… ты коснулась её случайно. В первый раз это всегда случайно.

— Как с той дурочкой, тело которой ты заняла?

— Поверь, она не в обиде.

— Ну да… не боишься, что расскажу?

— Кому? Старому упырю? Хотя… может, и так. Но тогда и я могу рассказать. Многое. Сколько жизней ты оборвала? Дай-ка… погадаю, — Розалия перехватила руку Наины и поднесла к носу. Вдохнула. — Не одну… не две… и не три… надо же… то-то он удивится! А проклятье смертное…

— Он знает…

— И я знаю. На тех, кто зятька твоего убил? Правильно. Такие обиды прощать нельзя, а то мигом страх потеряют. Но вот иное… одно дело виновных убивать, и совсем другое — то, что ты сделала… что, обыкновенные ритуалы перестали работать? И ты решилась кровь пролить? Боязно было.

— Не твоего ума дело! — Наина вырвала руку.

А Розалия рассмеялась.

— Всегда боязно поначалу… эта дурочка, думаешь, не боялась? Сперва тряслась, все решиться не могла кошке кровь отворить, рыдала над нею в голос. А месяца не прошло, как сестриц зарезала, глазом не моргнувши. Оно ж всегда так. Чем дальше, тем яснее понимаешь, или они, или ты… ты вот за кого лила? За дочку свою? За ту самую, которую одурманила?

— Что ты…

— Это муженек мой, жил-жил, а ума не нажил… только ж от медальончика того, который она все с собою носила, до сих пор темным зельем пахнет. Знакомым. Мне ли зелий не знать.

Наина поджала губы.

— Я помогла. Она сходила с ума…

— И сошла бы. Только ведь не в том дело, что тебе её жаль, — Розалия щурится, довольная, что кошка. — И не в великой любви… нет…

— В ней…

— Не ври, — Розалия погрозила пальчиком и хихикнула так, по-девичьи. — Если бы любовь… за любовь многое прощается. Но тьма… тьму не обманешь. Я вижу её. И тебя вижу, чудесная Наина, хранительница славного места… города… интересно, кто-нибудь знает, что от твоей силы давно уж крохи остались? И хранишь ты, если собственный дом, то уже хорошо… не знают? И славно. И пускай себе. Так вот, ты не дочь любила. Ты продолжения рода желала. Дурманила её разум. Водила раз за разом на заповедную поляну. А там… кого выбирала? Не из местных, из приезжих, благо, тут их хватает. Такого, чтоб сильный и крепкий. Чтоб смог долг исполнить, даже придурманенный…

— Я…

— Нет-нет, тут ты никого не убивала. Зачем? Мужик наутро решит, что допился местным самогоном. Вот и привиделось. Документы, деньги на месте, так чего жаловаться? Уедет и забудет. А твоя, дурманом напоенная дочь, и вовсе не вспомнит. Днем. Ночью же… мало ли кошмаров снится? Одним больше, одним меньше…

— Ты…

— Я темная, — спокойно ответила Розалия. — Но я такой стала сама. И оправданий себе не ищу. А вы все… хорошими быть пытаетесь. Добрыми. Светлыми. А правду даже от себя прячете. Но не вышло, верно? Не понесла она. Даже когда ты кровью за жизнь её платить начала… ушла. Опять сбежала, негодница этакая.

А я по лицу Наины поняла, что правду сказала Розалия.

От первого до последнего слова, правду.

— Так вот… я могу дать тебе свободу. Заберу тьму. Она пойдет ко мне. А ты отведешь меня к источнику.

— Зачем тебе?

— А не все ли равно?

Наина молчит. Долго так.

— Не все равно. Я… много ошибок сделала. Иных не исправить. И то, что тут… — она накрывает грудь рукой. — Это заслужено. Может, там, за гранью, что-то и… но вести тебя к источнику?

Она покачала головой.

— Нет.

— Да не нужен он мне! — Розалия раздраженно стиснула руки. — Не он, а то, что в нем сокрыто. Это… эта вещь особая. Силы, что в ней сокрыта хватит, чтобы снять клеймо с души. И получить свободу…

Розалия вскинула руки.

— Я слышу её… шепот… каждый день. То тише, то громче… смех слышу. Я вдыхаю воздух, и воздух этот отравлен её силой. Я ем, и еда имеет вкус тлена. Я… живу, но эта отравленная жизнь.

— Заложная.

— Кто бы говорил.

Мне не становится жаль Розалию. Разве что на мгновенье…

— Ты поэтому её и держишь. Ту девочку, что когда-то поверила тебе, — Наина наклонилась и подняла корзину. — Ты прячешься в ней, как червяк в яблоке. Выела изнутри, осталась лишь оболочка. Но ты давно не нашего мира, вот и чуешь тот, который… нет, к источнику я тебя не отведу.

— Почему?

— Потому что там просто нет того, что ты ищешь.

— Но…

Розалия поджала губы.

— Точнее оно есть, но… за запертой дверью, а мне её не открыть. И раньше не сумела бы. Теперь уж точно. И тебе не под силу.

— Я все же попытаюсь.

— Попытаешься, — согласилась Наина. — Потянуть силу. Подчинить её. И самое поганое, что у тебя может получиться. А я этого не допущу… хранительница из меня получилась не самая лучшая, но уж источник-то я сберегу.

— Ты… сдохнешь.

— Несомненно.

— А я буду жить.

— Будешь.

— И дождусь, когда появится та, которая…

— Появится, — Наина не спорила и глядела так, мягко, снисходительно. — Всенепременно… кого-нибудь он найдет. И приведет. А там уж пробуй. Может, с ней и выйдет что…

Губы Розалии трогает улыбка. А в следующее мгновенье она заливисто хохочет.

— Не в этом дело! Не в твоем желании! Ты просто не можешь… больше не можешь! Он запер путь! Для тебя запер…

Смех тает, как и боль в глазах Наины.

Меня почти отпускает.

Или скорее даже выталкивает, словно намекая, что видела я довольно.

— Нет, — шепчу. — Пожалуйста… это не для меня. Для одной женщины… я должна знать, могу ли ей помочь. И как. И…

Сомнение.

И все же…

Врата.

Поляна.

Не эта, другая, на самом краю леса. Земля укрыта листьями, но темными, уставшими за зиму. Сквозь них тонкими синими нитями пробиваются цветы печеночницы. Она растет купинками, и потому кажется, что на темный ковер прошлогодней листвы расплескали синих красок.

— Я не понимаю, — девушка красива и, пожалуй, похожа на Розалию. Она одета просто и тепло. Ну да, судя по всему, ранняя весна. Она осматривается с интересом. — Мама, конечно, очень волнуется…

— Еще бы, — Наина боса. Волосы она разобрала и темные, с проседью пряди лежат на плечах. Словно мрамор с прожилками.

— Но причин для волнения нет. Я прекрасно себя чувствую. И целители говорят, что все хорошо.

Девушка накрывает живот руками и улыбается так, виновато, словно просит прощения за беспокойство, которое она доставила.

— Я и приехала, чтобы маму успокоить.

— А она все никак не уймется, — Наина протягивает руку и девушка вкладывает в нее свою. Пальцы ведьмы сжимают запястье. Они кажутся очень темными на белой этой коже. Наина вздыхает. А девушка чуть хмурится. — Так и есть… вот что, девонька, ты… ладно, садится тут пока и вправду холодно, застудишься еще. Тут такое вот… тебе нельзя рожать.

— Почему?

— Жизни в тебе мало.

— Не понимаю.

— Когда дитя внутри матери селится, оно жизнь берет. В женщине её много. женщину сами боги одарили, чтоб силу извне брала и детям давала. Одним больше досталось, другим меньше. Иная родит десятерых и только сама прибудет, что красой, что здоровьем. Другая еле-еле одного ребеночка сдюжит, но все же сдюжит.

— А я?

— А ты… ты появилась у той, которая детей вовсе иметь не повинна была. Некогда такие, как матушка твоя, принимая руку той, чье имя лучше не произносить, отказывались и от старого имени, и от сути своей женской. Не могло у них детей быть.

— Мама…

— Тише, — Наина коснулась пальцем губ. — Будь у нее только та, вернувшаяся душа, так бы и жила она бездетною. Но с двумя… чую, исполнила обряд какой-то, чтоб зачать да выносить. Только иные знаки водой не смыть. Вот и не было в заемной душе силы, чтоб по-настоящему искру в тебе зажечь. Снова красть пришлось. Взяла она душу где-то. А той хватило, чтоб ты вон жила, росла… и выросла красавицей.

— Я…

— Тише, девонька. Тише. Беда в том, что коль твои тело с душой заемные, то и жизнь ты подарить не сможешь.

— Как… тогда?

— Или дите помрет. Или ты, — это Наина произнесла печально. И я ей вот сразу и поверила. Эта девушка тоже. Руки вон задрожали.

— И… как? Мама сказала, что вы поможете… что это — по вашей части! И что… что она такого не знает, а вы…

— И я многого не знаю, — согласилась Наина. — Но да, тут… есть варианты. Самый простой — повторить обряд. Найти женщину, чтоб как ты вот, беременная…

— И… что?

— Обменять. Её силу забрать. Твою траченую ей отдать.

— И что будет с ними? — губы поджаты. И решение принято.

— Умрут. Не сразу, но в родах или после… или выкинет мертвый плод, а следом и сама. Такие вещи, деточка, они всегда жизнь забирают.

— И что, вы сделаете, если я попрошу? Если…

Кулачки сжаты.

— Отчего ж нет. Чего я только в жизни не делала… одной ошибкой больше, одной меньше. Глядишь, так скорее уйти получится, — это Наина сказала, глядя в сторону.

— Нет! Я… я не согласна! И мама тоже! Она…

Наина ничего не ответила.

— А… еще что?

— Еще можешь выбрать. На двоих твоей жизни не хватит. А на одну — так вполне. Я дам тебе зелье. Оно… старое, крепкое. Уснешь, а как проснешься, тело твое плод отторгнет.

Кажется, и этот вариант девушке пришелся не по нраву. Вон, накрыла живот обеими руками.

— Срок еще невелик. И пройдет все быстро… никто не поймет, в чем дело, ручаюсь. Ни целители, ни… бывает же всякое. Полежишь пару деньков в больничке. После почувствуешь себя лучше. Встанешь. Детей-то не будет, зато сама жизнь проживешь, долгую и хорошую.

— Нет… а… наоборот?

— Можно и наоборот, — не стала спорить Наина.

— Я… смогу… родить?

— И доходить. И родить. Пока она в тебе…

— Она? Девочка?

И эта вот счастливая улыбка, от которой сердце сжимается.

— Девочка, девочка… так вот. Пока она в тебе, беды особой не будет. Костер жизни ярко горит. А вот как родишь, то… надобно будет так сделать, чтоб ты его ей отдала. Весь или почти весь. Искру я оставлю. И… если повезет, если очень повезет, то…

Она знала, что не повезет.

Что шанс ничтожен. Что если силу жизни до дна вычерпать, то искра эта погаснет быстро.

— А моя дочь?

— Она будет жить.

— Хорошо… а… если придет… срок, то что?

— Не знаю, — покачала головой Наина. — Честно. Быть может, ей повезет.

— Но… может, и нет?

— Может, — Наина не стала спорить. — Об этом можно будет говорить, лишь когда девочка вырастет…

Она вновь коснулась лица.

— Ты хорошо подумала? Я не смогу все повернуть вспять. У тебя есть муж, который тебя любит. Отец…

— Поэтому мне и не страшно, — женщина обняла себя. — Я… как-нибудь справлюсь. А о ней будет, кому позаботиться…

— Хорошо…

Наина поднесла к губам руку, сложенную горстью, и дунула. Я видела золотое облако силы, окутавшее женщину. И улыбку на её губах тоже видела.

Счастливую.

Я пришла в себя уже в сумерках. Встала кое-как. Ноги затекли. И руки. И спина… и вовсе тело было на диво деревянным.

— Спасибо, — сказала я дубу, погладив кору. — Теперь я знаю больше.

Во всяком случае о том, что касается Наины. И Розалии.

Хотя все одно не понятно. Зачем она помогала дочери Розалии? А Розалия? На что она надеялась? Или… может проще? Может, темные ведьмы тоже способны любить? Хотя бы дочерей?

Или…

Розалия помогла Наине прожить чуть дольше? В обмен на помощь дочери? А потом… потом она просто ждала. И дождалась.

Я подняла арбалет, который все так же лежал на траве, смертоносный, опасный и в то же время совершенно бесполезный.

…Наина утратила связь с землей. И с силой. Потому что-то не видела. А что-то, если и видела, то… молчала об увиденном.

Скажи она про Марику и Дивьяна, от нее бы потребовали провести обряд.

Тот, на который сил уже не хватит.

А если бы отказалась, стали бы вопросы задавать. И, как знать, до чего бы дошли… с Василисой и братом Морислава и того понятнее.

Грустно.

Совсем.

Я почти добралась до края леса и нисколько не удивилась, увидев княжича, что сидел на лугу и плел венок.

— Привет, — сказала я и приветливо помахала рукой. Правда, потом спохватилась, что махание рукой с зажатым в ней арбалетом, может быть расценено превратно.

— Привет, — ответил Лютобор, поднимая венок. — Когда-то умел, а теперь вот рассыпается все.

— Как ты тут оказался?

— Понял, что ты ушла. И куда. Решил подождать. Раньше меня и близко не пускало, а теперь вот пустило. Ты эту штуку опусти… темная очень.

— Это да. Афанасьев принес.

Я тоже села. А княжич, пошарившись в травах, вытащил термос.

— Будешь?

— Чай?

— Чай, — согласился он. — И бутерброды были… много. Но я волновался.

Правда, пару мне все одно оставил. И мы сидели. Просто сидели и я говорила, говорила… а он слушал. Не перебивая. Не уточняя. Только когда я замолчала, сказал тихо:

— Мне нужно будет все это… пересказать. Или ты сама?

— Если понадобится, — я допила горячий чай. — Но… потом. Ладно?

— Ладно.

Он соглашается.

И арбалет сам подбирает. Прячет в сумку термос, пакет из-под бутербродов. И папку, которую я протягиваю.

— Афанасьев на меня дом оформил.

— И правильно, — княжич сумку закидывает на плечо и руку подает. — Если дом тебя принял, то он твой. А бумаги… пусть будут. Иногда и они нужны.

С ним легко соглашаться, что я и делаю.

По лугу идем вдвоем. И я слышу, как поют травы, напоенные силой, шепчутся, что близится та самая ночь, которая откроет скрытую дверь. И мне придется сделать выбор.

Только сперва…

— Завтра я уеду, — говорю и сама пугаюсь сказанного. — Я… мне надо туда, где я родилась…

— Во сколько за тобой заехать.

— А…

— С делами я с большего разобрался. Дальше без меня справятся.

Хорошо.

Наверное.

Ночь. Луна тонкая, зыбкая. Звезды яркие. Ветер пахнет травами и близкою рекой. А в ушах еще стоит шепот дуба, успокаивающий.

Утешающий.

Все-то у тебя, Ласточкина, получится.

И запертую дверь найти.

И выбор сделать.

Главное, выбирать не спеши. Подумай. А то ведь…

— Любомира, — зачем-то сказала я. — Можешь называть меня так.

И княжич не сразу ответил.

— Красивое имя, — сказал он. — Сильное… и красивое. Как ты.

Вежливый он.

Наверное.

Конец первой части.

Наградите автора лайком и донатом: #272055

Примечания

1

Все упомянутые князья — суть плод воображения автора.

Content

Ведьмина ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Примечания