Николай Леонов, Алексей Макеев

Школьная бойня

© Макеев А.В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Школьная бойня

Глава 1

– Полковник Гуров слушает, – произнес в трубку Лев Иванович.

– Да что вы говорите? – ответила супруга Гурова, Мария.

– Вы как с представителем закона разговариваете?

– Вежливо. Пока.

– Не заметил.

– А вы, Лев Иванович, многого не замечаете.

Гуров повернулся к своему коллеге и давнему верному другу Стасу Крячко боком. Покидать кабинет во время телефонного разговора Лев Иванович не посчитал нужным, потому что разговор с супругой не требовал соблюдений строгой секретности. А еще Мария была прекрасно знакома с самим Крячко, который, на миг подняв голову, хмуро взглянул на напарника и снова занялся своими делами.

– Ты же не опоздаешь?

– Нет, – уверенно заявил Гуров и посмотрел на свое обручальное кольцо. – А ты?

– А я буду ждать. Как всегда. Как верная жена.

– Почему «как»?

– Потому что читать монолог Катерины из пьесы «Гроза» молодым циникам я бы не рекомендовала. Слишком волнительно для них.

– Представь, что перед тобой мудрые старцы.

– Даже представлять не стану. Именно таковыми они себя и считают.

Стас снова посмотрел на Гурова. На этот раз нетерпеливо, даже раздраженно. В ответ Гуров выставил вперед указательный палец, давая понять, что ему нужна пара секунд, не больше.

– Пойду, – вздохнул он в трубку. – От Стаса тебе, как всегда, горячий и сердечный.

– Не ври, Гуров. Но и ему мой пламенный, конечно.

– Собирайся.

– Только тебя и жду.

Телефон лег под монитор. Крячко молча проследил за этим движением.

– Куда-то собрались? – небрежно поинтересовался он.

– На выпускной.

– И кто же из вас окончил школу?

– Мария. Сто лет назад.

– Чайку, что ли, дернуть? – Стас задумчиво посмотрел в окно. – Вот, понимаешь ли, вечно мучаюсь этим вопросом. Хочется чаю, но на улице жарко, как в аду. Но хочется чаю. Но жарко.

– Пей воду, – посоветовал Гуров, склоняясь над бумагами. – Говорят, полезно.

– И много ты той воды выпил?

– И не сосчитать. Протокол допроса Дьяченко у тебя?

– Нет, не видел.

– Поищи, а? Не вижу его в этой куче.

Разбираться с документами для них обоих было сущей пыткой. Привыкшие думать головой, а не копаться в писанине, оба каждый раз страдали, получив поручение от своего начальника генерал-майора Петра Николаевича Орлова навести порядок «в этом вашем бардаке». Причем иначе Орлов не выражался, даже если делопроизводственная составляющая их работы находилась в полном порядке и в принципе считалась неотъемлемой и очень важной частью следственного процесса. Но нет – Орлов требовал все перепроверить еще двадцать тысяч раз, прежде чем отправить в нужные инстанции.

– Помню свой выпускной, – усмехнулся Крячко. – Мать моя, какими же мы были наивными!

– И время было другим, – подсказал ему Гуров. – Трава зеленéе, хлеб вкуснее, помыслы чище, цены ниже, да?

– И девушки выглядели иначе. А разве не так, Лева?

– О! Протокол допроса Дьяченко! – радостно объявил Гуров, выхватив из пачки бумаг документ. – Думал, что посеяли. Мы тоже выглядели по-другому, если помнишь.

– Я в тот вечер хотел одному парню рожу набить, – мечтательно продолжил Крячко. – Доставал меня в последний год знатно. Прям мечтал ему при всех зубы пересчитать, и ничего бы мне за это не было бы.

– Пересчитал?

– Пересчитал. Но не ему, а другому.

– Ужас.

– Дай, – протянул руку Стас.

Гуров послушно вложил в его пальцы протокол допроса. Стас тут же отправил его в папку.

– А в какой она школе училась? – спросил он. – Не в какой-то там специально-театральной?

– Обычная школа, кажется, – пожал плечами Гуров. – Я не уточнял. Но – старая. Ей лет сто, кажется. Не самой школе, а зданию. Школа номер двадцать три, в самом центре Москвы, рядом с Садовым кольцом. Маша говорит, что в этом году она закрывается, а здание снесут. Теперь вместо нее будет то ли лицей, то ли гимназия… не помню. Этот выпускной станет последним в ее стенах. По такому случаю приглашены почетные гости. Ну а жена, сам понимаешь…

– Мария у нас звезда, – кивнул Крячко.

– Ну вот и я о том же. К шести должен быть дома, иначе у меня будут проблемы.

– Будешь.

Через минуту Крячко отправился к секретарю Орлова клянчить сахар, потому что в шкафу его не оказалось, а чай без сахара он не пил принципиально. Гуров же с головой ушел в документацию.

Генерал-майор Орлов вернул их к жизни где-то через час. Время к тому моменту перевалило за полдень, и солнце палило вовсю. Не спасал и кондиционер, который рабочие повесили таким образом, чтобы он дул непременно кому-то в спину, и не важно, в каком углу сидели в этот момент Гуров или Крячко. Поэтому на помощь уже который год приходил старенький, но очень мужественный напольный вентилятор, который, вращая своей круглой плоской «башкой», как выражался Стас, равномерно обдувал обитателей кабинета.

Орлов зашел в кабинет и тут же, стоя на пороге, отвлекся, заметив кого-то в коридоре. Дверь при этом осталась приоткрытой, и по кабинету из-за распахнутого настежь окна прошелся сквозняк. Все документы, лежавшие на столе, тут же встали дыбом.

– Закрывай, Петр Николаевич, – взмолился Гуров.

– А? – повернулся к нему Орлов. – Кого?

– Да никого. Дверь, говорю, прикрой, а то сейчас все бумаги улетят, – нетерпеливо повторил Гуров и посмотрел на заваленный бумагами стол.

Орлов поспешно шагнул в кабинет. Дверь закрылась. Бумаги, потанцевав, улеглись на место.

– Работаете, – констатировал генерал-майор.

– Как и было велено, – отчитался Крячко.

– Гуров, а ты что же, с понедельника в отпуск уходишь?

– Хотелось бы, – ответил Лев Иванович и, начиная догадываться, недоверчиво покосился на начальника. – Ну нет, Петр Николаевич. Только не говори, что ты без меня жить не можешь.

– Живи, – разрешил Орлов. – Я на Крячко отыграюсь. Слушай, Стас, надо бы помочь. Василевского взяли, а он у тебя где-то маячил год назад. Подними дело, а то там следаки ждут.

Гуров не торопился возвращаться к работе. Убийца и насильник Василевский, которого в последний раз видели в Челябинске три года назад, на днях был замечен в Москве, в компании, по-видимому, своей будущей жертвы. По старой традиции он знакомился с женщиной, втирался в доверие, становился практически мужем, но перед самой свадьбой внезапно исчезал, оставляя за собой искалеченный труп и банковские счета, по которым гулял ветер. Выйти на Василевского было крайне сложно, так как был он ловчее змеи и предугадывал каждый шаг полиции как минимум за несколько дней. Симпатичный широкоплечий мужик обладал мощной харизмой и отличным чувством юмора, а также умел обаять любого, будь то проводник поезда или охранник в торговом центре – что уж говорить о его жертвах, которых он очаровывал на раз и два?

Схватили, значит. Услышав эту новость, Гуров вспомнил, как сильно хотел пообщаться с преступником, покидая его последнее место преступления. Небольшая квартира в Митино после его ухода напоминала кадры из фильма ужасов. Жаль было его невесту, которой накануне исполнилось двадцать семь лет. Наверняка девушка строила планы на будущее и благодарила Бога за то, что встретила такого надежного парня. Надежным Василевского называли все, кто был с ним когда-либо лично знаком. На него действительно можно было положиться. Умел и гвоздь забить, и решить вопрос с несговорчивыми соседями. А ведь зачастую только это и нужно женщине. Ну и любовь, конечно. В комплекте чтобы.

– Может, захочешь с ним поговорить, Лева? – Орлов посмотрел на Гурова.

– Да нет, – тряхнул головой тот. – Пусть Стас им занимается. А я все. Я в отпуске. Никто не против?

Крячко мотнул головой. Орлов, словно ставя точку в разговоре, кашлянул и вышел из кабинета.

Гуров, купив по дороге букет цветов, отправился домой. Поднимаясь на лифте на свой этаж, он подумал о том, что события так часто меняются, что не успеваешь перепрограммировать мозги. Только что он допрашивал серийного убийцу, через пять минут одарит цветами любимую женщину, а еще через некоторое время окажется в школе.

Разумеется, он отправился вместе со Стасом в следственный изолятор, чтобы посмотреть в глаза Василевскому и задать ему несколько вопросов. Ну что же, он их задал. И даже получил ответы. И лишь только убедившись в том, что преступник находится в надежных руках, решил, что рабочий день на сегодня окончен. Он взглянул на часы и понял, что опаздывает.

Маша встретила его не на пороге – с кухни доносился кофейный аромат, с примесью ноток терпких духов Маши. Чтобы предотвратить бурю женского гнева за опоздание, он сразу же пошел на кухню. Маша стояла возле плиты, спиной к двери и на шаги мужа не обернулась.

«С Богом», – подумал Гуров и поднес букет к ее правому уху.

– Стас звонил, – будничным тоном произнесла она, повернулась и попала лицом в ароматные розы. – Спасибо.

– А зачем он звонил? – поинтересовался Гуров.

– Просил тебя заскочить в понедельник на работу. Ты ключи от сейфа забыл оставить.

Она наконец-то повернулась к нему. Сияющая, вся какая-то «заграничная», будто бы сошедшая с экрана фильмов девяностых, но не в смысле некоей старомодности, а в том, что она спустя годы до сих пор казалась ему недосягаемой. Неземной. Прекрасной. Господи, какая пошлость.

– Мог бы сам мне сообщить.

– Сказал, что ты не возьмешь трубку.

– Это там кофе, да? – вытянул шею Гуров.

– Щи на дорожку сварила, – с сарказмом ответила Маша, забирая у мужа цветы. – Красивые. Но долго не простоят.

– Я быстренько в душ, а потом поедем.

Школа, посетить которую их пригласили, находилась недалеко от дома, но в силу того, что самый короткий путь, ведущий к точке назначения, был перекрыт традиционно проводимыми летом дорожно-ремонтными работами, то до места пришлось добираться на такси. Ехали полукружьями, и Гуров, наверное, впервые по-настоящему удивился тому, насколько сильно изменилась за последние годы Москва. Украшенная новостроем, теперь она казалась ему чужим городом, невзирая на то что старинные постройки все еще стояли на своих местах. Их не сносили, но за крепкими дубовыми дверьми уже обитали не жильцы, а работали сотрудники обычных государственных поликлиник или частных фирм по установке и ремонту кондиционеров.

Явиться нужно было к девяти часам вечера. Во время поездки Маша, выбравшая для визита длинное черное платье, нервно теребила ремешок кроваво-красной сумочки. Ночь обещала быть жаркой, но Гуров все же надел костюм – уж слишком не к месту было бы явиться на школьный праздник в джинсах и футболке.

– Не могу поверить, Лева, что когда-то я добиралась до школы на метро, – произнесла Маша, взглянув на мужа. – Всегда торопилась, всегда выходила из дома пораньше и всегда опаздывала.

– И тебя всегда за это ругали, – вспомнил Гуров.

– И каждый раз я сильно расстраивалась. Теперь живу с комплексом. Если задерживаюсь, то начинаю паниковать.

Это было сущей правдой. Актриса Мария Строева была не просто пунктуальной, а жесткой во всем, что касалось всевозможных графиков и договоренностей. Потому-то Гуров и шел этим вечером домой, молясь о том, чтобы жена не укокошила его за опоздание. И очень удивился, когда понял, что ругать его не будут.

– Ты когда там выступаешь? – вспомнил Гуров.

– Сразу после торжественной части, – сказала Маша. – Не понимаю, зачем и кому это нужно. Но – попросили. Нынешний директор. Я его почти не помню. Когда я окончила школу, он только пришел в школу на должность то ли завуча, то ли учителя. Не помню, кого именно. Немирович его фамилия.

– И много там будет таких, как мы?

– Полагаю, да. Немирович сказал, что в этом году школа отмечала юбилей. Ее, оказывается, построили восемьдесят лет назад. Сказал, что отметили скромно. Если бы знали, что школа существует последний год, то устроили бы настоящий съезд знаменитостей. Но о том, что саму школу переформируют в гимназию, а здание снесут, стало известно только этой весной. Потому-то и выпускной вечер решено провести именно в здании школы, а не в ресторане. Отдать честь, так сказать…

– Печальная история, – заметил Гуров и тронул водителя за плечо. – Остановите возле остановки, пожалуйста.

Маша удивленно посмотрела в окно.

– Лева, нам рано выходить.

– Дойдем пешком.

Места эти были Гурову уже хорошо знакомы. Он вспомнил, где находится школа, добраться до нее было удобнее именно своим ходом, а не на машине.

– Ну ладно, – согласилась Маша.

Такси плавно свернуло в сторону автобусной остановки и, проехав вперед несколько метров, мягко притормозило возле тротуара. Маша, не дожидаясь мужа, первой вышла из машины.

– Хотел галантно открыть тебе дверь, подать руку, – не выдержал Гуров. – Все испортила.

– Когда я в школу ходила, то руки мне никто не подавал, а тяжелые двери сама отворяла, – ответила Маша, беря супруга под руку. – Ты прав. Лучше пешком.

Они перешли по подземному переходу на другую сторону Садового кольца, повернули налево и оказались в узком переулке. С обеих сторон над ними нависали фасады «сталинок» с лепниной под оконными проемами. Стемнело, и в некоторых окнах уже включили свет.

– По прямой. Школа как раз за этими домами. Семь минут, если бегом, – улыбнулась Маша. – А если идти спокойно, то я даже не знаю сколько. Постоянно неслась куда-то как угорелая.

По переулку в сторону школы медленно проехал серебристый «Понтиак». Гуров пристально посмотрел ему вслед.

– Что-то мне подсказывает, что это тоже выпускник. Бывший.

Следом за «Мерседесом» покатился «БМВ». За ним, как по заказу, проехал точно такой же автомобиль.

– А мы с тобой в чьем-то понятии нищеброды, – рассмеялась Маша. – Пешком добираемся.

– Ноги в кровь стерли. Слава богу, по нам не видно, что мы тоже приглашенные, – возразил Гуров.

– Правда? – Маша кивком указала вниз, на подол своего платья, который все время придерживала повыше, чтобы он не касался земли. – Благодари бога, Гуров, что я надела удобные туфли, иначе бы ни за что из такси не вышла.

Дорога шла в горку. Угол подъема был небольшим, но этого хватало, чтобы увидеть впереди четырехэтажное здание, отделанное красным кирпичом. Наверняка оно и было тем самым местом, где Гурову предстояло провести ночь. Здание было типовым, такие в Москве еще остались, но в небольшом количестве, остальные были снесены из-за ветхости и за ненадобностью. На их местах выросли суперсовременные учебные комплексы, где дети чувствовали себя более комфортно.

Гуров рассмотрел высоченную ограду, состоявшую из тонких стальных прутьев. Кованые ворота в ней были распахнуты, и именно через них въезжали на территорию школы автомобили. Подойдя ближе, Лев Иванович насчитал шесть иномарок, припаркованных вплотную к стене.

Занавески в школе отсутствовали, их не было ни в одном окне, что позволяло без труда наблюдать за тем, что происходило внутри.

– На первом этаже столовая и спортивный зал. На втором – кабинеты, учительская, а вот на третьем, кроме кабинетов, еще и актовый зал, и библиотека. А на четвертом располагалась начальная школа. Там учились малыши с первого по третий класс. Ох, Гуров, как же я, оказывается, все это хорошо помню.

Они подошли к главному входу, к которому вела неширокая лестница в пять ступеней. Маша, подобрав подол платья повыше, ступила на самую нижнюю из них, и Гуров, придерживая жену под руку, внимательно смотрел не только себе под ноги, но и под ноги жены. Мало ли что…

Стоило им оказаться внутри здания, как к ним тут же подошел невысокий мужчина с раскинутыми руками. На вид ему было больше пятидесяти, выглядел он полноватым, но, вероятно, желание казаться молодым и спортивным заставило его облачиться в светло-серый костюм, который ни черта ему не шел.

– Добро пожаловать, дорогие мои! – пропел мужчина, смыкая руки на пальцах Маши. – Мария Строева, выпуск, если не ошибаюсь…

– Не будем про год выпуска, – рассмеялась Маша. – Мария Строева. Да, вы не ошиблись.

Мужчина с любопытством взглянул на Гурова.

– А я муж, – представился Лев Иванович, протягивая руку. – Строев моя фамилия.

Маша слегка толкнула супруга плечом. Мужчина в светло-сером костюме пожал Гурову руку и отступил на шаг назад.

– Немирович Вячеслав Иванович, – объявил он. – Директор школы.

– Это вы мне звонили! – воскликнула Маша. – Как мило.

– Каждого приглашал лично, – подтвердил Немирович. – Только так. Не рассылкой же по электронной почте людей заманивать.

– Действительно.

Гуров, услышав шум подъезжающей машины, взглянул в окно и заметил паркующийся недалеко от въездных ворот полицейский «Форд».

– Охрана прибыла, – заметив интерес Гурова, пояснил Немирович. – Теперь только так – с полицией, по всем правилам. Вы позволите?

Он вышел на улицу. Гуров саркастически сказал:

– Какой душка.

– Перестань, пожалуйста, – одернула мужа Маша. – И куда нам теперь идти? Ладно, сама решу, если уж нам ничего не объяснили.

Она смело пошла вперед. Слева показалась лестница, ведущая на второй этаж. На самом верху она раздваивалась, а в самом центре лестничной площадки стояла женщина, которая, несомненно, тоже работала в этой школе, потому что именно так выглядели учителя в юные годы самого сыщика. Широкая шерстяная юбка, вишневая водолазка и непременно бусы. Вот хоть убей, но – бусы! Круглые такие бомбошки, чтобы «под янтарь». А еще растрепанная прическа, сооруженная в начале дня, но не дожившая до его финала.

– Тамара Георгиевна! – обрадовалась Маша и пошла вверх по лестнице. – Тамара Георгиевна, боже мой!

Гуров не торопился следом, смысла в этом не было. Маша встретила кого-то из своих учителей. Значит, сейчас минут пять будут объятия, хватания за руки, ощупывания и вопросы, ответы на которые забудутся через секунду.

– Учительница русского языка и литературы, Лева! – продолжала радоваться Маша. – Тамара Георгиевна была первым человеком, который сказал, что когда я читаю вслух, то она мне верит. По Станиславскому.

– Маша, Машенька, – чуть не плакала, расчувствовавшись, учительница. – А я сразу узнала тебя. Совершенно такая же. Абсолютно! Только под руку с мужчиной! И взгляд такой… осмысленный.

– Это мой муж, Лев Иванович, – представила Гурова жена. – Да, вы правы, Тамара Георгиевна. Уже сколько лет я держу его под руку.

– И не сосчитать, – тактично кашлянул Гуров.

– Я так рада вас видеть, – учительница неловкими движениями принялась заталкивать обратно в прическу выбившиеся пряди. – Простите за мой вид, я тут с утра, а еще выпускной.

– Вы совершенно не изменились, – уверила ее Маша. – О, ну не надо.

Тамара Георгиевна, шмыгнув острым носом, приложила пальцы к глазам. Маша поймала взгляд Гурова и подала знак уйти. С огромным облегчением Гуров послушался ее и, выдавив из себя вежливое «Еще увидимся», немедленно поднялся на второй этаж.

Здание вовсю готовилось к сносу. Снаружи это было совершенно незаметно, но изнутри все выглядело грустно. Под потолком торчали оборванные провода, а сам потолок покрывали серо-желтые пятна многочисленных протечек. Напольные плинтуса уже были сняты, вдоль стен были небрежно сложены старые немодные школьные парты и стулья.

– Здание доживает последние дни, – раздался за спиной Гурова чей-то голос, а в следующее мгновение его обладатель оказался рядом. – Финита ля комедиа. Других слов просто нет.

Подошедший приходился Гурову ровесником или что-то около того, но ростом был выше на целую голову и легче килограммов на десять. Высокий и худощавый, одетый не празднично, а в старые джинсы и выцветшую серую футболку. Но самым удивительным оказалось то, что на плечи он набросил свитер, который при нынешней жаре выглядел совсем неуместно. На родителя он не тянул. Но к школе имел отношение и, скорее всего, прямое, потому что выглядел – Гуров потом не раз вспоминал это ощущение – на своем месте – точнее нельзя было и выразиться.

– Вы – отец? – повернул голову в сторону Гурова незнакомец.

– Нет.

– Выпить хотите?

– Вы же шутите?

Лев Иванович растерялся. Мало того, что он всего ничего провел в этом месте, но сколько событий! Дюже радостный мужик в нелепом костюме, напоминающая пыльную мумию учительница русского и литературы, а теперь еще и алкаш, который выполз невесть откуда. В том, что у человека, предложившего ему выпить, были крепкие отношения с алкоголем, Гуров заметил сразу по характерному запаху изо рта и красноватым белкам небольших серых глаз.

– Гуров, – протянул руку Лев Иванович.

– Шлицман, – тут же подал свою ладонь мужчина. – Учитель истории. Краевед. Любитель прошлого. Консерватор в каком-то смысле. Все современное принимаю с трудом, так как вынужден.

– Полковник. Уголовный розыск, – представился Гуров. – Вы не похожи на учителя.

– Да неужели? – восхитился историк.

– Уже отмечаете? – Гуров выразительно провел пальцем по горлу.

– Еще и не начинал, – холодно улыбнулся Шлицман. – Но стоило бы.

– Будете скучать? – спросил Лев Иванович, решив, что понимает, в каком состоянии находится новый знакомый.

– Вот по этому? – Шлицман крутанул шеей, отчего его голова описала полукруг. – А по чему здесь скучать-то? Вы видите здесь что-то такое, без чего будет сложно прожить?

Гуров не знал, что ответить. Появление Маши спасло бы его от разговора, которого он совсем не желал. Что он мог знать про школу? Только то, о чем поведала жена. Старое здание, скоро снесут. Все.

– И вы из тех, кому, конечно же, не наплевать, да? – ехидно прищурился Шлицман. – Понимаю. Нет, правда. Умирает не эпоха, как это принято говорить. Умираем мы. Вот прямо здесь и сейчас.

«Интересно, его кто-то уже видел в таком состоянии? – мелькнула в голове Гурова мысль. – Или мне стоит сообщить о нем директору?»

Задав себе эти вопросы, Гуров поморщился. Он тут гость. Не его дело. Но предупредить кое-кого все-таки стоило бы.

– Прошу меня простить, – улыбнулся он и развернулся, чтобы уйти, но новый знакомый быстрым движением руки коснулся его плеча. Гуров обернулся.

– Не бойтесь, – произнес Шлицман. – То, что вы увидели, никого не удивит. Я, так сказать, начал панихиду раньше других.

– Уверены, что проблем не будет?

– Даю слово, – поднял руку учитель и прислушался.

Гуров сделал то же самое. Негромкий голос Маши заставил его вопросительно взглянуть на историка.

– Заместитель директора, – констатировал Шлицман. – Хорошая женщина. Прекрасный педагог, но как психолог просто никакая.

– Она еще и психолог?

– Каждый из нас психолог. Каждый считает себя специалистом по чужим ощущениям и уверен, что смог бы приручить любого внутреннего демона. А своих демонов считает самыми страшными. Так что, не решились?

Шлицман завел руку за спину и показал Гурову четвертушку коньяка «Старый Кенигсберг».

– Прекрасно влезает в задний карман, – усмехнулся он. – Хотя, если честно, прятаться мне не от кого. На этом этаже только я. А само торжество будет проходить на третьем. Это выше.

– Я так и понял, – ответил Гуров.

Шлицман отвинтил с бутылки крышку и, запрокинув голову, отпил. Коньяк булькнул, а Шлицман, пожевав мокрыми губами, вернул пробку на место и снова спрятал бутылочку в задний карман своих потрепанных джинсов.

Удивительный момент – Гурову понравился этот человек. Чувствовалось, что он далеко неглуп, совершенно не агрессивен, как это часто бывает с теми, кто был застукан на месте преступления, но главное, что Шлицман не гнул пальцы. Он принял Гурова за своего, опять же, не по причине того, что искал собутыльника, а исходя из умения остаться вежливым в сложной для него ситуации. «Воспитанный, – отметил Лев Иванович. – Жаль, если заметут. А ведь так и будет. Он уже нетрезв, а впереди еще долгая ночь в компании других».

На лестнице послышались шаги. Маша с учительницей поднимались по ней и вскоре зашли на второй этаж. Тамара Георгиевна, увидев учителя истории, резко остановилась и с осуждением качнула лохматой головой.

– Олег Алексеевич? – понизив голос, угрожающе произнесла она.

– Тамара Георгиевна? – широко улыбнулся в ответ Шлицман.

– Вы уже закончили тут?

– Еще нет.

– Ну так давайте же.

– Непременно.

– А что еще осталось?

– Карты и атласы. Кинопроектор, бобины с пленками. Диафильмы, которые мне приказали выбросить, но я отказался это делать. Портреты, книги.

– Помощь не нужна?

– Упаси боже. Все сам сделаю.

– Делайте, Олег Алексеевич, – заключила заместитель директора. – Я попозже зайду.

Гуров понял: то, что он посчитал за чужой секрет, давно таковым не являлось. Зря Шлицман назвал замдиректора плохим психологом. Плохой психолог сейчас бы поспешно увел гостей подальше от поддатого коллеги, отвлек бы от него внимание любым способом, что выглядело бы хоть и объяснимо, но вызвало бы у посторонних ненужный интерес, но заместитель директора встретила опасность с открытым забралом. Она задала коллеге абсолютно будничные вопросы, тем самым показывая, что ситуация не требует проявления повышенного внимания, потому не все в курсе, что здесь происходит. Иными словами, не происходит ничего из ряда вон выходящего.

Шлицман скользнул взглядом по лицу Маши и пошел к повороту за угол – туда, где, по-видимому, располагался коридор. Сворачивая, он обернулся, снова посмотрел на Машу и остановился.

– Не помню вас, – с вызовом сказал он. – Как ваша фамилия?

– Она вам ничего не скажет, – тут же нашлась Маша. – Я выпустилась раньше, а вы пришли сюда работать уже потом. Я вас тоже не помню.

– Олег Алексеевич сменил Инну Яковлевну, – заместитель директора тут же взяла нить разговора в свои руки. – Маша, ты должна ее помнить.

– Конечно, – улыбнулась Маша. – Это ее вечное «Как можно не знать, когда родился кардинал Ришелье?!» Она просто бредила Францией.

– Он родился девятого сентября одна тысяча пятьсот восемьдесят пятого года, – все так же стоя вдалеке, произнес Шлицман. – Интересные дела: он правил в следующем веке, уже в семнадцатом. Начал в двадцать четвертом году, а закончил в сорок втором.

После этих слов он скрылся из вида. Маша вытаращилась на историка. Гуров тоже молча внимал происходящему. И только замдиректора быстрее всех пришла в себя. Она подхватила Машу под руку и потянула ее в сторону лестницы.

– Актовый зал этажом выше, это не здесь, а здесь все уже разобрано, вы же сами видите, мы просто не успели убрать, столько дел, но директор решил, что это не имеет значения, тут ведь все свои будут…

Она старалась заговорить их и увести туда, где все пристойно и в лучших традициях. Гуров посмотрел на то место, где только что стоял учитель истории, и последовал вслед за супругой.

Интересное начало. Живое и многообещающее.

Глава 2

Заместитель директора вскоре оставила Гурова и Машу вдвоем. Ей кто-то позвонил, и она умчалась по своим делам, извинившись и пообещав увидеться в скором будущем.

Маша, оставшись с мужем наедине, заметно оживилась. Она схватила его за руку и потащила к первой попавшейся открытой двери.

– Здесь нам преподавали алгебру и геометрию. А дальше будет непонятная комната. Помню, что в ней то ли совет дружины собирался, то ли в комсомол принимали. У нас был старший пионервожатый, Костя его звали. Всегда ходил с таким лицом, словно под стенами Мавзолея стоял. Я была классе в пятом, когда он приходил к нам в класс и втирал всякое такое про пионерию, Ленина, революцию и остальное. Мы его боялись, он как будто бы неземным был. Ну знаешь, каким-то как не от мира сего. Не в том смысле, что странным, а в том, что возвышался над нами во всех смыслах. Не поверишь, но даже у учителей, когда они с ним разговаривали, менялось выражение лица.

Гуров помнил то время. Он был старше жены на несколько лет, но разница в возрасте позволяла им иметь общие воспоминания. Особенно школьные.

– И у нас был такой человек в школе, – вспомнил Лев Иванович. – Только эту должность занимала девушка, которая уже окончила школу. Светлана. Надо же, как сейчас помню.

Они медленно шли по коридору, попутно заглядывая в каждое помещение. Здесь, на третьем этаже, все пока что было цело и не разобрано. В кабинетах стояла мебель, на полу не валялись обрезки проводов. В самом конце коридора виднелись распахнутые двери, откуда доносился гул голосов. Гуров понял, что это и есть актовый зал, где уже вовсю готовятся к проведению выпускного. Маша тут же подтвердила его догадки.

– Нам туда, – произнесла она и подхватила мужа под руку.

– Может, домой? – взмолился Гуров. – Скажем потом, что не нашли актовый зал и ушли.

– Я обещала, – извиняющимся тоном произнесла Маша. – Осталось потерпеть совсем недолго. А потом, когда вся эта лабуда с торжественной частью закончится, можно будет расслабиться. Да брось, Лева, все будет нормально.

Они зашли через широкий проход в актовый зал, который оказался большим. В его пространство вписали сцену, довольно широкую, украшенную воздушными шарами и плакатами с блестящими надписями: «Спасибо всем, кто нас учил!», «Наши учителя – лучшие!», «Не забудем нашу школу!» Похожие лозунги можно было обнаружить на каждой стене.

Выпускников и гостей более старшего возраста к этому часу набралось прилично. Актовый зал был уставлен стульями, многие места были заняты. Недавние школьники выделялись яркими и смелыми нарядами и вели себя довольно раскованно, а вот взрослые стеснялись. Гуров и сам, оказавшись посреди чужого праздника жизни, почувствовал себя неловко, тем более что Маша, едва войдя в зал, практически сразу же потянула его в дальний угол, где под окнами сидела компания женщин и мужчин.

– Это мои, Лева. Мои! – бросила Маша Гурову. – Ой, господи. Мои же!

Гуров был вынужден отпустить руку жены, и она тут же о нем забыла. Придерживая подол платья одной рукой, другой она уже вовсю махала бывшим одноклассникам, которые ее сразу же узнали. Маша обняла каждого, затем представила Гурова как любимого супруга, а потом снова о нем забыла. Странно, но Машу встретили не как звездную персону, а наоборот, приземлили, и ей это определенно нравилось. Она и сама, как было известно Гурову, была рада тому, что у нее никто не просит автограф и не одаривает елейными улыбками, а запросто называет Машкой и отпускает шутки по поводу ее известности.

– Видел тебя в сериальчике, – довольно ухмыляясь, заметил один из тех, кто учился с актрисой Строевой в одном классе. – Ты там в желтом купальнике на катере рассекала.

– Вот только начни, Миронов. Только начни, – пригрозила ему Маша.

– Ну а что? – делано удивился тот.

– Я весь класс, конечно, не ждала, но почему-то думала, что нас будет больше, – перевела тему разговора Маша. – Миронов, чего сидишь? Мое место занял.

– Прости, – рассмеялся тот и уступил Маше место.

Знакомясь, Гуров пожимал многочисленное количество рук и вскоре уже запутался в именах и фамилиях. Он присел на подоконник и еще раз осмотрелся, теперь уже более внимательно.

Вдоль задней стены тянулись столы, выстроенные в длинный «шведский стол». Подле них сновали взволнованные женщины, видимо, из родительского комитета. Они то и дело поправляли и без того идеально уложенные на тарелках фрукты и без конца пересчитывали пирамидки из пластиковых стаканчиков.

– Из ресторана все привезут часам к десяти, – услышал Гуров сообщение одной из женщин. – Спиртное тогда же принесем из кабинета директора. А для детей я еще пиццу заказала…

«Пиццу я бы съел, – подумал Лев Иванович. – Но не дадут ведь, ибо вырос давным-давно».

– Лева! – позвала мужа Маша.

– Да? – очнулся Гуров.

Она протягивала ему свой мобильный телефон. Удивленный Гуров взял его и поспешил в коридор, чтобы можно было хоть что-то расслышать.

Звонил Стас, решивший напомнить ему про ключи от сейфа.

– Ты чего Машке-то названиваешь? – насторожился Гуров. – Почему не мне?

– Потому что ты был недоступен.

– Ты уже напомнил про ключи.

– Ну вот решил повторить.

Гуров хорошо знал коллегу – дело было не в ключах. Присутствовало что-то еще.

– Как там с Василевским дела? – спросил он.

– Умер.

– Как это так? – опешил Лев Иванович.

– Не знаешь, как умирают?

– Подожди, не понял, – тряхнул головой Гуров. – Он же был в изоляторе.

– Вот там и умер. Сердце. На герыче сидел. Плюс переволновался бедняжка.

– Странно.

– Не странно. Никто ему в этом не помогал. Остановка сердца. Без вариантов.

– Ну он хоть признание сделать успел?

– Это да, – оживился Стас. – Облегчил душу. Начал еще до моего появления, я там даже был не нужен. Он все выложить успел.

– И все равно странно.

– Отдыхай, Лев Иваныч, – посоветовал Крячко. – Дело закрыто. А про ключи все-таки не забудь. Или, если хочешь, я сам к тебе за ними заеду.

Гуров сунул руку в карман и нащупал связку ключей, с которой забыл снять ключ.

– Не надо. Привезу, – ответил он. – С утра в понедельник приеду и привезу сам.

– Ну все тогда. Я просто хотел тебя известить о Василевском.

– Понял.

Гуров достал из кармана телефон и набрал номер телефона Маши. Мобильник жены тут же отозвался знакомой тихой мелодией.

– Есть же связь, – пробормотал Лев Иванович.

Внезапно он ощутил прикосновение к своему плечу. Обернулся и увидел стоявшего рядом директора школы Немировича. Его лицо было озарено довольной улыбкой.

– Решил узнать, все ли в порядке, – еще шире улыбнулся он.

– Все в порядке, – подтвердил Гуров, засовывая оба телефона в карман. – Хотя… а что здесь с мобильной связью?

Директор непонимающе посмотрел на Гурова, но через секунду сообразил, о чем идет речь.

– Плохая связь? Вы про это? – уточнил он.

– Просто сейчас мне звонили с работы, но связи не было. А вот на телефон жены сигнал поступил.

– Со связью сейчас проблема, – согласился директор. – Вы же видите – здание старое, скоро снос, что-то уже отключили, а налаживать нет смысла. Но на улице интернет ловит прекрасно, там сигнал отличный.

– Да нет, мне не нужен интернет, – покачал головой Гуров. – Но я вас понял. Если что, то выйду на улицу.

– Сегодня утром отключили систему видеонаблюдения, – вздохнул директор. – Да она уже и не нужна, если честно. Этот вечер будет последним, когда в школе соберется народ. А потом останусь только я, некоторые педагоги и рабочие. Мы будем заканчивать все оставшиеся дела. Вот ваша жена помнит, какой красивой была эта школа раньше. Должна помнить. Тут была своя атмосфера. Особенная такая, которая встречается только в старых зданиях Москвы. А вы родом из Москвы?

– Да, я здесь родился.

– Ага. И я.

Разговор сначала был ни о чем, но Немирович неожиданно увлекся. Очевидно, найдя свободные уши, он принялся рассказывать Гурову о пожаре в семидесятых годах прошлого века, про осиное гнездо на чердаке и про редкий сорт яблонь в школьном дворе. Постепенно добравшись в повествовании до наших дней, директор похвастался тем, что старшие классы неоднократно выезжали во время каникул за границу.

– Были в Испании, в Финляндии, несколько раз посетили Эстонию. Все это своими силами. За последний год много раз выезжали просто покататься по Москве. Даже ученики из других школ записывались на экскурсии. Многие дети, как их родители, совершенно не знают родной город, представляете? Нам всем было полезно и очень интересно покататься по Москве.

– Это просто замечательно…

– У нас прекрасный спонсор, – дошел до главного Немирович. – Папа одной из девочек, замечательный человек.

– Полагаю, тоже когда-то здесь учился? – намекнул Гуров.

– Вовсе нет. Но ради дочери он на многое готов. Занимает высокий пост, имеет связи, возможности. Вы же понимаете, о чем я?

– Конечно, – согласился Гуров. – Куда же без связей?

– А вот напрасно иронизируете, – обиделся директор.

– Не иронизирую, – уверил его Лев Иванович. – Просто знаю, как устроена жизнь, вот и все. Вы молодец. И папаша тот.

– Его зовут Юрий Петрович Серов, – торжественно объявил Немирович и многозначительно замолчал, ожидая реакции.

Гурову фамилия ни о чем не сказала. Директор решил просветить.

– Глава Управы нашего района, – подсказал он.

– А я даже и не знал, – смутился сыщик. – Но, послушайте, да вашей школе просто повезло.

– Не то слово. Простите, как вас по имени и отчеству?

– Лев Иванович.

– А вы где трудитесь?

– В полиции.

Немирович с уважением покачал головой. Общаться с директором Гурову не нравилось. Во время разговора он чувствовал себя настолько некомфортно, что уже старался выдумать причину, позволившую бы срочно прервать диалог. Но Маша, показавшаяся в дверях актового зала, разрешила проблему.

– Вячеслав Иванович! – подошла она к директору, поняв, что мужу в тягость общаться с ним. – Спасибо вам.

– Да за что же? – удивился тот. – Мы еще и не начали мероприятие. Наоборот, прошу прощения за задержку. С фотографом проблемы.

– Просто я так давно не видела одноклассников, – призналась Маша. – И мы все не общались сотню лет. Если бы вы не пригласили нас, то мы бы и не испытали такие эмоции. Некоторые даже расплакались, – продолжала восхищаться Маша. – А что с фотографом?

– Слетел в последнюю минуту, – мигом посуровел Немирович. – Позвонил буквально полчаса назад и сказал, что не сможет быть на выпускном. Я, собственно, искал тут кое-кого, чтобы попросить… О, а вот и вы!

Гуров и Маша обернулись. Со стороны лестницы по коридору быстрым шагом шел мужчина с компактной видеокамерой в руках. Его лицо было красным, выглядел он взволнованным, а, заметив, что на него обратили внимание, потерял бдительность и споткнулся практически на ровном месте.

– Коля, да неужели ты? – с надеждой в голосе спросил Немирович.

– Ну да, – подтвердил подошедший мужчина и провел ладонью по лбу, стирая выступивший на нем пот.

– Спаситель ты наш, – выдохнул директор и посмотрел на камеру в руках Веснина.

– Другой нет, – заявил тот. – Просто чудо, что эта оказалась заряжена. Мне сын позвонил, а я, простите, ванну принимал. Пришлось все бросать и нестись сюда – благо живем в соседнем доме.

– Ты извини, все так жестко получилось, – принялся оправдываться директор. – Мы отблагодарим.

– Да не нужно…

И Коля, взвесив на руке видеокамеру, пошел в актовый зал.

– Николай Веснин, – пояснил Немирович. – Сам когда-то учился в этой школе, а в этом году и сын оканчивает. Все помогают как могут. Ну… пойду.

Гуров посмотрел ему вслед, потом покосился на Машу и кивком указал в сторону. Она подошла ближе.

– Подышим? – спросил Лев Иванович.

– Давай, – согласилась жена. – Я там спросила про начало, но какие-то гости не пришли, поэтому мероприятие начнется с задержкой.

На улице было прохладнее, чем внутри здания. Гуров снял пиджак, набросил Маше на плечи и достал сигарету.

– Телефон твой там в кармане, – предупредил он. – Стас, гляди-ка, повадился тебе названивать.

– Ну и пусть, – отозвалась супруга. – Мне не сложно ответить. А связь здесь очень плохая. Одноклассница сейчас пыталась позвонить мужу, но он оказался вне зоны действия сети. Так что пользуйся, любимый.

Гуров заметил, что полицейская машина уже переместилась ближе к въездным воротам. А вот припаркованных возле школы иномарок стало гораздо больше. Очевидно, прибывали приглашенные из числа опоздавших. Но так как Гурову и Маше не встретился по пути ни один человек, то оба подумали, что гости решают какие-то дела с руководящим составом.

– И как тебе Немирович? – поинтересовалась Маша.

– Отбитый на всю голову конъюнктурщик, – ответил Гуров. – Говорит как по методичке читает. Ни слова о недостатках – все у него хорошо, все отлично и лучше, чем у других.

– Злишься?

– На кого? – удивился Гуров. – Пусть себе переживает дальше. Просто не люблю тех, кто акцентирует внимание больше на фасаде, чем на заднем дворе. Между тем в этой школе не роботы работают, а живые люди.

– Например, Тамара Георгиевна, – усмехнулась Маша. – Она ведь тоже из таких. Всегда старалась говорить о людях только хорошее, даже если они совершали плохие поступки. Каждому выносила оправдательный приговор. Любому хулигану. Советское воспитание. Все должно быть на уровне, а то, что не на уровне, тщательно скрывается. Слушай, а с кем ты разговаривал на втором этаже?

Гуров понял, что она спрашивала об учителе истории. Приметная личность. Мимо никак не пройти.

– Педагог этой же школы, – объяснил он.

– Да ладно, – удивилась Маша. – А я подумала, какой-то рабочий. От него же перегаром за версту несет.

– Так и есть, – согласился Гуров.

– Ладно, не наше дело, – подумав, решила Маша.

– Вот это точно.

В этот момент к воротам подъехала еще одна машина – белый внедорожник «Мерседес». Ослепив светом фар, она подкатила к главному входу, развернулась и, немного постояв, двинулась к самой ограде. Там водитель и припарковался. Вскоре он появился собственной персоной. Вышел со стороны водительского сиденья, обошел машину и открыл дверь своему пассажиру. Им оказалась невысокая худая женщина в красном платье без рукавов. Водитель помог ей выйти из автомобиля, после чего поставил машину на сигнализацию и медленно пошел к главному входу. Его спутница замешкалась, поправляя задник туфли, и отстала. Мужчина же, не дожидаясь ее, уходил все дальше.

– Юра, да не беги ты! – попросила его женщина.

Мужчина остановился, обернулся и нетерпеливо поманил женщину рукой.

– Давай, Ира, давай, давай, давай. И так уже время из-за тебя потеряли.

По тому, как люди общаются между собой, можно легко и быстро определить степень их близости. Гуров понял, что перед ним супружеская пара, а ведь поначалу решил, что на выпускной пожаловала чья-то мамаша, имеющая личного водителя. Но теперь, когда и он, и она открыли рты, все встало на свои места.

«Родители, – определил Гуров. – Волнуются. И сразу видно, кто в доме главный».

На этом его дедукция забуксовала, и он, взглянув на Машу, а потом на недокуренную сигарету в своей руке, подумал о том, что возвращаться обратно ему совершенно не хочется. На улице было лучше, а внутри школы он ощущал некоторое психологическое давление. Конечно, он останется там до конца, но если честно, то с удовольствием бы сбежал отсюда. Он здесь никого не знает. Все эти новые лица, имена ему совершенно не нужны. Разумеется, он со всеми познакомится, но ему это совершенно не нужно. Из всех, с кем ему удалось пообщаться, больше всего запомнился тот самый учитель истории. И не потому, что предложил Гурову коньяк в неположенном для этого месте, а потому что единственный, кто показался искренним и был на своем месте.

Мужчина, направлявшийся к главному входу, неожиданно сменил траекторию движения и направился прямиком к Гурову. Не дойдя до него пары шагов, протянул руку и сделал характерное движение пальцами. Гуров кивнул, тут же вынул из кармана пачку сигарет и зажигалку.

– Ты серьезно? – озабоченно спросила дама в красном платье. – Ты же бросил!

Ее муж казался младше ее, а как там было на самом деле, Гуров не знал. Но дама, стоявшая неподалеку, выглядела не так свежо, как показалось вначале. Все в ней было… классическим. От длины платья до фасона обуви, от безликих русых локонов на маленькой головке до отсутствия украшений. Впрочем, одно все же нашлось – на безымянном пальце правой руки виднелось обручальное кольцо.

– Иди пока, найди ребенка, а то я дочь не видел с самого утра, – попросил мужчина.

– Юра, прошу тебя… – начала женщина, но мужчина, не выдержав, махнул рукой. Отвали, мол. Не до тебя.

Женщина поднялась по ступенькам и зашла в здание.

– Пойду и я, – сказала Маша.

– Давай, – разрешил Гуров.

После того как она скрылась из глаз, мужчина повернулся к Гурову:

– Ваша жена?

– Надеюсь, – усмехнулся Гуров.

– Это как же вас понимать? – удивился мужчина. – Я, кстати, Юрий.

– Лев, – протянул руку Гуров. – Жена, жена.

– Лицо знакомое, – пробормотал Юрий.

– Актриса.

– Не помню, где ее видел, – растерялся Юрий. – Но я и телевизор не смотрю. Работа, мать ее. А вы тут что? Ребенок выпускается?

– Жена здесь училась, – пояснил Гуров. – Приглашенная звезда. А я как обязательный балласт. Она со своими бывшими одноклассниками хохочет, а я мух считаю.

– А у нас с Иркой дочка в этом году школу окончила, – погрустнел Юрий. – Так что…

– А у нас с женой детей нет, – предупредил его вопрос Гуров.

– Бывает, – заключил Юрий. – Вечер-то какой… А школу сносят, слышали?

Гуров обернулся и посмотрел вверх, на ярко-освещенные окна. Из-за яркого света само здание выглядело зловеще и казалось практически черным.

– Да, уже рассказали, – ответил он. – А жаль, хоть мне и все равно. Отличный бы вышел памятник архитектуры.

– Развалюха, – небрежно стряхнув пепел, сказал Юрий. – Долго не простоит. Тут никакой ремонт не поможет. Состояние аварийное. К нам приходили активисты с просьбой сохранить хотя бы фасад, да вот только фасад тут тоже проблемный. Фундамент крепкий, это да. Зато все остальное рушится. Перекрытия деревянные, а это значит, что когда-нибудь может случиться пожар. Уже, кстати, был прецедент, но быстро разобрались и никто не пострадал. Проводку толком проложить нельзя, потому что стены хлипкие. Вы полы видели? Они же тоже деревянные. Трубы ржавые, менять смысла нет. Здесь уже ничто не поможет. Сносить надо. А потом на этом месте будет сквер с названием Школьный. Уже и проект подготовлен. Детские качели, дорожки, клумбы. Небольшой такой скверик, – он вытянул вперед руку и, растопырив пальцы, обозначил границы будущего сквера. – Тополя видите? А дубы? Все старое, все из той эпохи. Кронируем, но рубить не будем. Сохраним все то, что можно сохранить. Вот и будет память.

– Но самой школы уже не будет, – заметил Гуров.

– Ну что ж теперь поделать? Все меняется. К сожалению или нет. Ничего, привыкнут.

В его голосе одновременно слышались сожаление и деловитость. Гурову показалось, что он не так уж и равнодушен к тому, о чем говорит.

– Ваша фамилия не Серов ли, случайно? – спросил он, догадавшись, с кем имеет дело.

Мужчина опустил руку и с интересом взглянул на Гурова.

– Серов, – подтвердил тот.

– Глава Управы?

– Глава, – губы Серова тронула улыбка.

– То-то, я смотрю, с таким знанием дела рассуждаете.

– А как же? Школу под свое крыло взял. Приходится во многом разбираться.

В ярко освещенном дверном проеме показался широкий мужской силуэт.

– Юрий Петрович, а вы уже на месте? – произнес он голосом директора школы. – А то я Ирину Ивановну встретил, а она без охраны.

Серов заозирался в поисках места, куда можно было выбросить окурок. Гуров первым обнаружил мусорку, задвинутую за лестницу, это место практически не освещалось, и указал Серову. Тот бросил в нее окурок.

– Только вас и ждем, – поторопил Немирович. – Все уже собрались.

Серов поднялся по ступеням, Гуров шел следом. Как замыкающий, по привычке напоследок бегло осмотрел школьный двор и только потом закрыл за собой дверь.

Официальная часть мероприятия прошла быстро и весело. Все выпускники получили аттестаты об окончании средней школы, после чего некоторые тут же покинули школу, не оставшись на выпускной вечер. Кто-то через несколько часов улетал на отдых, у кого-то были другие важные дела. Но даже после их ухода людей, казалось, в актовом зале меньше не стало.

Выпускники хотели казаться взрослыми, но при этом все еще оставались подростками. Парни щеголяли в костюмах, но некоторые выглядели в них потешно. Девушки смотрелись несколько иначе. «Взрослые» платья сидели на девчоночьих фигурках отлично, но стоило понаблюдать за каждой, как становилось ясно, что к таким нарядам они не привыкли. Гуров всем своим нутром ощущал, насколько сильно в сознании молодежи боролись между собой желание выглядеть на все сто и в то же время одеться во что-то более привычное и удобное.

Выступление Маши не состоялось. Причем выбор сделала она сама. Получив заслуженную дозу аплодисментов, она поднялась на сцену, помолчала, держа в руке микрофон, и вдруг выдала совершенно неожиданное:

– Ребята! Я должна была прочитать отрывок из пьесы Островского, – начала она. – Но пока наблюдала за вами, то поняла, что это вам сейчас нужно меньше всего. Не в театре же мы, правда? Ну не к месту будет.

По залу прокатился ропот. Гуров прислушался: народ одобрял решение Маши. А вот директор явно не ожидал такого поворота событий. Он стоял возле сцены и с надеждой взирал на присутствующих с вежливой улыбкой на лице, ожидая, что между предстоящими танцами и застольем и выступлением актрисы Марии Строевой выберут второе.

Не случилось. Маша выразилась очень точно – все должно быть к месту. Должно быть желанным, ожидаемым, а не обязаловкой.

– Спасибо, друзья, – поблагодарила Маша. – Спасибо за понимание, Вячеслав Иванович!

Стоявший спиной к сцене Немирович вздрогнул, услышав свое имя. В следующий миг зал взорвался аплодисментами. Кто-то даже пару раз свистнул, как на стадионе во время футбольного матча.

Спустившись со сцены, Маша взяла директора под руку, чтобы желающие сделали фото на память. Тем временем Гурова согнали со стула, чтобы освободить место для танцев, после чего он помог расставлять столы, на которых благодаря суетливым родительницам тут же появлялись еда и напитки.

Под потолком пронесся низкий тонкий звук, похожий на звучание натянутой струны – кто-то настраивал стереосистему, но не было видно, кто это был. На сцене царил сущий хаос, кто-то носился туда-сюда, о чем-то спрашивал, покрикивал на остальных. Особенно активничал высокий парень в полосатой футболке. Его Гуров заметил давно – парень запросто общался с директором и выпускниками.

Шумно и долго рассаживались за столы. Их было шесть: два располагались ближе к окнам и были сервированы для взрослых, а за оставшимися четырьмя должны были праздновать дети. Родители выпускников, приглашенные персоны и те, кто учил детей читать, писать и отличать формулу квадрата суммы от квадрата разницы, выбирали места поближе к тем, кого лучше знали, но особенно на отдельные группы не разбивались. Многие учителя прекрасно знали родителей, занимали им места, подтаскивали стулья.

Складывалось ощущение, что все были равны, хотя это было далеко не так.

Гуров оказался в интересной компании. Среди тех, кто делил с ним стол, был широкоплечий темноволосый мужчина лет тридцати, с лицом, усеянным темными веснушками, и широкими прямыми бровями, практически закрывающими верхние веки. Он назвался учителем физкультуры, и от его рукопожатия у Гурова едва не свело зубы. Физрук попросил называть его Геной и, беспрестанно вертя головой, караулил соседний стул, положив на него широкую ладонь. Вскоре стул заняла молодая женщина с длинной косой из светлых волос. В длинном льняном платье свободного покроя она напоминала натуральную Снегурочку, но, как оказалось, всего лишь преподавала в начальной школе.

– Арефьева Ольга Игоревна, – свое имя она произнесла тонким нежным голосом и повернулась к Маше, расположившейся по соседству: – Ничего, если я скажу? Я сразу вас узнала! Вы тоже здесь учились, да? Обалдеть.

Ее восторженность неожиданно понравилась Гурову. Он гордился Машей, хоть и не любил быть рядом с ней, когда она общалась с поклонниками. Тем самым внимание почитатели переключали и на него, считая, возможно, Гурова какой-нибудь знаменитостью. Но подобное происходило не так уж и часто, поэтому Лев Иванович предпочитал терпеть из-за любви к супруге.

На столе появились бутылки с вином, Гуров выбрал белое и предложил Маше.

– Выпьем на брудершафт, – развеселилась Маша, и учительница начальных классов тоже подставила свой бокал.

Сделав первый глоток и почувствовав тепло в груди, Гуров ощутил покой. Ему вдруг стало хорошо и покойно, несмотря на то что вокруг царил самый настоящий хаос, состоящий из смеха, звона бокалов, окриков взрослых, обращенных к своим детям, и громких ответов тех же детей. Во всем этом шуме тихо разговаривать не получалось. Немирович, оказавшийся за соседним столом, встал и заколотил пластиковым ножом по стенке своего бокала, пытаясь призвать к тишине. Но его никто не слышал, потому что одноразовый нож не мог конкурировать с настоящим, сделанным из стали. Поняв свою ошибку, Немирович приложил руку ко лбу. Над ним по-доброму посмеялись, и наконец чей-то зычный бас попросил не сходить с ума и дать директору школы слово. Заместитель директора Тамара Георгиевна схватила с подоконника микрофон и сунула его Немировичу в руку.

– Хотел сказать так много, но от волнения все забыл, – стушевался Немирович. – Это последний выпускной вечер, который увидит эта школа. В каком-то смысле мы все здесь… мы… – он замолчал, пытаясь подобрать нужное слово.

– Спасибо за то, что пришли! – закончила за него Тамара Георгиевна.

– Да уж, – согласился директор. – Да уж…

Он опустился на стул. Заместитель директора наклонилась к нему и сказала что-то ободряющее. Потом вытянула шею и внимательно осмотрела столы, за которым сидели выпускники. Гуров тут же вспомнил свой выпускной, который тоже проходил в школе. Спиртное в тот день они притащили тайно и заранее спрятали сумку с ним на улице, в кустах жасмина, растущих под окнами подсобки, в которой хранились метла, ведра и лопаты для уборки снега. К ручкам матерчатой сумки была привязана веревочка, другой конец которой крепился внутри подсобки. Чтобы попасть в нее, нужно было стащить ключ со стенда в учительской, сделать дубликат и незаметно вернуть на место, и это опасное дело удалось провернуть без сучка и без задоринки. Позже, когда учителя и родители устали от всех и вся, Гуров смог проникнуть в подсобку и затащить бутылки грузинского «Ркацители» внутрь. Там же и угощались, выжидая момент и заходя в «бар» по двое или трое, чтобы не привлекать внимания взрослых.

Гуров был уверен, что с тех пор мало что изменилось. Заместитель директора следила за детьми с одной целью – не дать им возможности пригубить за светлое будущее. «И когда это кого-то останавливало? – подумал Гуров. – Все равно найдут возможность. Лучше бы открыто плеснули ребятам шампанского в бокалы, чтобы те чокнулись с учителями».

Он вдруг заметил Серова. Глава Управы подошел к крупной яркой девушке, сидевшей за самым ближним к нему «детским» столом. Для выпускного вечера она выбрала оранжевое платье. Длинные черные волосы, рассыпанные по плечам, девушка то и дело раздраженно отбрасывала за спину, но они все равно скатывались по голым плечам и лезли ей в тарелку.

– Ну как вы тут? – поинтересовался Серов, облокотившись о спинку стула, на котором сидела девушка. – Все нормально? Довольны?

– Нормально, довольны, – вразнобой ответили ребята.

– А у тебя как дела? – обратился Серов к девушке.

– Все отлично, – холодно ответила она.

– Если что, то я рядом, – напомнил Юрий Петрович.

– Я в курсе, – ответила девушка.

«Дочь, – догадался Гуров, случайно услышавший их разговор. – Дочь главы Управы. Статус прямо на лице. Приятно познакомиться».

Он встретился взглядом с Серовым, который прошел мимо. Тот вместе с женой Ириной сидел за соседним столом. Ирина следила за мужем внимательным взглядом. На дочь она даже не взглянула.

И вдруг Гуров увидел Шлицмана. Лев Иванович хорошо помнил, что пару часов назад учитель истории был уже изрядно пьян. Логично было бы предположить, что он не появится на людях, но нет – появился.

Шлицман соседствовал с мамашами из родительского комитета. С ним они практически не общались, то и дело оглядываясь то на столы со снедью, то в сторону выпускников. Одна из женщин заглянула в свой телефон и быстро вышла из-за стола. Другая тут же последовала за ней. Шлицман даже голову не повернул в их сторону. Он сидел, сложив руки на столе, и не отрываясь смотрел в бокал с вином, стоявший перед его носом. Гуров попытался определить степень его опьянения, но не смог этого сделать. Во всяком случае, учитель не клевал носом и не заваливался набок – и то хорошо.

Маша коснулась руки Гурова.

– Все еще хочешь домой? – спросила она.

Лев Иванович и сам не понимал, чего он хочет. Он до сих пор чувствовал себя как не в своей тарелке, но теперь, то ли после выпитого вина, то ли просто в силу того, что пообвыкся в новой обстановке, он уже не так сильно рвался поскорее покинуть это место.

– А ты как? – спросил он у Маши.

– Ты знаешь, странное ощущение, – ответила она. – Помню все и даже больше, но уже не рвусь вернуть прошлое, как это было тогда, когда мы еще шли по переулку. Понимаю, что все ушло безвозвратно и я теперь тут гость, которому не предложат остаться на ночь. Грустно. Но хоть чужой себя здесь не чувствую. Это ведь хорошо, правда?

Гуров был согласен. Сама идея устроить выпускной вечер в старом здании, доживающем последние дни, конечно, впечатляла. Поначалу он скептически воспринял директорские восторги по поводу организации праздника, хоть и понимал, что его мнение ничего не значит. Но некоторые сомнения все же возникали. В нынешних реалиях, опутанных высокими технологиями, – и вдруг выпускной вечер не в ресторане? А как же встреча рассвета? А как же селфи на красивом фоне Москва-Сити вместо обшарпанных стен, которые за одиннадцать лет порядком надоели? Но выпускникам, как выяснилось, все нравилось. Ребятня веселилась от души. Ведущий, как и профессиональный фотограф, по какой-то причине тоже отсутствовал и к микрофону на сцену мог подняться любой, чтобы сказать пару теплых слов или исполнить песню. Во всяком случае, высокий парнишка в полосатой футболке так и объявил во всеуслышание. Правда, никто выступить перед публикой так и не рискнул.

Тем не менее вечер продолжался. Через открытые окна в актовый зал проникал прохладный ветерок, а освещение было устроено таким образом, чтобы свет не бил в глаза. Соседи по застолью тоже, кажется, попались адекватные. Вон и Маше все нравится. Почему бы и нет?

Гуров снова нашел взглядом учителя истории. Он как раз подходил к двери, засовывая руку в задний карман своих потрясающих джинсов. Походка его была ровной, со спины на подвыпившего человека совершенно не походил.

Вспомнив, что давно не курил, Гуров шепнул Маше, что отлучится, и направился к выходу, намереваясь догнать Шлицмана и составить ему компанию. Отчего-то очень хотелось продолжить разговор с этим человеком. Он притягивал. Он был странным, но интересным.

Коридор оказался внезапно и абсолютно пустым в обе стороны. Гуров осмотрелся. Прислушался. Кроме звуков, доносившихся из актового зала, не было слышно ничего.

Краем глаза Лев Иванович заметил слева какое-то движение и успел заметить, как шевельнулась дверь одного из кабинетов. Это был женский туалет, о чем сообщала желтая табличка с нарисованным на нем бантиком.

«И зачем ему туда? – напрягся Гуров, не двигаясь с места. – Или просто до мужского идти далеко? Все равно не дело. А вдруг ему плохо, и он пошел туда, куда было ближе?»

Неуверенным шагом сыщик приблизился к двери и, помедлив, постучал. За ней раздался шорох, а затем прозвучал довольно отчетливый шепот. Голос принадлежал не Шлицману, а кому-то другому.

– У вас все в порядке? – не решаясь зайти внутрь, спросил Гуров.

– Да, – тут же ответил девичий голосок.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась дочь Главы Управы. Она с вызовом посмотрела на Гурова и прошла мимо, задев его плечом. Следом за ней показалась еще одна девушка, пониже ростом.

– Это женский туалет, – заявила она. – Картинку на двери не увидели, да?

– Увидел, – спокойно ответил Гуров. – Показалось, что…

Из туалета показался еще кто-то. На этот раз парень. Высокий, со смазливым лицом и кудрявыми волосами, закрывавшими половину лица.

– Мужчинам в противоположный конец коридора, – пояснил он.

– А что ты в таком случае здесь делаешь? – поинтересовался Лев Иванович.

– Ну это как бы мой второй дом, – улыбнулся парень. – Мне здесь все можно.

От него пахло спиртным, но внешне он выглядел совершенно трезвым. «Только начали, – понял Гуров. – Нормальное место выбрали. Хотя ребят могла бы спалить любая учительница. Но спалил именно я».

– Вино или водка? – спросил Гуров.

– В каком смысле? – прозвучал низкий голос дочери Серова.

Она не хотела уходить без друзей. Ждала их и внимательно слушала.

Гуров полез в карман и достал жевательную резинку. Сунул в карман, выходя из дома, на всякий случай.

– Вы что-то попутали, – продолжал улыбаться парень.

– Это ты будешь говорить директору или кому-то из родительского комитета, когда они подойдут совсем близко, – проговорил Гуров. – Хочешь устроить напоследок скандал?

– Бери, – скомандовала Серова. – Бери, Кольцов. Ты запарил уже, нас же искать будут.

– А мне можно? – пискнула вторая девушка.

Гуров протянул пачку и ей. Потом посмотрел на ту, которая была главной в их маленькой стайке.

– Как вас зовут? – спросил он, так и держа руку, вытянутой в направлении девушки.

– Олеся, – ответила та. – Фамилию назвать?

– Не надо. Я знаю.

Она вернулась, взяла пачку с ладони Гурова, выдавила из нее подушечку жвачки и забросила в рот.

– Вино, – ответила она. – Хорошее итальянское вино. Папа в курсе.

– Ну хоть не водка, – с облегчением вздохнул Гуров. – Оставьте жвачку себе и с другими поделитесь. Наверняка они только и ждут вашего возвращения, чтобы тут же посетить именно этот женский туалет.

Кольцов обхватил за плечи вторую девушку и подтолкнул ее вперед. Она сразу же обвила его рукой за талию, демонстрируя незнакомцу близкие отношения с парнем. Олеся, пропустив друзей, пошла следом.

– Минутку! – окликнул их Гуров. – Я ищу вашего учителя истории. Вы его, случайно, не видели? Только что вышел из зала.

– Шлицман-то? – усмехнулась Олеся. – Наверное, в библиотеке. Ну или… вернее, там, где она была раньше. Просто в ней теперь пусто, а я видела, как туда грузчики курить бегали.

– А где у вас библиотека?

Олеся указала рукой вправо. Коридор, как оказалось, сворачивал еще раз, и там, посреди широкой грязной стены, располагалась двухстворчатая дверь.

– Спасибо.

Гуров подошел к двери и открыл ее, не постучав. Он оказался в довольно просторном, но весьма грязном помещении. Здесь было полно пустых книжных стеллажей, на полу валялись газеты и была рассыпана то ли сухая штукатурка, то ли меловая крошка, разнесенная по полу ботинками. Выключатель Гуров искать не стал – в помещении было довольно светло, так как прямо перед окном горел уличный фонарь.

Шлицман стоял на фоне открытого окна и пил, запрокинув голову, из уже знакомой Гурову бутылочки. На появление чужого человека он никак не отреагировал. Просто отнял бутылку ото рта и чиркнул спичкой, прикуривая.

– Разве здесь можно курить? – спросил Лев Иванович, тем не менее доставая сигареты. – Опасно же.

– Опасность поджидает нас на каждом шагу, – ответил Шлицман. – А я аккуратен. Вместо пепельницы использую банку с водой. Присоединяйтесь.

Гуров подошел, заметив, что в комнате уже накурено. Историк протянул ему пачку сигарет. Гуров отказался, продемонстрировав свои. С зажигалкой вышла та же история. В конце концов, обменявшись любезностями, оба молча погрузились в процесс поглощения табачного дыма и созерцания школьного двора. Окна как раз выходили на припаркованные машины. Справа желтел дверной проем главного входа.

– Здесь и раньше не курили, – вдруг заговорил историк. – Строго запрещено, сами понимаете. Но в учительской было можно. А здесь даже чай нельзя было пить, иначе библиотекарша наша могла скандал устроить. А вот в учительской дымили. И пять лет назад, и десять, и двадцать. Некоторые запреты постоянно нарушаются.

– Понятно, – бросил Гуров. – А вы здесь, получается, тоже давно работаете?

– Давненько.

– Теперь будете преподавать в новой гимназии?

– Нет. Устал. Хватит.

Из школы вышла группа людей. Их было человек десять. Гуров рассмотрел нескольких выпускников. Люди расселись по трем машинам, которые тут же покинули двор.

– Почему они так рано уехали? – спросил Лев Иванович.

– А чего им тут делать? – ответил Шлицман. – Получили аттестат, отметились, и все.

– Понятно.

«Грусть-тоска, – подумал Гуров. – Что же за проблемы у этого человека, если он даже во время праздника не может расслабиться?»

– Вы сказали, что работаете в полиции, – вспомнил Шлицман. – Ничего не путаю?

– Все верно, – подтвердил Лев Иванович.

– И что же на выпускном вечере понадобилось полицейскому?

– Моя профессия здесь ни при чем. Я муж бывшей выпускницы этой школы, я вам говорил уже, – напомнил Гуров. – Не знаю, вспомнили ли вы ее. Она еще на сцену выходила.

– А, точно. Актриса. Мне понравился ход ее мыслей. Никакой классики сегодня – и точка.

– А вы сами-то планируете что-нибудь сказать выпускникам на прощание?

Историк оглянулся на дверь и достал бутылку. Коньяка в ней оставалось совсем чуть-чуть. Отхлебнув, он протянул ее Гурову, но тот отрицательно покачал головой.

– Как знаете, – бутылка исчезла в кармане учителя. – Что бы я сказал им в качестве напутственного слова? Я бы посоветовал не лгать. Ни себе, ни кому-либо. Жить после этого непросто. Это только кажется, что все будет по-старому. Нет, не будет.

– Хорошее напутствие, – поддержал Гуров.

– Да не пойду я ни на какую сцену, – сморщился Шлицман. – И без меня есть кому толкнуть речь.

Гуров понял, что дело не только в этом. Он вспомнил, как изменилось поведение заместителя директора при виде историка, и она быстро увела посторонних, словно они увидели что-то неудобное. Место за столом Шлицман занял не среди педагогов, и Гуров не помнил, чтобы кто-то его позвал сесть рядом. Учитель казался изгоем среди своих, даже ни одного ученика рядом с ним не оказалось.

Шлицман бросил окурок в высокую консервную банку из-под оливок, наполненную водой. Окурок мягко прошипел на прощание и погас.

– Я отдал школе всю свою никчемную жизнь, – устало произнес Шлицман. – Возился с детьми, пытался разбудить в них интерес не только к прошлому, но и к настоящему. Возил на экскурсии, ночевал с ними возле костра, путешествовал по зимнему лесу. Мы исследовали озера, бродили со старинными картами по городам, варили кашу в котелке. Мне было с ними интересно, я старался сделать так, чтобы и они почувствовали то же самое. Банальная история: своих детей нет, поэтому носишься с чужими. Я потерял жену в прошлом году, как раз на исходе лета. Только-только вернулся из поездки с учениками. Она так хотела, чтобы я отдохнул. Обещала дождаться и сдержала слово.

Гуров тактично промолчал.

– Онкология, – ответил на его немой вопрос Шлицман. – Догадываетесь, что меня спасало от вечного запоя? Не отвечайте. Знаю, что догадались. Работа меня вытащила. Правда, не до конца. Но я хотя бы не утонул в своем личном черном омуте. А сейчас я дико устал.

– Вас увольняют, что ли? – спросил Гуров и вдруг закашлялся.

Шлицман подождал, пока приступ кашля прекратится.

– Меня не увольняют. Сам ухожу. Сам принял такое решение. Хотел раньше, но не отпускали. Теперь никто не задержит. Хватит с меня.

Телефон в кармане пиджака Гурова издал короткий звук. Он открыл папку с сообщениями. Последнее было от Маши, она искала его.

– Мне нужно идти, – Лев Иванович убрал телефон в карман.

– В следующий раз, когда соберетесь покурить, то я с удовольствием составлю компанию. Позовите, – попросил Шлицман. – У меня есть пара вопросов юридического характера. А сейчас идите, а я пока останусь. Вас хватятся, а про меня уже, наверное, забыли. То, о чем я говорил, не сочтите за исповедь. Я не настолько пьян, знаете ли, чтобы плакаться в жилетку тому, кого вижу впервые.

– Мы уже до этого виделись, – попытался сгладить ситуацию Гуров. – И не беспокойтесь, пожалуйста. Всем нам иногда нужно облегчить душу. Позже обязательно поговорим.

Гуров поспешил к двери, оставив историка стоять возле окна. Выходя из библиотеки, он обернулся, ожидая, что ему смотрят вслед, но учитель так и стоял к нему спиной. Разговаривать о чем-то серьезном ему совершенно не хотелось. Шлицмана он совершенно не знал.

Глава 3

Пока мужа не было, Маша приобрела новых знакомых. Место Гурова теперь занимала полная женщина с темными короткими волосами. Так обычно выглядят нянечки в детских садах. Маша виновато посмотрела на мужа. Мол, спасай. Но он даже бровью не повел. Хотела легкой жизни? Теперь мучайся.

Он присел на свободное место неподалеку. До него здесь сидел физрук. Куда-то пропала также и «Снегурочка».

– Да-да, с самого начала. Прямо с первого класса, – тараторила полная женщина, отвечая на какой-то вопрос Маши. – Как только привела его сюда за руку. С этого самого момента я здесь и помогаю. Он же у меня болезненным был, хоть и не самый маленький в классе. Вы знаете, я немного успокоилась сейчас, но сегодня с утра, не переставая, плакала. С самого утра! Кофе наливаю и плачу, зубы чищу и плачу, а как его костюм с вечера наглаженный увидела, то уже натурально начала рыдать. Он мне: «Мать, ты обалдела?» А я и ответить толком не могу. Я храню его первые тетрадки. Принесла сегодня, показала ему. Он говорит: «Выброси, зачем они?» А я не могу. Он у меня один, больше никого нет. Все, что когда-либо рисовал, храню. И дневники его, и поделки кривые – для меня они самые прекрасные. Если не поступит, то заберут в армию. Не знаю, как переживу. Ему уже восемнадцать. Вот все эти ребята – они ведь уже совсем взрослые. Восемнадцать лет почти каждому. Такой вот «поздний» класс получился. А вообще-то за последние годы у нас не только занятия были. Очень много экскурсий, вылазок на природу. Это на постоянной основе. Учитель истории все это устраивал, а организовывал папа Олеси Серовой. Он глава Управы. Взялся за нас, будто мы ему родные. Рейсовые автобусы заказывал, номера в гостиницах оплачивал. А мы только за дорогу платили. Ой, да где мы только не были! Румыния, Эстония, а из Эстонии на пароме плавали на целый день в Финляндию. Дети такие были довольные! Но вот прошлым летом…

– Да что вы говорите! – с восторгом произнесла Маша. – И в Финляндии были?

Женщина запнулась, когда ее перебили.

– А что, Мань, может, и мы к финнам смотаемся? – спросил Гуров.

– Ой! – вздрогнула женщина и обернулась. – Не заметила вас. Ой! Я же ваше место заняла!

Лев Иванович не успел ничего ответить – мамаша тут же поднялась и обратно садиться уже отказывалась. Впрочем, совсем скоро ее отвлекла другая родительница, и Гуров с чистой совестью пересел к жене.

– Ну очень разговорчивая, – пожаловалась она. – Но я ее понимаю. Тут у всех эмоций выше крыши. А ты где был?

– Курил.

– Ну ладно.

Между тем, пока Гурова не было, участники застолья уже перемешались между собой. Они сновали от стола к столу, то подходя к ребятам, то замирая в углу актового зала с прижатым к уху телефоном, то резко вспоминая, что пора бы выпить еще, приближались к столу. Бутылки стремительно пустели, и, наверное, злоупотреблять на глазах вчерашних школьников спиртным было неправильным, но Гуров видел иную картину. Вся эта непонятная суета не напоминала вакханалию, а, скорее, сбор членов одной огромной семьи, где все живут на разных концах света, сто лет не виделись и просто рады тому, что родные люди оказались рядом. Пацаны и девчонки в сторону взрослых даже не смотрели, ибо у них были свои дела. Кто-то снимал на память видео, кто-то выкладывал фотографии в соцсети, кто-то радостно орал, глядя на экран, на котором плясало чье-то лицо. В какой-то момент широко отворилась дверь, и на пороге появился человек с широкой плоской сумкой в руках.

– Пицца! – закричал кто-то из детей. – Е-е-е-е! Живем!

Несчастный курьер еле стоял на ногах. Он привез много коробок с пиццей, потом долго о чем-то разговаривал с одной из родительниц, после чего ушел налегке. Треугольники пиццы тут же были разобраны. Гурову и Маше пицца тоже досталась.

Незаметно вернулся и учитель истории. Он снова сидел на своем месте, но теперь уже был не один. Стул рядом с ним заняла жена главы Управы и мама Олеси – Ирина. И между ними происходил очень непростой разговор. Женщина придвинулась к Шлицману очень близко – гораздо ближе, чем это обычно бывает между теми, кто держит дистанцию. Касаясь кончиками пальцев его руки, она пыталась то и дело заглянуть в его лицо, но Шлицман упрямо отворачивался, и Ирина каждый раз по-своему переживала неудачу – она поднимала лицо к потолку и закрывала глаза. На эти мучения Гуров смотрел недолго, уж слишком интимным был момент. К тому же за стол вернулись физрук и учительница начальных классов Ольга Игоревна. Физрук подлил ей вина, после чего поухаживал за Машей. Ольга Игоревна равнодушно следила за его движениями.

– Ну чего ты? – не выдержал физрук. – Устала? Или все еще переживаешь за этих? – Он указал на танцующих ребят. – Успокойся, они о тебе тоже всю жизнь помнить не будут.

Но Ольга Игоревна переживала совсем о другом. Она то и дело бросала обеспокоенные взгляды в сторону Шлицмана и Ирины.

– Ах, вот оно что, – насмешливо протянул физрук. – Понятно.

– И что же тебе понятно? – резко повернулась к нему Арефьева.

Физрук не ответил, но вопрос услышал. Маша попыталась сгладить неловкость.

– А вы, Ольга Игоревна, тоже переходите в новую гимназию? – спросила она. – Я успела узнать, что все, кто работал в этой школе, остаются.

– Может быть, – ответила учительница. – Наверное. Но туда далеко не всех возьмут.

Она снова посмотрела на Шлицмана. Ирины рядом с ним уже не было. Она переместилась к мужу и что-то пыталась ему объяснить. Но Серов недолго слушал ее. Он вскоре вышел из-за стола и куда-то пошел.

На танцпол вышли директор и его заместитель. Он обнял Тамару Георгиевну за талию, она положила руку ему на плечо. Зазвучала медленная красивая музыка. Школота выстроилась полукругом таким образом, чтобы не закрывать обзор. Немирович и Тамара Георгиевна заскользили по полу, исполняя вальс. Оба при этом старались не смотреть друг на друга.

Зрелище было умилительным. Кто-то из присутствующих попробовал поаплодировать, но его никто не поддержал. На середину зала выскочил Веснин. Держа камеру на вытянутой руке, он, согнув колени, стал снимать, двигаясь в такт с танцорами. Стараясь выбрать удачный ракурс, он описывал один и тот же круг, то приседая еще ниже, то выпрямляясь во весь рост.

– Представляю, каким будет это видео, – пробормотала Арефьева. – Все через задницу.

– Да здесь у всех мобильники, – ответил ей физрук. – Видео на память? Да кому оно будет нужно?

– Мне, – резко сказала Арефьева. – А мобильники бесполезны. Все селфи делают, а все происходящее целиком никто не фиксирует. Очень жалко. Была бы такая память, но не случится.

И снова на глаза Гурову попался Шлицман. Он двигался вдоль стены к выходу. Арефьева встала и тоже пошла к выходу. Физрук посмотрел ей вслед, затем решительно схватил ее бокал, к которому учительница так и не прикоснулась. Выпив все до капли, он нарочито весело подмигнул Гурову и стал смотреть на вальсирующих педагогов.

Меньше всего сейчас Гурову хотелось вникать в чье-то положение. Достаточно того, что он согласился составить компанию Маше, которая очень просила пойти вместе с ней на выпускной. Но свои навыки и умения Гуров не смог бы отключить, даже если бы очень постарался. Поэтому автоматически и высматривал вокруг себя что-то, что выбивалось из общего целого. Подумав, он решил, что во всем виноват именно Шлицман. С него все и началось. Не встреть его Гуров, все было бы спокойно, но именно с той самой первой встречи на втором этаже, казалось, все и началось. На глаза то и дело попадалось то, что не должно было попадаться: то как супруга Серова нервно общалась с учителем истории, тайком распивающие спиртное дети, а теперь еще и Арефьева со своим физруком, который не сводил с нее глаз. Вокруг кипели какие-то страсти, выплескивались наружу, заставляли других отводить взгляды и умолкать, потому что тебя как будто бы силком втягивают в некую интригу, о которой ты ни сном ни духом.

Гуров тронул Машу за колено.

– Который час?

– Почти два часа ночи. Без десяти.

– И как долго ты планируешь здесь оставаться?

Директор и Тамара Георгиевна уже перестали вальсировать. Теперь они исполняли что-то другое. Немирович и Тамара Георгиевна то сходились, то расходились в разные стороны, не размыкая рук. При этом оператор Веснин все еще умудрялся не отставать, наматывая круги вокруг них. Выглядело это до сих пор все еще очень забавно.

– Я бы посидела еще часок, – взмолилась Маша. – Не потому, что мне тут сильно нравится, но я действительно окунулась в детство.

– Думал, что ты устала от внимания, – сказал Гуров.

– А на меня тут никто и не смотрит. Обрати внимание, Лев, я же здесь никому не нужна.

Так и было. На Машу насмотрелись, когда она только появилась, а теперь будто бы забыли о том, что она известная личность. Кстати, и на Серова, занимающего высокий пост, тоже никто не глазел. К нему не обращались с вопросами, не обсуждали проблемы, не смотрели в рот, когда он говорит. Он был просто отцом девочки, которая получила аттестат о среднем образовании.

Гуров вздохнул. Потерпеть еще час? Это вряд ли. Так просто Маша не уйдет.

– Потанцуешь со мной?

Лев Иванович поднял голову. Перед ним стоял улыбающийся мужик в мятой белой рубашке. Маша вопросительно посмотрела на Гурова.

– Нет, не могу. Я с женой пришел, – ответил Лев Иванович.

Улыбка на лице мужика поехала в сторону. Маша рассмеялась.

– Прекрати, не все здесь понимают твой юмор, – попросила она супруга. – Ну что, отпустишь меня потанцевать? Это Рыжов, постоянно отдувался за школу на олимпиадах по химии. Рыжов, ты теперь химик, да?

– Заведую складом, – ответил Рыжов.

– Тоже дело, – согласился Гуров. – Ну что ж, жена. Иди, танцуй. Сегодня тебе все можно.

Маша сунула в руку Гурову свой телефон, схватила Рыжова за руку и потащила на танцпол, где кроме директора и его заместителя уже танцевали чьи-то родители.

– Что, и вы осиротели? – весело спросил физрук, посмотрев Маше вслед. – Вина? Есть белое, есть красное.

– Можно. Любое.

Сам физрук до сих пор шарил глазами по залу.

– Предлагаю выпить за будущее, – провозгласил он тост, покачав бокал в руке. – Не за то, которое ждет этих ребятишек, а за наше с вами.

– О как! – удивился Гуров.

– А все почему? А все потому, что у них его больше, а у нас гораздо, гораздо меньше.

– Витиевато, но поспорить трудно, – согласился Лев Иванович.

Они чокнулись. Физрук снова огляделся.

– Странный какой-то праздник, не находите? – спросил он.

– Да я как-то нечасто бываю на подобных мероприятиях, – признался Гуров. – Все больше по другой части. А почему странный?

– Потому что весь год был странным, – чтобы его было лучше слышно, физрук старался произносить слова собеседнику прямо в ухо. – Только и мусолили тему насчет переезда, будто ничего другого и не существовало.

– Но событие-то неординарное, согласитесь?

– Ерунда. Новое здание на соседней улице. Автоматом туда перейдут все учителя.

– А вот я слышал о том, что кто-то хочет уволиться, – вспомнил Гуров слова Шлицмана.

– Ну разве что наш историк, – догадался, о ком идет речь, физрук. – Так невелика потеря.

– Я никого из учителей не знаю, – прервал его Гуров. – Это внутренние ваши дела, я не имею никакого отношения…

– А я и не сплетничаю, – перебил собеседника физрук. – Вы меня не так поняли. Я про то, что свято место пусто не бывает.

– Я так и понял, – отстранился Гуров.

Мелодии сменяли одна другую, в центр зала вышли еще несколько танцоров, среди которых были не только взрослые, но и дети. Веснин, утомившись скакать от стола к столу, снимал происходящее, уже сидя на краю сцены. Рядом с ним стояла тарелка с остатками салата и бутылка газировки.

Маша и Рыжов о чем-то оживленно беседовали. Никакой ревности Гуров не испытывал – опять же, он четко чувствовал настроение жены и ее знакомого. Романтикой в отношениях и не пахло.

– Отлучусь-ка я, – подмигнул физрук и, ловко лавируя между людьми, вышел из зала.

Гуров совершенно не знал, чем ему заняться. Такие моменты он очень не любил, да и кому такое положение дел вообще может нравиться? Все, кто находился в зале, так или иначе давно были знакомы между собой и чувствовали себя здесь как дома. Во всяком случае, таких было большинство. Свое общество кому бы то ни было Гуров навязывать не любил и не считал нужным, предпочитая, если уж того требовали обстоятельства, тихонько отсидеться где-то в стороне. За столом, куда его определили, было пусто – гости разбрелись по своим делам, а будь они здесь, то общение вряд ли сложилось.

Гуров хотел было отправиться покурить, но внезапно появилась заместитель директора и практически упала на соседний стул. После знойных танцев с Немировичем ее волосы растрепались еще сильнее, но выражение лица было довольнее некуда.

– Воды, – она посмотрела на стол, и Гуров преподнес ей стакан с соком, который сам же налил чуть ранее для Маши, но она предпочла вино.

– Сойдет, – обрадовалась Тамара Георгиевна и сделала большой глоток. – Ох, как хорошо. Видели нас? Видели?

– Впечатлен, – улыбнулся Гуров. – Занимались когда-то танцами?

– Я занималась балетом и подавала надежды, а потом стала лениться и в конце концов бросила, – заместитель директора качнулась в его сторону, будто хотела положить голову ему на плечо. – Конечно, то, что вы сейчас видели, не сравнить с классикой! Но, знаете, наш директор очень хорошо ведет. Очень! А вы? Не хотите ли выступить?

– Сегодня я не в форме, – ответил Гуров.

– А зря. Очень зря. Потом чувствуешь себя другим человеком, – переводя дыхание, возразила Тамара Георгиевна. – Маша-то, а? Красавица!

– Согласен.

Заместитель директора вдруг резко стала серьезной.

– Вам все нравится? – строгим голосом спросила она. – Всего хватает?

– О да, – кивнул Гуров. – Можете не волноваться.

– Мы старались, – расплылась в широкой улыбке Тамара Георгиевна.

Гуров понял, что помаленьку сходит с ума. Еще одна такая слащавая мордаха напротив – и его стошнит. Он сделал вид, что ему срочно нужно ответить на телефонный вызов, и сунул руку в карман.

– О, конечно, конечно… – взмахнула рукой Тамара Георгиевна. – Не отвлекаю, не отвлекаю…

Гуров пошел к выходу. По пути поймал взгляд Маши и подал знак глазами. Все хорошо, мол, отдыхай.

Он вышел в коридор и вдохнул полной грудью. Время приближалось к половине третьего ночи. Значит, скоро можно будет с чистой совестью свалить с этого утомительного мероприятия. Если, конечно, благоверная не захочет встретить рассвет.

Телефон и впрямь завибрировал в его руке. Высветившееся на нем имя не сулило ничего хорошего.

– Слушаю, Петр Николаевич, – осторожно проговорил Гуров.

– Не разбудил?

– Я же с женой на выпускном, – напомнил Лев Иванович. – Или не говорил?

– Да знаю я, – перебил подчиненного Орлов. – Стас сказал. Как там у вас дела?

– А что такое?

– Ясно. Значит, не в курсе. Труп у вас там. Крячко с опергруппой скоро будут.

Гуров обескураженно уставился на собственное отражение в оконном стекле.

– Шутишь, что ли, Петр Николаевич?

– А ты как думаешь?

– Да я сейчас стою в коридоре этой самой школы, – произнес Гуров и посмотрел сначала вправо, а потом влево. – Тут веселье рекой. Какое убийство? Кто вызвал полицию?

– Вызвала Арефьева Ольга Игоревна. Сказала, что обнаружила в библиотеке тело учителя истории. Пощупала пульс, но не нашла. Решила, что человека убили. Проверь, что там.

Не отнимая трубку от уха, Гуров быстрым шагом пошел влево, повернул за угол и тут же сбавил скорость, увидев «Снегурочку», стоящую возле стены. Внезапное появление Льва Ивановича испугало ее настолько, что она тихо вскрикнула и изо всех сил вжалась в стену.

– Никуда не уходите, – приказал Гуров.

Двери, ведущие в библиотеку, были открыты. Сышик подошел к ним вплотную и остановился. Помещение все так же заливал свет от фонаря, стоявшего прямо перед окном. В метре от окна на полу вверх лицом лежал учитель истории. С его лицом было что-то не то. Гуров подошел ближе, наклонился и чиркнул зажигалкой. Возле рта Шлицмана виднелись остатки рвотной массы. Лицо покрывали кровавые мазки, словно кто-то, уходя, решил напоследок раскрасить его кожу, но источника кровотечения при беглом осмотре видно не было.

Пульс отсутствовал.

– Да, Петр Николаевич, есть труп. Но его стошнило, и он, если бы в этот момент был без сознания, мог умереть сам. Как вариант – несчастный случай.

– Понял. Ну все, жди наших.

– Подожди минуту.

Гуров вернулся в коридор, взглянул на Арефьеву. Она силилась что-то сказать, но вместо этого из ее горла доносилось бульканье, будто бы она пыталась что-то проглотить.

– Ладно, Петр Николаевич, – тихо сказал Гуров в трубку. – Сделаю все, что смогу.

А смочь надо было многое. Никто из присутствующих еще не знал о случившемся, если только учительница не успела оповестить кого-то по телефону.

Гуров с тоской посмотрел в потолок. Он вышел из актового зала минут пять назад, там и сейчас вовсю провожали школьные годы чудесные. Вспоминали, выпивали, клялись собраться снова.

Сама Ольга Игоревна находилась в таком состоянии, что краше в гроб кладут. На Гурова она смотрела, как на чудище рогатое, и при его попытке приблизиться, так и прижимаясь к стене, поползла в сторону.

– Стоять, – приказал ей Гуров, и она послушно остановилась. – Что вы здесь делаете?

– В каком смысле? – прошептала она.

– В каком поняли, в таком и ответьте.

Ольга Игоревна несколько раз приоткрыла рот, но так ничего и не сказала. Гуров повторил вопрос.

– Я-а… зашла, – выдавила она.

– Куда?

– Сюда, – покосилась учительница в сторону открытой двери.

– И?

– И там его увидела. Он уже не дышал. Я пульс проверила.

Все это Гуров уже слышал от Орлова.

– И вы решили, что это убийство?

Ольга Игоревна кивнула.

– Почему вы так подумали?

На этот раз никакой реакции от нее не последовало.

– Как вы вообще оказались возле библиотеки? – спросил Гуров.

– Я искала Шлицмана.

– Зачем?

– Хотела поговорить.

– Понятно, – резюмировал Гуров. – Он вас ждал?

– Нет. Но он же ушел от всех. Был в плохом настроении. Хотела его найти, побыть с ним.

– И вы точно знали, где его можно найти?

– Не знала, но предполагала. Хотела с ним побыть, привести в чувство, – повторила Арефьева. – Мы… дружили. Думайте что хотите.

– Значит, дружили…

– Просто ему нужно было говорить с кем-то. Ему же было плохо. Никто этого не видел, а ему было плохо.

– Вы вышли из зала следом за ним, а дальше что?

– Я не решилась догнать его. Поняла, что это не нужно, и решила сходить в туалет.

– В который? В этот? – Гуров указал на дверь женского туалета.

– Нет.

– А в какой же?

– Спустилась на второй этаж. Здесь всегда кто-то есть, а там, я подумала, вряд ли. Не хотелось никого видеть.

– А потом все-таки решили вернуться и заглянуть в библиотеку? Почему изменили свое решение?

– Не знаю. Само собой получилось.

Девушка прерывисто вздохнула, словно сдерживая плач, но кожа на лице была сухой. Слез на нем Гуров не заметил.

– Как долго вы пробыли на втором этаже?

– Да не смотрела я на часы. Прошлась по кабинетам. Вспоминала разное. Заглянула в учительскую, а там мебель до сих пор не вынесли… Только пустые полки и напоминают про то, что скоро школы не будет. Даже шторы еще не сняли. А потом я вернулась сюда.

– Сколько времени вы отсутствовали?

– Ну… минут десять или пятнадцать. Не больше. Не могу сказать точно. Не знаю.

– Вас хоть кто-то видел в этот отрезок времени?

– В какой отрезок? – нахмурилась Ольга Игоревна.

– С момента, когда вы покинули актовый зал и до момента, когда зашли в библиотеку.

– Не знаю.

Стократное «не знаю». Не многовато ли даже для того, кто находится в стрессе? На другие вопросы она ведь ответила внятно.

За спиной громко раздались звуки музыки и тут же стихли – кто-то вышел из зала. И кого сюда еще принесет? Стоп. Вышел или вошел?

Гуров быстрым шагом достиг поворота и выглянул в коридор. Он был пуст. Значит, кто-то не вышел из актового зала, а все-таки вошел.

Он приблизился к двери, распахнул ее. Слишком много людей. Слишком много движения. Слишком.

Лев Иванович вернулся к учительнице. Она потихоньку приходила в себя. Во всяком случае, от стены уже отлепилась.

Вспомнив, что официально не представился, Гуров достал из кармана удостоверение и показал его Арефьевой.

– Какое совпадение, – пробормотала она. – Вы как чувствовали, да?

– Это действительно совпадение, – подтвердил Лев Иванович. – Оставайтесь здесь.

Он набрал номер телефона Стаса Крячко и снова прижал мобильник к уху.

– Скоро вы?

– Уже подъехали, – бросил Стас. – Куда нам идти-то? Опа, а тут и ребятки из службы ДПС.

– Охраняют неизвестно кого, – в сердцах выдал Гуров. – Поднимайтесь. Третий этаж, по коридору до конца, потом налево. Жду.

Он едва успел убрать телефон, как увидел директора. Немирович встревоженно посмотрел в сторону Арефьевой – выглядела она все-таки неважно. Но обратился Немирович именно к Гурову.

– Что такое? – спросил он, не решаясь подойти совсем близко. – Проблемы?

Непонятно было, с какой целью он пришел именно сюда, и Гуров следил за ним, не отрывая глаз. Однако директор сам решил объяснить причину своего появления.

– Детей ищу. Дошли слухи, что кто-то принес на выпускной алкоголь. Наверняка где-то прячутся.

– Детей здесь нет, – ответил Гуров. – Можно вас на минуту?

– Конечно, конечно…

Гуров решил просветить директора сам, не дожидаясь оперативников. Все равно придется, так лучше уж подготовить прямо сейчас.

Немирович подошел ближе, все еще косясь в сторону Арефьевой. Гуров и сам понимал, что ее нужно куда-нибудь деть, но только не отпускать в актовый зал. Необходимо было хотя бы на какое-то время задержать народ, который непременно захочет поглазеть на труп, а то и сделать фото с места преступления. Учительница, на которой лица нет, вряд ли сможет вежливо улыбаться всем и каждому.

– Ольга Игоревна, сейчас сюда подойдут мои коллеги, – сообщил он. – Будут с минуты на минуту.

– Я знаю. Сама же и вызвала, – одними губами прошептала Арефьева.

– Ну вот видите, – успокаивающим тоном произнес Гуров. – Сами все прекрасно понимаете. Как и то, что не нужно бежать отсюда и сеять панику. Не правда ли, Вячеслав Иванович?

– Вы меня, конечно, извините, но я ничего не понимаю, – заявил директор и решительно направился к дверям библиотеки. Гуров шагнул вперед, преграждая путь.

– Не нужно туда заходить, – предупредил он. – Никто там алкоголь не распивает.

– Да что происходит? – остолбенел Немирович.

– Шлицман умер! – выпалила Арефьева. – Там лежит, внутри!

– То есть? – попытался обойти Гурова директор. – Да не стойте вы у меня на пути!

Лев Иванович, так и не уступив дорогу, снова полез в карман за удостоверением. Зачастую оно производило неизгладимое впечатление на тех, кто его видел. Подобное произошло и сейчас.

– О господи, – выдохнул директор. – Вы же полицейский, а я и не подумал… Ольга Игоревна! Может быть, вы мне объясните, что тут случилось?

– Там Шлицман, – повторила Арефьева. – Умер. Я же сказала.

– Как это умер? – растерялся директор.

– Да вы же не слышите ничего!

– А почему вы мне раньше не сказали?! – взвился Немирович.

– Потише, – попросил Гуров. – Ольга Игоревна поступила правильно. Можно было бы спуститься к полицейским на улицу, но она предпочла остаться здесь и сэкономить ваше и наше время.

Учительница посмотрела на Гурова, словно ища помощи.

– Короче, Вячеслав Алексеевич, – торопливо заговорил Лев Иванович. – Дело серьезное. Ваша задача заключается в следующем: не допустить здесь скопления людей. Оперативная группа вот-вот будет на месте.

– Оперативная группа? – опешил Немирович. – Но ведь полиция приезжает только тогда, когда совершается преступление.

– Полиция выезжает в любом случае, если труп обнаружен в неподходящем месте и при странных обстоятельствах, – машинально ответил Гуров. – По поводу этого трупа глупо было бы не приехать.

По коридору загремели шаги. Послышались голоса. Голос Крячко Гуров узнал бы из тысячи. Немирович тут же вышел в коридор и замер, недоуменно глядя на подходящих к нему людей.

– Вячеслав Алексеевич, – представился он. – Директор школы. У нас сейчас выпускной вечер. Вот здесь, в актовом зале. А вы…

Крячко протянул руку директору.

– Погуляли – и хватит, – с самым серьезным видом заявил он. – Ну что, Лева, отдохнул?

Немирович скрылся в зале. Арефьева медленно пошла за ним следом.

– Далеко не уходите, – напомнил Гуров.

– И где он? Здесь? – Стас заглянул в библиотеку. – Понял. Ну что, ребята, давайте! – обернулся он к остальным.

Первым в библиотеку вошли судмедэксперт Дроздов и его помощник. Дроздов на ходу кивнул Гурову.

– Я там только одним глазком глянул, – предупредил Лев Иванович. – Так что первопроходцы сегодня вы.

– И она, – посмотрел Стас в сторону Арефьевой. – Пойду, поговорю с красивой девушкой… Ольга Игоревна, можно вас на минуточку?

Арефьева остановилась и, пока слушала Крячко, смотрела на него с таким отчаянием, что Гурову стало ее жалко. А через минуту произошло то, чего и стоило ожидать: из актового зала появился директор, вытиравший вспотевший лоб. Следом за ним шла Маша. Задев Немировича плечом, она бросилась к мужу.

– Лева, это не шутка какая-то?

– Людей я предупредил, – перебил ее Немирович. – Посчитал нужным не скрывать от них, – заявил он. – Какое уж тут веселье?

И впрямь, музыка уже не играла. Из зала стали выходить люди, щурившиеся на свет после полумрака. Впереди всех шествовал физрук. Заметив людей в полицейской форме, тут же развернулся и затолкал людей обратно.

– Минуточку, народ, куда вы повалили? – раздался его голос за дверью. – Взрослые же люди…

– Ну, в принципе, все верно, – согласился Стас. – Пойду-ка я, Лева, скажу им пару слов.

«Разбегутся, – понял Гуров. – На раз и два. Уж лучше бы не знали».

От собственных мыслей стало нехорошо на душе. Откуда взялся этот цинизм? Или так выражается внутренний протест, ведь об отпуске теперь можно забыть? Они с Машей планировали поехать в Калининград, она специально подгадала, чтобы в перерыве между съемками. Хорошо, что не успели билеты купить. Вырвались бы всего на неделю, а теперь не получится. Или во всем была виновата адская жара, заставляющая прилипать рубашку к телу? Ответы на все вопросы Гурову были известны. Всего понемногу. Убери одну причину – останется еще сотня поводов, чтобы гневаться.

– Стас, подожди, – остановил друга Гуров. – Дай-ка я сам с ними поговорю. А ты иди в библиотеку.

– Родители захотят увести детей, – предупредил Стас. – Отпускаем или держим?

– Займись делом, – попросил Лев Иванович. – А я решу вопрос и с детьми, и с родителями, и с педагогами. Поговорю с ними сам. Как-никак меня уже видели, не так испугаются. С некоторыми даже знаком лично.

Иметь дело с полицией захотели далеко не все. Две активные мамаши тотчас схватили своих дочерей в охапку и увели домой. Увещевания и мягкие напоминания об ответственности никак не помогли. Женщины категорически не хотели оставаться в одном здании с умершим.

Чуть позже выяснилось, что некоторые ушли с выпускного еще до того, как был обнаружен труп. Директор принес список приглашенных с номерами телефонов. Гуров отложил его в сторону – опрашивать тех, кто уже ушел домой, сейчас не получится. Придется взять у них показания позже.

В числе тех, кто торопился покинуть здание школы, был Серов. Тем не менее он решил не ударить в грязь лицом и предложить свою помощь.

– Да чем же вы нам поможете? – удивился Гуров.

– Вы не отказывайтесь, – ответил Серов. – Все-таки я не последний человек в Москве. Ну ладно, не в Москве, но в административном округе. Кого-то найти, до кого-то достучаться… и так далее.

– Ну хорошо, – согласился Гуров. – А где сейчас ваша семья?

– Жена и дочь уже в машине, – сообщил он, пожимая Гурову руку. – Обе чувствуют себя не очень. Если это возможно, то я отвезу их домой. Конечно, они поговорят с вами, но не сейчас. Жена перенервничала, Олеся тоже не железная. Все устали, и дома меня, скорее всего, ждет двойная истерика. А мне ведь через несколько часов нужно быть на работе.

Лев Иванович машинально взглянул на часы. Четыре утра.

«Конечно, Олеся не железная, – подумал он. – И вино с друзьями выпила, наверное, чтобы успокоить нервы. Другой причины у нее, разумеется, не нашлось».

– Хорошо, свяжемся с вами позже, – согласился Гуров. – Пусть ваши женщины отдохнут. На свежую голову общаться всегда лучше.

Серов с облегчением вздохнул. Гуров понял, что он сильнее жены и дочери хочет убраться восвояси.

– Но если что, то звоните, – словно ставя точку, хлопнул по столу ладонью Серов. – Я предупрежу секретаря, чтобы сразу соединял. Мы пока что в Москве. Правда, собирались на отдых, но отложим, если нужно. На весь период следствия останемся здесь. Поедем только с вашего разрешения. Надеюсь, буду полезен. Лев Иванович… Могу задать вопрос?

– Задавайте, – разрешил Гуров.

– Что же там случилось? Краем уха услышал, но не понял, что именно. А лезть в библиотеку через полицейских не вижу смысла.

– Разбираемся, – уклонился от ответа Гуров.

– Понимаю, – Серов смотрел на сыщика одновременно строго и печально. – Он много пил на выпускном, вы не заметили?

– Мы все там были, – напомнил Гуров. – Кто-то, конечно, увлекался сильнее. Мне хватило двух бокалов вина, например. А вам?

– Понимаю вашу иронию, – едва заметно улыбнулся Серов. – О мертвых плохо не говорят, но у Шлицмана давно были проблемы с алкоголем. Тяжелый был человек. Непростой, своенравный. Для следствия это может быть важно. Я курирую эту школу. Неофициально, конечно. Но Шлицмана знал хорошо, так как неоднократно оплачивал его поездки на отдых с детьми.

– Что, прямо из своего кармана? – не удержался Гуров.

– Не совсем. Подключал спонсоров. Всякие фонды, знаете ли, тоже работают не вхолостую. Но бывало и так, что приходилось лично чем-то заниматься. К примеру, однажды, когда дети были на озерах, нас кинула фирма, предоставляющая транспорт. Просто в назначенный час не приехал автобус, и все. Я разбирался, искал новых исполнителей и, разумеется, оплатил их услуги. Ни с кого и копейки не взял. Так что…

– Благородно.

– Всего доброго, Лев Иванович.

Вручив Гурову свою визитку, Серов ушел. Подошедший Крячко краем уха услышал заключительную часть разговора.

– Ты только глянь, какая важная шишка, – посмотрел он ему вслед.

– Его жена о чем-то разговаривала со Шлицманом на выпускном, – вспомнил Гуров. – О чем-то очень важном. Надо бы расспросить ее.

– Их ребенок тоже был здесь?

– Был. Дочь Олеся. Заносчивая особа, – объяснил Гуров. – Серов не от доброты душевной помогал школе, а делал это для своей дочери.

– Чем же она заслужила?

– Чем-то. Надо выяснить, чем именно. Что там судмедэксперт сказал?

– Сам спроси.

Судмедэксперт Дроздов как раз шел в направлении к Гурову. Они неоднократно сталкивались в коридорах главка и часто назначали друг другу свидания там, куда посторонним вход воспрещен – на местах преступления, в лабораториях и в морге, посему расшаркиваться при каждой встрече давно перестали, – лишь сухо приветствовали друг друга, а далее общались исключительно по делу.

– Ну что тебе сказать, Лев Иванович, – вздохнул Дроздов. – Убили вашего учителя. Как есть убили. Смерть наступила между двумя часами и половиной третьего утра. Он, по сути, теплым еще был, когда его нашли. Девушка, которая вызвала полицию, кажется, тоже что-то говорила об убийстве? Ничего больше не сообщила?

– Ничего. Но если это действительно убийство, то преступник удачно подгадал момент, – отозвался Гуров. – Выждал, чтобы человек напился, стал… немощным.

– Немощным? – хмыкнул Дроздов. – Да нет, Лева, дело было совсем не так. Он сопротивлялся. Там весь пол подошвами измызган.

Гуров, который вскользь осмотрел место преступления, переложив эту работу на Стаса, и впрямь заметил не многое. Но долго задерживаться возле трупа не стал. Все свое внимание он сосредоточил на тех, кто присутствовал на выпускном вечере. Уж очень не хотелось упускать время. Народ, хоть и был на нервяке, но все же мог что-то вспомнить, как того хотелось Гурову, на свежую голову, но, как назло, у всех словно память отшибло.

– Да ладно, ладно, – добродушно прогудел Дроздов. – Знаю, что ты тут со вчерашнего вечера. Вот же занесла тебя нелегкая, ага. Нарочно не придумаешь. Но я не жадный, поделюсь тем, что имею. Значит так, радость моя: скончался ли он от того, что утонул в собственной блевотине, или от того, что его шандарахнули по затылку чем-то тупым и тяжелым, точно сказать пока не могу. Вскроем – узнаем. Однако самому себе нанести удар такой силы невозможно. Ударили его сильно, ушиб мозга я наверняка обнаружу. А вот когда его стошнило и по какой причине, то тут надо разбираться отдельно. Может, до удара. Может, и после.

– То есть он не сам случайно споткнулся и ударился головой о край подоконника? – уточнил Гуров. – Такой вероятности быть вообще не может?

– Все может быть, но только не сегодня, – категорически заявил Дроздов. – Можно, конечно, случайно раскроить себе череп и умереть. Такое случается. Но тут ведь силу удара рассчитывать нужно. И в данном случае сила удара говорит о том, что его чем-то шарахнули.

– Не было там на полу ничего такого, обо что можно было бы споткнуться, – подтвердил Гуров. – И полы не были скользкими.

– Вот и разберись. А я помогу.

Дроздов хлопнул Гурова по плечу и пошел обратно.

– Похоже на убийство, – подытожил Крячко. – Он прав, следы борьбы присутствуют. Но что странно, так это отсутствие четких отпечатков подошв. Словно кто-то потанцевал вокруг.

– Быть не может, – пробормотал Гуров. – Осмотрите все вокруг еще раз.

– Да мы-то осмотрим, был бы толк. А это не к тебе товарищ? Давно кого-то ждет.

Гуров обернулся и заметил Веснина, сидящего на подоконнике. Похоже, он вежливо ждал, пока Лев Иванович освободится. Заметив, что на него обратили внимание, он решился подойти ближе.

– Думал, что вы ушли, – сказал Гуров.

– Ушел, чтобы сына до дома проводить, а потом вернулся. Думаю, это вам пригодится, – сказал Веснин, протягивая камеру Гурову. – Все равно ведь заберете. Только здесь таймер неправильно выставлен, имейте в виду. Да и снимаю я паршиво. Поймите, я не профи. Не готовился. Схватил камеру и побежал. Вот если бы фотографировать, то тут у меня с техникой все в порядке. А видеосъемка – не мое.

– А что там с таймером? – Стас взял камеру и покрутил ее в руках.

– Да там иероглифы какие-то вместо цифр, – объяснил Веснин. – Мы эту камеру однажды в реке утопили, вот потом такая ерунда и началась.

– Сойдет, – решил Стас. – За неимением, как говорится, и рак станет щукой. А ты, случайно, запись еще не проверил?

– Когда? – удивился Гуров и посмотрел на Веснина. – Как вас зовут, не напомните?

– Николай, – протянул руку Веснин. – Действительно, мы же даже не познакомились.

– Ничего страшного. Я Гуров Лев Иванович. Оставьте свои контакты, пожалуйста.

– Тамаре Георгиевне все передал.

– Заместителю директора?

– Ну да.

– Понял вас.

– Активная женщина, – не сдержал улыбку Веснин.

Гуров был рад и иероглифам. О том, что об отпуске можно забыть, он старался не думать.

Краем глаза он заметил знакомое платье – Ольга Игоревна Арефьева брела по коридору и вот-вот должна была скрыться за поворотом. Веснин тоже ее заметил.

– Первая учительница младшего сына, – сказал он. – Это же она наткнулась на труп?

– Да, – ответил Гуров. – Она в жутком состоянии. Едва смогла связать пару слов. Таких свидетелей нужно допрашивать повторно. Ну ничего, придет в себя, тогда и поговорим.

– Я пойду, – заторопился Веснин. – Провожу ее. До свидания.

– Всего доброго.

– Извините за камеру, – смущенно улыбнулся Веснин. – Если бы я знал…

– Все нормально, Николай, – ответил Гуров. – Идите уже. Всего доброго.

Стас ушел в библиотеку. Гуров достал сигарету, помял в пальцах и с досадой убрал обратно в пачку. Долгое время, проведенное без сна, давало о себе знать. Было раннее утро, со стороны Садового кольца доносился шум машин. Но сделано тоже было немало: к этому моменту Гуров уже успел опросить всех, кто еще оставался в школе. Все, с кем удалось поговорить, были готовы предоставить фото и видео с личных мобильных телефонов, но, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, материалов такого плана оказалось меньше, чем хотелось бы, а при виде их качества хотелось плакать. В основном гости лепили групповые снимки на память, фоточки своих детишек и сняли несколько видосов, кривых и косых, на которых с трудом можно было что-то разобрать. Но главное, что интересовало Льва Ивановича, присутствовало – указание времени, когда был сделан снимок или снято видео. Таким образом, замаячила возможность восстановить хронологию событий. Гуров лично присутствовал на празднике и поэтому просмотр медиафайлов в чужих гаджетах взял на себя. Хотел освежить память и лично восстановить ход событий. И тут его ждало полное разочарование. Восстановить порядок действий было можно, но ни в один кадр не попала входная дверь, а ведь она играла важную роль. Тот, кто мог попасть в кадр, мог оказаться убийцей. Любой, кто открыл эту чертову дверь.

Тамара Георгиевна подошла к последнему окну и резким движением отдернула в сторону шторы. Одна из петель, не выдержав напора, оторвалась от карниза. Женщина даже не обратила на это внимание.

– Все. Вот теперь точно все, – сказала она.

Сейчас, при дневном свете, она выглядела лет на десять старше. Гуров оторвался от протокола, вышел из-за стола. Гости с испорченным настроением ушли, забрав с собой своих детей. Час назад отбыли эксперты. Стас болтал с полицейскими, обеспечивающими охрану во время проведения выпускного. Тело Шлицмана увезли в морг.

Директор и его заместитель были последними, кто оставался в здании. Тамара Георгиевна оказалась на удивление мужественным человеком. Именно она, а не Немирович, взяла на себя управление толпой, когда люди узнали о случившемся. Именно ей удалось организовать народ и заставить его остаться, чтобы пообщаться с полицией. Она попросила полицейских поговорить сначала с обескураженными мамашами из родительского комитета, от которых было слишком много шума и суеты, а потом уже с теми, кто более-менее держал себя в руках. Ее слово было законом. Как ей удавалось сохранить ясность ума, Гуров не понимал. Видимо, сказывалось советское прошлое. Некоторые родители категорически отказались общаться с полицией и отправились по домам – Тамара Георгиевна заставила всех перед уходом оставить номера телефонов и даже адреса. Когда же человеческий фактор отошел на второй план, она в одиночку навела порядок в актовом зале, благо никто не требовал идеальной чистоты. Ко всему прочему она успела привести в чувство Арефьеву, у которой после приезда полиции случилась истерика. Параллельно Тамара Георгиевна не теряла связи с директором школы, который зачем-то все время отирался возле библиотеки, тянул шею, задавал вопросы, не смея зайти внутрь и мешаясь под ногами у полицейских. В конце концов ей удалось уговорить его вернуться в актовый зал, чтобы Гуров смог его допросить.

Теперь, когда все были отпущены по домам, а в школе оставались лишь несколько человек, полковник Лев Иванович Гуров осознал всю тщетность бытия. Он больше устал от самого праздника, чем от хаотичного передвижения людей, их вопросов и заполнения протоколов допросов. К последнему он привык больше.

Складывая бумаги в одну стопку, Гуров вспомнил, что Шлицман хотел с ним поговорить. Сказал, что хочет задать какие-то вопросы. Что-то по юридической части.

Не успел.

Глава 4

– Аспирационная асфиксия вследствие вдыхания содержимого желудка в результате получения закрытой черепно-мозговой травмы, – зачитал Орлов заключение судебно-медицинской экспертизы. – Это я коротко, по сути. Заключение предварительное, но обещали не затягивать с результатами.

– Дроздову надо бутылку хорошего коньяка подогнать, – сказал Крячко. – За скорость и преданность делу.

– Давай, давай, спаивай экспертизу, – сыронизировал Орлов и отложил документ в сторону. – Ну что? Какие мысли? Давай, Гуров, выкладывай.

– Темный лес, Петр Николаевич, – устало произнес Лев Иванович.

– Ты же там был, – напомнил Крячко. – Где твоя фотографическая память?

Гуров, которому удалось поспать за последние сутки всего четыре часа, с задумчивым видом перекладывал телефон из одной руки в другую. Ситуация была крайне запутанной. Кому как не ему, казалось бы, легче всего вспомнить все, что произошло прошедшей ночью? Но все было не так просто.

– Давай-ка я расскажу только то, в чем уверен, – предложил Гуров. – А после сделаем все так, как всегда делали.

– Попробуй, – разрешил Орлов.

– Шлицмана я встретил в школе еще до начала праздника, – начал Лев Иванович. – Он уже тогда был пьян. Позже также выпивал, но оставался в той же стадии опьянения, что и при встрече со мной в первый раз. Это говорит о том, что его организм привык находиться в таком состоянии. Не шатался, мыслил четко, выражался ясно. Сам рассказал мне, что пьет давно и на постоянной основе, но при этом старается не переходить черту. Я не психиатр, но он показался мне вполне вменяемым и адекватным человеком, хотя нервная система однозначно была подорвана. Потерял жену около года назад. Все свободное время посвящал работе и общению с учениками. Если, как утверждает экспертиза, его убили, то мне даже в голову не приходит, кто бы это мог сделать. Он попадался мне на глаза несколько раз, никаких конфликтов с другими я не наблюдал.

– Обнаружили следы от удара головой о подоконник, – напомнил Крячко. – В волосах застряли частицы засохшей краски. По предварительным данным, это та самая, которая была нанесена на подоконник.

– Убийцу нужно искать среди тех, кто находился в здании школы, – решил Гуров. – На выпускной просто так было не попасть, только по списку.

– А кто следил за пропускной системой? – спросил Орлов.

– Вот этого я не знаю, – ответил Лев Иванович. – Директор при мне спокойно пропустил внутрь главу Управы, и никакого списка я не видел. Мы с Машей тоже свободно прошли. Директор встретил нас на пороге, как родных. Может быть, он и контролировал прибытие каждого гостя, но я лично этого не видел. Мне кажется, эти списки были только на словах. Но патрульные на улице следили за входом. Они не видели, чтобы в течение выпускного вечера в школу кто-то заходил. Про списки спрошу еще раз у директора.

– Уточни, – согласился Орлов. – Ну что, расследование нужно проводить максимально быстро. Лето вон какое, экзамены позади. Сейчас все разбегутся по курортам – и лови их по всему миру.

– Значит, снова придется садиться за парту, – развеселился Стас, обмахиваясь заключением судебно-медицинской экспертизы.

– В школу поедет Гуров, – перевел на него взгляд Орлов. – А ты, Стас, начни подробно опрашивать остальных.

– Побойся бога, Петр Николаевич, – расстроился Крячко. – Я что, один за ними бегать буду?

– Он прав, опрос может подождать, – поддержал друга Гуров. – Опрос займет очень много времени. Стас, займись видео, которое нам передал Веснин. А я в школу. Сначала поговорю с учителями, а потом уже и по остальным пройдемся. Никуда не денутся, а если и денутся, то достанем.

– А что с той самой учительницей, которая обнаружила труп? – спросил Орлов. – Алиби-то у нее нет.

– Алиби как раз есть, – ответил Гуров. – Ее видела одна из мамаш, когда Арефьева бродила по второму этажу. Сама свидетельница в этот момент находилась на улице – ей стало нехорошо, она вышла подышать свежим воздухом, перебросилась парой слов с полицейскими, которые следили за порядком. Говорит, что с улицы можно было видеть все, что происходит в школе через ярко освещенные окна. Арефьева действительно гуляла по кабинетам довольно продолжительное время, заглядывала в шкафы, стояла возле окна.

– А куда выходит окно библиотеки?

– На другую сторону школьного двора.

На этот раз входная дверь школы была распахнута. На первом этаже по обе стороны от лестницы он увидел сваленные друг на друга стулья. Прошлой ночью их здесь не было. Очевидно, подготовка к сносу здания шла своим чередом, и ничто не могло помешать этому процессу.

Гуров решил пока что не подниматься на второй этаж. Он прошел дальше, оставив лестницу позади, и свернул направо, в длинный коридор, в котором не было ни одной двери. Справа виднелись раздевалки, а за ними Лев Иванович увидел на стене указатель с надписью «Спортзал».

Коридор, шедший вправо, заканчивался столовой. Кухонное оборудование еще не демонтировали, а вот помещение, где завтракали и обедали школьники, было абсолютно пустым.

В спортивном зале тоже никого не оказалось. Гуров надеялся найти здесь физрука, но не встретил ни единой души.

Над головой раздался грохот. Лев Иванович поспешил к лестнице. «Если гремит, значит, наверху люди», – ре-шил он.

Грохот раздавался на втором этаже. Гуров задержал взгляд на том месте, где впервые встретил Шлицмана. Тот собирался собирать атласы, а заместитель директора, задавая ему всякие вопросы, пыталась отвлечь внимание гостей от его, как ей казалось, неудобного поведения.

Гуров шел по этажу, дергая каждую дверь. Некоторые оказались закрыты на ключ, а некоторые были не заперты. Классы были пусты, и в каждом на стене, где раньше висела школьная доска, красовался яркий прямоугольник невыцветшей краски. В одном из кабинетов прямо на полу кто-то оставил цветочный горшок с засохшим растением. Зрелище было печальным.

Он искал учительскую. Маша упоминала, что она располагалась именно на втором этаже, а учительница младших классов это подтвердила в ночь убийства. Гуров опознал ее по тем же двойным дверным створкам – именно за ними слышались глухие звуки передвигаемой мебели.

Он зашел без стука и увидел физрука, который вместе с двумя крепкими парнями в синих комбинезонах пытался отодвинуть от стены огромный дубовый стеллаж.

– Не идет, сволочь, – выругался физрук. – Ну правильно, а чего еще ждать-то? Он тут лет сто уже торчит. Врос в стену небось.

Гурова заметили и остановились. Физрук, обернувшись, смерил его недовольным взглядом.

– Привет, – бросил он через плечо и дал знак грузчикам продолжать работать.

Как ни странно, но с появлением Льва Ивановича дело пошлó на лад. Стеллаж, опасно накренившись, сдвинулся с места.

– Все, ребята! – окликнул грузчиков физрук. – Все, теперь нормально. Передохнем. Пообедайте пока.

Грузчики, отряхивая руки, вышли из учительской. Физрук, вытерев ладони о тренировочные штаны, протянул Гурову руку.

– В такую жару вы хоть бы здесь вентилятор поставили, – посоветовал Гуров.

– Такие капризы никто удовлетворять не станет, – проворчал физрук.

На одном из столов Гуров увидел рулон туалетной бумаги. Физрук отмотал от него здоровенный кусок, скомкал и вытер мокрое от пота лицо.

– А вы что здесь забыли? – спросил он, поднимая с пола упавшую бутылку с минералкой. – Вчера вроде бы я вам все, что знал, рассказал.

– А сегодня я без протокола, – ответил Лев Иванович, присаживаясь на край ближайшего стола. – Найдется время? Или вы тоже обедать собрались?

– Без обеда, – махнул рукой физрук. – Это вон парней из фирмы директор обеспечил едой, но у нас с ними как бы контракт. А я всего лишь учитель, мне персонально не положено. Фиг с ним, в такую жару и есть не хочется.

Он прислонил бутылку к губам, задрал голову и стал шумно пить, после чего бросил опустевшую бутылку в мусорное ведро.

– Вот теперь жить можно, – устало произнес он. – Так что вы там еще хотели узнать?

– Расскажите о Шлицмане, – попросил Гуров.

Физрук уселся на подоконник, на котором лежал на зарядке мобильный телефон, глянул на него и отодвинул в сторону.

– Человек он был сложный. Близко я с ним не общался. Встречались, конечно, но не дружили.

– Разница в возрасте? – предположил Гуров.

– Не только, – поморщился физрук. – Просто он казался мне непростым человеком. Вечно ходил с таким лицом, словно его к пожизненному заключению приговорили. Знаете, бывают такие люди. И на выпускном с тем же лицом сидел.

– Я заметил, что он был чем-то недоволен, – проговорил Гуров. – Но у него ведь не все просто было в жизни, вы знали?

– Да знал я. Все знали. Жена умерла, детей не было. Одиночество, все дела. Вот и стал бухать. До прошлого лета я за ним такого не замечал, но потом понесло мужика. Я все ждал, что его уволят, у нас ведь сейчас строго с этим делом. Ладно бы где-то в офисе, да и то не факт, что на употребление алкоголя на рабочем месте закрыли бы глаза. А тут-то целая школа! Плюс Управа в спину дышит. Не знаю, кто крышевал этого Шлицмана, но ему ничего за его поступки не было.

– А подробнее? Что именно с ним было не так?

– Иду как-то утром на работу, зимой это было, как раз перед каникулами, – оживился физрук. – Впереди, гляжу, чешет историк. А скользко было, жуть. Я хоть и мастер спорта по вольной борьбе, но тоже с трудом шел. Тело-то тренированное, реакция хорошая, но переломы мне ни к чему. И тут – Шлицман. Идет так, словно каждый следующий шаг будет последним. Клянусь. Не верите? Одной ногой за другую цепляется. Я, короче, догнал его, говорю: «Помочь?» Ну, мало ли, он же немолодой и неспортивный. Поддержу, думаю, коллегу, хоть и не очень хочется. А он поворачивается и говорит: «Зачем?» И тут таким перегарищем мне в лицо шмальнуло, что я чуть не задохнулся. Господи, думаю, да он же… того. И взгляд пустой. Он еще в очках этих своих был, которые раз в году по великим праздникам надевает. В общем, дошли до школы. У меня первый урок был. Пока суть да дело – звонок. Детей в раздевалку, а сам я пошел в столовку, чтобы чай в термос налить. Вижу – Шлицман чешет. Взгляд осмысленный, не то что утром. И бодро так идет, ровно. То ли протрезвел, то ли похмелился. Но я-то был уверен, что его с утра в таком виде к уроку не допустят. Наверняка заметят, что от него несет, как из пивной бочки. Но нет! Не заметили.

– Может, все же заметили, но вы просто были не в курсе? – усомнился Гуров.

– Я бы знал, – уверил сыщика физрук.

– И вы точно знаете, что наказания не последовало?

– Если бы его наказали, то только отстранили бы от уроков или уволили, – пояснил физрук. – И все были бы в курсе, такое не утаишь. А он потом не раз в таком виде в школу приходил. Потому и говорю, что, наверное, его кто-то прикрывал. Ну нельзя только из-за жалости всякую пьянь к детям допускать. И потом – он же постоянно увозил учеников во всякие походы. Сомневаюсь, что в его рюкзаке были только необходимые для путешествий вещи. Наверняка еще и бухло прихватывал.

– А что говорят по этому поводу сами ученики?

Вопрос Гурова застал физрука врасплох. Кажется, об этой стороне истории он и не думал.

– Не интересовался, – отрезал он. – Но дети, сами знаете, не всегда находятся рядом.

– Но если, как вы говорите, Шлицман мог заявиться на урок пьяным, то вдали от школы тем более выпивал на виду у детей.

– Я всего лишь предполагаю, – пожал плечами физрук. – Глупо было бы думать иначе, согласитесь? Он наверняка выпивал, когда все ложились спать. Или его специально не выдавали те же дети. Да и само понятие «дети», знаете ли, довольно условно. В основном в дальние походы он отправлялся с учащимися старших классов, а там уже юноши и девушки, вполне взрослые люди. Уезжал на неделю, на две недели или просто на пару дней. Главное, что с ночевкой. А тех, кто помладше, выгуливал в Москве или в ближайшем Подмосковье, чтобы с утра уехать, а вечером вернуться.

– Вы хотя бы раз с ним куда-нибудь съездили?

– Один раз. Он провел детей по Арбату. Четвертый класс в полном составе. Я тоже вызвался прогуляться как бы для галочки.

– Он выпивал тогда?

– Не припомню, – отвел взгляд физрук.

– Или был пьян с самого начала поездки?

– Да какого черта! – взорвался физрук. – Что вы от меня хотите?

– За что вы недолюбливали коллегу? – спросил Гуров. – Половина, из того что вы рассказали, кажется домыслами. Не рановато ли увлеклись дорисовыванием фактов? Понимаю, порой очень хочется, чтобы было так, как видится, а не так, как есть на самом деле. Итак, что произошло между вами и Олегом Алексеевичем? Откуда такая к нему нелюбовь?

Физрук расправил плечи и слегка откинул голову назад, чтобы шея казалась шире и выглядела мощнее, словно демонстрировал физическую мощь, давая понять, что Гуров не на сосунка нарвался и вообще лезет не в свое дело. Но Лев Иванович никак не отреагировал на вызов.

– Мне ждать ответа или как? – со вздохом спросил он.

– Вы зашли не с той стороны, – не стал юлить физрук и немедленно «сдулся», приняв обычную позу. – С чего бы мне его любить или нет? Он мне был никто. Делить нам было нечего. Люди мы с ним разные, я вон тоже наверняка кому-то не нравлюсь. Но если говорить об уважении, то я его не уважал. Считаю, что не за что. Ну а насчет остальных… Что они могут видеть? Например, родители? Интересный человек, прекрасный педагог, детишки в восторге. Им большего и не надо. Но они знают далеко не все. Шлицман был скандалистом. Всегда искал повод поспорить, придраться. Отвратный тип.

– Неудобным человеком был, да?

– В какой-то мере. Но послушайте, если бы он выражал какие-то конструктивные мысли или негодовал по делу, то к нему бы прислушивались, но он был каким-то… своеобразным. Он, например, ни разу не сдал деньги на подарок кому-то. У «химички» родился ребенок, мы ей скидывались на приданое, так он ни копейки не принес. Ну если ты на мели, то скажи, ибо с кем не бывает? Будь мужиком, в конце концов.

– Совсем ничего не дал?

– Нет! – возмутился физрук. – Еще и повод нашел, чтобы оправдаться: «Я не обязан». Нормально? Он не обязан! Придурок.

– Еще какие-то примеры приведете?

– Легко. Проходит собрание в начале учебного года. Это когда после первых двух недель занятий становится ясно, что именно в школе требуется изменить, подправить. Например, новые парты могут оказаться неудобными или в классе появились новые ученики с какими-то особенностями в поведении, или потолок протекает. Все темы обсуждали, все нормально выражали свое мнение.

– Нормально – это как? – попросил уточнить Гуров.

– Спокойно, вежливо. Но Шлицман каждый раз начинал скандалить. Всегда находил повод. Ему казалось, что дети деградируют, что программы обучения совершенно не проработаны, а учителям на это плевать.

– Вы хотите сказать, что он ошибался, а в школе преподавание было на высшем уровне?

– Я физкультуру преподаю, и у меня все отлично, – ответил физрук. – Насчет других предметов ничего сказать не могу. Или смогу, но поверхностно. Но тут дело даже не в чем-то конкретном. То есть, поймите, он цеплял абсолютно всех. Критиковал, не называя имен, конечно, но проталкивал мысль о том, что везде все плохо, что у каждого учителя есть любимчики. Намекал на то, что дети тех родителей, которые успешны, всегда напишут диктант на отлично, понимаете? Но бог с ним, к этому мы постепенно привыкли. Просто Шлицман… Есть такие люди, они как сварливые соседи в коммуналке, которым ничего не нравится, поэтому они портят жизнь любому, кто окажется за стенкой. Обожают стукануть в полицию, если ты после ужина на пять минут погромче включил песни Цоя, а сами «Голос Америки» когда-то по ночам слушали. Вот что с людьми происходит, объясните мне? Я как-то задумался: а что не так со Шлицманом? Не укладывалось в голове его поведение с тем, как его обожают дети и их предки, ведь как педагог он всегда был на высоте. Но с коллегами он превращался в другого человека. Ольге… ну, той самой, которая в полицию позвонила… ей как-то удалось влезть к нему в душу, она смогла, а никто другой не смог, хоть и пытался, насколько мне известно. Она первой узнала, что у него тяжело больна жена. Долго болела, лет пять или семь. Он это скрывал, никому не говорил. Ольга тоже нам по секрету сообщила, попросила ее не выдавать и быть к нему терпимее. Но любая тайна в какой-то момент непременно превращается в то, о чем становится известно всем, согласны? Кто-то Шлицману стал сочувствовать, кто-то ни слова не сказал. Но, позвольте, у каждого из нас могут быть проблемы, однако мы не тащим их на работу. Или тащим? Не знаю, мне как-то везло с этим вопросом, никто меня не грузил. Я и сам стараюсь свою личную жизнь держать подальше от школьного порога. В общем, он всех достал, а мы терпели.

– Какая-то неубедительная причина не любить человека, – не согласился Гуров. – Обычно к тем, кто на нервной почве чувствует себя плохо, относятся бережно, а вы говорите, что он всех только раздражал.

– Да не всех, – возразил физрук. – Меня и, может, еще пару человек. Остальные как раз таки были с пониманием. Ну характер у меня такой! Не могу я слышать, когда кто-то вечно ноет!

– А Шлицман все-таки ныл?

– А как еще назвать его вечные претензии? Алкашня. За последний год только в редких случаях бутылками в учительской не гремел. На месте директора я бы ему давно пинок под тощий зад отвесил, чтобы не позорил школу. Но я не директор, поэтому свои мысли держал при себе. Если бы он не пил, то прожил бы дольше.

– Шлицман скончался не потому, что был алкоголиком. Его убили, – сказал Гуров.

Физрук смотрел на Гурова так, словно тот предлагал ему ограбить банк – недоверчиво, с опаской.

– Да ладно, – хрипло произнес он. – Как это убили?

– Ну вот так, – пожал плечами Гуров.

– Его же Ольга нашла. Сказала, что ему плохо стало, потому, наверное, и умер.

– Ольга Игоревна всего лишь обнаружила тело, а я говорю о результатах вскрытия, – пояснил Гуров. – Но она почему-то решила, что его убили. Почему, как думаете?

– Ничего себе, – растерялся физрук. – Убили! Шлицмана. Уби… Да кому он нужен? А кто его грохнул?

Гуров не ответил.

– Ну не-е-е, – вконец ошалел физрук. – Хотите сказать, что кто-то из наших? Кто-то, кто был на выпускном?

– Я как раз пытаюсь восстановить картину событий целиком и полностью, – ответил Лев Иванович. – Сможете повторить свои показания, которые давали прошлой ночью?

– Когда? Сейчас?

– Сейчас, – качнул головой Гуров.

– Да я же недавно все вам рассказал, – повторил физрук. – И протокол подписывал.

– Помню. Но попрошу сделать это еще разок. Только теперь постарайтесь вспомнить более подробно. Может, вам что-то показалось странным, зацепило внимание. Попробуем?

Показания учителя физкультуры, которые он дал ночью, Гуров помнил наизусть. Тот не смог назвать точное время, когда выходил из зала, но прекрасно помнил все, что происходило вокруг. Однако ничто, по его мнению, не удивило его и не привлекло внимания. Алиби физрука мог подтвердить и сам Гуров, который запомнил, когда Шлицман в последний раз покинул актовый зал – физрук в это время сидел рядом и преспокойно попивал вино из бокала Арефьевой.

– Какими были отношения у Шлицмана с другими учителями? – спросил Гуров.

Физрук ненадолго задумался.

– Ровными или никакими. Приятелей не имел, а это всегда видно. Кажется, он ни с кем… Ну вот только Ольга, пожалуй, с ним общалась чаще других, но я об этом уже, кажется, говорил.

– Ольга Игоревна Арефьева?

– Она, – посмотрел в окно физрук. – Вечно талдычила, что он бедный и несчастный, никто его не понимает и не ценит.

– И вас это раздражало.

Физрук вскинул лохматую голову.

– Да. Меня это бесило. Но я его и пальцем не тронул. Слушайте, я все рассказал. Мне больше добавить нечего.

– Так уж и нечего?

– Мамой клянусь.

Гурову стало понятно, что бóльшего он от физрука не добьется. Тот постоянно возвращался к теме собственной неприязни к Шлицману и ответы на вопросы звучали в одной тональности: не знаю, не видел, все рассказал.

– Что ж, спасибо, – поблагодарил сыщик. – Вы ну просто очень помогли.

– Да чем же я помог? – удивился физрук.

В этот момент, словно так и было задумано, в дверях показались грузчики. Физрук спрыгнул с подоконника, едва не уронив на пол телефон.

– Поговорите с Ольгой, – напоследок посоветовал Гурову физрук. – Она может что-то знать. Кстати, сегодня должна быть в школе, но теперь не знаю, придет ли. Позвонить ей?

– Не нужно, у меня есть номер ее телефона. До свидания.

Оставив команду отважных силачей воевать с упрямым стеллажом, Гуров вышел в коридор и остановился, раздумывая. Вспомнил, что от Стаса Крячко не было ни слуху ни духу, а ведь обещал сразу сообщить, если что-то заметит на видео с выпускного.

Гуров решил позвонить ему сам. Стас ответил сразу, тихо и сонно.

– Неужто на видео все так скучно? – спросил Лев Иванович.

– Да как тебе сказать, – промямлил Крячко.

– Говори как есть. Просмотрел?

– Просматриваю второй раз. Оператору хочется руки оторвать. И ноги.

– Он хотя бы честно признался, что не умеет снимать, – напомнил Гуров.

– Дадим ему за это орден, – хмыкнул Стас. – А если по теме, то мы можем долго вычислять, кто вышел из кадра и через какое время вошел обратно, но так и не узнаем, отлучался ли он из актового зала или все это время стоял в метре от оператора.

– Получается, что видео пока что бесполезно, – понял Гуров. – И камер слежения в школе нет. И все, кто был на вечере, не могут точно вспомнить все, что видели.

– Опрошу их еще разок, как положено, – сказал Стас. – Пройдусь по каждому, пусть вспоминают. Только бы не разъехались в отпуска.

– Все получится, мой юный друг, – наставительным тоном изрек Лев Иванович.

– А тебе что-то удалось узнать?

Гуров медленно пошел по коридору в сторону лестницы.

– Учитель физкультуры. Пока нашел только его. Он говорит, что Шлицман был мрачным типом, которому сходило с рук даже пьянство.

– Блатной? – предположил Стас.

– Не знаю. Если его кто-то прикрывал, то теперь уже не узнаешь, но руководство школы смотрело на его поведение сквозь пальцы. Арефьева общалась с ним чаще всего. Может, она что-то прояснит.

На звонок Ольга Игоревна ответила не сразу. Другого Гуров и не ждал: на хрупкую ранимую женщину на последние сутки навалилось столько, сколько не по силам выдержать каждому. Поэтому ответа пришлось ждать долго.

Наконец учительница взяла трубку. Долго шуршала чем-то, после чего хрипло произнесла: «Слушаю».

– Здравствуйте, Ольга Игоревна, – Гуров старался говорить как можно более мягко и дружелюбно. – Извините, если разбудил.

– Я не спала.

Ее было едва слышно, хотя отвечала она именно в трубку, это было слышно по ее дыханию.

– Это Гуров…

– Я вас узнала. Зачем вы позвонили?

– Хотелось бы поговорить с вами.

– Я не могу сейчас разговаривать, – ответила Арефьева.

– А когда сможете?

– Это срочно?

– Не хотелось бы откладывать.

Учительница помолчала.

– Я живу рядом со школой. Если вас устроит, то можете прийти через час.

– Устроит. Называйте адрес.

– …такая комфортная температура воздуха продержится в столице еще несколько дней, – радостно сообщила диктор.

– Но жизнь даже в жару течет своим чередом, – подхватил тему ее коллега. – Без пяти час в Москве. Время последних новостей.

Гуров убавил громкость радиоприемника и включил кондиционер. Поднял стекла в машине, опустил водительское сиденье и откинулся на спинку. Припаркованный в тени дома «Пежо» был расположен таким образом, чтобы никто из прохожих не имел возможности заглянуть внутрь салона. Гуров хотел отдохнуть, того требовало не только тело, но и дух.

Прошлой ночью он отправил Машу домой на такси, несмотря на то что она непременно хотела остаться. Уговорить ее уехать получилось не сразу, так как со стороны жены было выдвинуто условие: Гуров не будет относиться к ней с пристрастием. Как ни крути, но она тоже была в числе приглашенных на выпускной вечер и могла дать показания наравне со всеми остальными. Только после этого она согласилась вернуться домой.

Без мужа Маша спать не могла, потому дождалась его возвращения, встретив с горячим чаем.

– Кофе тебе не нужен, а чаек самое то, – сказала она. – Будешь пить?

За окном тем временем уже рассвело. Оперативники, подкинувшие Гурова на служебной машине до дома, после поехали на работу и наверняка успели по дороге попасть в утреннюю автомобильную пробку. Гурова и Крячко Орлов отпустил по домам до обеда, чтобы хотя бы поспали немного.

– Без чая, Маша, – отказался Гуров. – Квас остался?

– В холодильнике.

Сама Маша мало чем могла помочь следствию и призналась мужу, что чувствует себя виноватой.

– Да в чем же? – удивился Гуров.

– Да во всем, – ответила она. – Потащила тебя насильно туда, куда ты идти не хотел. И что из этого вышло?

– А где связь?

– Связи нет. Но по факту я в течение вечера веселилась от души, поэтому ничего не запомнила. Как там фамилия у этого учителя?

– Шлицман.

– Вот! Я даже этого не помню.

– Ты и не должна была помнить.

– Я и его-то с трудом вспомнила. Кажется, сидел за соседним столом. С кем-то разговаривал. Точно. С женой главы Управы.

– Разговаривал, – подтвердил Гуров.

– Они не просто болтали, – задумчиво проговорила Маша. – Они что-то выясняли. Что-то серьезное и важное для обоих. Я еще подумала, что для выяснения отношений неподходящее время и место, но после решила, что ничего не знаю ни о ней, ни о нем.

Гуров прошел в комнату. Маша последовала за ним, прихватив с собой бутылку кваса и два стакана. Пока муж переодевался, она разлила квас и бухнулась на диван, так и держа на весу полные стаканы.

– Может быть, разговор той тетки и Шварцмана имеет какое-то отношение к тому, что случилось? – предположила она. – Просто эта сцена выбивается из событийного ряда, не находишь?

– Тетку зовут Ириной. А он не Шварцман, а Шлицман, – подсказал Гуров, убирая в шкаф вешалку с костюмом.

– Да мне-то все равно, – ответила Маша. – Не закрывай балкон, а то задохнемся. Во сколько тебе на работу?

– Приказано быть к обеду.

– Ну тогда пей свой квас и давай отдыхать.

«Ну и где же хваленая женская интуиция, когда она нужна? – подумал Гуров, борясь с сонливостью. – Маша из тех, кто по одному жесту может сказать о человеке очень многое. Сто раз в этом убеждался. А тут…»

Гуров засмотрелся на крупные кленовые листья старого дерева, верхушка которого достигала третьего этажа жилого кирпичного дома. Между ним и машиной пролегала широкая пешеходная дорожка, по которой изредка проезжали машины. В полулежачем положении Гуров чувствовал себя удобно, в «Пежо» установилась комфортная прохлада. Чувствуя, как слипаются веки, Гуров встряхнулся, сел, открыл окно и достал сигареты.

Разговор с физруком немного охарактеризовал Шлицмана, но не пролил свет на что-то важное. Учителя истории не жаловали в коллективе. Не то чтобы не любили, но за своего не считали. Шлицман и самому Гурову показался человеком неординарным. Или принципиальным? Можно было понять его нежелание сдавать деньги на подарок коллеге. Скорее всего, таким образом он протестовал против негласных правил, которые автоматически устанавливаются внутри определенной группы людей. Обязательные поздравления порой против воли самого виновника торжества, постоянные «надо сделать так, как другие, чтобы не подумали обо мне плохо» давно изжили себя в теории, но на практике тот, кто предпочитал отказаться от правил, нередко и до сих пор становится изгоем. Да и нежелание Шлицмана признавать, что в школе все гладко с процессом обучения, тоже достойно уважения. Правда, сам физрук не смог толком объяснить, что конкретно имелось в виду. Его хата с краю. Он не вникал в ситуацию. Его это не касалось. А кого же тогда касалось?

На разговор с Арефьевой Гуров возлагал большие надежды. Получается, она единственная из всех, кто работал в школе, сумела наладить контакт с историком. Интересно будет выслушать ее точку зрения на происходящее.

Гуров взглянул на часы. До встречи с учительницей оставалось десять минут. Он вышел из машины и вздохнул. Как там сказала диктор? Назвала жарищу комфортной? А сама в это время, наверное, сидела под кондиционером?

– Только бы у Арефьевой в квартире было не так жарко, – пробормотал Гуров, подходя к подъезду.

– Садитесь здесь, – Ольга Игоревна указала на угловой диван. – Иначе продует.

От жары и духоты она спасалась с помощью мощного вентилятора с пультом дистанционного управления. Гуров с опаской взглянул на гудящую штуковину, стоявшую в центре комнаты. «Надо бы такой на работу купить, а то старый уже не справляется», – подумал он.

Выглядела Ольга Игоревна и впрямь неважно, и не понять было, что именно ее подкосило: бессонная ночь или трагедия с коллегой. На полу возле дивана Гуров заметил откупоренную и практически полную бутылку с вином, а на прикроватной тумбочке стоял стакан с остатками вина на дне. Ольга Игоревна тут же подхватила бутылку и переставила ее на стол, но никакого смущения при этом не выказала. К стакану даже не притронулась. Стянула с дивана плед и подушку, унесла в соседнюю комнату и вернулась, на ходу поправляя волосы, собранные в лохматый узел.

– Я еще раз прошу прощения, Ольга Игоревна, – извинился Гуров. – Вы, кажется, были заняты.

– Не занята. Не стоит быть излишне вежливым, Лев Иванович. Я просто не могла прийти в себя. Вино взяла в школе, из учительской. Директор накануне сказал, что после выпускного все соберемся и нормально попрощаемся. Только вот теперь сделать это уже не получится. Ну я и стянула бутылку с его стола. Своровала, ага. Да и выпила я совсем чуть-чуть. Когда уйдете – продолжу, так что спрашивайте сейчас, о чем вы там хотели, потому что потом я буду слишком глубоко в себе.

Ее честность пришлась Гурову по душе. Арефьева не выделывалась, не пыталась казаться другой и сразу дала понять, что принимать ее необходимо такой, какая она есть на самом деле. Очевидно, что от Льва Ивановича она ожидала того же – открытости.

– А я понимаю, почему вы здесь, – заявила она. – Потому что спустя время события воспринимаются иначе и люди могут что-то вспомнить и помочь следствию. Я права?

– Абсолютно, – согласился Гуров. – Мои коллеги снова поговорят с каждым, кто был этой ночью в школе. Может быть, люди вспомнят что-то, о чем не рассказали полиции. Так что, Ольга Игоревна, все правильно понимаете.

– Я запомнила все четко и ясно, – отрезала учительница. – Ничего нового с тех пор в памяти не всплыло.

– Вам «повезло» первой найти тело Олега Алексеевича, – напомнил Гуров. – Поэтому интерес к вашей персоне особенный.

– Ага, – скептически закатила глаза Арефьева. – Обычно таких, как я, подозревают в первую очередь.

«Нервничает, – понял сыщик. – Но пока что держится. Не знает, что я ей скажу и о чем спрошу. И боится, что не поверю».

– Обычно так и происходит, – согласился Гуров. – Но вы, вызывая полицию, сказали, что учитель истории убит. Вы не сказали, что человеку стало плохо, не позвонили в «Скорую». Согласитесь, Ольга Игоревна, такое заявление прозвучало довольно серьезно. Для него нужны веские основания.

Учительница, все это время стоявшая посреди комнаты, поискала взглядом, куда бы сесть. В сторону дивана она даже не посмотрела – соседствовать с Гуровым ей явно не хотелось.

– Все в порядке? – решил ей помочь Лев Иванович.

– Да. Действительно, и почему же я не позвонила в «Скорую»?

– Да, почему?

– Потому что увидела, что он умер. «Скорая» бы ничем не помогла.

Она ушла на кухню и вернулась с табуреткой в руках. Поставила ее на том месте, где стояла до этого, и наконец села, старательно избегая смотреть на Гурова.

– Вы разговаривали с кем-нибудь из наших? – спросила она. – С учителями, с директором?

– Пока что только с учителем физкультуры.

– О, ну конечно. И что же он вам рассказал?

Она вскинула голову и теперь, уже открыто, посмотрела на Гурова, ожидая ответа.

– Ольга Игоревна, я сейчас беседую с вами, – напомнил Лев Иванович.

– Вы спросили, почему я решила, что Олега убили, – повторила она. – Я не просто так спрашиваю о том, что именно вам наплел наш дорогой и уважаемый учитель физкультуры. А самое прикольное, знаете в чем? В том, что я до поры, до времени считала физрука хорошим другом.

– И что же между вами произошло?

– Вот уж кто постоянно издевался над Шлицманом. Об этом он вам тоже рассказал или тактично умолчал, выставляя себя исключительно с положительной стороны?

– Нет, об этом он ничего не говорил, – осторожно ответил Гуров.

– Разумеется, – презрительно улыбнулась Арефьева. – А налью-ка я себе еще стаканчик. Как вы на это смотрите?

– Отрицательно, – твердо произнес Лев Иванович. – Потерпите, пока я уйду.

– Да не стану, не бойтесь, – продолжила Ольга Игоревна. – Не могу я столько пить… Просто…

Вот этого Гуров и не хотел сейчас больше всего – истерики. Тогда и разговора не получится. Но это с одной стороны. С другой же, находясь в расстроенных чувствах, человек порой выдает такие ценные факты, о которых никому и никогда бы не рассказал. Каждый раз, оказываясь перед выбором, Гуров ломал своего внутреннего мента, который настойчиво требовал любым способом добыть желаемое. И надо сказать, не всегда одерживал над ним победу. Но в случае с женщиной, которая с трудом справлялась с собой, он все же решил остаться человеком.

– Выкладывайте как есть, Ольга Игоревна, – разрешил он. – Можете даже в выражениях не стесняться.

Арефьева пару раз шмыгнула носом, но слезы на ее лице так и не появились.

– Нечего мне скрывать. Все они убивали его. Морально, психологически – как хотите. Вот он и не выдержал.

– То есть вы рассматриваете суицид?

– Даже если так, то его заставили это сделать. Довели.

– У него были проблемы со здоровьем?

– Не было.

– Точно знаете?

– Не было же, говорю, – уже громче повторила Арефьева. – Сам как-то сказал, что сердце у него, как ни странно, работает как часы. И у врача он недавно был. Я сама его уговорила обследоваться. Ничего серьезного по анализам не нашли.

– Понятно. Понимаете ли, Ольга Игоревна, Олег Алексеевич Шлицман был убит в прямом смысле этого слова, – произнес Гуров. – Скончался от последствий полученной травмы головы.

– Он же не сам упал и ударился, верно?

– Не похоже, чтобы сам, – ответил Гуров. – Поэтому прошу вас изъясняться точнее. Если вы кого-то видели прошлой ночью или что-то слышали, или что-то знаете, то я бы также хотел быть в курсе.

Арефьева принялась пристально рассматривать свои ногти. Тот, что на среднем пальце правой руки, был сломан.

– Не видела, не слышала, не знаю, – подумав, тихо сказала она. – Даже если бы я что-то заметила, то не придала бы значения, потому что человек я не наблюдательный. К тому же и музыка громко играла, и дети смеялись. Не прислушивалась, понимаете? Все так и было, как я сказала. Искала его живым, а нашла мертвым. Но его смерть я вижу как логическое завершение целой череды событий. Но откуда вам все это знать? Я работаю в школе одиннадцать лет, но знаю… знала его лучше остальных – могу в этом поклясться. Все очень изменилось именно за последний год.

– Что же именно изменилось, Ольга Игоревна?

– Его поведение. Будто бы Шлицман был костью в горле директора.

– А в чем это проявлялось?

– А это же видно. Директор будто не уважал Олега Алексеевича. Смотрел мимо него.

– То есть подробностей вы не знаете? Все это исключительно ваши наблюдения?

– Да. Но можете мне поверить, так и было. Но Немирович и сам скользкий тип. Выделял богатеньких детишек, заставлял уделять им внимание, ставить хорошие отметки, награждать грамотами, а детей из обычных семей никак не выделял. Отвратительное зрелище. Но моих коллег это, кажется, не волновало. Каждый был сам за себя. То, что случилось в библиотеке, можно считать итогом массового проявления малодушия и элементов приспособленчества. Как вам такая версия?

Гуров понимал. Как и то, почему именно Арефьева нашла общий язык с жертвой. Они были очень похожи. Одинаково воспринимали действительность, одинаково страдали от того, как все несправедливо устроено. Но действительно ли все было так ужасно, как рассказывает Ольга Игоревна?

– Я когда с ним познакомилась, то сразу увидела в нем вот этот внутренний протест. Его крутило от всего, что было общепринятым. Правда, раньше он еще хоть как-то сдерживался. Например, день рождения у Бегунова. Это учитель по физике, он уволился два года назад… ну я как пример привожу, ладно? Бегунов и Шлицман не особо ладили. Бегунов был высокомерным, считал многих учеников тупыми, а себя мнил недооцененным ученым, который вынужден прозябать… и так далее. Шлицман над ним откровенно посмеивался. Итак, день рождения. Замдиректора собирает на стол, чтобы после уроков поздравить именинника. Уже и подарок ему купила. Соответственно, деньги брала из личного кошелька и попросила возместить траты. Обычное дело, кстати. Все сдают деньги молча, а Шлицман заявляет, что для Бегунова он ничего делать не будет, а деньги вернет Тамаре Георгиевне только из-за того, что уважает ее труды. Она ему: «Как же так можно, Олег Алексеевич? Он же ваш коллега». Но Шлицман только поморщился и спрашивает: «А сколько я должен?» Замдиректора говорит, что собирает семьсот рублей за подарок и триста рублей за накрытый стол. Шлицман отдает ей тысячу рублей и говорит: «От меня подарок ему не дарите. Я сам бы ему ничего дарить не стал. А это вам за хлопоты». Ну и как вам такое?

– Непростая ситуация, – улыбнулся Гуров.

– Непонятная. Он вообще не ладил с людьми. К нему тоже мало кто обращался – а вдруг пошлет ненароком? Только с детишками Олег был настоящим. Добрым был, понимающим. Моих первоклашек, помнится, возил гулять на Патриаршие пруды, читал им там отрывки из «Мастера и Маргариты», сценки на набережной разыгрывали. Прохожие умилялись: как это мило, но разве дети могут понять Булгакова? А Шлицман отвечал, что дети все понимают с самого рождения, только сами не знают об этом.

С ним было интересно вне стен школы, но как только он оказывался внутри нее, то сразу менялся. Ходил с таким видом, словно у него вечно болит живот – слегка нагнувшись вперед. Зато в класс заходил с восхитительно прямой спиной…

– Он всегда был таким?

– Нет же, говорю вам, – возразила Арефьева. – Он был проблемным человеком, с этим не поспоришь, но с ним хоть как-то можно было общаться. Но в сентябре прошлого года все стало совсем плохо. За месяц до этого у него умерла жена. Оказывается, она несколько лет тяжело болела, но об этом никто не знал. Он отправился в отпуск с нашими детьми, а когда вернулся, то ей оставалось жить совсем чуть-чуть.

– И вам об этом не рассказал?

– Со мной он поделился, но просил не болтать. А я разболтала. Потому что считаю, что об этом коллеги должны были знать. Шлицман потом со мной неделю не разговаривал. Позже оттаял, конечно, когда я ему все объяснила… Как бы вам поточнее сказать… Я бы назвала его социальным мучеником с тонкой и ранимой душевной организацией. Пусть это прозвучит как сарказм или как готовый диагноз, но за этими холодными острыми словами стоит настоящая человеческая трагедия, а еще ум, честность и абсолютная преданность своему делу. Он был несгибаемым и очень принципиальным. Таких терпеть не могут, им всегда трудно в обществе.

Выпалив все то, Ольга Игоревна на мгновение прижала ладонь ко рту, но быстро взяла себя в руки.

– Что-то произошло прошлым летом, – пробормотала она. – Что-то, что сломало его окончательно.

– Он с вами, конечно, не поделился?

– Нет, – покачала головой Арефьева. – Несмотря на то что называл меня по имени и в редких случаях мог признаться, что, например, не выспался ночью, или попросить таблетку от головной боли. Про жену рассказал мне сам, я его о личной жизни даже не спрашивала. А я, дура, из лучших побуждений слила его тайну коллегам. Но я правда хотела как лучше.

Вентилятор внезапно издал странный звук, который можно было бы назвать утробным, и затих. В комнате резко установилась звонкая тишина.

– Перегрелся. Скоро заработает, – объяснила Арефьева. – Умная штуковина, которая живет наперекор своему создателю.

– Или по задуманному создателем сценарию, – добавил Гуров.

– Но я не создатель, поэтому мы с вентилятором вечно удивляем друг друга, – слабо улыбнулась Арефьева.

– Прошлым летом, как вы сказали, учитель истории овдовел, – напомнил Лев Иванович. – Его могла подкосить смерть жены. После этого он очень изменился. Я все правильно понял?

Арефьева приложила ладонь к корпусу вентилятора и тут же отдернула руку.

– Было еще что-то. Первого сентября Шлицман спросил меня, как я провела лето. А я толком и не отдыхала, потому что помогала сестре с маленьким ребенком, мы оставались в Москве. Ну и рассказала ему об этом. Спросила и про его отпуск. Я уже знала, что он был на базе отдыха со старшеклассниками. Он любил путешествовать, часто мотался с детьми то по московским переулкам, то по маленьким русским городам. Так вот, он ответил, что все прошло совсем не так, как он ожидал, но подробности мне знать не надо. Я повторю, чтобы вы не пропустили этот момент: он сделал упор на том, что в подробности посвящать меня не будет. Сказал примерно следующее: «Нам всем будет очень сложно в новом году, но вас это не коснется». И добавил, что ложь может уничтожить все самое лучшее в людях. Конечно, я удивилась. Какая ложь? Почему это меня не коснется? Решила, что это он снос школьного здания имеет в виду. Понимаете, школа готовилась к переезду, мы все тоже морально готовились покинуть это место, кто-то переживал больше, кто-то меньше, но факт остается фактом – для многих школа была родной. Я и подумала, что он про нее говорит. А теперь понимаю, что вряд ли. Он что-то другое имел в виду. Насчет лжи так ничего и не поняла.

– И вы не уточнили?

– Не-а, – мотнула головой учительница. – С Олегом только так и можно было общаться. Что понял, с тем и живи. Тогда расспросы с моей стороны остались в прошлом, я быстренько усекла, что он не болтун и мне о многом придется догадываться самой.

– И все же, Ольга Игоревна, почему вы решили, что Олега Алексеевича именно убили?

– Думаете, я глупая баба и любитель трагедий? Думаете, что я преувеличиваю и накручиваю себя? Нет уж, Лев Иванович, отнеситесь к моим словам серьезно.

– Именно это и делаю, – уверил ее Гуров.

– Тогда послушайте. Я чувствую, – понизила голос Арефьева. – Просто чувствую, что его убрали. Но кто – я даже предположить не могу.

Глава 5

– Невразумительный какой-то ответ, – заметил Орлов, собрав Крячко и Гурова в своем кабинете следующим утром. – Что значит «чувствую»? Я тоже много чего чувствую, но нужно знать точно, а не чувствовать. Нужно подтверждение своей гипотезы. А то чувствует она, видите ли…

– В показаниях Арефьевой есть смысл, – проговорил Гуров, машинально постукивая пальцами по столу. – У Шлицмана было отменное здоровье. Да-да, несмотря на то, что он конкретно и давно употреблял алкоголь.

Крячко, куривший возле окна, потушил сигарету и сел на соседний с Гуровым стул.

– И пил он практически постоянно, – вставил он.

– И это тоже, – добавил Лев Иванович. – В школе часто его видели нетрезвым. Однако где-то в марте Ольга Игоревна уговорила его пройти диспансеризацию. Не знаю, как ей это удалось, если учитывать манеру общения Шлицмана с другими коллегами. Он же совершенно не поддавался на уговоры. Но Арефьева как-то смогла его уболтать. Так вот, она утверждает, что сердце у него было крепким, а на здоровье он не жаловался. Организм оказался сильнее, чем предполагалось. Иными словами, он мог бы бухать еще долгие годы, прежде чем почувствовал бы на себе негативное влияние от употребления спиртного.

– Она видела его медицинскую карту? – недоверчиво спросил Орлов.

– Он сам ей рассказал. Но я сегодня с утра заскочил в поликлинику, поговорил с заведующей отделением, и сведения подтвердились. Шлицман действительно недавно обращался в районную поликлинику с жалобами на изматывающие головные боли, по этой причине прошел небольшое обследование. Как ни странно, но в целом его организм оказался довольно крепким. Даже печень оказалась в порядке. Терапевт выразилась ясно: он мог бы прожить еще очень долго. Никаких лекарственных препаратов ему прописано не было, а головные боли списали на скачки давления, что в его возрасте вполне нормально.

– Удивительно, что он вообще пошел по врачам, – заметил Крячко. – С его-то наплевательским отношением к себе и окружающим…

– Терапевт была знакома с его женой, знала о ее болезни. Она предполагает, что внешне Шлицман неплохо держался после смерти супруги, но в глубине души мог бояться, что с ним случится то же самое. Такое не редкость среди родственников пациентов, которые тяжело больны. Вероятно, дело было в этом.

– Я вас умоляю, – скривился Крячко. – Идеально здоровые, как правило, и умирают внезапно. Без каких-либо предпосылок. Вышел из кабинета врача здоровым, пришел домой и умер. Такие случаи не единичны. А тут у нас что? Немолодой и нервный мужик с проспиртованными внутренностями. Да ему сам бог велел.

– Только вот умер он не от того, что у него в организме какой-то сбой произошел, – напомнил Гуров. – Помнишь, что Дроздов сказал? Что его головой о подоконник приложили.

– Ну если мы уже на сто процентов уверены в том, что причина смерти – подоконник, то ладно. Ладно! – поднял руки Стас. – Но от чего-то же его стошнило перед этим. Алкашом он был опытным, вряд ли страдал от похмелья. Как насчет отравления?

Орлов ослабил узел галстука и снял трубку стационарного телефона.

– Судмедэксперту привет передавай, – бросил через стол Крячко.

Орлов начальственным жестом заставил его замолчать. Жестикулировать он, однако, умел – любой, над кем он величественно простирал персты, спотыкался на ровном месте и не отсвечивал. Бывало, люди даже впадали в некую растерянность. Но Гуров и Крячко давно не тушевались при виде начальства, что, конечно, не отменяло уважения к старшим. Поэтому оба молчали и терпеливо ждали того, что будет дальше. Ответа с того конца провода Орлов ждал долго.

– Алло? – наконец оживился он. – Валера, ты? Привет! Петр Николаевич Орлов беспокоит. Дроздов на месте? Что?.. Да, конечно. А? Уже пишет?.. Слушай, передай ему, что мы тут ждем заключение. Очень ждем. А что он там пишет-то, не говорил?.. Ну ладно, ладно. Пусть, когда закончит, кого-то отправит ко мне в кабинет с этой бумажкой. Сделаешь? Спасибо… Да, копия вполне устроит. И вообще – можно даже на словах. Ну или пусть сам позвонит мне, тут без разницы… Понял… Понял. Благодарю.

– Сейчас Дроздов назовет точную причину смерти, если уж кое-кто до сих пор сомневается, – сказал Орлов и покосился на Стаса. – А пока ждем, то расскажи, как ты провел последние пару дней.

Крячко с готовностью подался вперед, сложил руки на столе, будто сидел за школьной партой.

– Всех опросил еще раз. К одним даже на дачу съездил, – начал он. – Правда, все впустую. И алиби свое все подтвердили. Каждый был на глазах у других, фото в телефонах я тоже сверил, видео всякие просмотрел. Везде все сходится. В тот момент, когда Шлицман был в библиотеке, подавляющее большинство гостей находилось либо в актовом зале, либо еще где-то, но обязательно с кем-то в компании. Насчет мотива убийства, Петр Николаевич, пока ничего не могу сказать. Но практически все родители и дети отзываются о жертве в принципе положительно.

– Подавляющее большинство? – Орлов слегка повернул голову в сторону, будто прислушиваясь. – Значит, кто-то потерялся?

– Кое-кого просто пока что не успел охватить. Главу Управы Серова, директора школы Немировича и учительницу начальных классов Ольгу Игоревну Арефьеву, – перечислил Стас. – Лев Иванович подтвердит, что все вышеперечисленные дали показания в ночь убийства, но были в состоянии психоэмоционального стресса. Вот как раз с ними и стоило бы пооткровенничать еще разок, но теперь уже на трезвую голову. Остальные ушли после торжественной части мероприятия, а кто-то из педагогов вообще не явился на праздник. Ну и кое-кого из детей надо охватить. С замдиректора я бы тоже поговорил, она давно работает в школе и убитого знала хорошо. Кстати, совсем забыл… – Он вынул из кармана скомканный магазинный чек, на обороте которого было что-то написано шариковой ручкой. – Олеся Серова, Данила Кольцов и Виктория Ольшанская, – зачитал он.

Орлов непонимающе посмотрел на Стаса.

– Дети же, – пояснил Крячко. – Именно их и видели гуляющими по коридору незадолго до убийства.

– Кто их видел? – не понял Гуров. – Не помню, чтобы мне об этом кто-то рассказал.

– Могли и не рассказать, народ все-таки на нервах был, – пожал плечами Стас. – А я, пока ты с протоколами возился, окучивал родительский комитет. Очень внимательные там люди, Лева. Детишки были замечены кучкующимися невдалеке от актового зала. Сказали, что просто решили отдохнуть от громкой музыки и всеобщего внимания.

– Ты что, на чеке их имена записал? – вздернул брови Орлов.

– А я, Петр Николаевич, с папками по свидетелям не хожу, – ответил Крячко. – Иначе со мной и говорить будут по-другому, а не так, как нам всем хотелось бы. Имена запомнил, а записал уже после того, когда сел в машину. Кроме чека под рукой ничего не оказалось.

– Видел я этих… детей, – вспомнил Гуров. – Выползли из женского туалета, где тайком от взрослых отмечали выпускной. Я сам встретил эту троицу, но на тот момент Шлицман был еще жив. Мы вместе с ним выходили курить… А дети, получается, не один раз выходили из актового зала?

– Получается, – согласился Крячко. – Их контакты у нас есть.

– Так что там с Серовым? – спросил Лев Иванович.

– Да ничего с Серовым, – Стас свернул чек в трубочку. – Он, кажется, там главный кормилец. Такие в первую очередь должны быть охвачены и отработаны.

– Серов был на выпускном с женой, их тоже беру на себя, – решил Гуров. – Директора тоже бы допросить следовало. Но пока что картинка следующая: Шлицман друзей не имел, часто выказывал недовольство по разным поводам, но при этом дело свое знал и любил. Мотива для убийства я пока что не увидел. Опросил вчера Арефьеву и учителя физкультуры, и оба не имеют явного мотива для убийства. Что касается алиби, то работаем над этим вопросом. Нутром чую, что они к смерти учителя не причастны.

Открылась дверь. Судебно-медицинский эксперт Дроздов остановился на пороге и привалился плечом к косяку, с несчастным видом глядя на сыщиков.

– У тебя такой вид, словно ты провел ночь на кладбище, – вместо приветствия произнес Крячко.

– И как ты угадал? – язвительно поинтересовался у него Дроздов.

– Присядешь? – спросил Орлов.

– Нет. Домой. Зашел сказать, что результаты вскрытия еще не оформил. Все завтра. Но вам же нужно с чем-то работать? Поэтому дела такие: вашему клиенту был нанесен сильный удар тупым твердым предметом по затылку. Мозг пострадал капитально. Отсюда, скорее всего, и рвота.

– Скорее всего? – удивился Орлов. – То есть результаты неточные? Ты что, родной? Смеешься?

Дроздов закрыл глаза, показывая, что зверски устал от всего на свете и кому-то что-то объяснять для него сейчас подобно страшной пытке.

– Тошнит человека не только после получения удара по голове. Это если ты не знал, Петр Николаевич. Сердечный приступ тоже может вызвать тошноту и рвоту. От инфекций различной этиологии также может тошнить, и это я максимально упростил путь от причины до следствия. Мигрень, укачивание. Стресс. А еще таким способом организм сообщает об интоксикации. И как я могу обнаружить точную причину за сутки с небольшим?

– О! Я про это и говорил, – обрадовался Стас. – Ну… про отравление.

Дроздов открыл глаза и окинул сыщиков мутным взглядом.

– Анализ на токсикологию скоро будет готов, – недовольно произнес он. – Это все. Вечером продолжу. А сейчас мне просто необходимо выспаться.

– Давай, друг, – пробормотал Орлов. – Отдыхай. Нам без тебя совсем никак.

– До встречи.

Дроздов отлепился от косяка и ушел. Никому из присутствующих в кабинете и мысли в голову не пришло его останавливать. Дроздову можно было верить, а документы, как он сам сказал, дело наживное.

– Помню один случай. Я тогда только-только в розыск пришел, – заговорил Орлов, все еще глядя на то место, где только что стоял Дроздов. – Во время уличной драки мужика убили. Врезали так, что упал, ударился головой о бордюр и умер. Виновного тут же арестовали. Казалось бы, все ясно и понятно, что тут еще искать? Но следователь, который занимался этим делом, неожиданно уперся. Сказал, что не должно так легко все сложиться. Помню, как наши пальцем у виска крутили, глядя на него. А он тогда прямо насел на судебно-медицинского эксперта: нужно, говорит, четкое подтверждение, что смерть наступила именно от удара головой о бордюр. И что вы думаете? Вскрытие показало, что мужик умер за долю секунды до того, как его голова коснулась земли. Тромб оторвался. И не вследствие ударов по телу, а сам по себе. Вот так-то. Так что убитый в любом случае был не жилец. Обвиняемого освободили прямо в зале суда. Этот случай, кстати, до сих пор оперативники вспоминают.

– А фамилию того следователя, наверное, уже и забыли, – усмехнулся Гуров.

Орлов качнулся вперед, положил руки на стол и сцепил пальцы в замок.

– Давай, Лев Иванович, поговори со всеми, кого наметил. А ты, Стас, неси сюда все чеки из магазинов, которые найдешь. Тащи, не стесняйся. Будем разбираться в том, что и почем ты купил.

Семья главы Управы жила на западе Москвы, в Шмитовском проезде, в котором половина зданий была новостроем, но все равно он выглядел уютным из-за сохраненных старых деревьев, упиравшихся макушками в балконы третьих, а то и пятых этажей. С парковкой дела здесь обстояли плохо, и Гурову пришлось помотаться по дворам, прежде чем он нашел местечко для своей машины.

Серовы должны были ждать его к четырем часам дня. Сам Серов ради этого обещал пораньше вырваться с работы.

Первым, на что обратил внимание Гуров, когда переступил порог, была температура воздуха. В квартире было совсем не жарко. Супруга Серова сразу же пригласила сыщика в просторную комнату с желтым диваном и с золотистыми нитями занавесками.

Обстановка на удивление оказалась совсем не роскошной. До того Гурову казалось, что он попадет в дом к человеку, который ценит дорогой комфорт. Но на деле все выглядело иначе. Мебель была стильной, цветовая гамма не резала глаз, а на полу вопреки моде на ламинат разлегся мягкий песочного цвета ковер.

– Не разувайтесь, – предупредила Гурова Ирина, заметив, что он замешкался, глядя на напольное покрытие. – Когда ты в гостях снимаешь обувь, то чувствуешь себя всегда неуютно, правда?

– Правда, – согласился Лев Иванович, опускаясь на диван.

– Лимонаду? Воды? Кофе?

Неожиданно ему захотелось кофе. Было бы здесь душно, он бы даже и не вспомнил о нем, но вдруг понял, что не прочь выпить.

– А я как чувствовала, – улыбнулась Ирина. – Приготовила заранее. Сейчас принесу.

Кофе оказался великолепным и идеальной температуры. И даже сахара в нем было ровно столько, сколько нужно.

– Каплю молока?

– Нет, спасибо. Все отлично.

Ирина села за стол, за которым, очевидно, семья Серовых ужинала в полном составе, поскольку на кухне, как успел краем глаза заметить Гуров, проходя мимо, он ничего похожего на стол не заметил.

– Юра скоро будет, – оповестила она. – Вы, наверное, забыли нас о чем-то спросить?

– Мы можем начать разговор и без него, – ответил сыщик, с опаской держа в руке малюсенькое блюдце с крохотной чашечкой эспрессо.

– Идите за стол, – спохватилась Ирина. – У меня совсем с головой плохо.

Гуров, затаив дыхание, без приключений донес кофе до стола.

– А вас не продует? – не унималась Ирина. – Кондиционер же прямо в спину дует.

– Ничего не чувствую, – покачал головой Гуров. – Я сейчас в раю, поверьте.

– Не знаю, чем вас и занять до прихода мужа.

– Ирина…

– Без отчества. Я девушка молодая еще, – грустно улыбнулась Серова.

– Бесспорно. Тогда задам вам несколько вопросов.

– Но я-то разве могу вам помочь?

– Но вы же тоже присутствовали на выпускном, – напомнил Лев Иванович.

– Ну… да, – растерялась Ирина. – Правда, ничего нового, наверное, не расскажу.

– Наверняка что-то найдется, – не согласился Гуров. – Например, ваш разговор с учителем истории.

Ирина растерялась еще больше и уставилась на сыщика непонимающим взглядом.

– Ах да, – вспомнила она. – Мы пообщались, это правда. Жаль, а я так надеялась, что всем на нас плевать.

– Почему же?

– Чтобы не связали наш разговор с нашей дочерью. Люди у нас «добрые», а муж занимает высокий пост. Мы говорили про дочь. У Олеси в школе были проблемы. Люди могли услышать, а потом: додумают, станут оговаривать. Не хочу. Давайте подождем мужа. Пожалуйста. Он скоро будет.

Сказав это, Ирина тщательно провела ладонями по столу, словно смахивая пыль со столешницы. Но Гуров видел, что никакой пыли на самом деле на столе не было.

Он не понял, о чем она говорит, но был рад тому, что сам факт застольного общения отрицать не стала. Бывало в его практике и так, что очевидное отрицалось свидетелем или преступником, и полицейским приходилось прилагать немалые усилия, чтобы разобраться во всем самим, потому что терять время, обличая кого-то во лжи, не хотелось. За все годы службы в уголовном розыске в глубине своей ментовской души Гурову удалось взрастить фобию, название которой он так и не придумал. Суть ее заключалась в том, что тот, кто так или иначе имел касательство к преступлению, вдруг начинал отказываться от своих слов или действий, несмотря на то что находилось немалое число свидетелей обратного. Устав от общения с такими кадрами, теперь Гуров мигом перебрасывал их Стасу Крячко, а уж у того разговор был коротким, но содержательным – после него даже обломок кирпича мог бы в красках описать свою юность. Способность Стаса выбивать из людей правду можно было расценивать как угодно и называть ее по-разному, но тот, кто хотя бы раз видел, как Стас обрабатывает «материал», не мог не признать, что Крячко работает не руками, а головой – да так, что остается только завидовать.

Сейчас, сидя за одним столом с Ириной Серовой и попивая приготовленный ею кофе, Гуров уже знал, что эти двое будут заодно. Муж и жена не только одна сатана, а сатана в квадрате, а это значит, что приглядывать за ними нужно будет в два раза пристальнее. Ирина прятала взгляд, невпопад улыбалась, мяла свои пальцы над столом, посматривала в окошко, потом вдруг, чтобы убить время, завела что-то о погоде, засухе и гипертонии. Гуров слушал и кивал. Он тоже ждал Серова.

Глава Управы явился довольно скоро. Ирина услышала звук открываемой двери, выскочила в коридор, что-то тихо сказала мужу, и вот он уже сам стремительно вошел в комнату. Так и зашагал к Гурову от порога, держа вытянутую руку.

– Рад видеть, рад видеть… Ира, а ты спросила у гостя, не холодно ли ему?

– Да я тут как в раю, – перебил хозяина дома Гуров. – Но только ради меня стараться не нужно.

– Юра никогда не мерзнет, – ответила Ирина из кухни. – И я тоже. И дочь наша такая же.

Дочь. Гуров не сразу заметил в стене дверь, ведущую, очевидно, в комнату Олеси. Стена вообще была декорирована удивительным образом, Гуров такого раньше нигде не видел. На нее наклеили даже не обои, а некое панно с выступающими деталями на рисунке. Никакого повторяющегося узора на обоях не было, но на всем полотне изображалась пустыня, где стояли низкие белые глинобитные постройки, напоминающие то ли арабские деревенские дома, то ли древнеегипетские. Дверь в комнату Олеси совпадала с дверью одного из домов на рисунке, и Гуров наверняка был не первым, кого удивила эта дизайнерская находка.

Серов заметил удивление гостя.

– Фото сделано незадолго до обострения арабо-израильского конфликта в две тысячи четырнадцатом году. Знакомый фотокорреспондент был там в это время и успел выбраться из страны незадолго до начала военных действий. Некоторые фото в редакции не приняли, и когда я их увидел, то понял, что они очень здорово будут смотреться не только на журнальных страницах. А мы как раз ремонт дома затеяли. Вот я и подумал, что обыкновенная дверь в обыкновенной стене, покрытой обыкновенными обоями, – это очень скучно. Нашел контору, где фото перевели на покрытие и выделили некоторые детали.

– Обои в 3D, если коротко, – добавил Гуров.

– Не совсем, – снисходительно улыбнулся Серов, намекая на исключительность своей идеи.

– Смотрится красиво, – подыграл ему Лев Иванович.

Серов снял пиджак и бросил его на диван.

– Смотрю, Ирина вам кофе предложила, – сказал он.

– Надеюсь, что не последний в доме, – ответил Гуров.

– Невежливый я черт, – расстроился Серов. – Да я просто хотел сказать, что тоже не отказался бы. Составите компанию?

– Я бы повторил, – не стал кокетничать сыщик. – Кофе хорош. Где берете?

– У знакомых. Кофе из Эфиопии. Ира, приготовишь нам еще?

– А ты думаешь, что я на кухню просто так ушла? – крикнула Ирина.

Разговор постоянно откладывался. Сначала ждали Серова, потом когда он появился, то отвлеклись на обои, теперь вот снова на кофе. Гуров понял, что пора брать ситуацию в свои руки.

– Давайте поговорим, – просто предложил он. – Может быть, и без кофе получится.

– Конечно, – лицо Серова мигом посуровело. – Извините. Разумеется.

Он упал на диван, небрежно отбросив в сторону пиджак.

– А я знаю, зачем вы пришли, – заявил глава Управы. – Хотите знать подробности того вечера, так? Ведь давать показания – это совсем другое. Сухой язык не заменит человеческого общения.

– Не заменит, – согласился Гуров. – Поэтому я здесь.

– Вот и я об этом, – вздохнул Серов. – Жизнь меняется очень быстро, люди за ней не успевают, о будущем детей даже подумать страшно. Вот вроде бы у меня один ребенок. Казалось бы, справимся, сдюжим. Но это только со стороны нет проблем. Только со стороны… Признаюсь вам, гражданин начальник… – он улыбнулся, обратившись к Гурову неформально, – я и сам до сих пор вспоминаю свои школьные годы с ощущением, будто бы меня постоянно в чем-то обвиняли. Вечно был кому-то должен, вечно чего-то боялся.

«Точно. Давай теперь и школу вспомним, – отметил про себя Гуров. – Про детский садик тоже поговорим. Куда же вас постоянно уносит, дядя?»

– Юрий Петрович, а вы сможете вспомнить что-то, что показалось вам подозрительным во время выпускного вечера? – перевел тему Гуров. – Вы же общались с людьми, к дочери подходили. Может, были какие-то невнятные моменты, которые сейчас можно было бы увязать со смертью учителя истории?

– Ничего я не заметил, – отрезал Серов. – И еще в тот день высказал вам свое мнение: Шлицман был алкоголиком. Вот сердце и не выдержало.

– Олега Алексеевича убили, – спокойно произнес Гуров. – Кто-то нанес ему смертельную травму головы.

Серов застыл, приоткрыв рот и недоверчиво уставившись на Гурова.

– И-и-ира! – позвал он. – Ира!

На кухне в это время уже гудела кофемашина. Звук был довольно громким, и Ирина не услышала мужа. Но Серов не стал повторно ее звать.

– Да вы шутите, – неуверенная полуулыбка тронула его губы. – Да кому он нужен-то?

– Именно поэтому, вероятно, и убили, – согласился Гуров. – Потому что не был нужен.

– Быть не может, – не поверил Серов. – Это точно, да? – Господи, дурацкий вопрос. – Убили. Надо же. Шлицмана – и убили. Это же в голове… Да это цирк какой-то!

– Кого убили? – раздался голос Ирины. – Олега Алексеевича?

Входя в комнату, она услышала слова мужа. В каждой руке Ирина держала блюдце с мизерной чашечкой кофе. Точно такую же она преподнесла Гурову немногим раньше.

Серов вскочил, взял из ее рук свою чашку. Другую она передала Гурову. Ее лицо при этом было крайне озабоченным. Чувствовалось, что ей требовались объяснения.

– Да, Шлицмана, – прояснил ситуацию Серов. – Оказывается, никакой это не сердечный приступ, представляешь?

Ирина прижала руку к груди, перевела взгляд с Гурова на мужа, потом обратно.

– Мама дорогая, – выдохнула наконец она и опустилась на стул. – Да как же это?

– Ну вот так, – отреагировал на ее вопрос Серов. Он уже сел на диван, но к кофе не притронулся. Пристально посмотрел он на Гурова и спросил: – Вы уже нашли того, кто это сделал?

– Ищем.

– Ищете… – эхом отозвалась Ирина и взглянула на мужа. – Юра, надо, наверное, рассказать.

– О чем? – резко спросил супругу Серов.

– Про историю с Олесей.

– Ты уже приняла свои таблетки?

– Потом, – отмахнулась Ирина и повернулась к Гурову: – Послушайте, это же немыслимо.

– Вы о чем?

– Но кто же… Он же…

– Иди и прими свое лекарство, – приказал Серов. – Я здесь сам все вопросы решу.

Это было уже интересно. Гуров не оставлял без внимания каждое их слово, каждый жест. О чем Ирина хотела рассказать? Что-то произошло между ней и убитым, если известие о том, что он умер не своей смертью, заставило ее поделиться с ним чем-то, что до того тщательно скрывалось? Лев Иванович даже не сомневался в том, что ему откроют тайну, даже секрет. И если бы не убийство, то он бы ни о чем не узнал.

– Ладно, – ровным голосом произнесла Ирина, не глядя на мужа. – Если хочешь сам, то давай сам. Мне все равно нужно к врачу. С таким трудом записалась… До свидания, – кивнула она Гурову.

– Тебе к врачу через час, – напомнил Серов.

– Предлагаешь сидеть на кухне, пока будешь разговаривать с полицейским?

«Мило, – отметил про себя Гуров. – Отношения-то между ними не очень».

Ирина встала и вышла из комнаты. Спустя минуту мягко цокнул замок закрывающейся входной двери. Со стороны лестничной площадки прогремели ключи, и наступила тишина. Гуров приготовился к тому, что Серов как-то объяснит поведение своей жены, ну или хотя бы внесет хоть какую-то ясность в возникшей ситуации. Обычно воспитанные люди так и делают – сглаживают углы перед невольными свидетелями. Но глава Управы, кажется, вообще ничего не заметил.

– Да уж, – пробормотал он. – Убили Шлицмана. Убили…

– А почему вы решили, что у него сердечный приступ? – спросил Гуров.

– Это не я решил, – вскинулся Серов. – Это люди сказали. Ну а что можно было еще подумать? Он был немолод, выпивал. Вполне вероятная причина смерти.

Поднатужившись, он встал с дивана, прошел к столу и поставил на него свою чашку, но после снова вернулся к дивану. Поднял пиджак, поискал что-то в кармане и достал пачку сигарет.

– Вы курили на выпускном, я видел, – обернулся он. – Будете?

– Воздержусь.

– А я вот никак бросить не могу, – посетовал Серов, выудил из брюк зажигалку, прикурил. Покрутился на месте, ища пепельницу, и обнаружил ее на одной из полок. Громыхнул ею, поставив на центр стола, и наконец успокоился.

– Дело было в этом году, – начал он, усевшись на стул и забросив ногу на ногу. – Ну когда… примерно в сентябре все и началось. Нет, не в сентябре, а позже. Но именно в начале учебного года мы решили, что дочери нужны репетиторы – к ЕГЭ она была совершенно не готова. В начальной школе она была прекрасным во всех отношениях ребенком. Я тогда в муниципалитете работал. Должность была не шибко важной, но карьерой я, конечно, занимался серьезно. Но и время дочери уделял немало. Ирка же у нас туризмом увлекалась с юности. В первый после рождения Олеськи поход мы отправились, когда ей было всего полгода. Три дня в палатке пролетели как один. И ничего страшного не случилось. А вот после четвертого класса девку мою как подменили. Замаячил подростковый возраст, появились новые увлечения, мальчики, записочки, какие-то духи она себе купила. Все казалось, что пройдет – другие же родители как-то справляются, верно? Вот и мы думали, что выплывем. Тем более что дочь все еще интересовалась учебой. Худо-бедно, с тройками, но каждый учебный год заканчивала. Правда, плохих отметок становилось все больше, а замечания от педагогов прилетали все чаще и чаще. Ира сказала: «Дочь надо показать психотерапевту». Наивная, она полагала, что у Олеськи найдут что-то типа нервного расстройства, а это корректируется, а еще на это можно будет списать все ее закидоны. «Ты знаешь, Юра, ведь сейчас столько случаев! – передразнил он жену. – Просто раньше об этом не думали, ругали детей, а им просто нужно было помочь!» Тьфу… дурная баба, ей-богу. Я к тому моменту уже в Управе работал, и без этого проблем хватало. Мне бы уйти в дела с головой… Но не смог. Не умею. Потому что искренне считаю, что если закрыл дверь кабинета, то, будь добр, займись семьей, если она у тебя есть, конечно. Семья у меня была. Есть и сейчас. И я занимался. На плечи бабушек мы с Ирой свои проблемы не перекладывали. В общем, согласился я на то, чтобы дочь осмотрели психотерапевты. К врачам ходили все вместе, я хотел все слышать из первых уст, как говорится. Я это к тому, что никаких расстройств, разумеется, у дочери специалисты не обнаружили. Единственное, что у Олеськи нашли, не носило медицинский характер. «Ваш ребенок по натуре лидер, – заявили нам. – Изменить это никак нельзя, но можно сгладить. Пришло время подстраиваться и быть гибкими, дорогие папа и мама».

– Сколько лет было Олесе, когда она посещала врачей?

– Тринадцать. Почти четырнадцать. Тут все сошлось в одной точке: период взросления, конфликты с окружением, непринятие себя. Да еще и в школе все эти плохие отметки, жалобы на поведение. Переживали, конечно. Она мать ни во что не ставила. Да и сейчас не ставит, задрыга. Ирка же врач, заведующая отделением. Пациентов много, а доктор она хороший. И вдруг наша дорогая доченька как давай гнобить ее: да ты свою жизнь запорола, да я так не хочу, да вы все ничего не понимаете! Я как услышал, сразу ее к стенке прижал. Приказал на родную маму хвост не поднимать, а вспомнить, кто ее научил пользоваться ложкой и отличать плохих людей от хороших. Получился скандал. Олеся ушла из дома в ночь. Лично искал ее до утра. Оказалось, торчала у подруги дома, а у той родители вообще редко дома появлялись. К учебе дочь окончательно охладела после окончания девятого класса. К тому моменту я уже понял, что ее пора либо переводить в другую школу, либо срочно устраивать в любое училище, где берут с неоконченным средним образованием. Пропихнул бы ее куда угодно, лишь бы взяли. Но Олеся заявила, что никуда уходить не намерена. Заявила, что если я заберу ее документы из школы, то больше ее не увижу. На тот момент она уже несколько раз приходила домой пьяной и обнаглела настолько, что могла при матери курить на балконе. Вы, наверное, думаете, что мы плохие родители? Слабаки, которых раздавил собственный ребенок? Что мы настолько глупы, что не сумели научить дочь правильным вещам? Вы…

– Даже мысли похожей не было, – уверил Гуров собеседника и протянул пепельницу.

Серов с осторожностью занес над пепельницей сигарету и постучал по фильтру пальцем. Упавший столбик пепла тут же рассыпался в труху.

– Спасибо, – бросил он Льву Ивановичу. – А то прожег бы пол, только этого не хватало.

– Не случилось – и слава богу.

– Думаете, наверное, что я рассказываю много лишнего? – продолжил Серов. – Нет здесь ничего лишнего. Говорю как есть. И все это по теме, скоро сами в этом убедитесь. Значит, осталась она учиться дальше. И даже в какие-то моменты, как нам показалось, взялась за ум. Даже уроки дома делала по вечерам. Заговорили с ней о том, что делать после окончания школы. Ответила, что ее тянет в работники зоопарка. Стало понятно, что ничего она не хочет, сама позже это подтвердила. «Окончу школу и отдохну, а потом решу, в какую сторону идти». Ну я так понял, что она надеется на мать, которая тайком от меня снабжала ее деньгами. Тогда я понял, что надо дочь куда-то пристраивать, только уже в вуз, наверное. Олеся к тому моменту выбрала предметы для сдачи ЕГЭ, и неожиданно среди них оказалась история. Я ей: «Ты серьезно? Ты же никогда в жизни не интересовалась ничем раньше вчерашнего дня». Но дочь уперлась, сказала, что будет сдавать историю. К тому времени я уже слышал про то, что Шлицман – педагог хороший, дело свое любит и умеет преподать знания так, что плохих отметок по его предмету ученики в принципе не имеют. Поэтому не стал искать репетитора на стороне, а попросил Олесю подойти к историку и спросить про дополнительные занятия. Она с ним поговорила, потом я сам в школу зашел… Стали они заниматься дважды в неделю. Однажды зимой я спросил насчет презента для Шлицмана. Решил к Новому году подарить ему дорогую зажигалку, попросил дочь передать. Но она наотрез отказалась идти на занятия. Вот прям жестко так: нет! Мы с женой начали расспрашивать, в чем дело. И вдруг она говорит: «Он ко мне пристает». Я ушам не поверил. Шлицман?! Как так?! А дочь гнет свое. Мол, распускал руки, еле увернулась. Не пойду.

– И тогда на занятие вместо дочки пошли вы, – догадался Гуров.

– А вы бы так не сделали?! – зашелся в праведном гневе Серов. – Конечно, я пришел. Сразу же, на другой день. Как раз во вторник, они занимались по вторникам и пятницам. Но я пришел не один или там с полицией. Даже к директору не пошел. Сначала решил устроить Шлицману очную ставку – и привел с собой Олесю. То, что было потом, до сих пор не могу забыть. Шлицман был удивлен, увидев меня, но он совершенно не выглядел напуганным. А ведь должен был, если рыло в пуху, а?! Смотрю на дочь и вижу, что она глаза прячет. Еле сдержался, чтобы не убить историка на месте. Но надо знать Олесю. Она же как баран. Уперлась рогом и прямо в лицо Шлицману говорит: «Вы меня пытались трогать на прошлом занятии!» Он: «Когда?» Дочь: «В ту пятницу!» И тут Шлицман офонарел: «В какую пятницу, Олеся? Ты ко мне второй месяц не приходишь». Тут-то у меня в голове все и сложилось. Эта… девочка просто брала деньги на репетитора, но, как выяснилось, давно прекратила посещать дополнительные уроки. Она, оказывается, сказала Шлицману, что передумала сдавать историю. Он и поверил.

– И вас об этом он не известил?

– А зачем ему мне-то об этом говорить? Он же больше с Олесей контактировал. Я-то думал, что у них все проходит слаженно, по расписанию. Не пойму только, на что же надеялась дочь, когда заявила, что учитель к ней пристает. Думала, что я сразу пойду в полицию? А потом что?.. Но после той истории я понял, что дочь мы с Ирой окончательно потеряли. Не хочу я ее тащить за собой. Не ценит. Все впустую. А к Шлицману я потом один пришел. Прямо после уроков возле школы его встретил и извинился. Зажигалку ту несчастную подарить хотел, да он отказался взять.

О том, что он хронически и бесповоротно пьет, я догадался во время первой встречи. Навел справки у директора. Выяснилось, что историк недавно овдовел и пытается справиться с ситуацией. Признался, что, бывает, от него и днем несет перегаром, но он, директор, держит руку на пульсе. Я поверил. Вы не смотрите, что Немирович рыхло выглядит – на самом деле он директор серьезный. Так сомкнет пальцы на шее, что вся жизнь промелькнет перед глазами.

– Мне он таким не показался.

– Да вы его просто не знаете. Зверь. Я вот еще что хотел сказать. Школу взял под свою опеку сразу после случая с теми самыми дополнительными занятиями. Я все же не последний человек в административном округе, а ребенок у меня трудный. И чтобы хоть как-то сладить с ее прогулами или чем-то похуже, решился прямо сказать директору, что пусть будет баш на баш. Чтобы Олесю не выперли из школы, предложил следующее: на мне будет любое спонсорство, по мере возможности помогу школе и учителям. И лично, и на общественных началах. Взамен попросил только дотянуть ученицу Серову до ЕГЭ. Дальше – все. Дальше пусть сама. А я ведь, черт возьми, хотел ей сделать подарок после экзаменов. Машина у меня новая, год назад всего поменял, любую дорогу выдержит. А до того была «BMW», на которой всего три года отъездил. Хорошая была машинка, но не для дальних берегов. В прошлом году пришлось с нею расстаться. Соседу продал, а тот прямо с руками оторвал. Зато теперь у меня «мерс» – самое то. Хотел посадить своих девчонок в салон и метнуться в Европу, чтобы мир посмотрели. Но… нет. Похоже. Не получится.

– Почему же не получится?

– Настроя нет.

Гуров с пониманием кивнул.

– То есть последний учебный год школа находилась непосредственно под вашим начальственным крылом? – спросил он, прервав стенания Серова о несбывшихся мечтах.

– Получается, что так.

– Расскажите об этом подробнее.

Серов выпил содержимое чашечки и прикурил вторую сигарету.

– Ну а что там?.. Помогать особенно было нечем. Ни новой мебели, ни оборудования я не добывал, так как в новом здании закупка всего этого была уже запланирована. Но кое-что все-таки приходилось придумать. Вот праздники я устраивал знатные, – Серов улыбнулся, вспомнив о чем-то приятном. – На новогодний вечер чисто для учительского коллектива пригласил известного барда из девяностых. Каждому подарил хороший подарок, обиженным не ушел никто. Договорился со знаменитым хирургом, чтобы он проконсультировал мужа учительницы английского, а она Олесе поставила четверку там, где с трудом двойку можно было натянуть. Помог директору с ремонтом в квартире. Нашел в школьную столовую толковую уборщицу, потому что прежняя воровала туалетную бумагу, а разве кто из проверенных пойдет работать на мизерную зарплату? Я много чего подобного сделал. А про вылазки Шлицмана вы уже знаете, я рассказывал. Всегда ему помогал съездить с ребятами на экскурсии и в походы так, чтобы потом вспоминали со слезами счастья на глазах.

– Меценат и филантроп, – улыбнулся Гуров. – Спасибо за откровенность, Юрий Петрович.

– Да можно просто Юрой звать и на «ты», – махнул рукой глава Управы. – Мы же почти ровесники.

– Насчет ровесников согласен, – ответил Гуров. – А вот насчет перехода на «ты», по-моему, торопиться не нужно.

– Ну как хотите, – не стал обижаться Серов.

Гуров покрутил опустевшую чашку в руке, и Серов тут же оживился.

– Я налью?

– Это будет уже третья. Многовато для такой жары, – отказался Гуров. – Юрий Петрович, я не знаю, насколько уместным станет мой следующий вопрос. Это касается вашей жены.

– Ирины? А что с ней не так? – дернулся Серов.

– Надеюсь, что с ней все в порядке. Просто во время выпускного я заметил, что она и учитель истории уединенно общались между собой.

Серов нахмурился.

– И что? – напрягся он.

– О чем они могли разговаривать?

– Ох, ты, – устало сказал глава Управы. – Понял. Понял, о чем вы. Ира решила еще раз извиниться перед Шлицманом за то, что дочь наговорила на него. Ире пить вообще нельзя, но она для смелости плеснула себе немного вина… Я просил не лезть к историку. Ну чего теперь-то воду мутить? Видно же было, что он смурной, не в настроении. Сидел за столом один как сыч. Вокруг вроде бы люди, а он среди них как чужой. Но она пошла. Сказала, что теперь, когда Олеся окончила школу и больше здесь не появится, то пусть и воспоминания о ней останутся хорошими. Но, разумеется, разговора не получилось. Да вы и сами, наверное, видели.

– Специально не наблюдал, но сам момент запомнился, – объяснил Гуров. – И что же ответил Шлицман на извинения?

– Сказал, что ничего не помнит. А, и еще добавил, что это пустой разговор.

– Вот оно как.

Серов покрутил в руках сигаретную пачку.

– Жену я потом понял. Интеллигенция. За всю жизнь так и не научилась распознавать ситуации, когда можно проявить жесткость, а когда стоит промолчать. Переживает за Олесю. А я устал. Верите? Кровь моя, плоть моя… или как там правильно? Все это осталось, конечно, все это здесь, – он постучал пальцем по груди. – Все осталось, кроме сил. Их у меня больше нет. Кончился, выдохся. А что касается выпускного вечера, то я ведь действительно специально ничего не запоминал. Вот сейчас сижу, пытаюсь восстановить события, но понимаю, что вы уже обо всем знаете. Там же как было? Пришли, поздравили, отметили. Ничего странного не заметил. Ира, поверьте, даст вам тот же ответ. Тем более что она немного перебрала с алкоголем после неудачного разговора со Шлицманом и чувствовала себя не очень хорошо. Мы бы с женой ушли домой еще раньше, но за Олесей хотелось проследить, чтобы потом отвезти ее домой. Сами видите, что живем мы далеко от школы.

– А почему? – заинтересовался Гуров. – Действительно далеко. Сколько по времени она добирается до школы от дома?

– Я ее на машине каждое утро отвозил, – ответил Серов. – А потом уже ехал на работу, мне оттуда недалеко.

Покинув квартиру Серовых, Гуров остановился в тени и закурил.

Разговор с Серовыми не дал ничего нового. Выяснив причину разговора Ирины с Шлицманом незадолго до его смерти, Гуров заскучал. Все зацепки на поверку оказывались малозначительными, имели объяснение и поддавались даже самой слабой логике.

Единственное, что удалось узнать Гурову – это то, что Шлицман действительно был странным человеком. Его поведение, если верить словам учителя физкультуры, Ольги Арефьевой и Серова, могло вывести из себя кого угодно. Выкрутасы, конечно, он устраивал серьезные. Прям протесты какие-то. Но если протесты, то против чего? Вряд ли учитель так горячо ратовал бы за неправильный подход педагогов к процессу обучения или за замену старого паркета в коридорах на новый. Никто из тех, кто описал Шлицмана, не сделал упор на то, что он был ярым приверженцем какой-либо идеи, но все как один утверждают, что он постоянно был с чем-то не согласен. Ломал систему, устоявшиеся привычки и изжившие себя правила.

«А сломал себя, – подумал Лев Иванович. – Или кто-то помог, потому что устал от его вечного недовольства. Так? Да ну, ерунда какая-то».

Уже сидя в машине, Гуров достал из кармана телефон и увидел два пропущенных вызова. Один был от Орлова, а другой от Маши. И вдруг в памяти всплыли слова Серова. «Потому что искренне считаю, что если закрыл дверь кабинета, то, будь добр, займись семьей, если она у тебя есть, конечно. Семья у меня была… Есть и сейчас».

– Вот же, – покачал головой Гуров. – И ведь все правильно сказал. Ладно, Петр Николаевич, будешь на очереди.

Глава 6

Маша с утра умчалась в телецентр «Останкино», где должна была принимать участие в одном из тех ток-шоу, которые поражали обилием зубодробительных жизненных историй главных героев, после чего каждый третий зритель радовался тому, что его проблемы – просто тьфу по сравнению с теми, о которых он только что узнал. Машу пригласили туда в качестве эксперта, и идти она сначала отказалась, но ведущий смог ее уговорить. Он был знаком с ней еще со студенческих времен и честно признался, что ему до смерти надоело видеть в рядах приглашенных «знатоков» одни и те же лица.

– Лева, он очень просил выручить. Сказал, что одни и те же эксперты надоели публике и она не верит ни единому их слову.

– И заплатит, конечно, за участие, – напомнил Гуров.

– Наверное. Не уточняла.

– Не продешеви, родная.

– Во всяком случае после развода я не останусь на улице.

– Извини, беру свои слова обратно.

Ток-шоу подобного уровня имели высокие рейтинги среди зрителей, и, что уж греха таить, иногда перед камерами рассматривались самые настоящие человеческие трагедии, а кто-то даже получал неожиданную помощь. Маша пообещала Гурову не болтать во время съемок попусту, чтобы ему не стало за нее стыдно, и он был уверен, что все будет выглядеть именно так.

Гуров перезвонил не откладывая. Он прекрасно знал, что у киношников и телевизионщиков строгий рабочий график и, возможно, созвониться с Машей позже уже не получится. Обычно без повода Маша его не теребила, потому связаться с ней для Гурова было делом обязательным.

– А я по делу, – сразу сказала она. – Этой ночью лечу в Париж. Ну почти. Если точнее, то под Париж. В какой-то городок с названием, которое я не выговорю.

– Съемки?

– Дали наконец-то разрешение. Надо лететь, потому что действует оно только неделю. Визу я получила раньше, сейчас несусь домой собирать чемодан. Все наши на ушах, и только я подготовилась заранее.

– А как же ток-шоу?

– Переживут, – отрезала жена. – Самолет в половине первого ночи. Ты домой когда планируешь?

– Как обычно.

– Тогда увидимся. Люблю, обнимаю!

– Пока.

Гуров бросил телефон на пассажирское сиденье и тут же спохватился: про вызов генерал-майора он таки забыл.

– Слушаю, Петр Николаевич.

– Ты где?

По одному только тону начальника стало понятно, что произошло что-то важное.

– Возле дома Серова, Петр Николаевич, – ответил Гуров.

– С ним уже закончил или только собираешься пообщаться?

– Да, поговорил.

– Ты же был вчера у той самой учительницы, которая полицию вызвала?

– Да, вечером.

– Адрес помнишь?

– Конечно, она рядом со школой живет.

– Давай туда, – приказал Орлов. – Крячко с опергруппой уже должны приехать. Хорошо, что вы с ней успели увидеться.

– А что такое? – Гуров повернул ключ в замке зажигания.

– Умерла. Тело обнаружил ее знакомый. Он сейчас тоже там.

Стас встретил Гурова возле подъезда и пока ждал, не терял времени. Он отлавливал жильцов дома в поисках двух парней, которых засекла камера видеонаблюдения, установленная под козырьком подъезда. Гуров подошел, когда Стас разговаривал с пожилой женщиной из соседнего двора. Она только что узнала о смерти учительницы от знакомой, живущей в этом доме.

– Такая молоденькая, светленькая, да? Волосы длинные у нее, кажется. Божечки мои…

Стас показал ей фото с камеры видеонаблюдения, и женщина принялась внимательно его рассматривать. Гуров подошел ближе, но не стал вмешиваться в разговор.

– Знаю я этих ребят, – надев очки, заявила женщина. – Живут здесь с родителями. Братья, Артем и Андрей. Знакома с их отцом. Хорошие люди. Сейчас у них ремонт, парни помогают, даже на каникулы не поехали. Студенты, один на год старше. Артем, кажется.

– В какой квартире живут? – спросил Стас.

– На третьем этаже и сразу направо.

– Спасибо.

Женщина, окинув Гурова подозрительным взглядом, пошла прочь. Стас спрятал фото в карман.

– Удалось раздобыть записи с камер слежения, – объяснил он. – Примерно в то время, когда она умерла, только эти двое из подъезда и вышли.

– А с какой целью ты их ищешь? – не понял Лев Иванович.

– Привет передам от Орлова. Вряд ли они причастны, но проверить нужно.

Стас взял Гурова под локоть, увидев девочку с большой спортивной сумкой. Она замедлила шаг прямо перед подъездом.

– Иди-иди, ребенок, не бойся. Мы добрые, – улыбнулся Стас.

Девочка рванула в подъезд и загремела кроссовками вверх по лестнице.

– Продолжай, – попросил Гуров.

– Ты еще не в курсе? – взглянул на него Крячко. – Результаты токсикологии по Шлицману пришли. В его крови обнаружены следы действующего вещества, замедляющего работу сердца. Дроздов сказал, что не так давно пациентам с сердечной аритмией прописывали лекарственный препарат, который был создан на его основе. И вот тут, Лева, самое интересное. Если случайно ошибиться с дозировкой в сторону ее увеличения, то может случиться инфаркт, поэтому препарат строго рецептурный, прописывали его с осторожностью и даже, как объяснил Дроздов, с некоторой опаской. Среди пациентов было несколько смертельных случаев именно из-за нарушения дозировки. И именно поэтому препарат был отозван из продажи. Шлицман, получается, перестарался. Отсюда и сердечный приступ с тошнотой.

– Ему, если помнишь, ничего подобного не прописывали.

– Ну значит, сам раздобыл. Самолечение – зло. Да шучу я, Лева. Что ты как неживой? Понятное дело, что либо вещество в чистом виде, либо лекарство на его основе он не сам принял. Но я бы не исключал и тот момент, что он как-то приобрел его или взял у кого-то. Ты же знаешь, что некоторые без задней мысли запихивают в себя всякое, а потом, как говорится, вскрытие покажет.

– Если я правильно понимаю, на выпускном вечере отравить его не получилось, и поэтому убийца решил разбить ему голову, – проговорил Гуров. – Согласишься или как?

– Совершенно верно, – подтвердил Стас. – Может, преступник не рассчитал дозу и маловато добавил в стакан историка. Так ты же не дослушал, Лева. Тут все связано. Кажется, Арефьева тоже приняла это вещество. Сама или кто-то заставил.

– Умерла так же, как и Шлицман?

– Ее стошнило во сне, Лева. И наш дорогой Дроздов сказал, что видел то же самое в библиотеке.

– Погоди, а что, Дроздов тоже тут? У него же выходной, – вспомнил Гуров.

– Выдернули, – почесал мочку уха Стас. – Дай сигаретку, а? Хоть подышу нормально, а то там духота страшная.

Лев Иванович протянул ему сигарету и заглянул через плечо. Из темноты подъезда тянуло затхлой сыростью, как и в прошлый раз, когда он пришел сюда, чтобы поговорить с Ольгой Игоревной.

– Кто вызвал полицию? – спросил он.

– Этот… как его… учитель физкультуры, – ответил Крячко. – Я и имя его забыл.

– Я тоже почему-то в голове не держу, – признался Гуров. – Физрук и физрук, несмотря на то что я лично его в ночь убийства допрашивал… А как он оказался в квартире убитой?

– Сказал, что забежал проведать. Оказывается, они приятельствовали. На звонки она не отвечала, он и решил навестить. На звонки в дверь не получил никакого ответа. Говорит, что у Арефьевой был запасной ключ от квартиры, который она прятала в электрощитке на лестничной площадке. Физрук взял ключ, открыл дверь в квартиру, позвал ее, но ответа не получил. Увидел, что лежит на диване, и решил, что спит. Подошел ближе, а там уже конец фильма. Сразу же вызвал полицию. Теперь сидит там и трясется.

– Ладно, Стас, ты кури, а я поднимусь.

– Схожу пока на третий этаж, – сказал Стас вслед. – Проверю ребятишек.

– Сходи, сходи, – бросил через плечо Гуров.

Дверь квартиры была приоткрыта, изнутри доносились тихие голоса. Лев Иванович шагнул внутрь и сразу же заметил склонившегося над диваном Дроздова. Тот, не распрямляясь, обернулся и хмуро кивнул.

– Заходи, Лева, – пригласил он. – Давай, давай, не задерживайся. Уже заждались тебя.

В квартире стояла тяжелая влажная духота. Гуров с тоской посмотрел в сторону вентилятора, который спасал его, когда он был здесь в прошлый раз. Но на этот раз вентилятор не работал.

– Жарко, ага, – подтвердил Дроздов. – Мы окна открыли и дверь, скоро станет легче. Иди сюда. Ты только на нее посмотри.

Ольга Игоревна лежала лицом к стене, и, черт побери, казалось, что вот-вот обернется и испугается, увидев возле дивана двух мужиков. Светлые длинные волосы на этот раз были заплетены в косу, свернувшуюся у спины.

Дроздов распрямился, повел плечами, покрутил головой, разминая мышцы. Очевидно, очень долго стоял согнувшись.

– Тогда посмотри сам. Что ее, что Шлицмана стошнило перед смертью. Только вот его ударили по голове, а она, судя по всему, такой травмы не получила. Ваш учитель сильно потел перед смертью, и здесь подушка еще влажная. Можно, конечно, все списать на жару или слабое сердце, но у нее и у него нет кардиологических проблем. Насчет ее не уверен, конечно, но в квартире не нашлось ни одного кардиопрепарата. Значит, не принимала.

– Могла и не знать о том, что у нее проблемы с сердцем, – возразил Гуров.

– Не начинай, Лев Иванович, – попросил Дроздов. – Смотрю на эту спящую красавицу и понимаю, что где-то уже это видел. Тебе моего мнения мало?

– Может, все-таки нелепое совпадение? – спросил Гуров.

– В одной цепочке? Не думаю, – покачал головой Дроздов. – Вот проверим и ее, как и предыдущего товарища, на токсикологию, тогда, конечно, скажу точно. Но мне кажется, что они оба получили дозу того самого препарата, который основательно навредил их здоровью. Недавно, где-то с полтора года назад, у нас в стране отозвали из продажи препарат «Ретáрдо», который назначали тем, кто страдает тахикардией. В принципе, он себя хорошо зарекомендовал, но кто бы мог подумать, что минимальное увеличение дозировки может привести к летальному исходу? Знаю, сейчас начнешь нудеть про исследования и клинические испытания, и я тебе вот что скажу: не в курсе я, как на стадии испытания препарата могли пропустить этот момент. Вот… не знаю, Лев Иванович. Препарат тут же изъяли из всех аптек, а то, что осталось – тут уж извините. Каждого, кому он был выписан, конечно же, предупреждать не стали, понадеявшись на то, что люди все же иногда читают инструкции. Так вот, я не только читал об этом, но еще и одного старика вскрывал, а у него та же картина была, что и здесь. И он как раз таки принимал «Ретардо».

– Слабенькие аргументы, – покосился в сторону Дроздова Гуров.

– Ну ты и наглец, – сорвал с носа очки судмедэксперт. – Спорим, что я прав и что в крови этой девушки я найду то же, что и в крови у Шлицмана?

– По рукам.

Гуров склонился над диваном.

– Тело уже осмотрел?

– Если бы ты не мешал, то я бы давно закончил, – и Дроздов полез в карман за перчатками.

– Тогда произведи осмотр сам, – попросил Гуров, тронув судмедэксперта за плечо. – Я тебе доверяю. Если что-то найдешь, то сразу зови.

Он еще некоторое время постоял возле дивана, наблюдая за манипуляциями Дроздова, после чего вспомнил про учителя физкультуры. Того было сразу не заметить, он словно спрятался. Сидел на стульчике в самом углу комнаты, сливаясь со стеной и не двигаясь. «Да как же его зовут? – напрягся Гуров. – Что ж такое? Почему его имя выпало из памяти?»

Физрук, заметив, что на него обратили внимание, привстал и протянул руку.

– Вы меня помните? Я Геннадий, преподаю физкультуру, – напомнил он. – Может, забыли? Юрченков моя фамилия.

Точно. Геннадий Юрченков. Он же физрук.

– Не забыл, – соврал Гуров. – Спасибо за то, что дождались.

– Дождался бы в любом случае, – уверил Льва Ивановича физрук.

Он плохо выглядел. Лицо было бледным, очевидно, вследствие того, что ему пришлось недавно пережить. Любой, кто обнаруживал труп, испытывал стресс, только у каждого он проявлялся по-своему. Та же Арефьева, помнится, застыла от страха и помутилась рассудком, наткнувшись на тело Шлицмана, и каждое слово Гуров из нее вытаскивал клещами. Геннадий же остался в здравом рассудке, но только внешне. Сильная бледность и взгляд побитой собаки указывали на то, что мужик все-таки был не в себе. Так смотрят люди, которые подспудно молят о помощи, словно просят немедленно их разбудить, надеясь на то, что все происходящее является ночным кошмаром. Им нужна та помощь, которой они никогда не получат, потому что больше всего желают повернуть время вспять, а это, как известно, идея неосуществима.

– Вы что же, здесь все время так и просидели? – Гуров с сочувствием посмотрел на физрука.

– Никуда не уходил, – с готовностью ответил тот. – Ждал. Все честно чтобы.

– Ну если честно, то ответьте, пожалуйста…

В следующий момент физрук Геннадий, будто что-то увидев на лице Льва Ивановича, качнулся вперед и ткнулся лбом в живот сыщика. Гуров растерялся, схватил физрука за плечи и попытался оттолкнуть от себя. Но туловище Геннадия, вмиг потяжелевшее, все равно возвращалось в прежнее положение.

– Да что такое?! – не выдержал Гуров. – Эй, Гена! Геннадий, вы меня слышите?

За время службы он наблюдал огромное количество человеческих реакций абсолютно на разные раздражители. Видел и рыдающих людей, и истерично хохочущих, и впадающих в сумасшествие. Всякое было. Но Гуров не смог припомнить никого, кто бы реагировал на происходящее так, как Юрченков.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что физрук потерял сознание и совершенно не управляет своим телом. Гуров почувствовал, что вот-вот потеряет равновесие и в обнимку с учителем полетит на пол.

Тут же, словно по волшебству, пришла помощь. Мгновенно появившийся рядом Стас перехватил у Гурова левую часть навалившегося на него тела. Получив поддержку, Гуров занялся правой половиной туловища физрука. Изловчившись, Крячко отбросил ногой в сторону мешавший стул. Распределив усилия поровну, сыщики аккуратно опустили мощную фигуру физрука на пол лицом вверх. Присоединившийся Дроздов, отпихнув коллег, присел на одно колено, приложил руку к шее Геннадия.

– Переворачиваем! – приказал Дроздов. – Быстро!

И вовремя, надо сказать, отдал приказ. Втроем сыщикам и судмедэксперту удалось перекатить Геннадия сначала на бок, а потом и на живот.

– Здоровый какой, – прокряхтел Стас.

– Надо его как-то заставить сесть, надо приподнять как-то, господи… – обескураженно забормотал Дроздов и с силой принялся колотить ладонью по плечу физрука. – Поднимайся, друг. Поднимайся! Слышишь меня? Нет, не слышит. Поднимайся!

– Да не помогут твои действия, – оборвал его Стас. – Ну? Взяли!

Гуров и Крячко попытались приподнять Геннадия с пола, но успехом попытка не увенчалась – уж слишком могучим тот был. Но приложенных усилий хватило для того, чтобы Дроздов успел подсунуть под грудь физрука оставленную кем‐то на полу диванную подушку. Следующим быстрым движением он приподнял голову Геннадия за подбородок – и того тут же мощно стошнило на пол.

Гуров взмок так, как никогда прежде. Он рывком стащил с себя пиджак, отбросил его на подоконник и шагнул к вентилятору. Нажав кнопку пуска, развернул гудящее чудо в сторону сидящего на полу судмедэксперта.

Приступ рвоты был непродолжительным и привел физрука в чувство. Подобравшись, вскинул голову и растерянным взглядом посмотрел на Дроздова, стоявшего ближе остальных. Осознав эксклюзивность своего положения, физрук тотчас уперся руками в пол и, отпрянув, попытался рывком подняться на ноги.

– Не так быстро, – озабоченно проговорил Дроздов, придерживая его за плечо. – Не так быстро!

Стас и Гуров сразу же пришли Геннадию на помощь, ибо стало понятно, что стоять на коленях перед лужей собственной блевотины никто бы не стал. Ему помогли принять вертикальное положение, а Стас подставил многострадальный стул, на который Геннадий хоть и с неохотой, но все же уселся.

Дроздов, с усилием поднявшись на ноги, всмотрелся в лицо физрука.

– Как себя чувствуете? – деловито спросил он.

– Да как вам сказать… – неопределенно промычал Геннадий, провел рукой по лбу и удивился: – Наверное, стресс. Вот уж не ожидал, что это случится.

– А я ожидал, – произнес Гуров. – Что вы пили или ели сегодня?

– Кофе, яйцо всмятку и хлеб с маслом, – послушно ответил Геннадий. – Все было свежим, я слежу за этим делом. Не обедал еще.

– А завтракали дома?

– А где же? Конечно дома. Продукты сам себе покупаю.

– А сейчас тошнит? Головокружение? Головная боль? Сколько пальцев я показываю? – не терял времени зря Дроздов.

Геннадий молча оттолкнул его руку и посмотрел в сторону дивана.

– Вино, – осенило его. – Я пил вино.

На прикроватном столике стояла бутылка вина. Та самая, которую Гуров видел здесь и раньше. С ней соседствовал приземистый толстостенный стакан для виски, в котором оставалось немного спиртного.

– Это? – указал на стакан Гуров.

– Это, – подтвердил физрук.

– Вы пришли к подруге и решили допить за ней, пока она спит? – спросил Стас.

– Все было не так. Я пришел, увидел, что Оля спит… Решил, что спит. Еще не знал, что она… Дайте воды.

– Пойду спрошу у наших, – Стас, осторожно перешагнув через мокрое пятно на ламинате, прошел через комнату, но остановился в дверях. Навстречу ему вышел один из оперативников, до того осматривавших кухню.

– Что тут у вас? – спросил он.

– Ты бы еще через год появился, – Крячко отодвинул его плечом. – Из-под крана ему можно? А то вдруг станет еще хуже?

– Ой, да неси уже откуда хочешь, – раздраженно ответил Дроздов. Его пальцы в это время обхватили левое запястье Геннадия. – На сердце не жалуетесь?

– Нет, я здоров, – уверил физрук. – Пара сигарет за последние сутки считается?

– И спиртное на выпускном, – напомнил Гуров. – Ночью. И жара на улице.

– Все считается, – отрезал Дроздов. – Надо звонить в «Скорую».

– Какую «Скорую»? – встрепенулся физрук. – Обалдели? Меня просто от жары, наверное, или переволновался. Тепловой удар. Я подобное уже видел.

– Я тоже видел, – заявил Дроздов. – Не поверите, но видел и не такое. Травмы в последнее время были? По голове ничем не прилетало?

– Чего? – вытаращился на судмедэксперта физрук.

– «Скорая» скоро будет, – объявил Крячко, неся в руке чашку с водой. – И труповозка приедет.

– Пьем медленно, не спеша, – посоветовал Дроздов.

Геннадий взял чашку и осторожно сделал несколько глотков.

– Дай перчатки, – повернулся Гуров к Дроздову.

Судмедэксперт вытащил перчатки из кармана и подал их Льву Ивановичу.

Тот надел перчатки, подошел к столику и аккуратно взял бутылку. Нижняя часть была покрыта мутными отпечатками пальцев. Отлично. И на стакане наверняка найдутся, но они как раз волновали Гурова гораздо меньше. Вряд ли на стенках стакана будут еще чьи-то отпечатки пальцев, кроме следов рук Ольги и Геннадия. А вот те, которые на бутылке, могут о многом рассказать.

– Так что было дальше, Геннадий? – повернулся он к физруку. – Вы зашли в квартиру и решили, что Ольга Игоревна просто спит. Наверное, подумали, что выпускной вечер и все, что тогда произошло, здорово ее вымотало, так?

– А его точно нужно сейчас допрашивать? – нахмурился Дроздов. – Пяти минут не прошло…

– Как вы? – обратился Гуров к физруку.

– В норме, – ответил тот. – Башка тяжелая, но не тошнит.

Стас приблизился к Льву Ивановичу, с любопытством посмотрел на стакан и, как всегда, все понял без слов.

– Поищу пробку от бутылки, – тихо сказал он и вышел из комнаты.

Гуров вопросительно взглянул на физрука.

– Да, все так, в принципе, и было, – ответил тот. – Зашел, краем глаза взглянул на нее. Ну спит и спит. Пусть, думаю, отдыхает. Увидел стакан с вином, понюхал. Показалось, пахнет обычным вином. Сделал пару глотков. Чистый интерес, не более. Она же практически не пила.

– И что потом?

– Посидел немного на кухне. Ждал, пока проснется.

– И при этом чувствовали себя нормально?

– В пот немного бросило, в ушах зашумело, – вспомнил Геннадий. – Но позже все прошло. Я воды выпил и пошел в комнату.

– И потом обнаружили, что ваша знакомая не дышит?

– Ну… да. Наклонился над ней, присмотрелся, стал трясти. А потом все понял. Не заметил сразу, что ее стошнило.

Дроздов жестом попросил Геннадия посмотреть в потолок и оттянул его нижние веки.

– Опишите ваши отношения с Ольгой Игоревной, – попросил Гуров, возвращая стакан на место. – Вы встречались?

– Да не то чтобы, – промямлил физрук. – Просто сдружились. Нет, ну я был не против, если бы она проявила ко мне интерес, но такой цели перед собой не ставил. Иногда сразу видно, что с кем-то дело до поцелуев не дойдет – зато можно будет поржать или поговорить по душам. Но я почувствовал что-то типа ревности, когда она стала ближе общаться со Шлицманом. Это задело. Меня она держала на расстоянии, а тут вдруг с ним.

– Но позавчера Ольга Игоревна сказала, что вы не ладили, – Гуров внимательно посмотрел на физрука. – С ваших же слов вы были хорошими приятелями. И кому мне верить?

Геннадий с отчаянием посмотрел на Дроздова.

– Да всякое было. Но я ее не убивал, вы чего! Вы же к этому клоните?! И этого убогого тоже не трогал! Даже не помню, когда во время выпускного в последний раз его видел. Не верите?

Физрук сделал попытку встать, но Дроздов с силой надавил ему на плечо.

– На вашем месте я бы не делал резких движений, – приказным тоном сообщил он. – Лев Иванович, ты закончил?

– Почти. Геннадий, хотелось бы уточнить еще один момент. Как именно вы попали в квартиру?

– Да я же уже вашему коллеге объяснил. Запасной ключ Ольга хранила в электрощитке, на лестничной клетке. Послушайте, я могу объяснить! В последнее время отношения стали прохладными, да, и в этом, я считаю, виноват Шлицман со своей вечной теорией заговора. Но врагами мы с Ольгой не были. Раньше я часто бывал у нее в гостях, вот прям сюда и приходил. Даже как-то помог ей новый шкаф собрать, он в соседней комнате стоит, сами проверьте. Мы пили чай, и я уходил. Я был ее другом. Ну ладно, не другом, а приятелем, но сути это не меняет. Она сама показала мне место, где прятала запасной ключ, потому что до-ве-ря-ла! Она объяснила, что постоянно теряет вещи. Рассеянная вот такая. То телефон в метро забудет, то зонт в такси, то покупки в магазине. Как-то ехала к подруге, везла торт и оставила его в автобусе на сиденье, а сама вышла на остановке и пошла дальше. Поэтому «запаска» у нее была всегда. Я ей посоветовал не оставлять ключ вот так – пусть бы лучше отдала соседям, но Ольга сказала, что это как раз не очень удобный вариант. А вдруг, говорит, вернусь ночью? Не хотелось бы никого будить. Примерно так и сказала.

– А кто-то, кроме вас, знал, где у нее хранится запасной ключ от квартиры?

– Не в курсе! – возмущенно выкрикнул Геннадий, затем как-то странно моргнул и покачнулся.

Дроздов тут же оказался рядом.

– Что такое? Опять?

– Я в порядке, – на секунду зажмурился Геннадий.

– А мне показалось, что вам действительно стало лучше, – скептически заметил Гуров.

– Показалось ему! – не выдержал Дроздов, поддерживая физрука. – Когда уже «Скорая» приедет. В больничку его надо.

– Да не поеду я никуда! – взорвался физрук, стряхивая с себя руки судмедэксперта. – Со мной все в порядке!

До приезда врачей Дроздов успел психологически обработать Геннадия и преуспел настолько, что тот встретил медиков как родных. Наконец-то уразумев, что подругу могли отравить и сам он, хлебнув винца из ее стакана, имеет все шансы отправиться вслед за ней, Геннадий поменялся в лице и ушел в себя. Он был потрясен. Формально Гуров мог бы записать Геннадия в подозреваемые, но, хоть убей, не видел причину, по которой тот мог бы избавиться от Арефьевой. Его мнение полностью разделял и Крячко.

Повидавший всякое, опытный судмедэксперт сразу после отбытия Геннадия в больницу сказал Гурову, что между смертью Шлицмана и Арефьевой есть связь.

– К завтрашнему дню, надеюсь, уже будет известно, прав ли я, – сообщил он, собираясь выйти из квартиры. – А вы пока что работайте с тем, что есть.

– Ну хоть намекни, – попросил Крячко.

– Ты пробку от бутылки нашел? – повернулся к нему Гуров.

– Нет. Дал команду остальным. Ищут. Если ее не выбросили, то никуда она не денется.

Остановившись, Дроздов мрачно наблюдал за диалогом между сыщиками, после чего выдержал паузу и наконец заговорил:

– Хотите подробности? Пожалуйста. Помимо травмы головы Шлицман получил инфаркт миокарда. Если эта красивая девочка, которая, скорее всего, впервые в жизни выпила почти целую бутылку вина, умерла по той же причине, то вы получите в подарок пока что неуловимого серийного убийцу. Ну не верю я в такие совпадения. Как и в то, что крепкий, здоровый мужик, спортсмен с железными бицепсами, неожиданно почувствовал себя плохо именно после глотка того же вина. Поняли меня, ребятки?

Труп Арефьевой отправили в морг. Оперативники, дав Гурову и Стасу возможность самим осмотреть место происшествия, закончили затемно. Генерал-майор Орлов, выслушав доклад Гурова по телефону, потребовал быть с утра у него, после чего пожелал наконец-то всем доброй ночи.

Лев Иванович ехал домой с ощущением, будто бы в голову ему налили целый ковш бетона. Такого количества информации на него давно не сваливалось. Сам Гуров уже и не помнил, во сколько он в последний раз ел. Даже пить не хотелось. Тело требовало покоя, но Гуров знал, что просто уснуть у него не получится.

Маша встретила его на пороге и, едва взглянув на него, тут же протянула руку, на которую вскоре упал мятый пиджак мужа.

– Тяжелый день? – спросила она.

– Нормальный, – изрек Гуров, заходя в комнату и на ходу развязывая галстук.

– В аэропорт не провожай, – заявила супруга. – На такси доберусь.

– Уверена? Я могу, – смело ответил Гуров.

– Не надо, Лева, – уже мягче произнесла Маша. – Незачем.

Сумку она собирала почему-то на кухне. Большая дорожная котомка под завязку была наполнена летней одеждой и различными пакетами, о содержимом которых Гуров мог только догадываться.

– А почему не чемодан, Маша?

– Захотелось вот.

Это был настолько честный ответ, подкрепленный крепчайшей логикой, что Гуров почувствовал всю неуместность своего вопроса. Он чувствовал себя виноватым в том, что не сможет проводить жену, как делал это много раз. Взмах ее руки из терминала ему, стоявшему снаружи при любой погоде, стал их традиционной прощальной фишкой. Всего несколько раз за все время их брака у Гурова не получилось взмахнуть в ответ, но причины тому были уважительные – в этот момент он пахал как лошадь. Маша прекрасно понимала это, никогда не жаловалась на отсутствие мужа рядом, потому что сама зачастую не могла быть вместе с ним.

– Может быть, все-таки отвезти в аэропорт? – спросил Лев Иванович.

– Не бери в голову, – закатила супруга глаза. – Не расстраивайся из-за такой ерунды.

– А вдруг ты мне это припомнишь? – прищурился Гуров.

– И на старости лет все тебе выскажу, – решила Маша, закрывая молнию на сумке. – Так, теперь оденусь, а потом вызову такси.

Она исчезла в комнате.

Но сумку к такси Гуров все-таки вынес сам.

Сразу после отъезда Маши Лев Иванович понял, что все-таки не уснет. Выйдя на балкон, он облокотился о поручни и закурил. Вслушиваясь, Гуров узнавал и ощущал собственным телом сердцебиение родного города, который никогда не спит. Несколькими часами ранее, проезжая мимо Москва-Сити, он в который раз поразился размаху современной архитектуры. Сам Гуров жил хоть и в центре Москвы, но в довольно спокойном районе, где по ночам во дворах могли поругаться лишь местные алкаши – да и то нечасто.

Сейчас, слушая, как беспокоится запоздавший транспорт на проезжей части улицы, скрывавшейся за домом напротив, Гуров снова мысленно вернулся туда, где провел целый день. Не в конкретное место, а в запутанную историю, в которой каждый жил своей жизнью, хранил свои секреты и умирал в строго отведенное для этого время.

Ему удалось побеседовать со Шлицманом дважды, и во время их последнего совместного перекура тот вдруг пожелал получить юридическую консультацию. Гуров в тот момент не придал особого значения словам историка. Он вообще в тот вечер больше думал о себе, чем о каком-то малознакомом учителе. Но вскоре после этого разговора Шлицман был убит, и теперь полковник Лев Иванович Гуров очень жалел о том, что не остался в прокуренной библиотеке и не выслушал человека.

– А вот бог его знает, почему, – с досадой произнес Гуров и потушил сигарету в старой пепельнице с отбитым краешком, которую год назад притащил на балкон. – Идите вы все к черту. Голова от вас раскалывается.

– То же самое действующее вещество, которое обнаружили в крови Шлицмана, было и в вине, которое Арефьева принесла из школы. Вот заключение, Дроздов передал, – Гуров протянул Орлову папку. – Стас только что позвонил, едет из больницы.

– Суицид исключаем? – поинтересовался Орлов, закончив рассматривать фотографии из квартиры Арефьевой, сделанные экспертом.

– Да нет его в данном случае, – ответил Лев Иванович. – Не стала бы она себе в вино что-то подмешивать. А если бы и подмешала, то не растянула бы вино надолго. Да и причин убивать себя у нее не было. С соседями поговорили, нашли подруг. Все отзываются об Арефьевой положительно, никаких, как говорится, предпосылок для суицида не имелось. Подруга живет в Перово, виделась с Арефьевой две недели назад, и та строила планы, волновалась насчет перевода на работу в новую гимназию. Знала подруга и о том, что она общается с Юрченковым. Арефьева отзывалась о нем по-разному, но в разговоре всегда называла Генкой, они действительно дружили, и делить им было вроде бы нечего. Как потенциального партнера она его не рассматривала, то есть никакой ревности или подобных разборок между ними не происходило. Приятельские отношения, как и утверждает сам Юрченков.

– А что насчет Шлицмана? Арефьева что-то о нем подруге говорила?

– Как раз до этого добрался. Подруга вспомнила, что в начале учебного года Арефьева рассказала ей о том, что во время каникул, когда старшеклассники отдыхали на базе отдыха, что-то произошло. Сама Арефьева была не в курсе, но Шлицман, который, собственно, и был на отдыхе с детьми, теперь сам не свой. Расспросы ни к чему не привели, а остальных педагогов Арефьева терзать не стала. Нервная система у нее была подорвана, тут нет сомнений. Но не до такой степени, чтобы уходить из жизни вслед за знакомым. Это и я могу подтвердить. Когда мы разговаривали у нее дома, она была в относительном порядке. Понимаешь, о чем я? Она не собиралась уходить из жизни, хоть и была потрясена смертью Шлицмана. Но глубоких чувств между ними не было. Скорее, существовала крепкая эмоциональная связь. Такое сплошь и рядом, ты же знаешь.

Орлов открыл папку, переданную ему Гуровым. По мере прочтения заключения его брови все больше сдвигались к переносице.

– Все, как и говорил Дроздов, – сказал Лев Иванович. – То же вещество, которое нашли в крови Шлицмана, только в меньшей дозировке. Вот почему Арефьева умерла не сразу, а спустя некоторое время.

– Получается, Шлицман получил свою дозу на выпускном вечере?

– Или чуть раньше, – предположил Гуров. – Я видел его за пару часов до того, как все собрались в актовом зале. Он уже тогда был навеселе. Кто знает, из какого источника он тогда черпал вдохновение? Купил ли он сам бутылку по пути в школу или его кто-то угостил уже на работе? И на какой результат рассчитывал отравитель? Как быстро он хотел убрать Шлицмана? Он мог не знать, что алкоголь не усилит действие препарата, а ослабит его. Либо прекрасно знал об этом и специально рассчитывал на пролонгированный эффект. Преступник имел план, это ясно как божий день, но вот какой именно план?

– Послушай, Гуров, я не фармацевт, – напомнил Орлов, возвращая папку Льву Ивановичу. – Что конкретно тебе сказал Дроздов про это вещество?

– В чистом виде его можно раздобыть только в фармлабораториях, поскольку на его основе был выпущен препарат «Ретардо», который назначают при ишемической болезни сердца, сердечной недостаточности и так далее. Препарат просуществовал на рынке недолго, всего пару лет. Он был отозван по инициативе производителя и на основе статистики скончавшихся после его приема пациентов, поскольку было обнаружено, что незначительное увеличение дозировки может привести к интоксикации организма и летальному исходу, – объяснил Гуров. – Этот «Ретардо», по словам Дроздова, имел накопительное действие, но назначался пациентам в редких случаях и с непременным условием строго соблюдать дозировку… Давай скажу проще: алкоголь ослабил действие препарата, иначе Арефьева и историк умерли бы в скором времени после того, как он попал в кровь. А концентрация действующего вещества, к слову, была очень высокой. Иными словами, если бы Арефьева и Шлицман приняли его с соком или водой, то упали бы замертво в тот же момент. Вероятно, преступник и хотел, чтобы смерть наступила быстро, но не угадал – организмы обоих какое-то время сопротивлялись. Позавчера, когда я был у Арефьевой, бутылка с вином была полной. Дроздов установил время смерти, и я могу сказать, что она скончалась незадолго до того, как в квартире появился физрук Юрченков.

– Появись этот ваш физрук раньше, то мог бы спасти свою подружку, – тихо проговорил Орлов.

– Сильно сомневаюсь, что он успел бы, – не согласился Гуров. – К тому моменту она уже выпила прилично. Скорее всего, она умерла бы у него на руках.

В дверь кто-то постучал, после чего она тут же открылась, и в кабинет ввалился Крячко.

– Здравия желаю, Петр Николаевич. Лева, с тобой уже виделись.

– Говори, – разрешил Орлов.

Стас, не сбавляя шага, подошел к окну, жестом попросил у Гурова зажигалку.

– Ну, в общем, был я в той больнице. Выживет наш Гена Юрченков. Вовремя привезли, да и мало того самого отравленного вина выпил. Держать его там долго не будут, сегодня вечером уже выписывают.

– Чем он отравился, врачи не сказали? – напрямик спросил генерал-майор. – И что за привычка дымить у меня в кабинете?

– Прости его, Петр Николаевич, – улыбнулся Гуров.

– Ну выкладывай, Стас, – нетерпеливо попросил Орлов.

– Врач не уточнила название препарата, но вспомнила, что с подобными случаями уже сталкивалась. Все они выглядели одинаково: происходило отравление сильнодействующим веществом, на основе которого, как позже выяснилось, производился некий лекарственный препарат, который прописывают пациентам, страдающим различными сердечными недугами. С позапрошлого года официально запрещен в нашей стране, достать его очень сложно. Остатки изъяты из оборота, но, вероятно, могли остаться у кого-то из пациентов на руках. Также врач – профессор, кстати, – по секрету шепнула, что достать препарат можно, но за огромные деньги. Вот так-то. Он якобы очень хорошо помогал при кардиологических проблемах. Что же касается непосредственно состояния самого Юрченкова, то выходит, что всего один глоток вызвал у него симптомы отравления, которые мы обнаружили у Шлицмана. Представьте, сколько… хм… яда получила Арефьева?

– Что и требовалось доказать, – добавил Гуров.

– Страшное дело, – бросил через плечо Стас.

– Вишь, какой хлипкий попался учитель физкультуры, а? – не удержался Орлов. – Девчонка одна уговорила бутылку с отравленным вином и сломалась только тогда, когда дно стало видно, а ему хватило пары капель.

– Пить вообще вредно, – сказал Гуров, присаживаясь на край стола. – Ну и что скажете? Арефьева принесла отравленное вино из школы. Сказала, что закупал его директор. Планировалась всеобщая прощальная вечеринка. Преступник хотел в «русскую рулетку» сыграть, что ли?

– А кто должен был быть на той вечеринке? – спросил Стас. – И когда она вообще должна была состояться?

Вячеслав Иванович Немирович вошел в кабинет, держа телефон возле уха. Бывшая жена, с которой он каждый раз старался разговаривать вежливо, окончательно решила его доконать. Детей у них не было, и, несмотря на это, Вячеслав Иванович недоумевал, как же много, оказывается, он все равно ей остался должен. А ведь до развода полагал, что бывшие могут делить только имущество, отпрысков или деньги. С деньгами все полюбовно решили еще до суда. С дележом имущества дело также обошлось без кровопролития. Казалось, что все закончилось: неудачный брак позади, как и бессонные ночи, употребление валокордина и остальные проблемы, которые, казалось, только и ждали своего часа, чтобы наброситься на директора школы. Спустя год свободной жизни Вячеслав Иванович наконец-то отошел от всей этой нервотрепки, но неожиданно выяснилось, что квартира, которую он купил в браке, непременно должна принадлежать его экс-супруге.

– С какой стати я должен тебе еще что-то? – недоумевал Немирович. – Ты же все, что хотела, получила. Я все тебе отдал.

– Потому что мы еще не развелись на тот момент, когда ты купил свою хибару, – шипела змеей в трубку бывшая супруга.

– Совесть, Аля. Есть такое красивое слово…

– Не говори мне про совесть. Да, я такая. Но ты-то, тапок старый, еще хуже. О совести заговорил. Взяточник.

Немирович стоял в центре своего кабинета и чуть не плакал. Абсурдность ситуации состояла в том, что он занимал начальствующую должность, снискал уважение, был авторитетом для других в своем окружении, но, черт возьми, его отчитывали словно мальчишку, и унижали, и обижали, и просто не давали спокойно дышать.

– А где же я жить буду, Аля? – стараясь быть спокойным, спросил он.

– Не моя проблема, – выплюнула жена.

– Хорошо, – сдался Вячеслав Иванович. – Дай мне время. Я отпишу тебе квартиру, но сначала найду себе другую.

– Пары месяцев хватит?

– Не знаю.

Он действительно не имел понятия, сколько времени ему надо, чтобы решить вопрос с квартирой. В делах недвижимости Немирович не разбирался. Слово «сделка» для него было ну пусть не пустым звуком, но понятием однозначным, не имеющим много вариантов. В случае с женой торг был неуместен. Он хотел бы быть умнее в этом плане, но вышло так, что решать подобные проблемы ему до сих пор не приходилось. Да и не умел он.

– Два месяца, – пригвоздила бывшая.

– Спасибо.

Он сел за стол, провел по нему ладонью, на которой тут же остались следы белесой пыли, которой за последние дни покрылись абсолютно все поверхности в здании. Школа умирала, но прежде ее велено было опустошить. Ломались стены, выносился мусор, а обрывки кабелей вперемешку с обломками старых стульев и кусками выцветших и вытертых тысячами подошв ковровых покрытий то возникали на каждом этаже, то исчезали словно по волшебству. Но свой кабинет он приказал пока не трогать. Это только его территория.

Предстояло сделать последнее – попрощаться со школой достойно, с уважением. Для этой цели он с неделю как купил несколько бутылок шампанского, которые ждали своего часа дома в холодильнике. Оставалась самая малость: собрать всех, кто работал в школе до последнего дня, и назначить дату вечеринки.

В коридоре послышались гулкие шаги. Немирович удивился: он никого не ждал, а в школу заехал лишь для того, чтобы проконтролировать работу грузчиков, что уже и было сделано. Когда в дверях появилась высокая мужская фигура с сумкой в руках, он с облегчением выдохнул.

– Каким ветром? – удивившись, спросил он.

– Я не вовремя? Скажи, я без обид.

– Заходи.

Он вдруг обрадовался гостю. Не хотелось Вячеславу Ивановичу ни о чем думать, а вот выговориться, наоборот, требовалось. Он вдруг почувствовал что-то, похожее на радостное предвкушение. Ему требовалось облегчить душу, не подбирая выражений. Собеседник бы его понял, они были давно знакомы.

– Сейчас я кофе приготовлю, – засуетился Немирович. – Электричество в кабинете еще не вырубили, а это значит, что чайник работает.

– А ведь у меня сегодня особенный день, Вячеслав Иванович.

– А что такое? – обеспокоился Немирович.

– Есть повод. Оставь свой кофе в покое. Я другое принес.

Гость поставил пакет на стол и открыл его. На столе появилась бутылка вина и два пластиковых стакана, упаковка с колбасной нарезкой и лохматый букетик петрушки. Вячеслав Иванович удивленно воззрился на гостя.

– Серьезно? Может быть, позже, когда все соберемся? Или ты хочешь здесь и сейчас? Жарко же. А то я уже закупился, осталось принести. И потом, дружище, что за праздник?

– Вино холодное, вмиг освежит, я еще и клубнику принес, – гость, не слушая директора, поставил на стол прозрачный контейнер с ягодами. – А Тамара Георгиевна здесь? Не присоединится к нам?

– Позвоню ей, но ничего не обещаю. Она сейчас приходит тогда, когда захочет, – Вячеслав Иванович достал из кармана телефон и набрал номер. – Недоступна.

– Жаль. Тогда вдвоем. Я, если честно, и рад, что будем только мы. Вся эта история на выпускном здорово меня вымотала. А насчет повода… А ты чего такой смурной?

Как по мановению волшебной палочки из кармана гостя появился штопор.

– Да бывшая жена всю печень выклевала, – поморщился Вячеслав Иванович, наблюдая за тем, как стакан наполняется вином.

– У меня тоже дела не очень. День паршивый какой-то. Весь последний год не жил, а выживал.

Немирович с сочувствием тронул гостя за плечо.

– Слушай, а я сам никак привыкнуть не могу…

– Не привыкнешь к такому, – перебил его гость.

– Как бы я хотел все исправить!

– Уже не получится. Но есть свет в конце туннеля – пьем мы потому, что я потихоньку завершаю одно из самых важных дел в своей жизни. А еще у меня день рождения.

– Как это? Не понимаю, – и обрадовался, и растерялся Вячеслав Иванович. – Ты это серьезно? А я и не знал.

– А так бывает, не переживай, – ответил гость, протягивая директору стаканчик. – Подумал, что заскочу сюда и если застану, то отметим. А если нет, то не судьба.

Немирович взял стаканчик.

– Получается, что судьба. Ну тогда будь здоров. И с днем рождения, конечно! – встрепенулся Вячеслав Иванович. – Ох, я даже не знаю… На рабочем месте распиваем… Да и черт с ним! Подарок за мной, слышишь?

– Слышу.

– И пусть твое важное дело тоже закончится так, как тебе нужно, – глупо улыбнулся директор.

– Так и будет, – улыбнулся в ответ гость. – Ты пей, пей. Вино отличное.

– За тебя! – засмущавшись, заглянул в стакан Вячеслав Иванович и залпом выпил вино до самого дна.

Глава 7

– Смерть наступила примерно восемь часов назад, – доложил Дроздов. – Все то же самое, Лев Иванович. И хоть я до вскрытия не имею права выносить окончательный вердикт, все же я более чем уверен, что увижу знакомую картину. Ты иди пока, а я скоро буду.

В руках у Дроздова была кривая сигарета, а на лице оставили свои печати мудрость с вековой усталостью. Четвертый день все пахали почти без продыха, но судебно-медицинский эксперт воистину обскакал всех. Ночуя в морге, он не давал спуску ни себе, ни подчиненным. И только за то, что он, а не кто-то иной, был рядом, Гуров благодарил всех богов, которых только мог вспомнить.

Он поднялся по ступеням школьного крыльца и в который уже раз за последние несколько дней окунулся в прохладный воздух. К вечеру обещали грозы и основательное понижение температуры, и задохнувшаяся в пыли Москва, казалось, была бы рада любому, пусть даже слабенькому, дождю.

Гуров поднялся на второй этаж, здороваясь по пути с коллегами, и дошел до учительской, пересек ее и вошел в кабинет директора.

Вячеслав Иванович Немирович умер, сидя в своем кресле. Гуров осмотрелся и понял, что эта комната, пожалуй, является единственным местом в школе, в которой все сохранилось так, как было долгие годы. Слева окно с шелковыми желтыми занавесками, на подоконнике цветочный горшок с кривым алоэ. За спиной директора широкий стеллаж из массива дерева, а на полках полно брошюр и огромных папок с надписями на переплетах. Справа же у стены располагался шкаф из серии недорогой офисной мебели. Его дверцы были распахнуты, а в самом шкафу копался помощник эксперта, обмахивающий кистью с черным порошком графин. На стенах красовалось множество наградных грамот и пара вымпелов советских времен.

Вернувшийся с улицы Дроздов остановился рядом с Гуровым, сложил руки на груди и еще раз осмотрелся.

– Я здесь уже закончил, Лев Иванович, – сказал он. – Там труповозка приехала. Тело надо забирать. Будешь осматривать?

– Обязательно.

Гуров обошел стол и всмотрелся в лицо Немировича. Глаза Вячеслава Ивановича были приоткрыты, как и его рот. На подбородке и груди виднелись присохшие к ткани частицы полупереваренной пищи, выгнанные умирающим организмом наружу. К полноватому смазливому лицу навечно приклеилась кривая полуулыбка, не вязавшаяся с пустым взглядом, направленным в противоположный угол кабинета. Лицо умершего было умиротворенным. Ни страха, ни удивления перед смертью он не испытал.

– Бедняга и не предполагал, что через полчаса его жизнь оборвется, – констатировал Дроздов.

– Ну хоть поел напоследок.

Гуров наклонился к лицу Немировича и потянул носом воздух.

– И выпил.

– Ну хоть порадовался перед смертью.

Гуров отодвинулся от кресла и подошел к Дроздову.

– Что скажешь, Лев Иванович? Серийник?

– Нет. Серийным убийцей здесь и не пахнет. Умирают знакомые между собой люди, которые работали в одном месте и занимались одним делом. Что-то их связывало, а кто-то теперь методично пытается скрыть эту связь.

Гуров посмотрел туда, куда смотрел и Немирович в последние секунды своей жизни – в сторону угла рядом с окном, где стоял одинокий старый стул. Окликнув помощника эксперта, он попросил его внимательно осмотреть это место.

– Зафиксируйте все, что найдется. Каждую пылинку проверьте.

– Труп-то забрать можно? – поинтересовался Дроздов.

– Да, забирайте.

– Спасибо.

Дроздов ушел. А Лев Иванович, не дожидаясь появления санитаров, вышел в коридор и позвонил Стасу Крячко.

– Сбрось мне контакты заместителя директора, – попросил он. – Тамара Георгиевна. Пришлешь? Скоро? Или нет, Стас. Лучше вызови ее на Петровку. Ты же никуда не собираешься? Я скоро буду.

Тамару Георгиевну жара не беспокоила. Для посещения Главного управления внутренних дел она выбрала вязаное платье бордового цвета и высокие черные сапоги. Гуров видел похожие у жены и на вопрос «Неужели летом кто-то их носит?» услышал ее заразительный смех. Маша ответила, что сапоги бывают не только зимними или демисезонными. Летние тоже очень даже в моде. Гуров так и не понял смысла носить подобную капитальную обувь во время пляжного сезона, но спорить не стал. Но сейчас, глядя на Тамару Георгиевну в сапогах, он снова задался прежним вопросом.

А еще Тамара Георгиевна старалась держать нос по ветру, но Гуров, едва ее увидев, заметил, как она сильно напряжена. И припухшие губы, и воспаленные веки выдавали ее с головой: она определенно плакала.

– Присаживайтесь, Тамара Георгиевна, – пригласил Лев Иванович, пропуская ее в их со Стасом кабинет. – Выбирайте любое место, где вам будет удобнее.

– Это вам решать, – равнодушно ответила женщина. – Я здесь не хозяйка.

Сев, она сразу же определила, кто здесь главный и устроилась на стуле таким образом, чтобы видеть Гурова. На Стаса бросила напряженный взгляд и скупо кивнула ему вместо приветствия.

– Тамара Георгиевна, это мой коллега, полковник Крячко. Он будет записывать ваши показания. Да-да, я помню, что мы с вами уже беседовали несколько дней назад, когда в школе случилось несчастье с Олегом Алексеевичем Шлицманом. Но с тех пор, как вы уже знаете, произошло еще кое-что.

– О да, я в курсе, – едва слышно произнесла заместитель директора. – С той проклятой ночи будто бы живу в каком-то фильме ужасов. Мне страшно. Мне очень страшно.

– Чего же вы так боитесь? – спросил Гуров.

– А вы бы не боялись на моем месте? – вскинула голову Тамара Георгиевна. – Кто-то, как по списку, убирает всех, с кем я была знакома.

Она замолчала, подбирая слова.

– Я понимаю, о чем вы, – помог ей Гуров. – Мы и сами хотим как можно скорее разобраться в череде трагических событий.

– Ходят слухи, что Олега убили, – Тамара Георгиевна прямо взглянула Гурову в глаза. – Скажите, это правда?

– Это правда, – кивнул Лев Иванович. – Сначала его хотели отравить, а потом применили физическую силу.

– О господи. Да за что же?

За последние дни Гуров не раз слышал этот вопрос от коллег Шлицмана. Похоже, никто и в самом деле не понимал, за что убивали. Или все прекрасно знали, но не подавали вида.

– Начнем с учителя истории. Ваши предположения, Тамара Георгиевна? Кому мог помешать Шлицман?

– А вы не рассматриваете другие варианты, кроме убийства? – спросила заместитель директора. – Почему он должен был кому-то мешать? А если это случайность? Ужасное стечение обстоятельств? Или спонтанная драка с кем-то? Почему вы думаете, что от него умышленно избавились?

– Потому что череда следующих смертей произошла с применением того же орудия убийства, – не поднимая головы от протокола, ответил Стас. – И Ольгу Игоревну, и директора вашего устранили одним и тем же способом, уговорив или заставив силой принять сильнодействующее вещество. Либо заставили выпить обманом.

Тамара Георгиевна была потрясена.

– Это правда? – слабым голосом спросила она. – Все так и было? Их отравили, да?

Гуров не стал отвечать. Иногда коротенькое слово «да», произнесенное вслух, до конца жизни будет стоять в ушах. Иногда лучше промолчать, ибо все понятно без слов. К тому же он очень переживал за Тамару Георгиевну. Человек она пожилой, многое пережила и кто знает, не окажется ли для нее потрясение роковым.

Заместитель директора взяла себя в руки. Выпрямила спину, опустила руки на колени и прикрыла глаза.

– Все в порядке, все в порядке, – забормотала она. – Все хорошо.

Стас указал Гурову на графин с водой. Лев Иванович покачал головой.

– Мой муж был биологом, – открыла глаза Тамара Георгиевна. На этот раз ее взгляд стал ясным, на лице не проявилось ни одной эмоции. – Поездил по миру и меня с собой иногда брал. Однажды мы отправились в Индию, где я сильно заболела. Что-то вроде дизентерии. А мы в крохотной деревушке в семидесяти километрах от цивилизации, где даже телефона не было. Меня лечил не врач, а старец, которого местные почитали святым. Он просто сидел рядом и бубнил о чем-то своем. Наверное, молился. Он просидел возле моей постели две ночи подряд, а на третью мне стало легче без всяких лекарств. С тех пор, когда земля уходит из-под ног, я тоже начинаю молиться. По-своему.

– Помогает? – едва заметно улыбнулся Гуров.

– Помогло, как видите. Но новости ужасные. Теперь произошедшее видится совсем иначе.

Стас взял мобильный телефон, взглянул на дисплей.

– Справитесь тут без меня? – озабоченно спросил он. – Орлов просит зайти.

– Давай, – разрешил Гуров.

– С протоколом ты сам…

– Ага. Иди, иди, – поторопил коллегу Лев Иванович.

Крячко вынул из кармана сигареты и вышел в коридор. Тамара Георгиевна с тоской посмотрела ему вслед.

– Жаль, здесь нельзя курить, – с досадой произнесла она.

Гуров взял с подоконника пепельницу и поставил на стол.

– В виде исключения.

– Спасибо. А вы знаете, сейчас, когда ваш коллега вышел, мне почему-то стало спокойнее.

– Вы просто не знаете Станислава Васильевича лично. Это прекрасный человек.

– Как скажете, – поджала губы заместитель директора.

«Да он и сам понял, что вам наедине со мной станет легче, – подумал Гуров. – Орлов его вызвал. Ну конечно».

Сигареты Тамара Георгиевна курила дорогие. Кабинет тотчас наполнился терпким запахом вишни и древесной коры.

– Видите ли, Лев Иванович, я всех их знала очень давно, так как в школу каждый пришел уже после меня. Раньше всех познакомилась с Олегом Алексеевичем. Вы же с ним тоже успели пообщаться, да?

– Перебросились парой слов, – подтвердил Гуров.

– Да, я помню. Когда мы подошли с вашей женой, он хотел собрать свои атласы и карты. Их у него в запасниках было очень много. Он предпочитал использовать старые пособия, к обновленным же относился с некоторым недоверием. Такой уж был человек.

– Мне показалось, что он вас побаивается, – признался Гуров. – Вы так строго с ним разговаривали.

– Нет, он меня не боялся, – покачала головой женщина. – Но уважал, это чувствовалось. И я его уважала, хоть и держала в строгости. Он вырос на моих глазах как личность и как педагог. Взрослел, набирался опыта. Помню его первую поездку с детьми в лес. Восемь шестиклассников, пара родителей и он. В октябре. На целый день! Казалось бы, ну что делать в это время в лесу? Холодно, природа уходит в зимнюю спячку. Но Олег Алексеевич разработал такой маршрут, что и по лесу погуляли, и в кафе потом зашли, а позже, когда стемнело, дети уже просили повторить экскурсию. Он водил их в обалденные места! Ребята показывали нам потом фотографии – Шишкин, Поленов, Левитан позавидовали бы. Всем так понравилось, что вскоре мы уже собирали людей в новый поход. По-моему, ему такие прогулки нравились больше, чем ученикам.

Гуров понимал, что беседа может затянуться надолго, но не перебивал Тамару Георгиевну. Он уже понял, что она не из тех, кто будет попусту молоть языком. Все, что она рассказывала, так или иначе относилось к делу. О Шлицмане она отзывалась с восторгом, описывала его деяния с придыханием, ссылалась на отзывы множества свидетелей и тем самым как бы лишний раз доказывала свою непричастность к его смерти.

– За последний год все изменилось, – Тамара Георгиевна выпустила в потолок струйку дыма. – Трансформация, которая произошла с Олегом Алексеевичем, никого не оставила равнодушным. Не знаю, что вам о нем говорили и какими были мнения, за него многие переживали, но вида не показывали. Оля… Игоревна, царствие ей небесное, как-то раз, когда Шлицман отсутствовал в учительской, поделилась с нами новостью о том, что он, оказывается, потерял жену. А мы, к стыду своему, даже не знали, что она болела.

– Да, Ольга Игоревна успела мне об этом рассказать, – вспомнил Гуров. – Кажется, Шлицман очень обиделся на нее за это.

– Я его тогда поняла. И Ольгу Игоревну тоже. Она была сказочной девочкой. Тоже из тех, кто на моих глазах вставал на ноги. Но что-то, наверное, прошло мимо меня. Что‐то важное. Оля ушла из жизни вслед за Олегом – и это как некое знамение, понимаете?.. Они с ним были странной парой.

– Парой? – не понял Гуров. – Они встречались?

– Нет, ну что вы. Но были единомышленниками, как бы на одной волне. Правда, о них все равно сплетничали. Но вы же знаете, как это у нас бывает: люди считают, что дыма без огня не бывает. А я вам вот что скажу: еще как бывает! Оля и Олег были людьми одинокими, жили только школой, только для детей. Я так думаю: сошлись – и прекрасно. И не важно, как именно и что именно между ними произошло. Олег ведь после смерти жены совсем в себе замкнулся, не достучаться было. Оля ему, по сути, жизнь спасла. На выпускной вечер не хотел идти, она еле-еле уговорила его, а сделать это было наверняка очень сложно. Он был упрямым до ужаса, а уж когда выпьет, то вообще гаси свет – все сделает по-своему. Но пил-то он не потому, что каждый день считал за праздник. Он не мог иначе, как бы абсурдно это ни прозвучало. Ему жить было душно. Все через боль, все через… Да что я вам рассказываю?

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

«Ну вот и добрались до граненого стакана, – подумал Гуров. – Что, интересно, она скажет насчет алкоголизма Шлицмана?»

– Но, Тамара Георгиевна, тут вырисовывается очень странная ситуация. За появление учителя в школе в нетрезвом виде обычно следует серьезное наказание вплоть до увольнения.

– Да, вы правы, – медленно кивнула заместитель директора. – Но оставался последний год в нашей школе. Директор дал ему шанс исправиться.

– Сколько ж этих шансов он ему дал?

– Много. Наш директор как бы принимал удар на себя. Если бы пришла жалоба, то наказали бы прежде всего именно Вячеслава Ивановича. Но никто не жаловался, представьте. Это как… на минном поле.

– А почему же он не уволил учителя истории? Неужели не нашел бы ему замену? И самому было бы спокойнее, и репутация школы не была бы под ударом.

– А что бы тогда стало с человеком? – с тихим придыханием спросила Тамара Георгиевна. – Вы об этом подумали? Вот так взять и выбросить его на улицу? Перечеркнуть все, что он сделал для ребятишек?

– И все равно то, что директор закрывал глаза на пьянство Шлицмана, выглядит очень странным, не находите?

– Не нахожу.

– Ну ладно. Человеколюбие, сочувствие и тому подобное, я понял, – сдался Гуров.

– Жаль, если для вас эти качества не имеют значения. Впрочем, оставаться понимающим при вашей работе довольно сложно. Окаменели вы, Лев Иванович. Покрылись слоем равнодушия.

– Вы ошибаетесь, – оборвал Гуров пожилую женщину.

– В таком случае прошу прощения.

Тамара Георгиевна аккуратно затушила сигарету в пепельнице и попросила стакан воды. Гуров немедленно исполнил ее просьбу. Но Тамара Георгиевна не стала пить. Обхватила стакан длинными сухими пальцами и отрешенно уставилась на воду.

– Продолжим? – как ни в чем не бывало спросил Лев Иванович.

– Почему бы и нет? – тут же подхватила Тамара Георгиевна. – Можно я кое-что скажу? Наверное, вы ищете связь между теми людьми, кого уже с нами нет? Так вот, Лев Иванович, я и сама задумалась об этом. Все мы работали в одной школе. И я даже не могу допустить мысль, что за моей спиной происходило что-то серьезное. Понимаете, я всегда была в курсе всех дел. Я гораздо старше Вячеслава Ивановича, он пришел в школу, о которой ничего не знал, и поэтому во многом полагался только на меня, а не на предыдущего директора, который после выхода на пенсию совсем о нас забыл. Если бы вы знали, сколько проблем мне приходилось решать ежедневно! И все из-за того, что бедный Вячеслав Иванович не знал, за что и как ему взяться. А я – знала. Всегда. Всегда собранна, всегда наготове, всегда рядом! – Тамара Георгиевна сделала резкое движение, проведя ладонями от плеч до коленей, как бы подчеркивая свою военную выправку. – Верите?!

– Более чем, – ответил Гуров. – А не вернуться ли нам к тем, кого, как вы выразились, с нами уже нет? Про Олега Алексеевича все более-менее понятно. А что с Ольгой Игоревной? Конфликты, враги?

Тамара Георгиевна моргнула и расслабленно откинулась на спинку стула.

– Прошу прощения, – сдавленно произнесла она. – Нервничаю. Сама себя не могу узнать. Про Ольгу скажу то же самое – я не знаю, кому она могла помешать. И Вячеслав Иванович. Между нашим уважаемым директором и учительницей ничего не могло быть, их ничто не связывало. Во всяком случае, мне так казалось. У меня на такие дела глаз наметан, уверяю вас. Потому ломаю голову и думаю, думаю, думаю…

Вернулся Стас. На минуту затормозив за спиной Тамары Георгиевны, демонстративно потянул носом воздух и многозначительно округлил глаза, намекая на то, что удивлен, узнав о вредной привычке дамы, сидящей с гордо поднятой головой. Гуров и сам поймал себя на мысли, что заместитель директора в ее-то возрасте должна больше интересоваться кефиром, нежели недешевыми и довольно крепкими сигаретами.

Гуров не считал тему алкоголя исчерпанной. Если Тамара Георгиевна утверждает, что знала в школе абсолютно всех и вся, то, может быть, сможет помочь.

– Нам удалось установить, что директор хотел устроить вечеринку. Исключительно для педагогов. Вы что-то об этом знаете, Тамара Георгиевна?

– Не совсем вечеринку. Но как это еще назвать? Отходная? Панихида по счастливому прошлому? А ведь у многих моих коллег годы работы в школе останутся в памяти далеко не на последнем месте. Радости от той вечеринки все равно было бы мало, а теперь и вовсе она не состоится. Но да, Вячеслав Иванович серьезно подходил к организационным вопросам. Поэтому и не пускал грузчиков в свой кабинет. Сказал, что будем отмечать там, где пока что ничего не тронули – и отдал им на растерзание учительскую. Хотел оставить свой кабинет в первозданном виде. Там для него все было символичным. И его письменный стол, и старые стулья с кривыми спинками, и древний глобус, в который кто-то вбил гвоздь. Нас все равно пришло бы не очень много. Половина педагогов уже в отпуске, их даже на выпускном вечере не было. Кто‐то уволился. А кого-то… кого-то уже нет в живых.

– Как и самого директора школы, – добавил Стас.

Тамара Георгиевна скосила глаза в его сторону, но ничего не сказала.

– А кто покупал вино для предстоящего вечера? Кто вообще всем этим должен был заниматься? – спросил Гуров.

– Вот этого не знаю, – пожала плечами Тамара Георгиевна. – Обычно Вячеслав Иванович все брал на себя. Я видела в его кабинете на столе бутылку вина, но это было еще до выпускного вечера. Да и потом, одна бутылка на всех – как-то несерьезно. Господи, что я несу? Вот видите, а я думала, что все знаю. Просто, Лев Иванович, поймите меня правильно… Будто землю из-под ног вышибли. За несколько дней три человека, которых я знала… Господи, прости. А вдруг и меня убьют?

– А есть за что? – внимательно посмотрел на пожилую женщину Гуров.

Тамара Георгиевна выпучила на него глаза.

– Не знаю, – прошептала она. – А… вдруг? Я ничего не знаю. Даже в голову не приходит… Но ведь трое уже мертвы. Мне страшно, Лев Иванович. Мне очень страшно.

При этих словах Стас многозначительно взглянул на Гурова.

– Я на минуту зашел, – сообщил он. – Уже ухожу.

– Сильно занят? – поинтересовался Лев Иванович. – А то остался бы. Кажется, Тамара Георгиевна хочет нам о чем-то рассказать. О том, о чем мы еще не знаем.

– Ей некуда было деться. Поэтому и заговорила, – сказал Гуров. – И Стас очень вовремя вернулся.

– Зажали в психологические тиски, – уточнил Крячко.

– Она о чем-то недоговаривала и всяко старалась обойти любую тему, которая могла бы привести к тому, о чем ей совсем не хотелось вспоминать, – продолжил Гуров. – Однако у меня нехорошее предчувствие, Петр Николаевич. А если убийца захочет избавиться и от нее? Она на самом деле этого боится.

Орлов промокнул выступивший на лбу пот сложенным носовым платком.

– Что она скрывала? – спросил он. – Ты доложи сначала, Гуров, по-человечески, а потом будем думать.

Стас, как и в любое другое время, подошел к окну и достал сигареты. Орлов неприязненно наблюдал за тем, как он прикуривает.

– Тебе там намазано, что ли? – не выдержал он.

– Так вентилятор в мою сторону дует, – оправдался Крячко. – Значит, дым тоже пойдет наружу. Опа, а на небе-то тучи.

Орлов повернулся к Гурову:

– Давай.

Гуров подавил улыбку. Каждый раз, когда Орлов дергал Стаса по разным поводам, это казалось ему забавным. Но так уж сложилось: Орлов упорно не мог запомнить, что полковник Станислав Крячко давно не мальчишка, а опытный спец, не раз выручавший Гурова и обладавший острым умом и способностью просчитывать риски, о которых не каждый и подумает. Благодаря помощи Крячко Гуров смог раскрыть множество серьезных преступлений, среди которых встречались «глухари», и если бы не Стас, то дела так бы и остались лежать на архивных полках. А талант Стаса запоминать мельчайшие подробности, будь то дата смерти свидетеля, ушедшего из жизни год назад, или цвет обоев, под которыми пряталась запачканная кровью стена, и вовсе можно было назвать ценным даром. Поэтому момент каждый раз, когда Орлов отчитывал Стаса, выглядел смешным и чуточку абсурдным. Слава богу, что сам Крячко спокойно относился к таким вещам – он прекрасно знал, что бурчание шефа в его сторону всегда уравновешивается его почти что отцовским отношением к подчиненным, и никогда не обижался.

– Свидетельница ясно дала понять, что не может найти связи между смертями Арефьевой, Немировича и Шлицмана. Но мы-то знаем, Петр Николаевич, что связь есть. Во время выпускного вечера я лично неоднократно слышал восторженные отзывы об экскурсиях и вылазках на природу, которые Шлицман устраивал для детей. Подобные мероприятия он проводил несколько лет подряд, но летом прошлого года во время такой вылазки случилось что-то, после чего поведение Шлицмана сильно изменилось. Перемены были настолько заметными, что замдиректора сразу поняла: что-то серьезное прошло мимо. Об этом упоминала и Арефьева. Но так как и она, и ее друг Юрченков делали упор на отношениях Шлицмана с остальными учителями, то до прошлогодних летних каникул мы добрались не сразу. А теперь расскажу о том, что удалось узнать. В прошлом году, в августе Шлицман вывез нескольких старшеклассников на базу отдыха в Ярославскую область. Вместе с ним группу сопровождал директор школы, который до этого никогда не бывал ни в каких походах, затеянных учителем истории. И вот именно там, на базе, по словам Тамары Георгиевны, что-то и произошло. Не смерть жены подкосила Шлицмана или, если быть точным, не только она – какое-то происшествие заставило его забыть о тормозах, являться в школу пьяным и ссориться со всеми подряд. Вот так-то.

– Где эта база?

– Тамара Георгиевна дала координаты. Переславль-Залесский, база называется «Черный ручей». Плюс-минус три с половиной часа езды от Москвы на машине.

Стас сел за стол рядом с Гуровым.

– По какой-то причине замдиректора категорически не хочет прокачивать эту тему, – сказал он. – Твердит, что сама там не была и знает лишь то, что рассказал ей директор. А он, по сути, вообще ничего не сказал. Обмолвился лишь о том, что отдых был испорчен и погружаться в этот вопрос он не хочет. И попросил ее не расспрашивать ни о чем ни детей, ни Шлицмана.

– Мог бы вообще ничего не говорить, – добавил Гуров.

– Это да, – согласился Стас.

– Но насколько мне удалось раскусить этого Немировича, то типом он был необычным, – вспомнил Гуров. – Расхваливал себя и школу, кичился связями. Возможно, не хотел выносить сор из избы.

– Какой там еще сор?

– Вполне себе реальный.

Крячко протянул Орлову лист бумаги с распечаткой.

– Сводка происшествий по той области за прошлый год.

Генерал-майор надел очки и взял бумагу.

– Тут список длиннее, чем моя жизнь, – недоумевающе протянул он.

– Я подчеркнул, – указал Стас.

– А, все. Вижу. В ночь с пятого на шестое августа две тысячи двадцать первого года на прилегающей к базе отдыха «Черный ручей» территории был обнаружен труп Егора Веснина, две тысячи второго года рождения. Ты про это? Потому что здесь еще кража на этой базе отдыха была, ты это тоже выделил.

– Выделил на тот случай, если обнаружится связь, – пояснил Крячко. – Но сам труп нас заинтересовал отдельно.

Гуров встал, обошел стол и остановился возле кресла Орлова.

– Так вышло, что отец погибшего присутствовал на выпускном вечере. Он на протяжении всего вечера снимал происходящее на камеру, а когда я допрашивал людей после убийства Шлицмана, сам принес мне запись. Его сын был среди выпускников. Полагаю, что младший. А виновного в смерти старшего сына так и не нашли.

– Какая причина смерти?

– Похоже, что его сбила машина. Причем умер он не сразу. Просто не смог позвать на помощь. Это со слов местных оперативников, с ними Стас сейчас созванивался.

– И что думаешь?

Орлов снял очки и снизу вверх взглянул на Гурова.

– Тут все изложено довольно сухо, – кивнул Лев Иванович на сводку. – Поговорим с Весниным, съездим на базу. Думаю, что-то прояснится.

– А что должно проясниться?

– Этого я еще не знаю, Петр Николаевич, – признался Гуров. – Но очень надеюсь, что никто из учителей больше не пострадает. Что-то происходит под самым нашим носом. Да еще эта Тамара Георгиевна информацию зажала.

– А если она действительно не в курсе? – вступился за заместителя директора Крячко. – Бывает такое, сам сталкивался с подобным неоднократно. И именно потому, что люди не хотят быть впутанными в ситуации, где их не было.

– В любом случае она рассказала все, о чем знала, – повернулся к Стасу Гуров.

– Надеюсь.

Орлов снова всмотрелся в сводку.

– Оставлю ее у себя, – решил он. – К Веснину поедете сегодня?

– Сначала нужно перечитать протокол его допроса, – ответил Гуров. – Да и камера его все еще у нас, а сам он обещал быть на связи.

– Лады.

И генерал-майор Орлов накрыл ладонью сводку, словно ставя точку в разговоре. Гуров и Крячко тут же покинули кабинет.

А через пять минут небо скрылось за мрачными тучами.

Николая Веснина дома не оказалось. На телефонные звонки он также не отвечал. Постояв возле «Пежо», Гуров, пожалуй, впервые за последние дни ощутил некоторую растерянность. Веснин был нужен ему как воздух, прямо сейчас. Всплывшие подробности прошлогоднего отдыха школьников на базе отдыха шокировали, но, с другой стороны, с их помощью можно было значительным образом продвинуться в расследовании. И все было бы прекрасно, если бы отец погибшего парня был рядом. Но нет – пропал. Как корова языком слизала.

– Обещал не пропадать, – напомнил Гуров.

– А вон девчонка с коляской идет, сейчас у нее и спросим, – решил Стас.

– Если она, конечно, что-то знает…

«Девчонка» знала. Ода оказалась соседкой Веснина.

– А он с утра в магазин уехал, – сообщила она. – Я его видела, когда в машину садился. Хороший дядька. Каждый раз спрашивает, не нужно ли мне чего-то захватить.

– И сегодня тоже спросил?

– Конечно, – уверила девушка и посмотрела в коляску, где, раскинув руки, крепко спал малыш. – Я одна с ребенком. Дядя Коля об этом знает. Помогает по мере возможности. Например, клубнику с дачи всегда привозит и отдает ее нам бесплатно.

– А дача у него далеко?

– Ой, точно не скажу, но не очень долго ехать. По Ярославскому шоссе, кажется.

– А поточнее? – прищурился Гуров.

– Я место точно не назову, но недалеко от города Переславль-Залесский.

Гуров и Крячко переглянулись.

– А что такое? – настороженно спросила девушка. – А вы вообще кто, ребята?

Стас показал ей удостоверение. Девушка непонимающе взглянула ему в глаза.

– А у меня с собой нет документов, – извиняющимся тоном произнесла она. – Но я могу вынести, если это нужно.

– Зачем? – улыбнулся Гуров.

– Я думала, что полицейские всегда проверяют паспорт. Прописка там, все дела…

– Далеко не всегда.

Стас убрал ксиву в карман.

– Вы дядю Колю зачем ищете? – в лоб спросила девушка. Настроена она была уже не так радушно.

– Как зовут? – поинтересовался Гуров.

– Аня.

– Аня. Прекрасно. А я Лев Иванович Гуров. Насчет дяди Коли могу сказать только одно: он нам нужен в качестве свидетеля. За свидетелями тоже приходится бегать.

– Неуловимые они, – улыбнулся Стас.

Аня недоверчиво перевела взгляд с Гурова на Крячко.

– Ну ладно, – произнесла она.

Ребенок проснулся и закряхтел. Аня тут же принялась интенсивно трясти коляску.

– Так я могу идти? – спросила она.

– Можете, конечно, – уверил девушку Гуров, отступая в сторону. – Не гуляйте долго, сегодня грозу обещали.

– Знаю, – коротко отозвалась Аня, разворачивая коляску в сторону подъезда.

– Вам кто-то поможет поднять транспорт в квартиру? А то я мигом, – указал Стас на коляску.

– Нет, не надо, спасибо. Я сама. Тут все просто и совсем не тяжело.

Она пошла к дому. Гуров и Крячко наблюдали за тем, как девушка ловко управляется с коляской. Казалось, помощь ей действительно была не нужна.

– Просто и не тяжело, – вздохнул Стас и обернулся к Гурову: – Секунду.

Он быстрым шагом вошел в подъезд. Аня обернулась, попыталась воспротивиться, но не очень решительно, и Стас, мигом перехватив коляску, понес ее вверх по лестнице.

Из-за угла дома вылетел старенький «Ниссан» песочного цвета. Лихо сделав разворот и чуть не поцеловав передним бампером проволочную оградку палисадника, сдал назад, но уже аккуратнее, не спеша. Ювелирно припарковавшись рядом с «Пежо» Гурова, водитель выключил мотор и вышел из автомобиля.

Это был тот, кого они так хотели увидеть. Николай Веснин поначалу не заметил сыщика. Открыв заднюю дверь автомобиля, он занялся тем, что забрал с сиденья два тяжелых пакета с покупками. Гуров направился к нему. Веснин увидел его и неожиданно широко улыбнулся.

– Добрый день, – поприветствовал его Гуров, протягивая руку.

Веснин поставил пакеты на землю, пожал руку. Из подъезда показался Стас и от неожиданности замедлил шаг.

– И вы здесь? – будто бы обрадовался Веснин, захлопывая дверцу автомобиля.

На самом деле он был не рад встрече. Та дружеская легкость, с которой он общался раньше, исчезла. Но Гуров не стал делать преждевременных выводов. Понять Веснина можно было легко, ведь не каждый день тебя ожидает возле дома полиция.

– А мы уж думали, что вы на Канарах, – сказал Стас.

– Нет, еще не там, – пошутил Веснин. – Я же сказал вам, что пока идет следствие, останусь в Москве. Или не говорил?

– Что-то такое припоминаю, – прищурился Гуров.

– И камеру хотелось бы получить обратно.

– Непременно, – пообещал Лев Иванович. – Найдется время для нас?

Веснин с усилием оторвал от земли тяжелые пакеты.

– Если вас устроит, то можем зайти ко мне домой, – предложил он. – Вот только по пути соседке детскую смесь заброшу, а то она просила купить…

Квартирка, в которой проживал Веснин, оказалась светлой и содержалась в абсолютном порядке. Гуров сразу отметил, что следов женского присутствия в доме нет, несмотря на то, что на поверхностях не было ни пылинки, а посреди кухонного стола в тонкой вазочке красовался букет ромашек. Гостям прямо на пороге были предложены суровые резиновые тапочки черного цвета. Пришлось Гурову и Крячко потеть, развязывая шнурки на своей обуви.

Веснин понес сумки на кухню и тут же принялся их разбирать, составляя продукты в холодильник. Проходя мимо холодильника, Гуров заметил в нем батарею из йогуртовых упаковок и большую кастрюлю красного цвета.

– Плов, – перехватил его взгляд Веснин. – Скоро обед. Подогреть вам?

– Нет-нет, благодарю, – замахал руками Лев Иванович.

Но от кофе им отказаться не дали. Веснин даже и спрашивать не стал. Бухнул в большую турку несколько ложек молотого кофе и поставил ее на плиту. На стол выставил вазочку с печеньем.

– Попробуйте. Так сказать, проба пера.

– Да неужели? – восхитился Стас, садясь за стол и выбирая печенье. – Возьму вот это, которое прямо на меня смотрит. Сами испекли? Увлекаетесь? А то меня жена пыталась как-то научить, а потом целый месяц на кухню не пускала.

Веснин в это время стоял возле плиты, к ним спиной.

– Я вдовец, – будничным тоном произнес он. – А печенье попробовал испечь мой младший сын. Он в этом году окончил школу. О, да вы же знаете об этом.

– Да, мы в курсе, – тяжело посмотрел на Стаса Гуров. – Простите, мы не знали.

– Ничего страшного. Я не особенно распространяюсь об этом, – объяснил он. – Да и потом, все мы о чем-то не знаем, верно? Поэтому никаких обид. Кофе скоро будет готов. Задавайте свои вопросы.

Он с готовностью воззрился на Гурова.

– Николай, мы в курсе, что в прошлом году вы потеряли сына, – начал Гуров. – Примите наши соболезнования.

– Да ладно, все нормально, – на мгновение прикрыл глаза Веснин. – Не напрягайтесь.

– Это как? – не понял Стас.

– Жены тоже нет в живых. Остановка сердца во время родов. Вы об этом пришли поговорить?

– Разумеется, нет, – ответил Гуров. – Но разговор предстоит тяжелый. Если бы его можно было избежать, то мы бы с радостью…

– Замолчите, – остановил сыщика Веснин. – Хуже всего, когда люди начинают увязать в собственной вежливости, демонстрируя прекрасное воспитание и делая вид, что чужая трагедия стала их личной. Прекратите, прошу вас. Что есть – то есть. Мой сын погиб прошлым летом на базе отдыха, куда я отправил его вместе с младшим братом.

Над туркой показалась пышная пенная шапочка цвета шоколада. Веснин тут же снял турку с плиты и разлил кофе в прозрачные кружки.

– Я видел, вы курили в школе, – посмотрел он на Гурова, после чего перевел взгляд на Стаса. – Не стесняйтесь. Пепельница на подоконнике. Я и сам, бывает, могу пару сигарет выкурить.

– После, – отказался Лев Иванович.

– Ну как хотите, – пожал плечами Веснин. – Но если что, то я разрешаю. Так что вам рассказать? Про то, как кто-то убил моего ребенка? Про то, что убийцу так и не нашли? Или про то, как мы с моим младшим сыном Денисом прожили последний год, пытаясь прийти в себя?

«Понеслась, – мрачно подумал Гуров. – Он теперь нам все кишки наружу вытащит. Отыграется, будто это мы во всем виноваты. И ведь будет в чем-то прав. Виновного в смерти его сына так и не нашли. А мы из полиции. Лучшая мишень в его жизни».

Он взглянул на Веснина – внешне тот был совершенно спокоен. Только вот за стол вместе с гостями не сел, а остался стоять, прислонившись к краю стиральной машинки.

– А молоко у вас есть? – деловито осведомился Стас. – Просто горячо очень. Печенюхи классные, вы сыну передайте, что он молодец.

Веснин дернулся и шагнул к холодильнику. Молока в пакете оставалось мало, Стас вылил в свой кофе последнее. Веснин молча наблюдал за тем, как он крутит ложкой в кружке, и вдруг как-то весь подобрался, взбодрился, встряхнулся.

– Какие у вас сигареты? – спросил он у Стаса.

Тот полез в карман, протянул пачку.

– Пойдет, – кивнул Веснин. – Угостите? Думал, что смогу отказаться от этой дряни, но, как видите… – Он закурил и сказал: – Многое нам пришлось пережить с сыном. Сначала он потерял мать, а потом и старшего брата. А я остался без жены и без сына.

– Это трагедия с большой буквы, – прямо посмотрел на хозяина квартиры Крячко. – Если у вас есть желание выговориться, то мы выслушаем. Что случилось, Николай? Расскажите. Будем думать вместе.

Гуров знал, о чем больше всего хочет знать Веснин. На его месте он бы желал того же.

Пригласить в свой дом полицию, которая так и не смогла найти убийцу сына, было с его стороны не просто поступком. Это было самым настоящим подвигом.

Глава 8

Гуров все же закурил. Думал, что потерпит, но это оказалось не так уж и просто.

– Егор родился с ДЦП, но Лена сразу сказала, что каким бы он ни был, все равно останется нашим. Безусловная такая любовь, понимаете? Она относилась к нему как к здоровому. Разумеется, только в тех случаях, когда инвалидность можно не замечать. Например, мы никогда не гуляли с ним вдали от здоровых детей. Слава богу, их родители спокойно относились к появлению больного ребенка на детской площадке. Нам вообще тогда везло на людей, знаете ли…

А когда Егору было полтора года, мы узнали, что у нас будет еще один ребенок. Растерялись, конечно. А потом решили рожать, несмотря на страх. Правда, я тогда еще не знал, что волноваться нужно за жену, а не за ребенка, но никому еще не удавалось заглянуть в будущее.

Я не знаю, почему никто из врачей не нашел у Лены проблем с сердцем. Все было нормально, она тщательно обследовалась перед родами… Страшно. Как все это страшно.

Веснин потянулся к сигаретной пачке, лежавшей в центре стола.

– Так я и остался с двумя пацанами. Егору тогда всего два года было.

Зажигалка в его крепких пальцах никак не хотела работать. Наконец он отложил ее в сторону, потянулся к ящику стола и вынул оттуда коробок спичек.

– Никогда не подводят, – криво улыбнулся он и прикурил. – Я все вам рассказывать не буду, это ни к чему. Скажу только, что справились мы на отлично. Вокруг много доброго, намного больше, чем плохого, поверьте мне. Первого нам досталось с избытком.

В школу, конечно, Егор не пошел. Учился дома и, надо сказать, никаких трудностей у него с учебой не возникало. Он плохо разговаривал, но голова у него была светлая. Ну и медикаментозная поддержка, конечно, сработала. Егор без труда окончил среднюю школу. Нашел удаленную работу на полставки, а мы и тому были рады. Планировал поступить в институт, но я попросил его отдохнуть после школы и поберечь себя. Все-таки в его состоянии сложновато было постоянно стрессовать из-за уроков. Здоровье пошатнулось, появились проблемы с сердцем. И я попросил остановиться, отдышаться. Моим уговорам он внял и решил подождать, пока Денис окончит школу, чтобы поступить в вуз вместе с ним. А еще Егор прекрасно разбирался в компьютерных играх и постоянно придумывал какие-то совершенно футуристические сюжеты. Они с братом этим делом всерьез увлеклись. Я же и половины из того, что они делали, не понимал. Разница в возрасте с Денисом у Егора была небольшой, и это нам всем очень здорово помогло. Младший сын возился со старшим наравне со мной. Знаете, в чем было самое настоящее везение?

– Даже не представляю, – удивленно произнес Гуров.

– В некоторых семьях братья не ладят между собой. Дерутся даже. А в нашей семье подобного ни разу не было. И даже не потому, что Егор с трудом передвигался. Наоборот, он мог ходить даже без посторонней помощи. С трудом, но научился обходиться без опоры. Он сам любил прикалываться по этому поводу. Денис говорил: «Я могу все, что угодно, с тобой сделать, а ты даже в зубы мне дать не сможешь». А Егор ему на это отвечал: «А ты сначала попробуй догони». Эта шутка была из разряда «черного юмора», они ее очень любили. Нам троим это нравилось. Иногда казалось, что у нас все в порядке… Ладно, хватит, пожалуй, о шутках…

В первый раз я опустил Дениса со Шлицманом на автобусную экскурсию… дайте вспомнить… кажется, классе в пятом, тогда сын учился. Да не важно. Денис вернулся с кучей ссадин и с горящими глазами. Дело было поздней весной, когда все начинает зеленеть, и историк отвез их в подмосковный лес. Там они устроили пикник, кормили белок и даже видели живого зайца. В следующий раз я сам подошел к Шлицману и спросил про Егора. Шлицман разрешил нам поехать, сказал, что будет только рад, если парень поедет с ними. Мы отправились тогда в усадьбу «Кусково» на специально заказанном автобусе. Было два десятка детей из разных классов, несколько родителей. Ну и Шлицман, конечно. Он знал много интересного, и его рассказы увлекали абсолютно всех.

С тех пор я иногда пользовался случаем, чтобы вытаскивать Егора в люди. Одноклассники Дениса, учителя, мамы-папы уже все его знали, относились к нему очень хорошо. Он увлекался фотографией, а я, как вы знаете, тоже этим на жизнь зарабатываю. Мы с Егором делали качественные снимки. В его комнате целая полка забита фотоальбомами. Даже не представляю, что с ними теперь делать. Есть мысль издать альбом, но пока не могу даже к нему в комнату зайти. Если только что-то срочно там нужно взять – и то с трудом. – Веснин перевел дух. – В прошлом году Денис сказал, что летом Шлицман собирает народ на базу отдыха, но в этот раз хочет взять с собой исключительно старшеклассников, которым предстоит учиться последний год. Поездка планировалась на август. Я вдруг решил, что смогу отправить Егора вместе с Денисом, а сам остаться в Москве. Денис к тому времени лучше меня справлялся с оказанием помощи старшему брату. Я практически не волновался на его счет…

Шлицман согласился принять в группу Егора, но с некоторым сомнением. Я пообещал быть на связи. Вместе с историком присматривать за детьми отправился и Немирович. Они уехали в Переславль-Залесский первого августа, а шестого раздался звонок от Дениса. Он плакал и кричал в трубку: «Егора убили, папа! Папа, его убили!» Сначала я даже не узнал его голос, а потом разобрал слова. Как я добрался туда – сам не знаю. Дорогу вообще не видел. Извините, мне надо позвонить, а то я совсем забыл…

Веснин встал и быстрым шагом вышел из кухни. Стас тут же выглянул в окно, словно все время только и мечтал это сделать.

– Дрянная у нас работа, Гуров, – тихо сказал он.

– Хочешь сменить сферу деятельности?

– А ты?

Из комнаты послышался голос Веснина, после чего появился он сам с телефоном в руке.

– Сын со своей девушкой в кино ушли. Перевел ему пару тысяч, а то он, кажется, деньги дома забыл.

– Цены сейчас вообще в космос поперли, – заметил Стас. – Каждый раз в магазине сознание теряю.

Наблюдая за Крячко в этот момент, сторонний наблюдатель наверняка уже испытал бы раздражение: невпопад вставляет какие-то нелепые замечания и мешает сосредоточиться на главном. Вероятно, Веснину тоже так казалось, но Гуров знал, что Стас все делает правильно, не позволяя Николаю заново переживать трагедию. Веснин, мысленно вернувшись в прошлое, может замкнуться в себе и вообще прекратит говорить. Поэтому и влезал в разговор полковник Крячко, «притормаживая» поток мрачных воспоминаний Николая и направляя его мысли в нужное для себя с Гуровым русло.

– Вы сразу же поехали на базу отдыха? – спросил Гуров, скорее для порядка, чем для уточнения.

– Сразу же. Денис позвонил утром, в восемь часов. К обеду я уже был там.

– Так долго добирались?

– Просто сразу не смог сесть за руль. Точнее, смог бы, если бы сделал это моментально, но пока до меня дошло, пока руки перестали трястись… Пришлось задержаться.

Егора к тому моменту уже увезли в морг. Но сначала я, конечно, заехал на базу отдыха, к сыну. Там все были в ужасе. Оказалось, что рано утром дети решили сходить в ближайшее село, оно в полукилометре от базы отдыха. Потом признались, что у них кончились сигареты. За ними и отправились.

– Решили прогуляться туда с раннего утра?

– Вроде бы так. И без взрослых. Они сказали, что Шлицман их отпустил. А вот где был в этот момент наш дорогой директор, я не знаю. В любом случае ребята отправились в магазин одни. Дорога от базы до села идет по краю леса. Слева огромное поле. Вот на краю этого поля они и наткнулись на Егора. Лежал в траве насквозь мокрый. И волосы, и одежда были в грязи. Той ночью область накрыл ураган с ливнем, дорогу размыло. В полиции сказали, что его, очевидно, сбила машина.

– Подождите, – остановил собеседника Гуров. – Получается, что он ушел с базы ночью один?

– Один он был или нет, я не в курсе, – упрямо произнес Веснин, опустив голову. – Ушел он ночью или поздно вечером. Никому ничего не сказал. Я потом долго задавался вопросом: а где в это время был Денис? Почему отпустил брата одного? Но я так и не спросил его об этом, потому что видел, как парень мучается. Он сам себя уже тысячу раз проклял за то, что произошло. И вот еще что. Рядом с Егором лежал фотоаппарат. Наверняка пошел закат или звезды фотографировать. Отчасти в смерти Егора виноват именно я, потому что перед поездкой сам подарил ему дорогущую камеру «Canon» для ночной съемки.

– Не думаю, что здесь в его смерти есть ваша вина, – уверил Николая Гуров.

– Ранее я сказал, что сын научился передвигаться без посторонней помощи, – поднял голову Веснин. – Уточню – но с тростью. Но мог и без нее. Так вот, в тот вечер трость осталась в домике, где они жили. Он ушел с базы без какой-либо опоры. Он просто не мог бы увернуться, если бы на него неслась машина. Он просто не смог бы сделать это быстро.

– А как произошел наезд, в полиции не рассказали? – спросил Стас. – Ну хотя бы какие-то версии по этому поводу были?

– Ночь, ливень, скользкая дорога, – ответил Веснин. – А теперь прибавьте к этому плохую видимость и инвалида, который не может отскочить в сторону. Дождь смывает все следы, а мой сын умирает. Какие еще могут быть версии у полицейских? Они даже не старались кого-то искать. Сказали, что слишком мало улик, а тот участок, где нашли тело сына, не попадает в зону обзора камер слежения. Он был дальше.

Его скулы покраснели, он с трудом держал себя в руках.

– Вам должны были вернуть его камеру, – сказал Стас. – Она у вас?

– Да, она в комнате.

– Разрешите взглянуть?

Стас вышел из-за стола, провел большими пальцами под поясом джинсов.

Веснин не шелохнулся.

– Идите сами. Она в маленькой комнате. Справа, в шкафу, – объяснил он. – Там ее сразу и увидите.

Стас на секунду положил руку на плечо Николая и вышел в коридор. Гуров и Веснин остались одни.

– Я не могу смотреть на его вещи. И прикасаться к ним тоже не могу, – взглянул Веснин на Льва Ивановича. – Камеру положил в шкаф Денис, я ее даже не трогал. Я сейчас еще кофе приготовлю. Коньяк есть. Чай тоже найдется.

Казалось, он был готов ухватиться за любой предлог, чтобы только не сидеть на месте.

– Николай, лучше воды. Холодной, – мягко попросил Гуров.

На кухне резко потемнело. Взгляд в сторону окна подтвердил ожидание – солнце скрылось за тяжелой темно-серой тучей.

Вернулся Стас, с камерой в руках.

– Мы можем забрать камеру на некоторое время? – спросил он.

– Да, конечно.

– Я так и подумал. Спасибо. Теперь у нас две камеры и обе ваши. Непременно вернем.

Небо разорвала серебряная молния, и практически сразу раздался раскат грома. Он был настолько мощным, что в ответ тут же радостно отозвались несколько автомобильных сигнализаций припаркованных во дворе машин.

– Наконец-то, – вздохнул Стас. – Отмучились.

Зашумела листва, затрещали ветки старых деревьев. По жестяному карнизу забарабанили увесистые дождевые капли. Кто-то из замешкавшихся на улице завизжал, но не от страха, а от радости. Во всяком случае, так показалось Гурову. Дождь ждали давно. Его хотели.

Николай Веснин отошел подальше от окна. Прикурил, бросил коробок со спичками на стол. Он напряженно всматривался в бурю за окном и, казалось, совсем забыл о том, что был не один.

Звонок мобильного, раздавшийся в кармане Гурова, заставил всех оторваться от прекрасного зрелища, которое устроила непогода. На дисплее появился незнакомый номер, и Гуров поначалу не захотел отвечать на вызов – а вдруг очередная реклама? Но ответил, ибо должностными обязанностями предусмотрено откликаться на любой зов, даже если в инструкции об этом не говорится, а всего лишь предполагается.

– Алло, – произнес Гуров в трубку.

– Лев Иванович, добрый день. Тамара Георгиевна беспокоит. Я недавно была у вас на Петровке.

– Конечно, помню. Здравствуйте.

Гуров взглянул на Стаса с Весниным и показал пальцем на телефон. Извинившись таким образом, он вышел из кухни и остановился в прихожей, возле входной двери, в нижнем замке которой болталась большая связка ключей.

– Я вас, наверное, отвлекаю, но считаю, что дело неотложное, – горячо уверила женщина. – Насчет той самой бутылки вина, которую я видела на столе директора, помните?

– Так, так, – вспомнил Гуров. – Было дело. Вы сказали, что не знаете, откуда бутылка взялась.

– Знаю. Знаю! Вспомнила! Не видела, как она оказалась на столе, но вспомнила, что Вячеслав Иванович упоминал имя того, кто ее принес. Он потом мне сам сказал. Это был папа одного из наших учеников. Веснин. Николай Веснин. Директор еще добавил, что Веснин подарил вино только ему, как бы презент, понимаете? Но директор решил не забирать бутылку вина себе, а оставить ее для предстоящего общего застолья. Наверное, для вас эта информация ничего не значит, но я решила позвонить.

– Нет-нет, вы все сделали правильно, – пробормотал Гуров. – Спасибо вам большое.

– Пожалуйста.

Кофе был выпит. Ледяная вода в стакане холодила пальцы руки, обхватывающей стакан.

– Следователь пообещала разобраться, но вот уже прошел год – и ничего не произошло. Меня ни разу не вызвали в полицию, ни разу не позвонили, чтобы что-то уточнить. Я уверен, что никто не занимается поиском убийцы Егора. Мир даже не шелохнулся, как и после смерти жены. Никто никому не нужен. Я не слюнявая баба, плакать не стану. Стисну зубы и пойду дальше. У меня Денис, я ему нужен. Надеюсь, что нужен. Да нет, точно нужен. Но виновного я найду. Непременно.

– Николай, иногда следствию нужно время, чтобы разобраться, – объяснил Гуров. – А вот устраивать самосуд не советую. Поберегите нервы, вам еще сына поднимать.

– Не пропадет без меня. Вырос, – бросил в сторону Веснин.

Он замолчал. Стало ясно, что разговор окончен. Не потому, что Николай рассказал все, что от него хотели услышать, а из-за того, что сам он исчерпал свои возможности для ведения беседы.

Как бы в подтверждение того, что пора закругляться, он глянул на дисплей своего телефона.

– Вы извините, но у меня дела.

– Да, конечно, – вздохнул Гуров, поднимаясь. – Но должен попросить вас прийти на Петровку в ближайшее время. Есть еще пара вопросов, которые нас интересуют.

– Не сегодня, – мотнул головой Веснин.

– Разумеется, – ответил Лев Иванович. – Я позвоню.

– Буду рад помочь, – холодно ответил Веснин и взглянул на Стаса: – Печенье и впрямь получилось душевное. А сын все переживал.

– Зря, – улыбнулся Стас. – Ваш мальчишка просто молодец. Так ему и передайте.

Дойти от подъезда до припаркованного «Пежо» оказалось невозможным. Гроза постепенно стихала, молнии сверкали уже не над головой, а где-то вдали, и громыхало после каждой такой вспышки не сразу, а уже через некоторое время и не так оглушающе. Но дождь и не думал прекращаться. На подступах к подъезду, где пару часов назад был сухой асфальт, теперь разлилось бурлящее водоворотами озеро.

Гуров и Крячко стояли под козырьком, наслаждаясь вожделенной прохладой. Стас держал в руке пакет с камерой Веснина.

– Значит, вот что скрывали Немирович и Шлицман, – неспешно проговорил Гуров. – Смерть человека. И ведь практически удалось. Только как? Кроме них, об этом знали два десятка старшеклассников плюс полиция.

– Немирович постоянно трясся над имиджем вверенной ему школы, – сказал Стас. – Если бы об инциденте узнало его начальство, то его бы могли привлечь. Да и Шлицману бы не поздоровилось.

– Не забывай, что погибший уже не был учеником этой школы. Он вообще был на базе отдыха, что называется, на птичьих правах. Главное, что дети, за которых поручился Немирович, не пострадали. Нет, Стас, тут есть еще что-то. Не могу нащупать, что именно, хоть убей.

– Нащупаешь. А пока что посмотри, что я нашел, – Крячко протянул Гурову свой телефон.

На экране была фотография прямоугольной белой коробки с красной полосой. И черные буквы, складывающиеся в слово «Ретардо».

– Это ты у него дома нашел? – на всякий случай спросил Гуров.

– Коробка стояла рядом с камерой. Только боком, чтобы название невозможно было увидеть. Я ее случайно задел.

– Поставил так же, как она стояла до тебя?

– Обижаешь.

– Значит, он мог использовать препарат, – понял Гуров.

– Ну я бы поспорил с тобой, конечно, – приосанился Стас, забирая телефон. – Но не стану.

– И что у нас получается? – нетерпеливо заговорил Гуров. – Это он всех убрал?

– Похоже на то.

– А по какой причине, Стас? Что его заставило это сделать?

– Свихнулся на почве смерти сына. Я, если честно, примерил его ситуацию на себя. Не дай бог, Лева, такое пережить и остаться в своем уме.

Гуров полез в карман, достал сигарету, потом зажигалку. Закурил, уставившись в кипящий под ногами водоем. «Итак, что мы имеем, – стал размышлять он. – У Веснина есть сын Егор. Парень-инвалид. Есть Шлицман, который увозит Егора на базу отдыха. Егора сбивает машина. Кто виноват, если преступника, который был за рулем, так и не нашли? Виноватым может быть любой из тех, кто должен был следить за Егором, помогать ему. Оберегать его. В первую очередь это родной брат убитого. Но Денис – единственный, кто остался у Веснина. Он его оправдывает, это его ребенок. Какой с него спрос, если на базе были взрослые?.. Директор школы и учитель истории. Немирович и Шлицман. Оба мертвы… Но при чем здесь учительница начальных классов, которая даже не знала о том, что случилось? Зачем Веснину понадобилось убивать ее? Ах да, вино. Бутылка вина, которую она взяла из учительской, была по самую пробку наполнена пойлом, в котором плескалась смертельная доза действующего вещества, на основе которого изготавливался препарат «Ретардо».

– Это могла быть месть, Стас… – сказал он вслух.

– Учителям? – задумался Крячко. – Ну а что, вполне вероятно… Немирович и Шлицман должны были следить за детьми. Но при чем тогда учительница начальных классов?

– Пока не знаю. Может, случайно подвернулась под руку. Не знаю, Стас. Но мы это непременно выясним.

Громкий визг резанул по ушам. Возле подъезда появились две тонкие фигуры – мужская и женская.

– Сюда, сюда! – закричал парень и влетел под козырек, едва не сбив Гурова с ног. Следом за ним появилась девушка.

Оба промокли, но тем не менее на лицах сияли улыбки. Осознав, что они в убежище не одни, девчонка открыла сумочку и, отвернувшись, принялась в ней что-то искать.

Их лица показались Гурову знакомыми.

– Каким ветром? – дружелюбно поинтересовался он, вспомнив парня и девушку.

Парочка одновременно всмотрелась в лицо Льва Ивановича.

– Мы знакомы? – вежливым тоном спросил парень.

– Не совсем, но виделись. На выпускном вечере несколько дней назад.

Девушка провела рукой по светлым волосам, убирая их с лица.

– О! – удивилась она. – А я вас знаю.

– Виделись возле женского туалета, – напомнил Гуров. – С вами подруга еще была. Олеся Серова, если не ошибаюсь. А вы, дай бог памяти, Данила Кольцов и Вика Ольшанская?

Данила кивнул, что могло означать твердое «да». Вика даже не посмотрела в его сторону.

– Это ж надо в таком месте встретиться, – продолжил Гуров. – Как вы здесь оказались?

– В школе были, я там кое-какие вещи забыл, – объяснил Кольцов.

– Это какие же?

– Спортивную форму и грамоту о победе на городской олимпиаде по биологии, – с вызовом произнес Данила.

– А я ему компанию составила, – добавила Вика. – А что, нельзя?

– Да я не против, – спокойно ответил Лев Иванович. – Вы теперь взрослые люди. Куда поступать собираетесь?

– В МГУ, – ответил парень.

– А потянешь?

– Потянет. Он умный, – взглянула на своего кавалера девушка. – Помоги, а?

Она протянула Даниле свою сумочку и попыталась отжать мокрый край футболки.

– Да оставь, – небрежно заметил Данила. – Само высохнет.

– Не пойду я в таком виде по улице, – возмутилась Вика. – Черт, надо было так попасть…

Теперь, спрятавшись от дождя, ей стало понятно, что дело обстоит не так весело, как казалось вначале. Урон внешнему виду был нанесен катастрофический.

– Вы молоды, а потому прекрасны в любом виде, – улыбнулся Гуров.

– Вы в самом деле так думаете? – криво улыбнулась Вика.

Гуров и бровью не повел. Негатив в свою сторону он давно научился воспринимать спокойно. А уж если он исходил от кого-то, кто был моложе и считал себя умнее, то Гурова это вообще не задевало.

– А мы как раз хотели с вами связаться, – сказал он. – Есть пара вопросов, ответы на которые мы и хотим услышать.

Вика покосилась на Крячко, до сих пор не проронившего ни слова.

– А что такое? – враз притихла она.

– Август прошлого года, – напомнил Гуров. – База отдыха «Черный ручей». Были там?

– Я был, – ответил Данила. – Вика оставалась в Москве.

– А я не ездила, потому что мама решила на старости лет родить мне брата, – с сарказмом пояснила Вика. – Пришлось остаться дома и наслаждаться младенческим писком, одновременно доделывая ремонт в своей комнате.

– Норм вышло, – подметил Данила. – Мне понравилось.

– Спасибо, – Вика сняла с ноги кроссовку и что-то из нее вытряхнула. Данила поддерживал ее под руку.

– Тогда вопрос к вам, юноша, – обратился Гуров к Кольцову. – Неудачная выдалась поездка, не так ли?

Данила не смотрел на сыщиков, все его внимание было сосредоточено на подруге, будто кроме нее ничего важнее в жизни для него не существовало.

– Да, – наконец ответил он.

– И что же там случилось?

– Вы же сами знаете, если спрашиваете, – так и не поднимая головы, ответил парень.

– Я же не просто так спрашиваю, – в тон ему ответил Гуров. – Мне интересно, почему о трагедии так и не узнали в школе? Вы сговорились о ней молчать? Или вас кто-то попросил ничего и никому не рассказывать?

Вика обулась, выпрямилась и демонстративно уткнулась в телефон. Ее друг, вмиг оказавшийся ненужным, был вынужден теперь смотреть на Гурова.

– Да, мы договорились, – признался он. – Вернее, так: нас директор попросил помалкивать. Мол, то, что случилось, будет неприятно для Дениса. Денис – это брат Егора. А Егор как раз таки и попал под машину. Ну это я на тот случай, если вы не знаете. Он, кстати, в этом доме жил. С братом Денисом и отцом.

– Мы в курсе, – решил напомнить о себе Крячко. – И что ж вам сказал директор?

– Вы знаете, мне вообще не хочется об этом вспоминать, – признался Данила.

– А почему?

– Да потому что все произошедшее выглядело очень плохо. И то, что именно Денис нашел тело брата, а не кто-то другой. И вообще вся эта история. И даже то, что Немирович слезно умолял всех нас держать язык за зубами. Но ведь все равно было понятно, что кто-то наверняка проговорится.

– Но ты лично не стал никому рассказывать о том, что случилось на базе отдыха? – внимательно посмотрел на парня Гуров.

– Я-то нет, но…

– А можно я скажу? – неожиданно вскинулась Вика. – Он не стал, да. Зато нашлись другие. Так что не надо думать, будто бы это сделал Данила. Он не трепло. Но чтобы вы знали: директор думал только о своей заднице. Ему всегда было наплевать на нас. Вечно плясал перед гостями, которых притаскивал в школу пачками. Что ни праздник, то депутат на сцене. И Олеся…

«Ух ты, какая защитница, – отметил про себя Гуров, поймав насмешливый взгляд Стаса. – Интересно, она так и будет отвечать вместо Данилы?»

– Что ты хотела сказать про Олесю? – спросил Лев Иванович.

– Ничего, – отвернулась девушка.

– Речь про Олесю Серову?

– Олеся у нас звезда, – с каким-то ядовитым удовольствием сказал Данила. – Ей все позволено, все можно. А мы так… свита.

– Молчи, придурок, – едва слышно произнесла Вика.

– Ну а что? Что теперь мне за это будет? – повысил голос Данила. – Все, мы больше в школе не учимся. Бояться нечего.

– Мне показалось, вы дружите, – предположил Гуров.

– Иногда она была нормальной девчонкой, – ответила Вика. – Но очень редко. Папаша у нее в Управе работает, прикрывал ее. Это каждый в школе знал. Противно было смотреть, как ей учителя пятерки ставили за невыполненные задания. А вот Кольцову влепили пару только за то, что он тетрадь с домашним заданием дома забыл. Да, Кольцов?

– Да ерунда, – отвернулся Данила.

– Олеся ведь тоже была прошлым летом на базе? – посмотрел на парня Гуров.

– Была, – подтвердил Данила. – Жила с девчонками в соседнем домике. Там в принципе классное место. Сосны, поле. Речка неподалеку. В то утро, когда нашли Егора, все обалдели. Директор почему-то не стал звонить в полицию, хоть его и просили. Ну в том смысле, что не сразу позвонил. Сначала собрал нас и приказал никому не рассказывать о том, что случилось. Из-за Дениса. Ну якобы. Да я и сам плохо помню, что тогда происходило. Но мне действительно показалось, что он вел себя как-то странно. Так не делается. А потом, когда приехали полицейские, он носился вокруг них, будто бы старался помешать. Ну это мое субъективное мнение. Могу, конечно, ошибаться. Все мы были на нервах. Денис вообще весь белый сидел. Ну, прикиньте, что ему пришлось пережить, когда наткнулся на труп родного брата. Вот как это, а? Потом уже его отец приехал, а потом и нас на автобусе увезли.

– А помнишь, ты рассказывал, что накануне к Олесе должен был приехать отец? – вспомнила Вика.

– Да, точно, – оживился Кольцов. – Ей на базе не понравилось. Сказала, что приедет отец и заберет ее. Но он не приехал. Она даже выходила его встречать за ворота, но он так и не появился. Пришла потом вся мокрая, когда на улице уже ливень начался. Злая была. Потом заплакала и ушла спать.

– Ты же сказал, что девочки жили в отдельном домике, – напомнил Стас.

– Ну да, – обернулся Данила. – Спали мы в разных домиках, а утром, днем и вечером тусили друг у друга в гостях.

– А на другой день не дождалась отца?

– Нет, – покачал головой Данила. – На другой день все и произошло. А вечером за нами приехал автобус, и мы вернулись в Москву. А директор сказал, что если бы не папа Олеси Серовой, который заказал транспорт, то мы бы так и сидели на этой базе. Спасибо благодетелю и все такое – только другими словами, но подтекст был именно такой. Ну вы, надеюсь, поняли.

Данила глубоко вздохнул и с силой потер одну ладонь о другую. Вика тотчас забрала одну его руку в свою. Данила помедлил и обнял девушку за плечи.

– Побежали до остановки, – попросила она.

– Мы ведь можем уйти? – взглянул Данила на Гурова.

– Да, конечно, – ответил Лев Иванович. – Берегите себя.

Ребята выскочили из-под козырька подъезда и помчались прочь. Вскоре они скрылись за углом.

– Что думаешь? – спросил Стас, вынимая из кармана пачку сигарет.

Вместо ответа Гуров вынул телефон и набрал номер.

– Алло. Привет. Слушай, а Дроздов там случайно не рядом? Ах, дома… Понял. Ладно. Нет, не надо. Позже сам ему позвоню.

Стас в ожидании смотрел на Гурова.

– Хотел узнать, готово ли заключение о вскрытии Арефьевой, – пояснил тот. – Если все так, как и утверждал судмедэксперт, то Веснин будет главным подозреваемым.

– Нащупал? – угадал мысли Гурова Стас.

– Столько сегодня узнали, что башка трещит, – сказал Гуров. – Поедем на Петровку и внимательно изучим все кадры, которые Егор успел сделать перед тем, как его сбила машина. Возможно, наши коллеги из Ярославской области что-то пропустили.

Ураган гулял по Москве до самой ночи. В новостях то и дело появлялись сообщения о том, сколько дворов и улиц залило дождем и сколько повалило деревьев. И все же народ был рад встрече с психанувшей стихией. Из теплого и вязкого воздух превратился в холодный и чистый.

Около десяти часов вечера Гуров и Крячко отлепились от экрана ноутбука. Просмотр всех фотографий, которые успел сделать в день своей гибели Егор Веснин, занял несколько часов. Но ничего нового в итоге сыщики не узнали.

– Значит, на последних фото только закат и немного макросъемки, – подвел итог Крячко. – И не очень хорошего качества.

– Ну что ты будешь делать, а? – с досадой простонал Гуров, откидываясь на спинку кресла.

– А ты все-таки надеялся найти тут фото убийцы за рулем? – скептически заметил Стас. – Не отвечай. Я и сам думал об этом.

– Ни на что я не надеялся, – расстроился Гуров. – Ехать туда, что ли?

– Ну а что? С утра рванем, – поддержал идею Крячко, вылезая из-за стола. – Быстрее будет, чем официальные запросы туда посылать.

Он выключил компьютер. В темном экране тут же отразился Гуров.

– Идешь?

Гуров с сожалением взглянул на камеру, стоявшую на краю стола. Взял ее, повертел, рассматривая. Слава богу, что камера при наезде на Егора упала в траву, а не, например, на размытую дождем подъездную дорогу. Даже если бы на нее не наехала машина, то она утонула бы в грязи, и карта памяти могла пострадать. Но на корпусе от удара образовалась всего одна тонкая трещина, и это было единственным повреждением. Объектив не пострадал, «внутренности» тоже. Главное, что карта памяти выжила. Да и сама камера уже пережила основательную очистку, которую, скорее всего, произвели в полиции.

– Иди, – обернулся Гуров. – Я еще немного посижу.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Стас. – Тогда до завтра?

– Да, до завтра.

Дверь закрылась, мягко клацнув замком. Гуров вышел из-за стола, вспомнил про чайник, в котором они со Стасом кипятили воду час назад. Включив его, Гуров достал из шкафа кружку, положил в нее пакетик чайной заварки и бросил два куска сахара.

Поставив чай остывать на подоконник, Гуров закурил и стал наблюдать за тем, что происходит за окном. А там, как и несколько часов назад, все еще бушевал ливень, колотя каплями по листьям, соскучившимся по влаге. Под окном шумела Петровка, и Гуров автоматически отметил про себя, что дорожных аварий в такую погоду уже наверняка случилось немало, значит, ГИБДД прибавится работы.

Он вернулся за стол, включил компьютер и открыл папку с фотографиями, за просмотром которых они с Крячко провели несколько часов. Каждый снимок уже по нескольку раз подвергся многократному увеличению и детальному разбору, но толку в этом пристальном разглядывании фотографии так и не было. Гуров действительно надеялся найти что-то, за что можно было бы зацепиться. Любой штрих или блик, любое неразборчивое пятнышко могли указать на приближение опасности – тем более что последние фотографии Егор делал тогда, когда начинался дождь. Это, кстати, тоже затрудняло работу, так как во время каждого нажатия на затвор срабатывала вспышка, «ослепляя» картинку.

Две последние фотографии вообще казались засвеченными. Лишь в правом углу одной из них темнела часть панорамы размером с подушечку большого пальца. Гуров снова приблизил фото, рассматривая этот участок снимка. До этого ни он, ни Стас не могли там ничего разобрать.

Неожиданно Гуров разглядел на более темном участке снимка странную фигуру, почти что узор. То, что они со Стасом приняли за след от попавшей на линзу объектива капли воды, оказалось чем-то другим. Гуров развернул фото на сто восемьдесят градусов и снова всмотрелся в изображение на экране монитора. Он настолько сильно напряг зрение, что пришлось перестать разглядывать снимок, потому что перед глазами заплясали белые пятна. Но, повторив попытку, он смог рассмотреть едва различимые контуры буквы «М». Смазанные, наполовину спрятанные за всполохом яркого света, которому в природе просто было неоткуда взяться.

– Но это не вспышка, – сам себе сказал Гуров. – Это не она. Это что-то другое.

Переступив через порог квартиры, Лев Иванович понял, что сегодня будет спать, как младенец. Затяжной ливень остудил воздух, и за сутки из дома сквозняком вытянуло всю духоту.

Не чувствуя ни голода, ни жажды, он принял душ и сразу же лег, предварительно приоткрыв окно. И тут же вспомнил о том, что не слышал голос Маши уже больше суток.

«Наверное, – подумал он, – у них там все в порядке. Французская провинция, терпкое вино, лавандовые поля и все вокруг свои – это ли не счастье для жены?» Актрисой Маша была востребованной, она много работала над собой и почти всегда получала по заслугам. Окружавшие ее люди любили, порой баловали, нередко восхищались ее талантом и харизмой. А что же Гуров? Что она нашла в нем? При всей непривлекательности его работы и частых отлучках, ответах невпопад и синяках под глазами жена и не думала променять скучные московские вечера в компании мужа на что-то другое. Надо бы ей позвонить. Странное молчание с ее стороны. Сколько там сейчас у них в этих самых виноградниках? Кажется, минус час от нашего времени?

Гуров позвонил жене, надеясь на то, что телефон будет находиться в поле ее зрения. Вряд ли сейчас у них вовсю идет съемочный процесс.

Маша ответила спустя семь длинных гудков.

– Наконец-то вспомнил обо мне, – радостно прошептала она.

– Извини, был занят. А почему шепчешь?

– Ребята пишут звук. Я рядом, только что вышла из кадра.

– О, все-таки работаете? Ночью?

– А днем невозможно, Лева. Слишком жарко.

– Нам повезло, – с удовольствием потянулся Гуров. – Целый день Москву заливает.

– Действительно повезло, – отозвалась жена. – Ну как ты там? Все в порядке?

– В полном.

Из трубки послышалось шуршание и чей-то тихий голос.

– Надо бежать, – виновато сказала Маша.

– До связи. Обнимаю.

Отложив телефон в сторону, Гуров некоторое время смотрел в потолок, разукрашенный кружевными тенями. Пару раз они на мгновение становились четче и уезжали в сторону, куда их утаскивал свет от фар проезжавших под окнами машин.

Буква «М». Свет от фар на потолке. Может быть, никакой «М» и не существует? Но есть же свет. Если это не вспышка, то остается свет от фар машины, которая через мгновение совершила наезд на Егора. И в этот момент кадр выхватил букву, которая могла быть на капоте.

Завтра. Все завтра. Завтра эксперты исследуют снимок, пропустят его через всевозможные фильтры или что они там с ним еще будут делать. Завтра они либо подтвердят догадки Гурова, либо опровергнут.

Глава 9

– Заходи, Лев Иванович, – пригласил генерал-майор Орлов, не поднимая головы от бумаг. – Прости, еще не ознакомился. Подождешь?

– Подожду. Стас висит на телефоне, не хочу ему мешать.

Орлов все же отвлекся, взглянув поверх очков на подчиненного.

– На телефоне? – не понял он.

– У него созвон с полицией Ярославской области. Нужно кое-что уточнить. Там, оказывается, в отделе нашлись наши знакомые. Если помнишь кражу на Даниловском рынке, то жену главаря банды нашли именно они. И именно у себя в районе. Года три назад расследовали это дело.

– Это когда жена мужа в погребе прятала? – вспомнил Орлов.

– И не его одного, а вместе с его любовницей. По ее наводке работали.

– А это у тебя что такое? – присмотрелся Орлов к бумаге в руках Гурова.

Лист бумаги лег на стол перед начальником.

– Эксперты наши только что принесли, – пояснил Гуров. – На одном из последних снимков, сделанных Егором Весниным перед смертью, попалось нечто, на что я обратил внимание. Это частичное изображение логотипа марки «BMW». Всего лишь небольшая часть логотипа на капоте, которая совершенно случайно была сфотографирована. Очевидно, Егор в последний момент автоматически нажал на кнопку камеры. Цвета сегментов круга эмблемы, если применить специальный цветовой фильтр, соответствуют оригиналу.

– Как же наши друзья из полиции Ярославской области этого не заметили? – недоверчиво спросил Орлов.

– Не знаю, Петр Николаевич, – признался Гуров. – Но предъявить им нечего. Последняя буква на логотипе проявилась на фото вверх ногами, и я тоже, знаешь ли, поломал голову. А до этого мы с Крячко несколько часов каждый кадр препарировали – и ничего не заметили. Сегодня утром я отдал снимки экспертам, и они, представь, обнаружили еще один файл – более четкий вариант предыдущего. Только вот его пришлось восстанавливать, так как кто-то его удалил.

– Тот, кто был за рулем, вряд ли это успел бы сделать, – предположил Орлов. – А если бы и смог, то стер бы на всякий случай все файлы.

– Думаю, дело было так. С места преступления камера отправилась в полицию, кадры просмотрели, но по какой‐то причине сделали это невнимательно. Либо же вообще не исследовали, потому что причина смерти Егора была ясна с самого начала. Возможно, именно ураган и стал причиной того, что от поиска водителя отказались с самого начала. Повторюсь. Петр Николаевич, от дороги практически ничего не осталось. Там не было асфальтового покрытия, только утоптанная земля, которая моментально раскисает под дождем. Позже камеру Егора возвращают отцу, который уже начинает просматривать снимки. На тот момент он уже в курсе, что за гибель его сына вряд ли кто-то понесет ответственность, потому берет дело в свои руки. Камера – единственная его надежда выяснить хоть что-то. Он обнаруживает два кадра. На одном логотип «BMW», как ты помнишь, едва различим. Именно этот кадр меня и заинтересовал. Но был еще один, который обнаружили наши эксперты. И вот там сине-белый круг виден более четко. Таким образом, Веснин понимает, на машине какой марки ехал убийца его сына. В полицию он не идет: зачем, если они не обратили на это свое внимание?

– И куда нас приводит «BMW»?

– К главе Управы и спонсору школы Серову Юрию Петровичу.

– Та-а-ак… – Орлов отодвинул документы в сторону и указал Гурову на стул, но тот покачал головой. – По верхам, значит, пошли. И как же Веснину удалось догадаться, что именно Серов был за рулем?

– Тут несколько версий, – Гуров, забывшись, присел на край стола. – Вчера нам с Крячко повстречались одноклассники Дениса Веснина. Сладкая такая парочка. От них мы узнали очень интересную деталь: в тот день к Олесе Серовой должен был приехать отец, но он так и не появился. Ребята рассказали, что она даже выходила его встречать за пределы базы отдыха, вернулась затемно, промокла под дождем.

– Не приехал, значит, – развел руками Орлов.

– Или приехал.

Генерал задумался.

– Она могла знать о том, что ее отец сбил Егора, – догадался он. – Ты это имел в виду?

– Именно, – щелкнул пальцами Гуров. – Поняв, что парень мертв, Серов развернулся и поехал обратно, наказав дочери молчать об увиденном.

– Слабо, Гуров, слабо. Притянуто как-то все за уши, – Орлов с досадой прошелся пальцами по столу. – Чего-то не хватает. Да еще и история с удаленным кадром мне совсем не нравится. Почему Веснин отдал вам в руки камеру, не почистив карту памяти? Он мог бы стереть абсолютно все. Тогда бы его ни в чем не подозревали.

– Потому что эти кадры сделал его погибший сын, – ответил Гуров. – Закат, небо, трава. И еще кое-что, на что обратили внимание только мы и он.

В кабинет без стука вошел Крячко и сразу же направился к Орлову.

– Полиция Ярославской области передает привет, – объявил он. – У них сейчас там забот по горло, вокруг пожары, есть жертвы. Ну да ладно, я не об этом. Насчет сбитого в ночь на шестое августа прошлого года Егора Веснина. Там даже вскрытия не проводили. Решили, что причина смерти видна и без лишних телодвижений в судебно-медицинском отношении. Нет, ну если объективно, то так оно и было – Егор получил смертельные травмы.

– Порядок есть порядок, – мрачно заметил Орлов. – Если судить обо всем на глаз, то Дроздов и подобные гениальные специалисты вообще могут спокойно идти торговать на рынок. А на фига они тогда нужны, если верить твоим рассуждениям?

– А я, между прочим, за честность, иначе бы здесь не работал, – подмигнул Крячко. – Нарушили ребята, это да. Халатность имеет место быть. Значит, теперь понесут наказание.

– Давай дальше, – приказал Орлов.

– А дальше у меня вот что. Сразу после обнаружения тела Егора Веснина были развернуты оперативно-разыскные мероприятия, которые не принесли успеха. Осмотр транспортных средств, состоящих на учете, не дал никаких результатов. То есть ни на одной тачке не было обнаружено свежих повреждений. Разумеется, все, кто ночью был в отъезде, смогли доказать свое алиби. А там же недалеко трасса на Москву, вот и решили, что сбившая Егора машина, скорее всего, отбыла в сторону столицы. Но камеры видеонаблюдения не смогли засечь ни одной подозрительной машины, а те, которые попали на видео, были тщательно проверены.

– И ни одна «BMW» на камеры не попала?

Гуров вопросительно взглянул на Крячко.

– Ни одна.

– Послушай, Петр Николаевич, – нетерпеливо произнес Гуров. – Предполагаю, что учительницу младших классов, учителя истории и директора школы убил один человек – Николай Веснин. У него была такая возможность, так как он имел на руках запрещенный кардиопрепарат «Ретардо». Остатки действующего вещества обнаружены в крови всех троих. И мотив у Веснина имелся – желание отомстить за смерть старшего сына-инвалида, за которым недоглядели взрослые. Отвечать им за это не пришлось, потому что гибель парня официально посчитали несчастным случаем.

– Какой еще несчастный случай? – нахмурился Орлов. – Кто-то же сидел за рулем той самой «BMW»? Да даже если он неумышленно угробил парня, то это же самое настоящее убийство. Даже если по неосторожности.

– Водителя «BMW» не нашли, совершенно верно, – вмешался Крячко. – Из-за урагана подъездную дорогу к базе отдыха размыло – и все следы исчезли. Остался лишь характер травм, от которых скончался Егор Веснин. Только они и указывали на наезд, а не на что-то другое.

– Черт-те что, – снял очки Орлов.

– Месть, Петр Николаевич, – вздохнул Гуров. – Веснин мстил. Егор был совершеннолетним, к школе никакого отношения не имел. По сути, он просто отправился на базу отдыха не в составе группы и не как сопровождающий, а как родной брат одного из учеников. Его отец с положением дел так и не смирился и спустя год устроил каждому взрослому, кто мог бы, по его мнению, предотвратить трагедию, персональную Голгофу.

– А почему он выбрал именно отравление? – перебил Льва Ивановича Орлов. – И зачем ему понадобилось убивать Арефьеву?

– Полагаю, она могла увидеть или услышать то, что ей не положено.

– Что именно?

– Ну у нее теперь об этом никак не спросишь, но сам Веснин нам мог бы рассказать.

– Задерживаем?

– Задерживаем, Петр Николаевич. И как можно быстрее. Боюсь, он догадался о том, что мы очень скоро выйдем на него. После вчерашнего разговора он может сбежать. Надо действовать, пока не поздно.

Глава Управы Юрий Петрович Серов заглушил мотор и потянулся было к папке с документами, лежащей на пассажирском сиденье. Папка была ручной работы, имела покрытие из натуральной кожи «богатого» рыже-коричневого оттенка и не могла не привлекать внимания. Тот, кто держал в руках такую папку, должен был выглядеть солидно, и в глубине души Серов надеялся, что так оно и есть.

Но к папке он не прикоснулся. Уронил руку на колено. Другую держал на руле. На него внезапно нахлынуло ощущение сильной тревоги, очень скоро превратившееся в желание бросить все к чертям собачьим и уехать далеко и надолго. Он зверски устал. Он вымотался. Он задыхался от всего и везде: на работе от вида своих подчиненных, от начальственного тона тех, кто отдавал приказы, и даже в стенах своей прохладной новой квартиры он тоже чувствовал себя паршиво. Хотел бы он, чтобы жена хотя бы на некоторое время уехала к сестре на дачу, но она даже не думала об этом. И дочь могла бы куда-то тоже укатить. Но все они были рядом, а если нет, то он сам вспоминал о них и начинал тихо ненавидеть.

Дочь была зияющей раной, его вечной операцией на открытом сердце. Милая малышка с годами превратилась в неуправляемую стерву – и это в восемнадцать лет! Серов скрипнул зубами, открыл бардачок, достал из него серебряную фляжку, подаренную преданным коллективом на День защитника Отечества, и, отвинтив крышку, отхлебнул. В горле стало горячо, на миг свело плечевые мышцы, но тут же отпустило. Коньяк был хорош. Фляжку он держал в машине на всякий случай, а случаев таких становилось со временем все больше и больше.

Все вокруг напоминало и ассоциировалось с тем, что случилось в прошлом году. Он честно старался об этом забыть, застирать отметку на полотне памяти, начисто вывести повседневными делами, но у него ничего не получалось. И тогда он стал пить. Садиться за руль ему сегодня только через пять часов, за это время крохотная доза спиртного сто раз успеет выветриться из организма.

Телефонный звонок прозвучал совсем не неожиданно. Серов знал, что его будут искать, так как с самого утра он мотался по инстанциям, улаживая те самые вопросы, которые требовали его личного присутствия.

– Юрий Петрович, здравствуйте, – прозвучал из трубки голос секретаря.

– Привет, Таня.

– К вам тут…

– Уже на месте. Буду через пару минут.

И он вырубил связь.

Таня была, пожалуй, единственным светлым пятном в его нынешнем положении. Ровесница его дочери, она пришла устраиваться в Управу на должность курьера в бухгалтерию, но, едва увидев девушку, Серов определил ее на более высокий и благодарный пост. Улыбчивая и вежливая девчушка оказалась гораздо сообразительнее прежнего секретаря, через неделю отбывшей в декретный отпуск, и после ее ухода в приемной воцарился полный порядок: перестали теряться документы, ни один посетитель не просидел в очереди дольше пятнадцати минут, а любая просьба Серова выполнялась быстро и качественно.

Юрий Петрович ни разу не представил Таню в качестве предмета своего вожделения. Их не тянуло друг к другу, девушку он ценил исключительно за навыки и трудолюбие, а еще за то, что она понимала его без слов.

Зайдя в приемную, он кивнул Тане и отворил дверь своего кабинета.

– Занят. Примерно час.

– Поняла, – тут же ответила Таня.

На пороге Серов задержался.

– Или что-то срочное?

– Даже не знаю, – ответила секретарь. – Приходил к вам один человек, но даже не представился. Сказал, что зайдет позже, но не указал время.

– Ну ладно, сообщи, если появится.

– Хорошо.

Фляга с коньяком осталась в машине, и Серов, бросив свою модную папку в одно из кожаных кресел, решил нацелиться на кофе, который всегда себе готовил сам. Почему-то он считал, что если начальнику приносят поднос с кофе в кабинет, то это не что иное, как признак барства или даже звездности. У них что, рук нет самим себе кофе приготовить? Или ошиблись и пришли не на работу, а в ресторан?

Зарядив старенькую капельную кофеварку, он так и остался стоять рядом, наблюдая за тем, как колба наполняется темной жидкостью. Перелив кофе в кружку, Серов закурил, пытаясь успокоиться. Что-то сродни паники накатывало на него регулярно. И началось это год назад. А после выпускного в подобное состояние он погружался уже по нескольку раз на дню.

То, что произошло на выпускном, заставило его в буквальном смысле трястись от страха. Очень нехорошее предчувствие, родившееся в душе при виде лежащего на полу мертвого Шлицмана, он быстро загнал в глубины памяти. Уняв дрожь в руках, ему удалось даже побеседовать с тем самым Львом Ивановичем, который до того вместе со своей женой-актрисой присутствовал на выпускном. И как так вышло, что сотрудник с Петровки, 38, оказался там, где впоследствии кто-то завалил алкаша?

Серов даже не мог представить такого. Картинка намертво врезалась в память: кровь на полу, криво расположенные стеллажи с пустыми пыльными полками, полицейские. Чуть позже ему пришлось успокаивать возбужденных подвыпивших родителей выпускников. Дети и те вели себя спокойнее.

В дверь постучали. Серов обернулся. Из-за приоткрытой двери показалась Таня.

– Юрий Петрович, он снова пришел.

– Кто? А, тот самый?

– Ну да.

– Приглашай.

Таня отошла в сторону, пропуская посетителя в кабинет.

Серов покосился на чашку с кофе. Жаль, ни глотка сделать не успел.

Посетитель остановился и прикрыл за собой дверь. Серов всмотрелся в знакомое лицо, пытаясь угадать настроение гостя. Оба уже были знакомы друг с другом, но один все время старательно избегал встреч, будто бы был в чем-то виноват.

Возле дома, где проживал Николай Веснин, его «Ниссана» не оказалось. Но на всякий случай Гуров решил все же проверить лично, действительно ли того нет дома. Он поднялся к его квартире и несколько раз нажал на кнопку звонка.

Из-за двери не донеслось ни звука.

Некоторое время Гуров постоял на месте, прислушиваясь. Этажом ниже загремели ключи и раздался женский голос. Лев Иванович тут же стал спускаться по лестнице.

На одной из лестничных площадок он столкнулся с молодой мамочкой по имени Аня, застав момент, когда она собралась погрузить в лифт детскую коляску с ребенком.

– Э, нет, – остановил ее Гуров. – Сначала в лифт должны зайти вы, а уже потом завезти коляску.

– Но так неудобно, – возразила девушка. – Правила я знаю. Только выполнять их не так-то просто.

– А я помогу.

В лифт поместились все. Ребенок, широко открыв глаза, с интересом рассматривал Гурова.

Уже стоя на улице, он спросил у Ани про Веснина. Она сказала, что дядя Коля с утра встретился ей на первом этаже, возле подъезда. А потом вышел на улицу, сел в машину и куда-то уехал.

«Надо было брать билеты, хватать в охапку своих и уматывать за границу, – с отчаянием подумал Серов, стараясь выглядеть спокойным. – Там бы и остались».

– Привет, – протянул он руку посетителю. – Секретарь сказала, что ты уже приходил. Что за срочность?

– Здравствуй, Юрий Петрович, – поздоровался Веснин. – Да, заглянул к тебе, но ты, как обычно, по уши в заботах.

– Есть такое дело, – Серов вертелся в поисках пепельницы. Да где же она? Вчера оставил на столе, а сейчас исчезла.

– Не эту вещь ищешь?

Серов обернулся. Веснин держал в протянутой руке треклятую пепельницу.

– Где она была?

– Да вот здесь и стояла, за календарем. Что-то ты разволновался, Юрий Петрович.

– Я? Тебе показалось.

Серов закурил. Приглашающим жестом указал в сторону кресла, и Веснин тотчас сел в него, поддернув мятые летние брюки. Рядом на пол поставил сумку, которую носил через плечо.

«Что тебе надо? – подумал глава Управы, опускаясь в свое кресло. – Что ты хочешь от меня?»

– Ну, рассказывай, – попытался улыбнуться Серов.

Веснин заговорил не сразу.

– Это ты расскажи, – спокойно произнес он. – А мне-то о чем рассказывать?

– Я? – похолодел Серов.

– Я перефразирую, если ты не понял. Расскажи, как в прошлом году ты убил моего сына.

– Бог с тобой, – побледнел Серов. – Думай, что говоришь…

– Целый год думаю, – хмыкнул Веснин. – И додумался, как видишь.

Серов попытался изобразить возмущение, но вышло у него слабо и фальшиво. Он и сам будто бы увидел себя со стороны и испытал ощущение сильного протеста. Да что себе Веснин вообще позволяет?

Сам же Николай вел себя очень спокойно. Он наблюдал и наслаждался зрелищем. Серов пока что не извивался, как уж на сковородке, но был напуган – и Веснин знал почему.

– Я же целое расследование провел, – сказал он. – Ты же приезжал той ночью на базу отдыха, да?

– Не понимаю тебя, – пробормотал Серов, подтягивая к себе какие-то распечатки, им же самим и отложенные в сторону. – Если у тебя все, то мне работать надо.

Он схватил шариковую ручку, стоявшую в подстаканнике, попытался что-то написать на бумаге, но ручка не писала. Взял другую. Та же история. Тогда Серов вспомнил про карандаши, которыми вообще не пользовался, и принялся судорожно искать их, выдвигая ящики стола один за другим.

– Хватит, – приказал Веснин. – Остановись.

Серов не послушался, продолжая греметь всем, что попадалось под руку.

– Будь человеком, – попросил Веснин уже тише. – Просто скажи мне – и я уйду.

Слабенькая надежда шевельнулась в душе Юрия Петровича Серова. А вдруг и правда уйдет? Он оторвался от недр своего огромного письменного стола и поднял глаза на Веснина. И все сразу стало ясно как божий день.

«Никуда ты не уйдешь, – понял Серов. – Что же делать, господи?»

– Давай в ГИБДД, – решил Гуров. – Надо узнать, кому Серов перебросил свою «BMW». Он сам рассказал, что три года на ней ездил, а в прошлом году продал соседу. Тот якобы очень радовался покупке. Если повезет, то, может быть, удастся обнаружить на ней следы аварии.

– А сейчас какая у Серова тачка?

– «Мерседес». Как у тебя, только моложе. Поехали, Стас, времени мало.

Крячко вынул из кармана телефон, стряхнул что-то с экрана.

– Что нужно узнать, Лев Иванович? О всех транспортных единицах, которые были зарегистрированы на Серова? Так это мы мигом. Он же человек известный, мы и без номерного знака обойдемся. А по базе данных пробить как нечего делать. Дай мне минуту.

Крячко порой поражал своей простотой, но только в самом начале. После же выяснялось, что он умело обходил бюрократические ловушки, а не просто использовал личные знакомства. А знакомых у Стаса в органах внутренних дел было гораздо больше, чем у Гурова – сказывался легкий характер Крячко. Не то что у Льва Ивановича, который пару фраз скажет с таким лицом, будто яйцо Фаберже принес в подарок.

На всякий случай Гуров отошел от поворота, из-за которого мог появиться «Ниссан» Николая Веснина. С одной стороны, очень хотелось, чтобы появился, а с другой… Гурову так и не удалось его раскусить до конца. Веснин дважды пережил страшное горе, но это вовсе не означало, что теперь все его слова были правдивы, а эмоции искренни. Он подозревался в убийстве трех человек, с которыми расправился за несколько дней, и ничто его не остановило. Назвал бы его Гуров серийным убийцей, как это предположил Дроздов? Нет. Но он был маньяком в самом прямом смысле этого слова. Потеряв жену, старшего сына, а теперь и себя.

Страшно.

Гуров встряхнулся. Сел за руль, но дверь закрывать не стал. Подошедший Стас жестом попросил ручку и листок бумаги. Гуров вынул из бардачка черный маркер и сложенную газету.

– Записываю, дорогой, – оживленно ответил Стас невидимому собеседнику. – Лагунов Кирилл Евгеньевич. Адрес? Как ты сказал? А квартира? Давай, Лев Иванович, записывай.

Через минуту он убрал телефон в карман, обошел «Пежо» и сел на пассажирское сиденье.

– Ну что, все сходится?

– Шмитовский проезд, – прочитал Гуров. – Да, Серов проживает именно по этому адресу. И номер дома тот же. Созвонись-ка с этим Лагуновым, вдруг его дома нет?

Сосед Серова по дому встретил сыщиков возле подъезда. Пожал руки, внимательно выслушал просьбу осмотреть машину, которую купил у Серова примерно год назад.

– А вам, ребята, повезло, – засмеялся он. – Я ее как раз хотел продавать. Она в гаражах стоит, это минут десять ходьбы отсюда. А что за срочность?

Крячко выкрутился, объяснив, что сама машина «чиста», но ею в обход владельца могли воспользоваться плохие люди. Правда, сосед оказался совсем не дураком.

– Я уж не знаю, в чем там у вас дело, – сообщил он. – Но «BMW» у Серова я уже купил битую. Чинить не стал, потому что… Впрочем, лучше сами посмотрите.

Гаражный комплекс, как и многое, что было возведено в 80-х или 90-х годах прошлого века, скоро собирались сносить. Гараж Лагунова был в самом центре одного из длинных рядов примыкающих друг к другу серых кирпичных боксов. Сняв массивный замок, мужчина распахнул двери – в гараже стояла темно-синяя «BMW».

– Я на ней пару раз по двору прокатился, но это было давно, в прошлом году. Протестировал, так сказать. Она на ходу. Внутри у нее все нормально, а вот снаружи беда. Проверять будете?

– Выгнать автомобиль можно? – спросил Гуров.

Лагунов сел за руль и вывел машину из гаража. На свету она выглядела не так опрятно, как в гаражном полумраке. На крыше и капоте скопилась пыль, а в салоне стоял затхлый запах.

– Значит, практически не пользовались? – переспросил Гуров.

– Да всего-то пару раз, – ответил Лагунов.

Стас присел на корточки возле переднего бампера и провел по нему пальцем.

– Трещина, – констатировал Лагунов. – Но это еще полбеды. Лобовое разбито и правая фара тоже.

– Юрий Петрович что-нибудь сказал по этому поводу? – поднял голову Крячко.

– Рассказал историю о том, как не вписался в поворот, когда был у друга на даче. А что? Вполне может быть. А что такое? – вдруг обеспокоился Лагунов.

– Все так и есть, – пробормотал Гуров, рассматривая лобовое стекло. – Все именно так и есть…

Зафиксировав улики на мобильный телефон, Лев Иванович поблагодарил Лагунова и попросил отложить продажу машины.

– Да я уже договорился, – расстроился тот. – Но ладно, сделаю.

– Спасибо.

– Бред городишь, – нахмурился Серов. – Не приезжал я к Олесе. Не получилось. Помешала погода, поездку отложил.

– Может быть, какая-то другая машина той же марки наехала на моего сына? – с сомнением в голосе спросил Веснин. – Хочешь сказать, что я ошибся?

– Да не был я там!

– Не ори, – угрожающе произнес Веснин. – Разговор будет долгим, потому держи себя в руках, не истери. И скажи секретарю, чтобы никого не пускала, пока я не уйду.

Серов посмотрел в его глаза и понял, что ему придется очень и очень постараться, чтобы убедить Веснина в том, что он, Серов, совершенно не виноват. Это было сущей правдой, и именно она позволяла главе Управы еще хоть как-то сдерживаться, чтобы не позвать охрану. Вздрогнул, случайно коснувшись пальцем корпуса своего мобильного телефона, лежавшего тут же, на столе. Осенившая его идея показалась спасением.

– Это ты, да? – задал он самый трудный вопрос в своей жизни. – Это ты Шлицмана… убил?

– Убит был только мой сын, – ответил Веснин. – А остальные – наказаны. Самосуд не так уж и плох в каком-то смысле. Я целый год все ждал и ждал, что они хоть как-то понесут ответственность, но – нет. Не случилось. Егора больше нет, а они живут. Несправедливо, не находишь?

Серов знал о каждой смерти. Он курировал эту школу, был знаком с педагогами и с некоторыми сошелся очень близко. Даже в гостях у них бывал, если просили в чем-то посодействовать. Вот только у молоденькой учительницы младших классов не довелось чайку попить. Гордая, немногословная Ольга Игоревна держалась от него на расстоянии, как и Шлицман. Даже когда Серову сообщили о смерти директора, он все еще не понимал, откуда дует ветер. А потом в один момент его вдруг осенило. Черт возьми, Немирович сделал все, чтобы о гибели брата одного из учеников не говорили на каждом углу. Приказал детям держать рты на замке, заплатил кому-то на базе отдыха, уговорил молчать того же Шлицмана в обмен на любые поблажки. И держал, держал возле себя всех, кто знал всю правду. Не отпускал, охаживал, надеялся на то, что забудут, сотрут из памяти. Бедняга Немирович расстелился перед всеми, только бы побыстрее замять историю. А теперь и его самого нет. Домолчался.

Но если Серов догадывался о причине, то не знал имени того, кто методично избавляется от каждого, кто имел отношение к прошлогодней летней поездке. А гибель Арефьевой Серову и вовсе была не понятна.

– Шлицман ведь мне еще претензии предъявлять стал, – усмехнулся Веснин. – Тогда, в библиотеке. Угрожал, видишь ли. Сказал, что я должен был лучше следить за своим ребенком. Вспомнил, что Денис тайком принес ребятам пиво из сельского ларька. Вот так вот, Юрий Петрович.

– И как у тебя только сил хватило? – выдохнул Серов.

– А я ему в бутылку одну интересную таблетку положил. Заранее, днем еще. Он же был слабым. Я всего лишь помог ему удариться головой о подоконник во время падения.

– А Ольга Игоревна… не твоих рук дело?

– Моих, моих, – поморщился Веснин. – Но, пойми, я не видел другого выхода.

– Да ее-то за что, сволочь?

– Она меня, кажется, видела, – нахмурился Веснин. – Но я могу ошибаться. Поэтому на всякий случай я ей подсунул бутылку вина, которую приготовил Немировичу. А с ним разобрался позднее. Ну так уж вышло. Она просто не в тот момент вышла в коридор.

– И не жаль тебе ее?

– Жаль. Вот ее жаль. Но у меня же дорога в один конец, Юрий Петрович. Выпьем за это?

– Ты болен, – ахнул Серов.

Не слушая его и перегнувшись через подлокотник кресла, Веснин поднял с пола сумку и вынул из нее бутылку с вином.

– Помнишь, как мы с тобой познакомились, Юрий Петрович? – спросил он, возясь с пробкой. – Ты к нам домой пришел, чтобы вручить аттестат лично, а потом ты узнал, что Денис учится в той самой школе, в которой и твоя дочь. Если бы я знал тогда, чем все обернется, то на порог бы тебя не пустил.

Он показал бутылку Серову.

– Вино хорошее, я в этом толк знаю. Я с тобой тоже выпью, – предупредил Веснин. – Поэтому нужно два стакана, а не один. Цени, Юрий Петрович. Одного я тебя не бросаю. Ты вот моего ребенка оставил в поле умирать, а я не такой. Я лучше. Ты сам подумай: что тебе теперь остается? Ты же пустое место, а я к тебе по ночам в снах являться буду. Сдохнешь в дурдоме от такой жизни. А ты себя до смерти доведешь, это я точно знаю.

Серов слушал его и уже мало что понимал. Давление у него подскочило до самого потолка, а зрение попросту отказывало. Так страшно ему никогда не было. Он мог бы наброситься на психа, мог бы закричать, позвать Таню, попытаться сделать хоть что-нибудь. Но он почему-то медлил.

За дверью послышался возмущенный женский голос, ему отвечал мужской. Веснин тут же сунул вино обратно в сумку и подобрался, сев прямо и сложив руки на коленях. Серов бросился вон из-за стола и, стараясь держаться как можно дальше от Веснина, влетел плечом в шкаф. В шкафу что-то упало, зазвенев, а сам Серов по инерции подался в сторону кресла, где сидел Веснин. Понимая, что сейчас он окажется лицом к лицу с убийцей, Серов размахнулся и изо всех сил ударил гостя в лицо.

Через мгновение чьи-то крепкое руки обхватили его поперек груди и мощным рывком оттащили назад.

– Стас, наручники! – услышал Серов из-за спины и попытался вырваться, но Гуров не дал ему этого сделать. Он крепко держал Юрия Петровича, а потом толкнул его в сторону крутящегося кресла, в которое Серов упал тяжело и обессиленно.

В дверях он вдруг увидел Таню. Зажав рукой рот, она стояла, глядя огромными глазами, держась рукой за стену, а позади толпились какие-то люди и с интересом на него пялились.

– Чайку бы, – мечтательно произнес Стас. – Целый день ни крошки во рту. Гуров, я сегодня на дежурстве, а ты-то чего домой не идешь?

– А мне через полчаса в Шереметьево, Машу встречать, – объяснил Гуров. – Но чай с тобой выпью.

– Лады, – потер руки Стас. – Пока не уехал, расскажи, как побеседовал с Серовым.

– Как вышло, так и поговорили, – ответил Гуров. – Еле врача уговорил пустить в палату. Полиция для них пустое место.

– Ну и что он сказал?

– Серов-то? А Серова за рулем той «BMW» не было.

Стас застыл с кружкой в руке.

– Дочь? – догадался он.

– Да. Олеся. Встретила его на ночной дороге, когда начинался дождь. Села за руль. Ну а что? Дорога пустая, до базы меньше километра. Пусть дочка учится рулить. Что может случиться на ровном месте?

– А тут и Егор Веснин со своей камерой из леса вышел, – понял Стас.

– Да. Видно, увидел свет от фар и решил попросить, чтобы подбросили до базы, ведь быстро идти он не мог. Машину, по-видимому, занесло и парня отбросило в сторону поля. Девчонка в истерике, а отец, который мне лично сказал, что не собирается тащить ее всю жизнь на себе, решает скрыть преступление. Отправляет ее обратно на базу, где она всем говорит, что отца не дождалась и сильно промокла. А сам отправляется обратно в Москву. Камеры слежения его машину не опознали именно из-за плохих погодных условий. Уже в Москве он быстро избавляется от «BMW», продав ее соседу, а сам пересаживается на новый «Мерседес». Все, дело сделано. Теперь слово за Дроздовым. Если он обнаружит следы крови Егора на машине, то дело сразу можно отправлять в суд.

Стас разлил по кружкам чай.

– А что там Веснин? – спросил Гуров.

– Заперт в пятизвездочном СИЗО, – констатировал Крячко. – Завтра с утра повезут на судебно-психиатрическую экспертизу. А там уже видно будет.

– Получается, его младший сын Денис остался совсем один?

– Не совсем, – покачал головой Крячко. – Приехала то ли какая-то родственница, то ли крестная его. Я не разобрал. Документы не проверяли, а он теперь совершеннолетний. Но во время обыска держался молодцом. Оправится, наверное.

– О чем хотел поговорить Шлицман перед тем, как его убили? Все время теперь задаюсь этим вопросом, – с досадой проговорил Гуров. – Может быть, хотел рассказать о произошедшем? Если так, то убийства можно было бы предотвратить.

– Не думаю, Лева, – вздохнул Стас. – Не забывай, что на тот момент Веснин уже подмешал ему «Ретардо» в спиртное. Процесс был запущен. Ты ни при чем.

– И как только Серову в голову пришла мысль использовать диктофон в своем телефоне? – вспомнил Гуров. – По сути, он же записал чистосердечное признание убийцы.

– Выкрутился, – добавил Стас. – Ну что, Гуров, теперь в отпуск?

– Да, – ответил Лев Иванович и посмотрел в окно. – Теперь точно да.

Где-то там внизу, на Петровке, просигналила машина. «Кому-то тоже не спится, – подумал Гуров. – Только бы не свернули в нашу сторону».

Криминальные гастроли

Пролог

– Входите, Алексей Иванович, входите, – отозвался на стук в дверь кабинета худрук подмосковного чаплинского музыкально-драматического театра «Серена».

Город Чаплинск был небольшим, со своей уютной атмосферой и своими провинциальными нравами, которые еще не затронули столичные нововведения. Может быть, именно по этой причине и московский бомонд, и столичные чиновники с удовольствием приезжали в этот неспешный по своему жизненному укладу городишко, чтобы отдохнуть в нем от больших скоростей, духоты и загазованности мегаполиса.

– День добрый, Антон Бенедиктович. Вы меня вызывали?

Вопрос был, конечно же, риторический – иначе зачем же еще актер Алексей Сенечкин пришел бы к начальнику? У актеров в театре задача конкретная и определенная – играть на сцене, а не ходить по кабинетам. Тем более что репетиция нового спектакля была в разгаре. Хотя сам Сенечкин и не был задействован в этой новой постановке, зато там играла его супруга Аличка, и Алексею Ивановичу было весьма интересно наблюдать за ее игрой. Вызов в кабинет худрука был для него досадным и весьма неудобным на данный момент событием. Но что поделать? С начальством не поспоришь. Зовет – значит, надо идти.

– Да, проходите и садитесь, – худрук сделал приглашающий жест рукой.

Антон Бенедиктович был довольно молодым человеком лет тридцати с небольшим. И хотя в театральном искусстве он разбирался так же, как корова в луговых цветочках, зато он был энергичен, умел добывать необходимые для существования театра деньги и пробивать различные новомодные (а значит, и доходные) режиссерские проекты. Эти проекты по большей части отдавали эротическим душком, но такое обстоятельство ни нового молодого худрука, ни старого – по всем параметрам – режиссера не смущало, потому как такие переделки классических постановок на современный лад приветствовались высшим руководством из городского комитета культуры. А этим руководством, надо сказать, являлся тесть новоиспеченного худрука, который и выдвинул своего энергичного зятя на эту весьма перспективную должность. Перспективную, конечно же, не в культурном, а в денежном смысле – деньги на новые проекты выделялись щедро. Вот только зарплата актеров отчего-то не росла, хотя на спектакли народ Чаплинска шел с удовольствием.

Алексей Иванович Сенечкин, человек сам по себе весьма скромный, но зато талантливый актер, уже больше двадцати лет играл в чаплинском театре и был, как и большинство местных актеров, приверженцем старой, академической театральной школы, где Станиславский и Немирович-Данченко считались столпами и непререкаемыми авторитетами. Фамилия Сенечкин была славная и знаменитая в Чаплинске, а вернее, в театральных кругах городка. Еще дед и отец Алексея Ивановича выступали на подмостках «Серены», играя такие значимые роли, как городничий из «Ревизора» и купец Ермолай Лопахин из «Вишневого сада». А сам Алексей Иванович тоже, можно сказать, родился как актер в этом небольшом, уютном театре. Поэтому относился он к своей профессии не только с гордостью, но еще и с нежным трепетом, считая себя не только актером, но и носителем культуры среди жителей Чаплинска.

Зная, что новое руководство «Серены» решило сменить курс и перейти от классических постановок к современному «шлягеру» (именно такое название было дано артистами чаплинского театра новомодным постановкам старых спектаклей), Алексей Иванович понимал, что вызов к новому руководству не сулит ему ничего приятного. Поэтому вошел он в кабинет худрука с волнением и смутным нехорошим чувством.

– Я хотел бы поговорить с вами по поводу вашего дальнейшего пребывания в нашем коллективе, уважаемый Алексей Иванович, – не отвлекаясь на политесы, худрук решил вывалить на Сенечкина все и сразу. – Ни мне, ни нашему режиссеру, Константину Павловичу, не по душе ваша игра на сцене. Нет, мы понимаем, – худрук предостерегающе (а может, успокаивающе) выставил перед собой ладонь, – что вы один из старейших актеров нашего театра! К тому же потомственный актер. Но искусство, дорогой Алексей Иванович, – оно, как и жизнь, на месте не стоит. В отличие от вас. Вы как играли по старинке, так и играете, не желая перестраиваться. Постоянно спорите с режиссером, отказываетесь выполнять его указания, не обращаете внимания на его советы… А ваши диссидентские высказывания и критика в адрес руководства, то есть меня и Константина Павловича, негативно влияют на всю труппу. Можно сказать, они ее разлагают изнутри. Люди стали возмущаться и даже требовать. Ну, куда это годится? И проблемы возникают из-за вас…

Антон Бенедиктович делано-горестно вздохнул и покачал головой. Он встал и, подойдя к сидящему на другом конце длинного стола Сенечкину, отодвинул стоящий рядом с ним стул и сел, выражая тем самым свое участие к происходящему действу и выказывая свое доброе отношение к актеру. Но Алексей Иванович прекрасно понимал, что все это – актерство и позерство со стороны начальства, а потому еще больше напрягся и насторожился, готовясь к худшему.

– Так вот, – продолжил худрук. – На чем это я остановился? Ах да – на вашем диссидентстве. Оно мешает нам работать. Очень мешает! К тому же… – Последовала многозначительная, как принято говорить, театральная пауза. – К тому же, если говорить предельно честно, вы, Алексей Иванович, не вписываетесь в наш обновленный коллектив ни своим среднестатистическим, мягко говоря, талантом, ни своей просто маниакальной приверженностью к старой театральной школе. А потому мы приняли решение уволить вас в связи с сокращением штатов. Ну или как не справляющегося со своими обязанностями члена нашего дружного коллектива. Тут уж я разрешаю вам самому выбрать причину увольнения.

Кто эти гипотетические «мы», худрук, конечно же, не уточнил. Да и не собирался. Алексею Ивановичу и так было все ясно – его вышвыривают из театра, в котором он столько лет честно проработал! Изгоняют вон! Вон из театра, без которого он не мыслил свое существование. Да и не умел он больше в этом мире ничего, кроме как играть разные роли. Играть так, словно проживал каждый раз за своего героя его жизнь, так, словно это он был и Чичиковым, и Мастером, и евреем Абрамом Шварцем из «Матросской тишины» Галича… Он так же, как и они, хитрил и обманывал, был честным и скромным, болтливым и жуликоватым, так же рождался, жил и умирал… Но это все на сцене, а сцена и была его, Алексея Ивановича Сенечкина, настоящей жизнью – жизнью полной интриг и слез, радостей и маленьких побед, горестей и разочарований, утешений и вдохновения.

– Но как же так? – растерянно посмотрел на худрука Алексей Иванович. – Почему? Ведь я не смогу без театра. Я… Ведь я ничего больше не умею. А впрочем… – Сенечкин высоко поднял голову и сжал губы. – Впрочем, кому и зачем я это сейчас говорю? Вам, который ничего не смыслит в театре, в искусстве, который нанял на работу бесталанных, но готовых плясать под вашу с режиссером дудку людишек, а талантливых людей уволил за ненадобностью! Что ж… Я напишу заявление и передам его секретарю, – Алексей Иванович посмотрел в глаза худрука и встал. – Засим – откланиваюсь, – он прищелкнул каблуком о каблук, кивнул, и резко развернувшись, твердым военным шагом вышел из кабинета.

В приемной, как оказалось, его ждала супруга Алина, которая, волнуясь по поводу вызова мужа в кабинет начальника, взяла перерыв в репетиции и примчалась узнать, что послужило причиной приглашения к худруку. Она о чем-то тихо переговаривалась с секретарем Светланой Владимировной. Когда ее муж вышел из кабинета, обе женщины замолчали и выжидательно уставились на Алексея Ивановича. Тот был бледен, но по выражению лица нельзя было понять, какие именно эмоции его одолевают.

Секретарь молча протянула Сенечкину стакан воды, и тот, взяв его, залпом выпил. А потом все так же молча прошагал все тем же военным шагом к выходу из приемной. Алина и Светлана Владимировна встревоженно переглянулись, и жена кинулась следом за супругом.

– Алеша, подожди! – Алиночка Сергеевна, как уважительно и ласково звали ее все ее в театре, подбежала к мужу, остановила его, твердо положив на его плечо свою маленькую руку, и развернула лицом к себе. – Ну-ка выкладывай, что он там тебе наговорил?! – потребовала она.

Алексей Иванович знал, что спорить с супругой бесполезно. Пока она все с него не вытянет – не отстанет, а потому все, что произошло в кабинете начальника, рассказал ей в двух словах, что дословно звучало так:

– Меня уволили.

– Что?! – Алиночка Сергеевна сделала большие глаза, но потом вдруг нахмурилась и, резко повернувшись к мужу спиной, решительно направилась обратно в приемную. А вернее (Алексей Иванович прекрасно понял ее намерения), в кабинет худрука. Останавливать ее сейчас было бесполезно. Это было все равно, что попробовать остановить мчащийся на всей скорости электропоезд. Алексей Иванович отлично знал натуру своей супруги, а потому даже и не пытался ее остановить.

В их семье (к большому сожалению супругов – бездетной) Алина была лидером. И именно она всегда ставила точку в принятии семейных решений, хотя и принимали они их всегда совместно.

Алексей Иванович Сенечкин был строен и подтянут и выглядел со спины лет на тридцать пять, но лицо из-за частого накладывания грима прибавляло ему пяток лет, а потому в суммарном отношении потомственный актер театра «Серена» как раз подходил под свой метрический возраст – сорока семи лет.

Супруга же его – Алиночка – сохранила и в свои сорок пять стройность восемнадцатилетней барышни, и личиком была свежа, как майская роза. Что тому было виной – генетика или ежедневный косметический уход, – Алексея Ивановича не интересовало. Он любил бы свою супругу в любом виде, потому как смотрел на нее не просто глазами мужчины, а глазами любящего мужчины. А любовь, в понимании Сенечкина, простиралась куда как глубже внешнего вида жены.

Так как детей у них не было (Бог не дал, и они с этим решением Всевышнего смирились), то все свои силы и энергию Алексей и Алиночка направили на театр, отдаваясь творчеству со страстью юных Ромео и Джульетты. Даже дома все их разговоры были только о театре, о ролях, о новых постановках и о старых пьесах. Они не просто жили театром, они им дышали.

Поэтому когда Алина наконец-то вышла из приемной и подошла к мужу с глазами, полными слез, он понял все без слов. Она в знак ли протеста, или просто из солидарности решила тоже уйти из театра. Их мир катастрофически рушился, и у них после этой катастрофы оставались только они сами, их любовь друг к другу и к искусству.

– Он предлагал мне остаться и обещал денежные роли, – презрительно фыркнула Алиночка Сергеевна. – Бегать полуголой по сцене и декламировать монолог пушкинской Земфиры! Нет, ты представляешь?! – возмущенно вопросила она и, взяв мужа под руку, повела его к выходу из театра.

Супруги Сенечкины выходили из стен «Серены» с высоко поднятой головой и сопровождаемые сочувственными и тоскливыми взглядами своих товарищей по труппе. Сочувствуя Сенечкиным, актеры с тоской думали о своей судьбе и о судьбе своего театра. О том, что им придется мириться с новыми правилами, или же… Впрочем, это уже другая история.

1

Декан-правовед столичного университета Андрей Викторович Козырьков был на грани нервного срыва. Он сидел в своем кабинете и думал о причинах, по которым его любовница, прекрасная и молодая полячка Агнешка, стала избегать его общества. Конечно же, декану не полагалось иметь связь со студенткой, да еще и иностранкой, но Агнешка была так соблазнительно прекрасна и молода, что Андрей Викторович не устоял и превысил свои деканские полномочия в отношении этой студентки-второкурсницы. Если бы об этой связи узнали в деканате или не дай бог – жена декана, с которой он состоял в браке вот уже почти тридцать лет, то скандала ему не избежать. Впрочем, какой там скандал – развод! И с супругой при разводе нужно было бы делиться нажитым добром – и, скорее всего, его большей частью. А там и взрослые детки могли заявить о своей доле в состоянии отца. Козырьков давно подозревал, что и его сынок, и дочка только того и ждут, чтобы выпал удобный случай и они смогли запустить свои ручонки к нему в карман. А вернее, в его банковский счет.

Так что раскрывать свою связь с прекрасной панночкой декану-правоведу было невыгодно ни с какой стороны. «Может, оно и к лучшему, что Агнешка вдруг потеряла ко мне интерес? – приходили иногда к Андрею Викторовичу правильные мысли, но потом он сам же себя и одергивал: – Но как же я смогу тогда обходиться без этих лебединых ручек и без этих малиновых губок?! – в отчаянии вопрошал он себя и после этого думал уже не о жене и не о дележе совместно нажитого с ней добра (хотя, честно сказать, наживал это добро он один), а исключительно о ласках юной прекрасной полячки. – Я прямо как Андрий из «Тараса Бульбы», – усмехался Козырьков в уже седеющую профессорскую бородку. – Увлекся, как мальчишка. А что поделаешь? Страсть – она и умных деканов делает глупцами».

Думать-то таким образом Козырьков думал, но ничего поделать с тем бесом, что в ребро, не мог. Не мог, да и не хотел он отпускать от себя Агнешку, а потому готов был сделать для нее все, что она только попросит, лишь бы она оставалась рядом и не смотрела в сторону молодых студентиков. Что с них возьмешь, с тех студентиков? Большинство из них хоть и из состоятельных семей, но папины деньги для них недоступны, особенно в таком количестве, которые имеет в своем распоряжении Андрей Викторович.

Деньги, если признаться честно, не все были нажиты законным и честным путем, но ведь не он, Козырьков, придумал брать взятки. И до него этим делом баловались преподаватели – еще в советские времена, да и в царской России педагоги мздоимствовать не брезговали. Он же только их почин поддержал. Ну а как иначе? На одну профессорско-деканскую зарплату в Москве достойной жизни не обрящешь, как сказал бы его коллега в веке этак восемнадцатом.

«Но как же мне быть с Агнешкой? – размышлял Козырьков. – Как вернуть обратно ее пыл и страсть? Разве что подарить ей что-нибудь особенное. О чем она мечтает? Не так давно, помнится, она говорила, что хочет завести собаку. Как ее там… Какой-то кавалер король Чарльз… Тьфу. Надо в интернете посмотреть».

Андрей Викторович набрал в поисковике «Порода собак кавалер…», и поисковик сразу же выдал ему информацию. Оказалось, что полностью порода называется Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Посмотрев фото собаки в разных видах и ракурсах и не найдя во внешности животного ничего, что могло бы привести его в такой же восторг, в какой эти собаки приводили Агнешку, декан стал присматриваться к цене на щенков. А стоили они вместе с документами от заводчика совсем даже недешево – до трехсот тысяч рублей.

У Андрея Викторовича такие деньги, конечно же, были, но только вот отложены они были жене на шубку, которую он обещал ей ко дню рождения, а не на щенка для любовницы. И этот факт несколько смущал Козырькова. Нужно было принимать решение или находить какую-то другую альтернативу дорогому песику. Но профессор понимал, что другого такого шанса угодить своей любовнице у него больше может и не быть. А жена… Жене он придумает, что сказать. Или займет на шубку у своего давнего сотоварища и коллеги – декана истории права Куренкова.

Успокоив свою совесть и, таким образом, подняв свою самооценку, Андрей Викторович пришел в благодушное настроение и, насвистывая арию «Сердце красавицы…», стал, как говаривал его сынок, «шарить» по интернету в поисках подходящего заводчика с подходящей ценой на щенков этих самых королевских спаниелей. Вскоре он набрел на объявление, где некая дама предлагала продать нужного декану щенка окраса бленхейм по цене в двести пятьдесят тысяч рублей. Выгода сделки была налицо – пятьдесят тысяч оставались для шубы, а значит, и занимать нужно будет меньше. Это обстоятельство так вдохновило Андрея Викторовича, что он тут же набрал номер телефона, который был дан в объявлении.

– Здравствуйте, внимательно вас слушаю, – прозвучал в телефоне приятный женский голос.

– Э-э-э, – декан никак не ожидал столь быстрого ответа (всего один гудок, и произошло соединение) и потому смешался, не зная, как начать разговор.

– Вы по объявлению? – подсказал ему приятный голос. – Вам нужен щенок?

– Да, нужен, – брякнул Козырьков, растерявшись и забыв о вежливости, но потом опомнился и поздоровался: – Здравствуйте!

– Я так и подумала, – мелодично рассмеялась женщина. – Скажите, кого бы вы хотели приобрести – кобелька или сучку?

– Кхм, – откашлялся Андрей Викторович. – Я как-то об этом не думал, – ответил он и поинтересовался: – А кто лучше?

– Да, в общем-то, смотря для чего вам нужен щенок. Если собираетесь разводить породу, то берите девочку, а если кому-то в подарок, то лучше кобелька. Я, например, как заводчик начинала с покупки сразу и мальчика, и девочки, – активно щебетала хозяйка щенков, и от этого щебета у Козырькова даже голова кругом пошла. – Это чтоб уж потом не бегать и не искать песика для вязки. Все под рукой. Может, сразу двоих возьмете?

– Нет, мне для подарка, – Андрей Викторович замешкался, придумывая, что сказать, а потом добавил: – Для дочки, на восемнадцатилетие.

– Отлично! Тогда берите кобелька, их у меня три штуки. Вам я выберу самого лучшего.

– А сам я выбрать не могу? – нерешительно спросил декан.

– Так вы разбираетесь в собаках? – почему-то обрадовалась женщина.

– Я? Нет, я ничего в породах и вообще в собаках не смыслю. Равно как в котах и прочих зверях и птичках. У меня другая область знаний. Я, знаете ли, профессор МГУ. Преподаю право, – Козырьков и сам не знал, для чего он все это сказал незнакомке. Но ведь что-то же нужно было ответить и как-то поддержать разговор.

– Отлично! – опять радостно рассмеялась женщина. – Профессор права – это просто мечта! Когда вы хотите забрать щенка? – поинтересовалась она. – На эту породу в Москве спрос просто огромный, и потому щенят разбирают махом. Так что поторопитесь. Давайте встретимся, – женщина ненадолго задумалась, – через два часа в Александровском саду. Я выйду к вам с мамой и папой щенков, вы на них посмотрите и скажете, будете брать или нет.

– А зачем мне смотреть на маму и папу? – удивился Козырьков. – Я ведь не их покупаю.

– Конечно же нет! – рассмеялась заводчица. – Но вообще-то так положено, что перед покупкой дорогих породистых щенят смотрят на их родителей. Ну, чтобы обмана никакого не было. А то есть жулики, которые втюхивают незнающим людям дворовых безродных кутят, а деньги как с заводских породистых дерут.

– Кутят? – не понял Андрей Викторович, но потом вспомнил, что так называют маленьких щенят, и, посмотрев, сколько сейчас времени, ответил женщине: – Через пару часов я как раз освобожусь. Хорошо, давайте встретимся в Александровке. А как я вас узнаю?

– По собакам, конечно же! – Женщина опять рассмеялась. – Вот увидимся и поговорим обо всем. Но если решите брать, то вы уж деньги сразу с собой приносите. Мой муж вам сразу щенка и вынесет. С корзинкой в подарок!

Звонкий смех заводчицы так и гудел у Козырькова в ушах, но не раздражал, а, наоборот, радовал, потому как Андрей Викторович уже предвкушал радость Агнешки по поводу подарка и ее благодарный поцелуй. А может быть, и не только поцелуй…

Договорившись о встрече, декан радостно крутанулся в офисном кресле, причем так сильно, что чуть не перевернулся вместе с ним. Но это развеселило его еще больше, и он в приподнятом настроении отправился на встречу со студентами. Пары у него на сегодня больше не было, но было время для дополнительных занятий с желающими улучшить свои знания по политологии или подготовиться к экзаменам по этому предмету. Образ Агнешки и то, как она обнимает его своими прохладными нежными руками, будоражили воображение Козырькова и делали его мысли легкими, можно даже сказать, легковесными.

2

В назначенное время Андрей Викторович был на месте и нетерпеливо оглядывался по сторонам. Никакой женщины с собаками он пока не видел и решил подождать. Сев на скамейку, Козырьков прищурился на яркое весеннее солнце и стал смотреть на праздно прыгающих воробьев и деловитых голубей, которые, завидев декана, поспешили к нему в надежде на подачку в виде крошек от какой-нибудь булки. Андрей Викторович, размышляя о щенках и Агнешке, не заметил, как сзади к нему подошла невысокая, весьма симпатичная особа в светлой курточке, берете и в солнцезащитных очках. В руках женщина держала два поводка, на другом конце которых были пристегнуты белые с рыжими пятнами собачки. Уши у них были курчавыми, а хвосты напоминали метелки.

– Здравствуйте, – поздоровалась женщина. – Это вы декан МГУ Андрей Викторович, который звонил сегодня по поводу щенков?

– А? Да, это я. День добрый, – очнулся Козырьков и уставился на собак. – Это вот и есть родители?

– Да, знакомьтесь, – женщина подвела собак ближе к декану. – Это мама – Малина, а это отец – Мармелад. Но мы зовем его просто Марми. Кстати, вы в курсе, что щенков положено называть на ту же первую букву, что и у их родителей? Поэтому если вы все-таки будете брать щеночка…

Женщина вопросительно посмотрела на Козырькова, тот в знак согласия кивнул и ответил:

– Да, конечно же, я буду брать кобеля, в смысле мальчика. Родители, кажется, вроде бы как ничего… – стушевался Андрей Викторович.

– Отлично! – Женщина радостно заулыбалась, и декан невольно отметил, что улыбка у нее очень красивая. – Если деньги у вас с собой, то я могу позвонить мужу и он принесет щенка. Мы бы вас и домой пригласили, но понимаете, – оправдывающимся голосом заговорила заводчица, – у нас дочка маленькая, и она очень болезненно реагирует, когда мы раздаем щенков. Плачет навзрыд. Так что приходится выносить вот так, потихоньку, чтобы она ничего не заметила. Ничего, что так? – она вопросительно посмотрела на декана.

– Ничего, – улыбнулся в ответ Козырьков. – Деньги я принес. Но я хочу спросить… Вы не скинете еще тысяч пятьдесят? Мне можно щенка и без родословной…

– Ой, ну что вы! Без родословной никак не обойтись! И знаете, – виновато ответила женщина, – я бы с удовольствием и без нее вам продала, но клубные правила мне этого не позволяют, а сам клуб – «Кавалер Кинг» – повысил расценки за выдачу родословных и собачьих паспортов. Так что сбросить цену никак не могу. К тому же мы потратились на ветеринара, который осмотрел щенка на предмет выбраковки, и все анализы мы сдали, и все прививки нужные у нас есть. Так что при всем моем к вам уважении… Ну, никак не могу. Кстати, насчет родословной и паспорта. Вот, посмотрите, как они будут выглядеть.

Женщина аккуратно достала из сумочки два заламинированных листа бумаги и показала их Козырькову.

– Видите, все тут есть. И клубная печать, и полное имя. Все как положено. А вот еще ветеринарный паспорт, – она показала еще и бело-синюю книжечку с изображением собаки. – Эти документы нужны обязательно. Без них собачка не сможет попасть ни на одну выставку. А выставки – это престиж! А престиж для владельца собаки – это выгодная вязка, а значит, и хорошие деньги от продажи щенков. Таких высококлассных производителей, как наши Малина и Мармелад, – она указала на своих собак, – в Москве практически больше нет. Все или в Европе, или в Америке…

– Я все понял и оценил, – закивал Козырьков, прерывая словесный поток дамы с собачками. – Звоните мужу, и пусть приносит со… щенка, – махнул он рукой.

Женщина радостно заулыбалась и стала звонить. Примерно через пятнадцать минут на дорожке сада появился импозантный мужчина средних лет (так, во всяком случае, показалось декану), с аккуратной бородкой и молча протянул Козырькову корзинку, в которой копошилось нечто бело-рыжее, лохматое и невразумительное.

Андрей Викторович молча и с некоторым подозрением какое-то время смотрел на щенка и наконец задумчиво произнес:

– Какой-то он не такой, как в интернете… Там щеночки совсем другие были. А этот – на них не похож…

– Правильно, – легко согласилась с ним женщина. Муж ее стоял рядом и все так же молчал. – В интернете выставляют фото уже подросших двухмесячных щенков, а наш еще совсем кроха – ему сегодня еще только месяц исполнился.

– И чем его кормить, такого маленького? Может, я потом, позже его у вас заберу? – засомневался Козырьков.

– Зачем же позже? Вы поезжайте сейчас вот по этому адресу, – женщина быстро что-то чиркнула невесть откуда появившейся у нее в руках ручкой на листке бумаги, что протянул ей муж, – и наберите для него в специальном магазине корм для щенят. Какие проблемы?

– Да? – удивился Андрей Викторович такой оперативности. – Ну хорошо. Тогда давайте адрес, и вот вам деньги. – Он достал из портфеля пачку банкнот и отдал их мужу женщины, который тут же стал молчаливо и сосредоточенно их пересчитывать.

– Все правильно, – наконец кивнул он и сунул купюры в карман своего серого демисезонного пальто.

Женщина еще раз лучезарно улыбнулась и быстро стала прощаться с Козырьковым.

– Вы уж извините, – оправдывалась она за поспешность. – Пора уже собак кормить, да и дочка одна дома.

– Желаю здравствовать, – распрощался с деканом и угрюмый муж заводчицы.

Супружеская пара отправилась к выходу из сада.

Андрей Викторович еще раз посмотрел в корзину на нелепого маленького щенка, и теперь он уже не казался ему странным и неказистым, а выглядел вполне даже симпатичным. Напевая свою любимую арию, Козырьков отправился к Агнешке на квартиру, аренду которой он, декан МГУ, и оплачивал.

* * *

Через две недели Агнешка дала декану окончательный расчет, наказав больше не появляться на пороге ее квартиры и сунув щенка в руки опешившего от такого поворота событий Козырькова. На его недоуменный вопрос «почему» она в резкой форме и с сильным польским акцентом ответила:

– Пошел ты стары пен вместе со своей безродно псиной на хутор. Я кто тебе такая, чтобы спать с тобой за дарки в виде дворня? Знаешь, кто ты после того? Да над меня насмеялись все подруги, когда я им показаць этого… этого, – Агнешка с негодованием ткнула пальчиком в щенка.

После этих ее слов Козырьков стал смутно догадываться, что с щенком его все-таки надули, но он на всякий случай попробовал вернуть себе авторитет и промямлил:

– Так он ведь маленький еще…

– Ага, – согласилась красавица полячка, – он то малэнький. Зато ты чецки дурен. Никой это не Кавалер Кинг, а обычный дворий пес! У Майки мать понимает в порода. Она так и сказала мне, что это, – Агнешка снова указала пальчиком на кутенка, – обычны дворий пес. Так что чесць! – Агнешка с грохотом захлопнула дверь перед носом декана.

«Интересно, – тоскливо глядя на дверь, подумал Козырьков. – А кто теперь тебе будет оплачивать аренду двухкомнатной квартиры?»

Словно услышав его мысли, Агнешка приоткрыла дверь и четко произнесла:

– За квартира можешь не переживаць. Я уже нашла тебе замену! – И дверь, теперь уже навсегда, захлопнулась. Козырьков остался стоять на площадке со щенком на руках и тоскливыми мыслями в голове.

Немного опомнившись и придя в себя после такого коварства панночки, первым порывом Андрея Викторовича было взять щенка за шкирку и отправить его пинком в глубь подъезда, чтобы тот летел туда поперед собственного визга… Но вовремя опомнился – все ж таки это был не простой щенок, а вещественное доказательство деканской наивности (читай – глупости) и обмана – и отправился в районный отдел полиции писать заявление о том, как он стал жертвой мошенников.

Только вот вернутся ли к нему его денежки и когда это будет… Никто в райотделе этого ему не сказал.

3

Люсенька Сакурова, светская леди и любительница различных богемных тусовок, двадцати трех лет от роду, вошла в ресторан самого дорогого в Москве фитнес-клуба La Salute, что расположен на Таганке, и огляделась. Народу было немного, и она сразу же увидала в глубине зала свою закадычную подругу Тонечку Филатову. Помахав ей ручкой, она прошла к столику и присела рядом с подругой на диванчик из светлой кожи.

– Хай, зазунька, – Тонечка потянулась к подруге для поцелуйчика. – Давно тебя тут не видно было. Где чилила?

– С Олежеком в Эмираты катались, – чмокнула подругу в щечку Люсенька. – Он там хаус присматривал. Ну и потусили чуток. Теперь вот наверстываю, – она указала наманикюренным пальчиком на сумку с формой. – Че пьем – эспрессо? Тоже себе закажу попить, но только сок черничный. Есть сок? – подняла она глаза на подошедшую к ней молодую женщину-официантку.

Та кивнула, улыбнулась и, записав в блокнотик заказ, спросила:

– Еще что-то будете заказывать? У нас сегодня…

– Нет, больше ничего не нужно. Я не голодная. – Люсенька отвернулась от официантки, давая той понять, что разговор окончен и пора бы ей идти работать. – У меня трабл, – заявила она скорбным голосом подруге. – У Олежека в это воскресенье юбилей – сорок пять, а я даже не знаю, что ему подарить. У него реально уже все есть!

Тонечка закатила глазки, показывая Люсеньке, что она ей сочувствует, и прокомментировала новость:

– Он у тебя такой сасный, что я просто от него тащусь. Одним словом – краш. Ты реально не в курсе, что ему подарить? Может, что-нибудь из антиквариата?

– Тонь, ты че?! Лол! Ты забыла, что он у меня сам такими вещами торгует! У него бизнес на антиквариате и драгоценностях завязан. Да у нас не дом, а лавка старьевщика! Реально тебе говорю. Я вообще в шоке. Такой шейм, я прямо не могу.

– Да, парням в этом смысле проще, – согласилась Тонечка. – Любимая – я подарю тебе звезду… – пропела она, а потом встрепенулась, словно что-то вспомнив: – Слушай, а если ему реально что-нибудь такое необычное достать? Надо пошарить в инете. На Авито и на Озоне чего только не предлагают. Я недавно наткнулась на прикольное объявление. Представляешь – метеориты продают. На фига они кому-то нужны?! Рипнуться можно!

Официантка принесла наконец-то Люсеньке сок и счет, по которому та сразу же и расплатилась.

– А че, клевая идея, – задумчиво проговорила Люсенька, смакуя сок. – Вот только бы на читерство там какое-нибудь не наткнуться. Слушай, подруга, а ты не в курсе, сколько эти звезды падучие стоят?

– Какие звезды? – выпучила Тонечка Филатова свои и без того большущие глазищи.

– Да метеориты же! – в ответ закатила глазки Люсенька. – Мы, помню, это еще в школе учили. Типа будто бы метеориты люди раньше принимали за звезды, которые падают с неба. Ну, ты вообще…

– Вау! – не обращая внимания на слова Люсеньки, восхитилась ходом мысли подруги Тонечка. – А че, и правда классная мысля! У кого еще из его друзей настоящий метеорит будет в коллекции? Надо бы этот вопрос почекать и в Озоне, и в соцсетях. Может, кто подскажет.

– Точно! – одобрила идею подруги Люсенька.

– Кхм.

Девицы подняли головы и увидели, что рядом с ними стоит та самая официантка, которая принимала у Люсеньки заказ.

– Не нужно больше ничего, – вздохнула Люсенька. – Я ведь расплатилась уже и на чай дала. Что – мало? Ну, народ нынче…

– Да нет, я не по этому поводу, – симпатичная светловолосая женщина средних лет, худенькая и с ямочками на щеках, улыбаясь, приветливо смотрела на девушек. – Просто я случайно мимо проходила, обслуживала вон тот столик, – она указала куда-то в сторону, – и услышала ваш разговор. Знаете, я могу вам помочь, – официантка в смущении опустила голову. – Помочь с метеоритом.

Возникла пауза, во время которой Люсенька и Тонечка переваривали заявление официантки. Та же молчала и только скромно ждала, когда девушки или одобрят ее предложение, или откажутся иметь дело с малознакомой дамочкой. Первой пришла в себя Люсенька. Она с ног до головы оценивающе осмотрела официантку и спросила:

– Интересно, как это официантка может помочь достать настоящий метеорит? Ты че, пранкерша? Розыгрыш хочешь устроить?

– Да нет же, – официантка пожала плечами. – Просто мой дядя работает в Институте астрономии Академии наук. На Пятницкой, знаете такой? Академик Бохвалов. Не слышали? Он в отделе космической геодезии изучает закономерность процесса звездообразования, и у них там, в лаборатории, на изучении находится много разных небесных объектов. В том числе метеоритов и их обломков.

Женщина снова выжидательно посмотрела на Люсеньку. Люсенька с Тонечкой переглянулись. Обе девицы были в шоке от такой удачи, которая неожиданно свалилась на них словно с неба. Люсенька кивнула, давая официантке знак говорить дальше, и женщина, приободренная таким жестом, продолжила:

– Афанасий Меркурьевич, мой дядя, наверняка согласится помочь таким очаровательным девушкам, и за определенную плату, – женщина потупилась, – вынесет вам какой-нибудь образец из просто огромной академической коллекции метеоритов.

– А какова плата за… – Люсенька не знала, какое слово тут подходит больше всего, поэтому просто помахала ручкой, давая понять, что тут и так все ясно.

– Все будет зависеть от размеров заказанного объекта. Вы же понимаете… – официантка оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что ее подслушают. – Вы же понимаете, что чем больше метеорит, тем сложнее его будет вынести. Но зато чем он больше по размерам, тем солиднее будет подарок. К тому же раритет…

– Раритет, – с придыханием повторила Люсенька малознакомое ей слово, словно пробуя его на вкус.

– Это значит большая редкость, – кивнула официантка, поясняя, что она имела в виду под этим загадочным для Тонечки и Люсеньки словом. – Нет, если вы мне не верите, то можете прочекать мою информацию на сайте Института астрономии РАН и проверить, работает ли там названный мной академик или нет. К тому же там наверняка найдется и его фотография. Так что все без обмана. А что касается вашей идеи поискать на Авито или еще где-то в интернете, то там запросто можно и на жуликов набрести, и купить булыжник вместо настоящего метеорита.

– Хм, а как определить, настоящий метеорит или нет? – озаботилась Люсенька.

– Очень просто, – сказала официантка. – Нужно просто посмотреть на его структуру. Внутри метеорита часто встречаются вкрапления кристаллов и разных красивых минералов или сам камень имеет необычную форму и как бы оплавлен сверху. И вообще, все пруфы можно найти в интернете. Ну а если вас интересует, от чего может зависеть стоимость…

– Да, меня это очень даже интересует, – глазки у Люсеньки загорелись, и она прямо-таки подалась вперед всем своим стройным станом. – Вы можете присесть, – пригласила она официантку и указала ей на место рядом с собой.

– Нет, спасибо, мне не положено, – женщина снова нервно оглянулась. – Я и так с вами тут заболталась. Давайте я вам дам номер моего телефона, и вы мне вечером позвоните. Завтра мы где-нибудь встретимся и все обговорим.

– М-м-м, – застонала от досады Люсенька, а Тонечка закатила глазки. Ей тоже ужасно хотелось узнать, сколько Люсенька готова будет отвалить мужниных денег за такой необычный для него же подарок. – Ну хорошо, – пришлось согласиться Люсеньке на предложение официантки. – Давайте номер вашего телефона. Я вам сегодня часов в восемь вечера позвоню.

Женщина написала номер телефона на листочке и, вырвав его из блокнотика для записи заказов, протянула Люсеньке со словами:

– Буду ждать звоночка.

Потом официантка покинула подруг и отправилась обслуживать очередных посетителей ресторана.

– Ты думаешь, она не обманет? – попробовала заронить зерно сомнений в душу подруги Тонечка.

– Потребую пруф, – решительно кивнула Люсенька. – Пусть они сначала докажут, что метеорит настоящий, а потом уже я им мани отсчитаю. Кстати, сейчас приеду домой и буду инфу смотреть и на этого, как его там, – Люсенька прищелкнула пальчиками. – Вспомнила! На академика Бохвалова. Заодно изучу рынок стоимости метеоритов. Чтоб не вздумали с ценой надуть. Так, – Люсенька решительно встала. – Все, падра, я почапала.

Тонечка тоже встала и заторопилась.

– Ой, мне тоже уже нужно домой. Ты мне потом обязательно позвони и расскажи, что и как. Ок?

– Конечно, подруга. Только и ты рот на замок, а то поднимешь хайп раньше времени. Какой же тогда сюрприз Олежеку будет…

– Рипнусь, а никому не скажу, – дала слово Тонечка, и обе подруги отправились к выходу.

4

На следующий день, а вернее, уже вечер, Люсенька, как и договаривалась по телефону, встретилась с официанткой на выходе из метро «Третьяковская». Люсеньке было непривычно ходить пешком (на огромных-то каблуках!), поэтому она приехала к назначенному часу и в назначенное ей место на такси.

– Меня зовут Светлана, – приветливо обратилась к ней женщина. – Давайте-ка посидим где-нибудь на улице. Тут неподалеку есть сквер, в нем не жарко. Там и поговорим.

– Только недолго, – было видно, что Люсенька нервничает, но отступать ей уже было некуда, а потому она мужественно решила, что без метеорита или, по крайней мере, без стойкой договоренности о его покупке она домой не вернется.

– Да, я думаю, что мы быстро договоримся, – успокоила девицу женщина. – Вы, Людмила, судя по всему, девушка умная и наверняка уже узнали всю нужную вам информацию через интернет.

– Да, я тут кое-что посмотрела…

– Вот и замечательно, – женщина успокаивающе и доверительно положила свою руку на руку Люсеньки. – Смотрите, – Светлана достала из сумочки несколько фотографий и протянула девушке. – Это фото тех метеоритов, которые реально могут вам понравиться. Выбирайте любой. Вот – на них даже имеются таблички, – женщина показала на маленькие бумажки, прикрепленные к камушкам, изображенным на фотографиях. – Это говорит о том, что здесь представлены настоящие метеориты и они находятся в коллекции Института астрономии при РАН.

Люсенька с глубокомысленным видом внимательно рассматривала фото и лихорадочно думала, какой же из этих камней выбрать? Светлана же продолжала рассказывать ей обо всех плюсах того или иного вида метеорита.

– А вот этот, – женщина указала на один из снимков, – просто уникальный метеорит. Это обломок от Марса, который попал в космос в результате активности планеты. На бумажке, которая приклеивается к метеориту после прохождения им специальной процедуры проверки на подлинность, написаны все параметры и его состав. Ну, то есть из какого материала состоит сам камень и какие в нем есть вкрапления металлов и других пород. Если камень продают обычные продавцы метеоритов, то заказчик делает такой анализ на подлинность за свой счет. И поверьте, – Светлана сделала значительную паузу, – это очень дорого. Вам же мы с дядей предлагаем уже проверенный вариант метеорита.

– Понимаю, – задумчиво и многозначительно произнесла Люсенька, хотя, если честно, понимала она не очень. Но ведь ей нужно было показать женщине, что она не три класса приходской школы окончила, а одиннадцать классов престижного московского лицея, да еще и целых три курса на юрфаке успела отучиться. Правда, она там только числилась, а не училась, но ведь это же только формальности, диплом ей выпишут самый настоящий.

– Так вот. Если, например, вы захотите купить в подарок мужу такой марсианский метеорит, который весит около двух с половиной килограммов, то его стоимость будет… – Светлана посмотрела в синее московское небо и зашевелила губами, подсчитывая стоимость. – Это обойдется вам в один миллион рублей.

Светлана выжидательно посмотрела на девушку и ободряюще ей улыбнулась.

– Сколько? – обалдело посмотрела на нее Люсенька. – Че так дорого-то?

– Да вы что! Нисколько не дорого! Вы посмотрите, – Светлана опять полезла в сумочку и достала из нее глянцевый журнал, полистала его и, раскрыв на нужной странице, показала Люсеньке статью на английском языке. – Вот, читайте!

Читать по-английски Люсенька умела и даже кое-что понимала в прочитанном. Поэтому она внимательно и не торопясь прочла небольшую статью, в которой было сказано, что некий бизнесмен из Канзас-Сити приобрел в свою коллекцию метеорит весом в 3 килограмма за сумму в один миллион долларов. Стоимость метеорита была обусловлена вкраплениями в него частиц грунта, которые при анализе показали, что это тот самый грунт, который покрывает поверхность Марса.

Люсенька закончила читать и непонимающе посмотрела на Светлану.

– Ну как же! – Женщина закатила глаза. – За три килограмма метеорита с вкраплениями – один миллион долларов, а мы с дядей предлагаем вам купить два с половиной килограмма за один миллион рублей! Разницу понимаете? Тем более что, посмотрите, какая необычная форма у камня!

Светлана снова протянула девушке фотографию предлагаемого ей для покупки метеорита и торжественно посмотрела на Люсеньку. И Люсенька наконец-то прониклась и самим моментом истины, и ценой на метеорит.

Но тут она глубоко и по-взрослому задумалась. Деньги на их совместном с мужем счете имелись. Правда, лежали они там не для подарка на юбилей Олежеку, а для коттеджа на Рублевке, о котором муж давно мечтал. И мечта эта в скорости должна была осуществиться. Оставалась самая малость – подкопить еще пару миллионов… «Но ведь и настоящие метеориты мужчина не каждый год в подарок получает», – мысленно рассуждала Люсенька. А тут еще у нее появился шанс показать своему благоверному, что она любит его искренне, а не за деньги, несмотря на большую между ними разницу в возрасте. То, что о таком шикарном подарке можно будет потом рассказать на зависть всем своим друзьям-недругам в своем блоге, Люсенькина совесть скромно умалчивала, готовя почву для триумфа.

– Ну хорошо, – вздохнув, согласилась на предложение Светланы Люсенька Сакурова. – И когда я смогу получить метеорит? – От волнения она и не заметила, как стала выражаться нормальным человеческим языком, без сленговых молодежных словечек и всяких там междометий. – Мне бы до воскресенья, – с надеждой посмотрела она на Светлану.

Та вздохнула, потом отвела от Люсеньки взгляд и снова вздохнула, словно бы решение давалось ей нелегко.

– Понимаете, Людмила, дядя сейчас на симпозиуме в Германии и вернется только в пятницу. Впрочем, – Светлана вдруг оживилась, – прибудет ведь он утром. И потому вполне сможет вынести в течение дня вам ваш метеорит. Так что давайте договоримся, что деньги вы приготовите к вечеру пятницы, а мы с вами созвонимся и определимся, где встретимся для обмена.

– Классно! – обрадовалась Люсенька, но потом сделала серьезное, как подобает взрослой и деловой леди лицо, и добавила: – Хорошо, договорились. Буду ждать вашего звонка.

* * *

Деньги Люсенька сняла со счета без проблем. Олежка даже ни о чем не догадался. И метеорит она получила в пятницу вечером – упакованным в красивую коробку и со специальной биркой, где были записаны все данные по составу и структуре камня. Академик Бохвалов, который пришел на встречу вместе со своей племянницей Светланой, самолично вручил Люсеньке метеорит и пояснил:

– Я специально снял с образца бумажку, чтобы не было досужих разговоров. Ведь ваш муж наверняка захочет похвастать таким шедевром перед друзьями. А бирочка – это вместо, так сказать, сертификата подлинности камня. Ну, вы меня, Людмила, понимаете.

Люсенька в знак согласия кивнула, хотя и не поняла – ни что означает слово «досужих», ни зачем, собственно, нужна бирка. Но она не хотела показаться в глазах ученого человека безграмотной дурочкой – потому и кивнула.

Гром грянул в воскресенье, в самый разгар празднования юбилея мужа Люсеньки. Правда, сама Люсенька узнала о грянувшем громе чуть позже, но это все ничего не значащие мелочи. Главное, что гром грянул – и это был такой гром, такой гром!

Желая произвести впечатление и на дорогих, во всех смыслах, гостей, и на самого мужа, Люсенька торжественно вручила мужу свой подарок во время застольной поздравительной речи и, как это и полагается примерной супруге олигарха, во время публичного признания ему в любви и верности.

– А ну-ка, ну-ка, дайте посмотреть на это невиданное чудо! – протянул руку за коробкой с метеоритом Яков Тарасович Сакуров, тесть Люсеньки, который, к слову сказать, был еще и (во времена своей советской юности) геологом, а значит, понимал толк и в земных камнях, и в небесных.

Внимательно осмотрев камень, он приподнял бровь, искоса глянул сначала на лучащегося от счастья сына, потом на довольную собой невестку. Немного отодвинув от себя метеорит, старший Сакуров снова повертел коробочку и так и эдак, а потом, не говоря ни слова, вернул подарок Сакурову-младшему. Тот же передал коробочку гостям, которые стали охать и ахать, нахваливая и сам подарок, и именинника, и его зардевшуюся, как маков цвет, молоденькую жену.

Примерно через час, когда гости уже захмелели, Сакуров-старший отозвал сына в другую комнату и высказал ему напрямую свои… Нет, не догадки и подозрения, а доводы в пользу того, что его глупая жена купила вместо метеорита обычный, но мастерски обработанный кусок гнейса – метаморфической горной породы. Сынок побледнел, но взял себя в руки и вышел к гостям как ни в чем не бывало. И только когда все разошлись, он взял Люсеньку под локоток и с искаженным от гнева лицом толкнул ее на диван.

– А ну-ка, сядь сюда, курица, и отвечай на мои вопросы! – рявкнул он обалдевшей от такой резкой перемены настроения супруга Люсеньке. – Сколько ты отдала за этот кусок… – Олежек начал захлебываться словами, но потом глубоко вдохнул и уже чуть сдержанней, но все еще громко вопросил: – Сколько денег ты отдала за этот булыжник?! – И еще недавно любящий супруг сунул молодой и очень симпатичной жене под нос ее подарок.

– А че не так-то? – удивилась молодая и симпатичная жена. – Твой батя ниче не сказал, знач все нормально.

– Он не сказал, – прошипел в ответ Олег Яковлевич, – чтобы ни меня, ни тебя перед гостями не позорить. Зато потом наедине он мне много что сказал! – снова перешел на крик Сакуров-младший. – Так что давай, детка, говори, как все было и сколько ты сняла с нашего счета. Или эта дешевка уложилась в твой личный капитал?

– Нет, – испуганно пролепетала Люсенька. До нее наконец-то начал доходить весь трагизм ее положения и шаткость их с Олежеком супружества.

– Что – нет? – не понял супруг.

– Я снимала с общего… – Люсенька испуганно замолчала и затравленно посмотрела куда-то в угол комнаты.

– И?.. – Сакуров и не думал отставать от жены, пока не вытянет из нее все подробности.

– Один, – еле слышно прошептала Люсенька.

– Один миллион?! – Олег Яковлевич не верил ушам своим. Он застонал, опустился в кресло напротив Люсеньки и закрыл лицо ладонями. – Боже, на ком я женился?! – вопросил он и глухо, с истеричными нотками в голосе рассмеялся.

Люсенька встала перед ним на колени и, старательно заглядывая супругу в глаза, пролепетала:

– Олежек, я же хотела как лучше… Хотела тебя порадовать. Мне сам академик Бохвалов из этого, как его там, РАНа вынес. Сказал, что из коллекции астрономического института…

– Лучше молчи, – прервал жену Сакуров. – Рассказывать всю историю своего падения будешь в уголовном розыске, а мне не нужно…

Не успел он договорить, как Люсенька, обхватив его колени руками, запричитала:

– Олежек, миленький, не сажай меня в тюрьму, я не виновата! Я все, что хочешь, для тебя сделаю, только не сдавай меня ментам!

Сакуров, несмотря на всю нелепость такого заявления и на потерю одного миллиона рублей, не выдержал и расхохотался. Да так громко, что Люсенька шарахнулась от него и, забившись в самый угол дивана, стала смотреть на мужа испуганными глазами, думая, что он свихнулся.

Отсмеявшись, Сакуров строго посмотрел на свою молоденькую и симпатичную, хотя и весьма глупую, супругу и сказал:

– Собирай вещи и шуруй жить обратно к маме в деревню Мухоморовку, или как ее там…

– Мухородовка, – чуть слышно пролепетала Люсенька.

– Вот-вот, в нее самую, – подтвердил Сакуров. – И пока деньги не найдутся, чтобы домой не возвращалась. Разводиться я с тобой пока не собираюсь, но… – Олег Тарасович сдержал улыбку и, чтобы скрыть ее от жены, нахмурился еще сильнее. – А в полицию завтра же пойдешь, чтобы заявление написать, что стала жертвой мошенников. Поняла, курица?

Потом он развернулся и ушел в спальню, а Люсенька еще долго плакала, вытирала побежавшую тушь с ресниц и думала о своей горькой и несчастной супружеской жизни.

Но наутро Люсенька Сакурова все-таки набралась храбрости и отправилась в районный отдел полиции писать заявление, упросив свою подружку Тонечку Филатову пойти с ней и свидетельствовать в ее пользу. Чтобы, не дай господь, менты не подумали, что эти деньги Люсенька себе присвоила, и не посадили ее тотчас же вместе с другими ворами и мошенниками в камеру.

5

Управляющий строительной компанией «Макс-строй-Мир» Веселуха Артем Васильевич стоял и смотрел, как его рабочие заканчивают заливать последние метры фундамента будущего гипермаркета. Рядом с ним стоял и будущий владелец данного суперогромного магазина, а вернее, торгово-развлекательного центра «Славяна» – Анатолий Семенович Большов. Оба – и управляющий, и владелец – были возбуждены и громко обсуждали одно очень важное дело – освящение фундамента будущего храма торговли.

– Не знаю, не знаю, Анатолий Семенович, – с сомнением в голосе говорил Веселуха. – Я бы с сим действом не торопился. Нужно бы нам сначала до ума все строительство довести, а уж потом и освятить можно.

– Да что ты, Артем Васильевич! Разве мы торопимся?! – возражал ему будущий владелец «Славяны». – Ты же понимаешь, что по срокам центр будет готов только к зиме, и то если лето будет не дождливое. Ты ведь сам строитель и знаешь, что осадка фундамента – дело долгое и займет не один день. Место-то какое… По идее, здесь и строить-то ничего нельзя. Тут ученые хотели какие-то раскопки проводить. Многим отказали, да и я еле уговорил, вернее, подмаслил нужных людей, чтобы выбить этот участок под строительство! Так что чтобы успешно двигаться дальше, нужно обязательно освятить фундамент. А уж потом, когда строительство закончим, еще раз освятим. Уж на что, а на это у меня денег хватит!

– Ну, дело твое, – с сомнением произнес Веселуха и почесал подбородок. – Мой брат – отец Викентий, конечно же, приедет, когда нужно, и проведет ритуал, как и положено, по канону. Но я все равно бы не торопился. Вдруг все-таки фундамент не приживется на такой нетвердой почве и стройку придется переносить в другое место? Зачем тогда его и освящать?

– Так на то я тебя и нанял, Артем Васильевич, что доверяю тебе, как себе самому, – рассмеялся Большов. – А брату твоему я еще и на храм пожертвую. Солидную сумму! Чтоб уж точно наш, а вернее, мой, – Анатолий Семенович гордо приподнял подбородок, – центр с Божьего благословения простоял не один год. Есть такая примета, Артем Васильевич – как фундамент поставишь, так и дом стоять будет, – хохотнул своей шутке будущий владелец гипермаркета.

Веселуха только головой покачал.

– Ладно, – сказал он. – Я с братом поговорю, а потом скажу тебе день и час, когда он сможет провести ритуал. У него ведь все на месяц вперед расписано. Ну а ты как думал! Прямо нарасхват нынче услуги-то. А меня дня четыре в городе не будет. Я в Питер уеду. Там у меня еще один объект возводится, так что и его проконтролировать надо. Телефон своего брата я тебе сегодня вечером скину. Мало ли, вдруг понадобится.

– Вот и ладненько, вот и договорились, – потер руки Большов. – Только уж побыстрее бы. А то ведь дальше надо двигаться.

– Двигаться будем, когда цемент по нормативу затвердеет, – усмехнулся Артем Васильевич и, не прощаясь с заказчиком, отправился к рабочим переговорить по одному ему ведомым строительным делам.

Большов же отправился в банк, чтобы снять наличные, предназначенные для оплаты услуг священника и для пожертвования на строительство новой часовни. «Выведу со счета сразу пятьсот тысяч зеленых, – думал Большов. – Таких денег не то что на часовенку, а на половину храма хватит. Пусть поп порадуется. Только бы вымолил у Бога, чтоб центр мой, пока я жив буду, простоял. А после нас, как сказал один крутой и знаменитый римский патриций, или кто он там был – хоть потоп».

Через два дня в офис к Большову прибыл священник. Как доложила боссу секретарь Мариночка, отец Селиваний прибыл от отца Викентия для освящения строительства.

– Как, уже?! – засуетился Большов. – Эх, Артем Васильевич, Артем Васильевич! – всплеснул Анатолий Семенович руками. – Даже не позвонил и не предупредил меня. У меня и рабочий народ весь разбрелся – кто на другой объект, а кто на выходные… Что ж, давай-ка, Мариша, пригласи его в кабинет и чайку нам организуй.

Мариночка упорхнула, а в кабинет Анатолия Семеновича вошел священник. Правда, солидности в нем не было почти никакой, очень уж он стройно выглядел для степенного батюшки, но и осанистая борода с проседью, и поповское облачение, и крест на нем были очень даже внушительные, а значит, по мнению Большова, и правильные – православные.

– Бог в помощь, – поздоровался отец Селиваний с хозяином кабинета.

– И вам, святой отец, тоже всех благ, – с достоинством королевской особы ответил на приветствие Анатолий Семенович.

– Да какой же я святой? – ласково глядя на Большова, промолвил отец Селиваний. – Я, как и все православные, только слуга Господа нашего, и не достоин по греховности своей при жизни называться святым. А послал меня к вам наш настоятель, отец Викентий. Сам он прихворнул и просил меня заменить его и освятить ваш… объект, как это принято сейчас называть, – смиренно сказал отец Селиваний.

– Очень хорошо! – ответил, улыбаясь, Большов, но потом сделал серьезное лицо и спросил: – Надеюсь, что болезнь отца Викентия не столь серьезна и он скоро выздоровеет?

– На все воля Божья. Мы молимся за нашего брата во Христе и желаем ему в молитвах скорейшего выздоровления, – ответил священник. – Но когда можно приступить к таинству? – поинтересовался он и, несмотря на приглашающий жест Большова и появление Мариночки с чаем, не стал садиться на стул. – У меня сегодня еще два вызова. Один – на отпевание, а второй – на благословение. Поэтому вы уж меня простите нижайше, но чаевничать не стану. Дел много, – развел руками посетитель. – К тому же в машине моя матушка меня ждет, мается на жаре-то. Служки нынче нарасхват, так я ее с собой прихватил, чтоб помощь при служении оказала. Подпевать будет.

– Ну что ж, тогда поедем прямо сейчас, не откладывая. Только вот народу у меня будет на церемонии – вы, я, прораб и сторож стройки. Все рабочие кто где… Не предупредил никто, – посетовал Анатолий Семенович. – Ну, да что уж теперь говорить-то! Поедемте так. Вот только сумочку свою возьму, – Большов отчего-то подмигнул отцу Селиванию и подошел к большому сейфу, стоящему в глубине кабинета.

После проведенного священником действия освящения фундамента стройки Большов подошел к нему и протянул небольшой пластиковый пакет.

– Передайте отцу Викентию с моей благодарностью. Тут и гонорар за услугу, и пожертвования на строительство новой часовенки. Он знает. Мы с ним уже говорили на эту тему – позавчера вечером. От нашего, так сказать, храма, – улыбнулся владелец будущего торгово-развлекательного центра, – вашему. Так что вот… Я думаю, что ваш настоятель и вас не обидит, – наклонил голову Анатолий Семенович. – Будьте здоровы и передайте мои пожелания скорейшего выздоровления отцу Викентию.

– И вас храни Господь за вашу щедрость, – поклонился в ответ отец Селиваний и перекрестился.

Глядя на него, как мог, перекрестился и Большов.

Потом отец Селиваний со своей матушкой – небольшого роста худенькой женщиной в очках в черепаховой оправе и в белом платочке на голове – сели в старенькую «Ниву», на которой они прибыли к Большову, и отбыли.

* * *

Через два дня, так и не дождавшись звонка с благодарностями от отца Викентия, Большов решил позвонить ему сам.

– Здоровы ли вы, отец Викентий? – с осторожностью в голосе осведомился Анатолий Семенович о здоровье батюшки.

– Здоров, здоров, – пробасил в ответ брат управляющего строительной компании Веселухи. – Что-то вы потерялись, благодетель вы наш. Не звоните, не являетесь самолично… Жду-жду от вас приглашения на освящение, а от вас – молчание. Вроде как договаривались в ближайшее же время, а уж четыре дня минуло…

– Как же… – Большов просто-таки опешил от таких слов отца Викентия. – Как же, простите… Вы ведь приболели, по моим сведеньям…

– Да нет, здоров, слава богу! – заверил священнослужитель Большова. – Не знаю, кто уж вам такую весть принес. Так что же? Когда мне подъезжать? У меня сегодня в три часа есть свободное время.

– Как – в три часа? – правый глаз Анатолия Семеновича дернулся в тике. – Вы деньги от меня получили? – Большов решил задать вопрос прямо и без обиняков. – Вы ведь вместо себя отца Селивания послали. Он все таинство, или как там это у вас действо называется, провел. Я ему деньги за услуги хорошие дал и еще пожертвовал на строительство часовенки. Немало пожертвовал. Хватит ли?

– Ничего не понимаю, – испуганно ответил отец Викентий. – Какие деньги? Какой отец Селиваний? Я никого не посылал. Я от вас лично звонка ждал, как и договаривались. Что значит – дали деньги за услуги?

Вопросы отца Викентия так и лились горячей лавой в ухо Большова, и чем больше было этих вопросов, тем сильнее разливался жар по его телу, пока Анатолий Семенович не начал гореть, как в адском пламени. Он уже понял, что его сейчас хватит удар, если он не прекратит поток этих вопросов и не ответит.

– Как так ка-какие деньги?! – не выдержав, заорал он, заикаясь, в трубку. – Я кучу бабла отвалил твоему засланному казачку, а ты спрашиваешь, какие деньги?!

– Не орите так громко, – после долгого молчания ответствовал ему батюшка. – Смирение, сын мой, еще никому не повредило. Здоровее будет не только душа, но и тело. Я повторюсь – я никого не посылал. Да и не знаком мне никакой отец Селиваний. Нет у меня такого священника! По всей видимости, вас, Анатолий Семенович, ввел в заблуждение приспешник сатаны и, обманув вас, прихватил ваши… – Отец Викентий сделал паузу и уточнил: – Наши с вами деньги. Надо бы в полицию заявить, – посоветовал он на прощание и, более не говоря ни слова, отключил связь.

У Большова потемнело в глазах, и он едва не упал. «Так и до инфаркта недалеко, – подумал он, нащупал у себя за спиной кресло и сел в него. – Нужно успокоиться, а потом… А что потом? Потом придется звонить Орлову и спрашивать у него, кто из их ведомства быстро и оперативно сможет разыскать этого попа с моими деньгами…»

– О боже! За что мне все это? – вопросил в пространство Анатолий Степанович.

Впрочем, ответ на этот вопрос он знал. Вот только не нравился ему этот честный ответ. А потому он решил больше не взывать ко Всевышнему понапрасну и, промаявшись еще одну ночь без сна, достал из своего письменного стола записную книжку, чтобы найти в ней номер телефона Петра Николаевича Орлова – генерала Главного управления уголовного розыска России.

6

Подполковник Гуров, находившийся у себя в кабинете на Житной, изнывал от июньской жары и чувствовал себя не лучше мухи, застрявшей в липкой летней паутине. Мысли вяло текли у него в голове, образовываясь в какие-то фразы, но жара не позволяла сосредоточиться на документах, которые уже давно нужно было привести в порядок. Начальство в лице генерала Орлова начинало уже не просто намекать Льву Ивановичу о его служебных обязанностях, а требовать открытым текстом оформить все дела должным образом.

Бумажной работы, в основном бесполезной, у любого оперативника всегда хватает. Нет, конечно же, Лев Иванович понимал, что нужно было хоть как-то оформлять и разные агентурные донесения, и наблюдения, и прочие результаты оперативно-разыскной работы. Но вот выводы… Кому они нужны, его выводы? Все равно следователь будет строить дело не на них, а на фактах, которые он, Гуров, ему раздобудет. Но порядок есть порядок, и хочется тебе эти выводы писать или нет – никто тебя, простого оперативника, не спрашивает, но зато требует, чтобы написаны они были по всей полагающейся им форме. Даже если ты – полковник и «важняк».

Все – и городская духота (от которой не спасал даже настольный вентилятор), и тягучие мысли, и необходимость бумажной работы навевали на полковника скуку и лень. А поэтому Гуров больше сидел и думал о рыбалке, о скором отпуске – о чем угодно, но только не о выводах и агентурных донесениях. Вдруг в кабинет быстрым шагом вошел его напарник и единомышленник Станислав Крячко. Лев Иванович встрепенулся и потянулся, расправляя затекшие от долгого неподвижного сидения плечи, спину и поясницу, и угрюмо ответил на бодрое приветствие друга:

– Как тебе, Станислав Васильевич, удается в любую погоду оставаться бодрым и активным? Я тут с самого утра сижу и никак не могу сосредоточиться и понять, что же я тут такого понаписал в агентурной записке, согласно устному сообщению своего агента Васьки Шмаровоза, а ты ласточкой летаешь в такую жару, и тебе хоть бы что – свеж как роза в майский день.

Крячко рассмеялся и бодро ответил:

– А оттого я и весел, и бодр, Лев Иванович, что не сижу в душном кабинете, а бегаю, как тот верблюд из анекдота. И чем быстрее бегу, тем бодрее ветерок обвивает – мне и хорошо, прохладно.

– Смотри, не замерзни, – с досадой буркнул Гуров. А досадно ему было из-за того, что Крячко легче него переносил и жару летом, и холод зимой. Такой уж у него был организм, у этого гуровского напарника и друга.

– Не кипятись, Гуров, я тебя сейчас утешать буду, – пообещал другу Крячко и сел за свой стол, предварительно бросив на него папку с какими-то бумагами. – Помнишь ли ты, что у моей Наташи в этом месяце день рождения, или от жары у тебя совсем все мысли и память расплавились?

Гуров в задумчивости почесал затылок:

– Вроде бы как Маша мне что-то такое говорила на днях…

– Ну, хоть Маша у тебя пока еще провалами памяти не страдает, – хохотнул Крячко. – А потому уже в следующее воскресенье мы приглашаем вас, уважаемый Лев Иванович, с супругой естественно, к нам на дачку на шашлычок и коньячок, как это принято сейчас говорить.

– Крячко, пить в такую жару коньяк – это значит приблизить себя к инсульту, – наставительным голосом изрек полковник Гуров. – Хотя дачка – это хорошо. Мы вот с Марией все никак не соберемся…

Лев Иванович не договорил, потому что к ним в кабинет словно цунами ворвался оперуполномоченный Центрального района столицы Иван Береговой по прозвищу Умереть – не встать. Прозвища у оперов – дело обычное, и давались они чаще всего или по фамилии оперуполномоченного, или по какой-либо особенности внешности или характера оного. Особенностью Берегового была его привычка вставлять в свою и без того заковыристую речь выражение «умереть – не встать».

В глаза, конечно же, Берегового так никто не называл. Не принято называть коллег по прозвищу прямо в лицо. Не бандюганы ведь все-таки, а оперативники. Это только в разных криминальных шайках воры друг друга по кличкам называют, а тут вам не «хаза» и не «малина» какая-нибудь, а серьезное государственное правовое учреждение. Но сам Иван о своем прозвище, конечно же, знал и не обижался, если кто-нибудь обзывал его таким словосочетанием. Потому как честно признавал за собой такую филологическую привычку применять выражение «умереть – не встать» и по поводу, и без повода.

– Приветствую вас, коллеги! – пробасил гулким гласом матерого попа на клиросе Иван Береговой. Дед его по маме когда-то и вправду был служителем церкви и даже пел в церковном хоре. Густой бас и солидную поповскую фигуру Береговой получил в наследство именно от него – от деда. – Умереть – не встать, сколько дней и смен я у вас тут не бывал!

– Так кто ж тебе не дает, Иван Станиславович, – поздоровался за руку с Береговым Крячко. – Заскакивал бы почаще.

– Мы гостям завсегда рады, – поддержал приятеля Гуров, тоже протягивая руку коллеге.

– Так ведь дела не дают! Дела, чтоб их… – посетовал капитан Береговой. – Вот если бы не они, родные, так я, пожалуй, и сейчас бы до вас не добрался.

– Что-то ты сам в своих противоречиях запутался, Иван Станиславович, – с прищуром посмотрел на капитана Гуров. – То дела не дают тебе к нам завернуть на огонек, а то дела и привели…

– Так оно и есть, умереть – не встать! – хлопнул себя по полным ляжкам капитан и, плюхнувшись на стул рядом со столом Гурова, достал платок, которым и вытер обильно бегущий пот у себя со лба. – Я тут совсем запарился с одним дельцем, Лев Иванович. Может, подскажешь чего путного. Я на это дело бы и плюнул сам-то, и в стол его задвинул. Тут и без него всякого криминала хватает – и убийство висит, и пара краж нераскрытых… Ну а тут… Ой, тут такая хохма, – неожиданно рассмеялся Береговой, – что грех вообще таким делом серьезно заниматься. Но! – Становясь серьезным, капитан поднял указательный палец вверх и добавил: – Сами знаете, что начальство, если дело касается больших денег, будет трясти из нас, работяг, душу, пока мы это дело не раскроем. Вот и у меня такой казус, умереть – не встать! Уже месяц топчусь на месте и никак не могу на след напасть. По всем моим агентурным каналам тишина. И путных свидетелей нет ни одного.

– Да ты не тяни, Иван Станиславович, пса за хвост. – Крячко, заинтересовавшись, взял стул и тоже подсел к гуровскому столу. – Давай, рассказывай свою неразрешенную хохму.

– Ага, – Береговой поерзал на стуле, устраиваясь поудобней и вымолвил: – В общем, умереть – не встать, пришли ко мне примерно месяц назад две девицы, молоденькие. Потом, когда я их показания записывал, выяснилось, что потерпевшей вообще двадцать три года. А ее подружка так младше еще на год. Но дело не в их молодости, умереть – не встать, – покачал головой Береговой. – Они, оказывается, пришли писать заявление о том, что стали жертвами мошенничества. Вернее, стала только одна из них. Она замужем за неким дельцом Сакуровым Олегом Яковлевичем. Мужику сорок пять лет, значит, а его жене, умереть – не встать, двадцать три!

– Ну, такими браками сегодня никого не удивишь, – протянул Крячко. – Вот у одного моего…

– Станислав, давай свою историю ты потом расскажешь, – прервал приятеля Гуров. – Видишь, человек по делу пришел.

– Ладно, ладно, молчу, – сказал Крячко и обратился к Береговому: – Прости, Иван Станиславович, что перебил. Рассказывай дальше.

– Ага, так я и говорю, умереть – не встать, – кивнул капитан. – Потерпевшая, гражданка Сакурова Людмила, рассказала мне такую историю. Она с подругой Антониной Филатовой сидела в ресторане при фитнес-клубе и активно обсуждала, что бы такое необычное подарить своему супругу Олегу на его сорокапятилетие. Денег у дамочки куры не клюют, а ума не на грош. Муж, по своей глупости, даже совместный с ней счет открыл в банке. Ну, чтобы она в случае чего могла туда свою наманикюренную лапку запустить и на модные шмотки, колечки, брошки оттуда тянуть. Но понемногу. Такая у них была договоренность между собой. Ну, умереть – не встать! – осуждающе покачал головой капитан и продолжил: – Девушка же – в столицу она прибыла из какой-то деревни, не буду врать какой, не помню, помню только, что из Саратовской области – с большими деньгами дел никогда не имела, но сами деньги иметь всегда хотела. Где уж он ее нашел, такую? – снова покачал головой Береговой.

– Обычно их находят либо в дорогих ресторанах, где они официантками пристраиваются, или в стрип-барах с шестов снимают, – со знанием темы заявил Крячко.

– Не скажи, Станислав, – возразил Гуров. – Она могла быть и простой студенткой…

– Ага, простой, – хмыкнул Береговой. – Ты, Лев Иванович, где живешь, умереть – не встать? Правильно – в Москве. Где ты в Москве видел простую студентку, которая из какой-то, умереть – не встать, занюханной деревеньки к нам приехала? Вот то-то! Так что Станислав Васильевич прав. Я у потерпевшей спрашивал, где она, мол, со своим супругом познакомилась? Говорит, что в ресторане его обслуживала…

– Да и ладно, бог с ним, со знакомством, – махнул рукой Гуров. – Рассказывай свою беду дальше.

Помолчав и чему-то загадочно улыбнувшись, капитан Береговой продолжил рассказывать:

– Не знаю, уж как так громко эти подружки свою проблему обсуждали, но, по их словам, подошла к ним официантка, которая их обслуживала, и говорит: могу, мол, помочь вам с необычным подарком. Есть у меня дядя в институте астрономии при Академии наук, он академик какой-то там геологии, и у них метеоритов в коллекции института – хоть лопатой греби. Чем вам не шикарный подарок для мужа, у которого все уже и так есть? Ну, умереть – не встать! – покрутил в недоумении головой оперуполномоченный.

– И дай-ка я угадаю, – усмехнулся Крячко. – Эти две девахи клюнули и заглотили наживку! – Он обратился к Гурову: – Видал, Лев Иванович, какие подарки нужно любимым дарить! Звезд с неба не жалко!

– Правда, что ли? – недоверчиво хмурясь, спросил Гуров у Берегового. – Что, реально можно метеорит купить? Ерунда какая-то. Зачем этот небесный булыжник кому-то нужен?

– Да, оказывается, что нужен, умереть – не встать! – сказал Береговой. – Я тут выяснял и все такое… В этой области целое сообщество коллекционеров в разных странах образовалось. Люди реально просто балдеют от таких камней и платят за них порой очень даже большие деньги! Ну, умереть – не встать! Так знаете, сколько эта дамочка, а вернее, потерпевшая, отстегнула за сей предмет? Кстати, я это вещественное доказательство с собой прихватил. Еле у следователя выпросил. Тяжелый, каменюка! Сейчас покажу…

Опер полез в сумку и вынул из нее коробку, которая, судя по тому, как он ее держал в руке, была тяжеловата. Брякнув коробку на стол, он открыл ее, и глазам Гурова и Крячко предстал камень.

– Интересная у него форма, – Гуров взял камень и, не вынимая его из коробки, повертел, рассматривая со всех сторон. – Ты, кстати, так и не сказал, Иван Станиславович, сколько стоит это удовольствие.

– Умереть – не встать, вы не поверите! – Береговой хлопнул ладонями по коленям. – Миллион рублей!

– Сколько?!! – хором воскликнули Крячко и Гуров. Лев Иванович от удивления даже чуть коробку из рук не выронил.

– Ничего себе – подарок любимому мужу на юбилей! – восхитился Станислав Васильевич. – Чего с ним делать-то? В шкафчик положить? – почесал он недоуменно в затылке.

– Лично мне такой подарок и даром не нужен, – кивнул, соглашаясь с напарником, Гуров. – Для грузила тяжеловат будет. Никакой пользы от такого подарка. – И он спросил у капитана: – Я так понимаю, что это ненастоящий метеорит. Иначе из-за чего бы тогда весь сыр-бор?

– Правильно понимаешь, Лев Иванович. Умереть – не встать! Как есть ненастоящий! – подтвердил Береговой.

А потом рассказал Гурову и Крячко все подробности истории с метеоритом, которые он узнал от потерпевшей Людмилы Сакуровой и слова которой, по крайней мере, разговор с официанткой, подтвердила ее подружка – Антонина Филатова.

– И вот я целый месяц бегаю и пытаюсь выяснить, что это за официантка и какова ее связь с профессором, тьфу, с академиком, как его там… – опер Береговой поднял глаза к потолку, вспоминая, но потом махнул рукой и полез за блокнотом. – Умереть – не встать, память стала совсем никудышная, – посетовал он. – Вот, нашел! Академик Афанасий Меркурьевич Бохвалов! Ну и имечко, умереть – не встать! А ведь, что интересно, такой академик в институте астрономии действительно есть! Только вот никаких племянниц по имени Светлана у него нет, и никаких метеоритов из институтской лабораторной коллекции он не выносил и никому не продавал. И вообще, умереть – не встать, он так возмущался таким к нему подозрением и вызовом ко мне в кабинет, что его крики до начальства долетели. В общем…

– В общем, для тебя, Иван Станиславович, теперь раскрыть это дело – значит восстановить доброе имя нашей науки, – закончил за него Гуров. – Правильно я понимаю?

– А то, умереть – не встать! – с благодарностью подтвердил Береговой. – Но ведь что самое смешное во всей этой истории! – раскатистым басом расхохотался капитан, вытирая со лба обильный пот.

– А что, есть еще что-то более веселое, чем продажа булыжника за миллион рублей? – Крячко, предвкушая новую хохму, даже встал со стула и, присев на краешек гуровского стола, наклонился к Береговому поближе. – Ну-ка, ну-ка, потешь нас, Иван Станиславович. Давненько у нас ничего такого интересного не случалось.

– Станислав, слезь с моего стола, – рассмеялся Гуров. – Он тебя не выдержит, а мне на нем еще документацию не один год заполнять. Вот отниму у тебя твой стол…

– Я понял свою ошибку, Лев Иванович, – Крячко слез со стола и сел на стул. – Не томи душу, рассказывай, – обратился он к Береговому.

Тот снова полез в свою сумку и вынул из нее сложенный вчетверо листок бумаги, торжественно его развернул и положил на стол.

– Вот! Умереть – не встать! – объявил он и довольный посмотрел на Крячко и Гурова.

Оба в недоумении уставились на рисунок, а потом Гуров непонимающе спросил:

– И что? Антон Павлович выполнен не профессионалом, но узнаваем вполне.

– Угу, – подтвердил слова Гурова и Крячко, внимательно рассмотревший рисунок, и снова посмотрел на капитана Берегового.

– Да, умереть – не встать! Этот рисунок сделан моим напарником по рассказу потерпевшей, которая таким вот образом, – опер постучал толстым и коротким пальцем по рисунку, – описала академика Бохвалова!

– А настоящий академик совсем не похож на Антона Павловича Чехова. Я правильно понимаю? – спросил Гуров.

– Точно! Умереть – не встать! – подтвердил Береговой. – Она, эта горе-потерпевшая, его и не опознала даже, когда он мимо нее в мой кабинет проходил для беседы. – Так вот, я тут с ног уже сбился искать и официантку Светочку, и ее дядюшку, а начальство давит и стыдит. Помогайте, братцы, без вас я не справлюсь.

– Поможем коллеге? – спросил Гуров у Крячко.

– Да уж, конечно, надо помочь, – кивнул Станислав Васильевич. – Ведь такой интересный случай! Как не помочь!

– Ну, умереть – не встать! Вот спасибо! – обрадовался Береговой. – Век буду помнить. А то зашиваюсь. Все другие дела забросил, а их столько навалилось, что не продохнуть! А это дело у меня вот где! – он ткнул себя двумя пальцами в горло, показывая, как его это дело уже достало. – Умереть – не встать! Так я вам тут все данные в папочке оставлю, почитаете. Если что, звоните, я всегда на связи.

7

– Хороший он человек, этот наш Умереть – не встать! – посмеиваясь после ухода Берегового, сказал Гуров. – Вот мы с тобой, Станислав, сколько лет его уже знаем? Лет семнадцать-восемнадцать? И всегда Иван Станиславович за каждое свое дело как в первый раз берется! Всегда с энтузиазмом молодого и необстрелянного опера работает. Это сколько же в нем энергии и веры в свое дело! Веры в то, что пользу он всем людям приносит, что нужна его работа другим-то! Уважаю я таких людей, а значит, и помогать готов, когда во мне у них нужда есть.

– Согласен с тобой по всем статьям, Лев Иванович, – согласился Крячко с другом. – Хорошему человеку всегда помочь с удовольствием хочется. Так что стряхни с себя всю негу и посмотри все, что он там принес, а я за кофейком сгоняю.

– Какой кофеек в такую-то жару! – простонал Гуров. – Нет уж, уволь меня от такого садизма над организмом, Станислав Васильевич. Купи мне лучше минералочки холодной.

– Ну, минералочки так минералочки, – добродушно отозвался Крячко. – А я так кофейку попью. Чтобы бодрость в такую жару не утратить! – сказал он и вышел из кабинета.

Гуров отодвинул подальше свою ненавистную бумажную работу и с удовольствием принялся изучать принесенные Береговым документы. Читал и, качая головой, смеялся в особо смешных местах, дивясь человеческой глупости и наивности.

Крячко вернулся в кабинет буквально через десять минут. Без кофе, но с минералкой.

– Пей свою водичку, – сказал он, ставя перед Львом Ивановичем запотевшую бутылку. – И бросай береговские бумаги, нас с тобой наш любимый начальник к себе вызывает.

– А где ты его нашел? – удивился Гуров. – Мне он не звонил…

– Так у тебя опять, наверное, телефон разряжен, – фыркнул Крячко. – Из-за этого твоя Маша мне звонит даже чаще, чем тебе, и про твои дела спрашивает. А на мой вопрос, почему тебе…

– Все понял, – прервал товарища Лев Иванович. – Можешь дальше не причитать. Что у тебя за привычка из всякой мелочи трагедию устраивать? Ну, позвонила тебе Маша пару раз…

– Ладно, Лев Иванович, не ворчи, как дед старый, – сказал Крячко. – Пошли-ка к Петру Николаевичу. Мне Верочка позвонила и обрадовала. Сказала, чтоб в течение пятнадцати минут были у начальства…

* * *

Генерал Петр Николаевич Орлов принял их сдержанно и даже по-деловому, что давно с ним не случалось.

– Садитесь, Лев Иванович и Станислав Васильевич, не стойте на пороге – примета плохая.

– Давно ли ты в приметы начал верить, Петр Николаевич? – попробовал пошутить Крячко.

– С сегодняшнего дня, – буркнул Орлов. – Вот как только встал сегодня утром не с той ноги, так и начал. Когда тебе настроение еще с вечера портят дурацкими звонками, так и в черта лысого верить начнешь.

Гуров и Крячко переглянулись. Такая манера генерала – говорить с ними подобными эпитетами и интонациями – была для них непривычна и удивительна. Орлов был для них не просто начальником, но другом и товарищем, с которым они прошли и огонь, и воду, и медные трубы.

– Что случилось-то, Петр Николаевич? – нахмурился Гуров. – Говори уж прямо, в чем мы провинились, и дело с концом. Если ты про бумаги, так я над ними работаю, в порядок привожу…

– Да вы тут ни при чем вовсе, – с досадой махнул рукой генерал. – Тут дело в другом. Позвонил мне еще вчера вечером сын моего старого друга и товарища еще по школьным годам и рассказал очень некрасивую историю. Он, этот самый сын – предприниматель, и, значит, затеял строительство большого магазина. Ну, или как там они сейчас называются – торгово-развлекательного центра. Фундамент, по его словам, уже заложили, и он захотел его освятить. Ну, сами знаете, все эти штуки церковные сейчас в моде. Все подряд освящают…

Орлов немного помолчал и поскреб в задумчивости чисто выбритый подбородок.

– Ну да ладно, это личное дело каждого. Так вот, у Анатолия, сына моего друга-сотоварища, есть хороший знакомый, он же управляющий стройкой этого центра. Его родной брат служит настоятелем в храме. Уж точно не скажу, в каком именно храме, это вы потом сами выясняйте. Так вот, договорились Анатолий и этот служитель Божий, что батюшка приедет и освятит фундамент будущего мегамаркета. Вроде бы как чин-чинарем договорились, только вот точный срок мероприятия не обговорили. А через пару дней после договоренности прибыл к Анатолию некий священник и заявил, что отец настоятель самолично прибыть не смогут, мол, приболели, а посему весь процесс освящения возьмет на себя он – помощник отца настоятеля. Толик человек неглупый, но наивный. Это я вам слова его отца привожу, чтобы вы знали, – пояснил генерал. – Я-то сам Анатолия мало знаю, поэтому судить о его характере не буду. Правда, слышал от других, что он мужик жуликоватый и ушлый, не в пример своему родителю. Ну, да это опять же с чужих слов.

– Петр Николаевич, – прервал рассуждения начальника нетерпеливый Крячко. – Я так понял, что поп этот, то есть священник, липовым оказался. И теперь денежки этого Анатолия тю-тю.

– Правильно понял, – подтвердил Орлов. – Я бы на такое дело и внимание ваше не стал бы обращать. Вы у меня в отделе не одни умные опера. Только вот кроме денег, что положены были священнику за его услуги, Анатолий на радостях и от щедрот своей души дополнительно отвалил… – генерал откашлялся. – Прошу прощения, неправильно выразился – пожертвовал на строительство очередной часовни в Москве или еще где-то там, не знаю, уж где у них нужда есть ее ставить. И деньги дал немалые – полмиллиона долларов. Так-то!

– Сколько?! – не поверили своим ушам Гуров и Крячко, потом переглянулись между собой, и Гуров сказал:

– Да уж, полмиллиона зеленых – это побольше нашего-то рублевого миллиона будет.

– Да-а-а… – протянул, соглашаясь с ним, Крячко.

– Вы к чему это сравнение тут привели? – подозрительно посмотрел на них начальник. – Знаю я вас! Просто так вы такие вещи вслух в моем кабинете не стали бы говорить, – погрозил он подчиненным пальцем. – Ну-ка, давайте выкладывайте все начистоту.

Гуров рассказал Орлову занимательную историю с метеоритом и о просьбе оперуполномоченного из Центрального района помочь ему с расследованием. Только вот Орлов ничего занимательного в этой истории не нашел. Нахмурившись и заложив руки за спину, он молча прошелся по кабинету, словно что-то обдумывая, а потом, повернувшись к Крячко и Гурову, сказал:

– Ну что, бравы ребятушки, значит, поступим так. Придется вам эти два дела о мошенничестве расследовать со всей серьезностью и скоростью, на какую вы только способны. Почему-то сдается мне, что таких дел вы можете еще не одно набрать к себе в производство.

– Почему это вы так думаете? – удивился Крячко, испугавшись, что Орлов может оказаться прав.

– А потому, что мой нюх сыщика мне это подсказывает, – безапелляционно заявил генерал. – И в той, и в другой истории работала пара жуликов – мужчина и женщина.

– Как пара? – усомнился Гуров. – Священник вроде один был!

– Это я вам просто еще не все подробности сообщил, – хмыкнул Орлов. – Со священником еще его матушка приехала. Она ему там и подпевала, и за рулем машины, в которой они приехали, сидела…

– Фьюить! – присвистнул Крячко.

– Не свисти в кабинете. Денег не будет, – хмуро одернул Станислава начальник.

– У кого-то их уже нет, – усмехнулся Гуров. – Досвистелись. Давайте сюда ваши подробности, Петр Николаевич. Будем думать, что с ними делать.

8

Всю дорогу до кабинета Крячко молчал и только таинственно ухмылялся. Гуров же, наблюдая за ним исподтишка и видя, что напарник пребывает в задумчивости, не мешал ему, но когда они вошли в кабинет, не выдержал и спросил:

– Ну и что ты по поводу всего этого думаешь, Станислав? Какие-то мысли и соображения по поводу направления и действий расследования имеются?

– Ты по поводу аферы с освящением? – покосился на Гурова Крячко, подходя к его столу и забирая с него папочку с бумагами, которые принес Береговой. – Я так думаю, Лев Иванович, что нужно нам с тобой разделиться. Я, чур, беру на себя миссию расследовать дело с метеоритом. Оно повеселее будет, чем с церковниками возиться.

– Да мне без разницы, – махнул Гуров рукой, – бери что хочешь. – Он подошел к небольшой карте города, которая висела на стене в их общем кабинете, и, глядя на нее, проговорил: – Я не к тому спросил. Понятное дело, что обе аферы – разные, а потому и разрабатывать их будем каждую отдельно. Но вот как ты думаешь – прав ли был Петр Николаевич, когда намекнул, что эти два дела могут быть как-то связаны между собой?

– Чего не знаю, того не знаю, – в задумчивости почесал в затылке Крячко. – Оснований не доверять интуиции нашего начальства у меня нет. Но я так думаю, что с выводами торопиться пока рановато. Информации не хватает. На основании двух дел такие серьезные выводы не строятся. Нужно будет еще покопаться. К тому же… – Крячко немного помолчал. – К тому же почерк, как мне кажется, у дел разный.

– Согласен, – кивнул Гуров. – Информации у нас пока что маловато. Единственное, что объединяет эти два дела – это то, что мошенники действовали в паре мужчина – женщина. Но так ведь таких пар на всю Москву может быть не один десяток. А посему…

– А посему начну-ка я с того, что изучу подробно все то, что нарыл Береговой. Ты, Лев Иванович, все прочел? – Крячко указал на папку с копиями.

– Не успел еще, – ответил Гуров, отходя от карты Москвы. – Теперь уж ты сам разбирайся, что наш друг Иван Станиславович наскреб за месяц. А я займусь звонками и первым делом вызову к себе потерпевшего-мецената, чтоб его… Ну вот что за люди, право слово! – Гуров с досадой хлопнул ладонью по столу. – Вот есть у тебя деньги, хочешь ты дело доброе сделать… Так ты переведи эти деньги с одного счета на другой и живи себе дальше спокойно. Нет, нужно было свои бабки снять и преподнести в виде наличности! Вот, мол, какой я крутой и какими деньжищами ворочаю! – Гуров махнул рукой. – Мало таких дураков учить. Их сажать пора. Без всякого сострадания и надолго. Иначе никак не поумнеют.

– Ну, это ты круто взял, Лев Иванович, – рассмеялся Крячко. – Эдак мы половину страны пересажаем, а другую половину их стеречь заставим. А кто на благо государства трудиться будет?

Гуров вздохнул и ничего не ответил. Он был погружен в свои мысли. И эти мысли были у него совсем невеселыми. «Оно, конечно же, все так, – рассуждал полковник. – И Крячко прав – всех дураков сажать нет смысла. Но ведь и жить с ними рядом как-то неловко».

Не то чтобы Льву Ивановичу не нравился щедрый жест Анатолия Семеновича Большова – пожертвовать на строительство храма, но у Гурова на этот счет было свое личное мнение. Он считал, что уж коли хочется тебе сделать доброе дело, так построй лучше какую-нибудь больницу за свои кровные, разбей парк в городе или отдай деньги в какой-нибудь центр по изучению рака и борьбы с ним. На худой конец – помоги вылечить ребенка от серьезной болезни. А отдавать вот так просто миллионы на строительство очередного храма… Их уже столько настроили, что ходить туда некому. Народу верующего на один квадратный метр меньше, чем на ту же территорию храмов и часовен понастроено.

Вот в таком угрюмо-задумчивом, можно сказать, настроении и пребывал Лев Иванович, когда набирал номер телефона Большова.

– Анатолий Семенович? Вас беспокоит старший оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД России полковник Гуров. Как вы уже, наверно, поняли, Петр Николаевич Орлов поручил мне заняться расследованием вашего дела. Поэтому мне бы хотелось побеседовать с вами и узнать лично от вас все подробности произошедшего. Когда вы сможете подъехать ко мне для разговора?

Гуров внимательно выслушал то, что ему говорит собеседник, и ответил:

– Я, конечно же, мог бы и сам приехать к вам в офис. Но нужно будет выполнить некоторые формальности. Например, составить фоторобот преступника с ваших слов. А это могут сделать только специалисты из нашего отдела. Поэтому…

Гуров снова замолчал. По его лицу пробежала тень. По всей видимости, ему не очень нравилось то, что он слышал.

– Нет уж, – наконец с едва сдерживаемым раздражением произнес он в трубку. – Если вы хотите, чтобы ваше дело продвигалось быстро и мы нашли ваши деньги, вы должны не позднее завтрашнего утра быть у меня. Если вы что-то не понимаете, советую задать вопросы генералу Орлову, и он вам все доходчиво разъяснит. – Гуров снова немного помолчал и, кивнув, соглашаясь с невидимым собеседником, произнес: – Вот и замечательно, Анатолий Семенович. Значит, договорились. Завтра в девять ноль-ноль у меня в кабинете. Дежурный на входе вас проводит.

Гуров отключил связь и облегченно вздохнул.

– Представляешь, Станислав Васильевич, – сыщик хмыкнул и в недоумении покрутил головой. – Этот Большов только что вызывал меня к себе в кабинет. Не приглашал, а вызывал! Словно это я – потерпевший, а он – следователь. Вот ведь народ!

Крячко, увлеченный изучением документов, не ответил, и Гуров снова подошел к карте Москвы и стал в задумчивости на нее смотреть.

– Чего ты там интересного увидал, Лев Иванович? – поднял голову от бумаг Крячко.

– Да вот смотрю и думаю, – почесал подбородок Гуров. – Твой метеорит втюхали в Центральном округе на Пятницкой в мае месяце. То священнодейство, которое я расследую, произошло в Марьино в июне. Это, конечно же, ни о чем не говорит. У нас по всей Москве наверняка каждый день разные мошенничества случаются… Правда, я давно уже не слышал о таких крупных аферах… Знаешь, а съезжу-ка я в Главное управление внутренних дел Москвы, на Петровку. Туда вся информация по городу стекается. Хочу посмотреть, случались ли похожие на наши два случая аферы за последний год.

– Лев Иванович! – хмыкнул Крячко. – В Москве за последний год столько всяких афер было! Что ты имеешь в виду под словосочетанием «похожие на наши случаи»? Ты где-то видишь похожесть?

– Теперь вижу, – утвердительно кивнул Гуров. – Во-первых, оба жульничества были проведены в короткий срок – один-два дня, и дело сделано. Хотя ты можешь возразить, что в принципе все аферисты быстро стараются все свои дела обстряпать, но тут-то наличка присутствует, а не перевод денег со счета на счет, и суммы сняты очень даже не маленькие.

– Да, как я понял по отчетам Берегового, – Крячко ткнул пальцем в документы, которые изучал. – Эта Людочка-Люсенька не сразу им деньги-то передала за камушек, а только на следующий день.

– Да, жулики с ней два дня валандались, – согласился Гуров. – Сначала договорились, потом дали клиенту время созреть и снять деньги, а сами тем временем подготовили камень, придав ему надлежащий «товарный» вид. Тут как раз все более-менее понятно. Но вот откуда они узнали, что тот же Большов уже снял деньги и собирается отдать их отцу Викентию? Ну да ладно, это мы потом выясним.

– Так в чем схожесть-то? – насмешливо спросил Крячко. – Разве что в том, что в обоих случаях, как и указал наш генерал, работала пара. Нет, Лев Иванович, информации у нас все-таки еще маловато, чтобы говорить о какой-то схожести.

– И все-таки, все-таки! – решительно возразил Гуров. – Работать напрямую с клиентом вот так открыто – это для любого жулика весьма опасно. Это ведь тебе не по телефону голос изменить. А напрямую контактировать – это значит дать возможность лоху увидеть твою физиономию и описать ее полиции во всех подробностях. Тут не все так просто… Чую, не простые аферисты работают, а с подвохом. А раз с подвохом, то именно этот подвох и нужно искать. И притом искать по всем округам и районам. А насчет похожести – это уж я на месте определюсь.

– А давай-ка я с тобой поеду, – предложил Крячко. – Там в журналах записей тьма-тьмущая, и будешь ты с ними сидеть до морковкина заговенья один-то. Вдвоем сподручней. Выпишем более-менее подходящие случаи, а потом будем трясти подробности уже со следователей, в чьей разработке эти дела будут находиться.

– Ну что ж, поедем, – согласился Гуров. – Вдвоем и вправду быстрее получится.

Крячко собрал бумаги Берегового снова в папку, убрал ее в сейф и вместе с Гуровым отправился на Петровку, 38, где они и решили просидеть все оставшееся до конца смены время, изучая книги учета происшествий за последний год.

9

Какое-то время они сидели молча и сосредоточенно искали каждый в своей книге подходящую, по их мнению, аферу. Крячко взял себе книгу за прошлый год, а Гуров просматривал сводку происшествий с января нынешнего. Внезапно Владислав толкнул Льва Ивановича локтем в бок.

– Слушай, я тут про интересную аферу вычитал. Как ты думаешь, подходит она под наш случай или нет?

– Зачитывай, – дал добро Гуров.

– Некий молодой двадцатипятилетний предприниматель из Казахстана Карабедыев приехал в Москву по делам своей фирмы и решил снять местную проститутку…

– Постой, постой, – прервал Лев Иванович Крячко. – Дальше можешь не читать. Таких афер в Москве пруд пруди и карасей разводи. Не пойдет.

– Ну, вот ты прям так сразу и решил, что не пойдет, – с досадой проговорил Станислав. – Но чует мое сыщицкое нутро, что тут нужно покопать. Позвоню-ка я следователям и все узнаю.

Крячко вышел в коридор и вернулся довольный.

– Вижу, что поймал карасика, – взглянув на его довольную физиономию, констатировал Гуров. – Давай, выкладывай, что узнал.

– Если честно, то до сих пор не знаю, подойдет нам этот развод или нет, но выстроен он просто шикарно. Так вот, я тебе уже говорил, что приезжий Карабедыев В.А. захотел снять у нас в Москве девицу. А где их тут у нас обычно берут, он не знал и решил, что девушка по вызову будет самое «то» для него. Набрел на некий сайт в интернете, где ему предлагали не простой товар, а элитный. Он и решил оторваться по полной, благо деньги были. Выбранная кандидатка, пообщавшись с нашим казахским гостем по телефону, согласилась выехать к нему в гостиницу. Ну вот чем он думал, Лев Иванович! – с восхищением в голосе от такой глупости гражданина сопредельного государства прокомментировал Крячко. – Ведь есть же общие правила, что в гостиницах такие фривольности, как проститутки, в номер не допускаются!

– Наивный ты человек, – возразил Гуров. – Все будет зависеть от того, сколько ты заплатишь администратору, чтобы он не увидел, как девица поднимется в номер. Правила существуют для того, чтобы их нарушать. Разве ты не знал? – Гуров насмешливо посмотрел на напарника.

– Шутишь? – Станислав покосился на друга.

– Нисколько. Таких нарушений – целая куча, и не только по Москве. Да и ладно, читай, что там дальше было.

– А дальше, – Крячко снова уткнулся в толстую книгу учета, – дама запросила аванс, плюс гарантию своей безопасности в денежном эквиваленте, затем – на проезд в такси и, естественно, на взятку администратору, как ты и говорил.

– Ну вот, я опять оказался прав, – отозвался Гуров. – И что наш предприниматель? Сколько он им перевел?

– Двести тысяч рубликов как с куста. Но это ведь еще не весь концерт! Этот, кхм, потерпевший стал ждать дамочку и, так ее и не дождавшись, снова начал ей звонить. Но на этот раз ответил ему мужчина и заявил, что он якобы хозяин фирмы по оказанию эскорт-услуг и не понимает, чего клиент от него хочет. Потерпевший все ему рассказал, и мужчина сказал, что сейчас все выяснит и перезвонит.

– Не перезвонил?

– Да нет, перезвонил и сказал, что тот счет, на который были переведены деньги, оказался заблокированным. Но девушка об этом не знала и решила, что ее хотят кинуть. Поэтому и не приехала. Теперь, когда все выяснилось, она готова выехать, но для разблокировки счета нужно выслать на другой счет такую же сумму. Иначе клиенту, мол, своих денег не видать, а заодно не видать и самих услуг. Парень, недолго думая, отправил еще раз кругленькую сумму – на другой счет.

Гуров рассмеялся:

– Дай угадаю. Ни девицы, ни денег гражданин из Казахстана так и не дождался.

– Более того! – вторя Гурову, рассмеялся Крячко. – После того как деньги были отправлены, ему снова позвонил тот самый мужик и обрадовал, заявив, что его разыграли. А сам он, этот шутник, который его раскрутил на четыреста тысяч, сидит в исправительном учреждении, и ему все пофиг.

– Да, фантазия у некоторых жуликов, скажу я тебе… – заметил Станиславу Гуров. – Но только вряд ли эта афера нам подходит. Даже если шутник и не сиделец вовсе, а вольный орел.

– Аргументируй, Лев Иванович, – попросил Крячко. – Как по мне, так этот веселый розыгрыш нам вполне подходит. Действовали двое – мужчина и женщина, да и сумма в четыреста тысяч – немаленькая.

– Аргументировать? Запросто. Прямого контакта с клиентом не было. Весь развод осуществлялся по телефону, и перевод денег был по электронке, а не наличными. Так-то!

– Принято, – развел руками Крячко. – Но все равно – красиво они его…

– Красиво-то красиво, да вот только почему так часто случается, что большие деньги вертятся в руках глупых людей? Вроде бы как все наоборот должно быть, – посетовал Лев Иванович.

– Может, это вовсе не его деньги, – предположил Крячко, – а папенькины, который сынка пристроил в свой бизнес, чтоб тот не болтался без дела. Слишком уж молодой этот предприниматель. В двадцать пять лет такими-то деньжищами воротить – ум нужен и практика, – Станислав с сомнением покачал головой и снова уткнулся в свой «гроссбух».

Через час поисков Гуров радостно воскликнул:

– Ага, кажется, я на кое-что интересное наткнулся! Вот, смотри, – он подвинулся ближе к Крячко, и Станислав стал читать указанный другом абзац.

– Что ж, вполне может быть, – согласился Крячко с другом. – Тут тебе и прямой контакт, и деньги немалые – пятьсот тысяч. Когда это было?

– В марте, – ответил Гуров. – Я сейчас сводку за этот месяц вычитываю. А точнее, четырнадцатое марта, если судить по заявлению потерпевшего. Фальшивую картину гражданину Геркулесову А. П. впихнули двое. Женщина представилась вдовой коллекционера, которая распродает после смерти мужа его коллекцию, потому как собирается переезжать на жительство в Торонто, а там жить дорого – деньги нужны. Мужчина же представлен тут как оценщик, а заодно и юрист. Чтобы, значит, сделка была юридически оформлена. Все чин-чинарем.

– В каком районе был развод? – поинтересовался Крячко.

– В Богородское. Это Восточный округ. Нашла эта вдовушка нашего потерпевшего в лавчонке, торговавшей старинным хламом. Кстати, – тоном знатока заметил Гуров, – именно в таких магазинчиках-старьевках, как я их называю, нередко встречаются настоящие раритеты и давно потерянные произведения искусств.

– Лев Иванович, ты-то откуда знаешь? – усмехнулся Крячко. – Ты ведь по таким местам не ходишь.

– А мне и ходить не надо, чтобы знать. У меня, брат, такая агентура в городе…

– Ну да, – согласился Станислав. – Агентура у тебя богатая! С такой агентурой можно диссертацию на любую тему написать.

– А то! – многозначительно протянул Гуров.

– Так ты думаешь, что это мошенничество может быть совершено теми же лицами, что и в наших случаях?

– Я пока что ничего утверждать не хочу. Одни и те же это личности или разные шайки, будем выяснять по ходу дела. Пока же мы собираем информацию. У тебя там как дело движется? А то у меня апрель остался да май. Июнь только начался, поэтому думаю, что еще час, и я освобожусь.

– Движется дело, – кивнул Крячко, – но пока ничего интересного. Я сводку за половину года просмотрел, и ничего, кроме афер гадалок и разных предсказательниц, не обнаружил. Да еще та хохма с проституткой, которой с тобой поделился. А гадалки – это дело тухлое.

– Да, гадательницы-предсказательницы нам не подходят, – согласился с напарником Лев Иванович. – Они хотя и контактируют с клиентами напрямую и наличкой берут, но действуют все практически по одной схеме – без выдумки, задора, огонька. А у нас, согласись, мошенничества намного интересней. Многоплановые, надо сказать, мошенничества. Но ты ищи, вдруг что стоящее попадется.

Гуров и Крячко снова углубились в изучение книг. Лев Иванович пару раз молча куда-то выходил и молча возвращался, иногда делая какие-то записи. В общем, работа и у него, и у Станислава двигалась, хотя и медленно. Примерно в пять вечера Гуров потянулся, разминая затекшие суставы, и сказал:

– Все, Станислав, я закончил.

– Мне еще сводку происшествий за два месяца осталось просмотреть, – хмуро и устало заявил Крячко. – Ты еще что-нибудь нашел?

– Угу, – промычал Гуров. – Я даже выходил звонить и уточнял информацию по одной записи. Вот представь себе ситуацию. Один декан МГУ купил у какой-то собакозаводчицы щенка за двести пятьдесят тысяч. Родителей щенка ему показали породистых, а всучили дворнягу безродную. Он сам-то в собаках не разбирается, но добрые люди нашлись – подсказали. Оказывается, он на подарок щенка купил, ну а когда хозяйка поняла, что ей подсунули дешевку, то вернула подарок вместе с комментариями. И пошел наш декан в полицию писать заявление о том, как его надули собачники.

– А почему ты думаешь, что это наш с тобой случай? Вроде бы тут только одна женщина фигурирует…

– Да нет, там при даме и муж был, – развеял сомнения напарника Гуров. – Он-то собачку и вынес на продажу. Сумма, правда, на которую декана развели, не очень большая, что меня и смущает. Но тут очень интересная деталь в сообщении следователя промелькнула. Я за нее и зацепился.

– Деталь? – не понял Крячко.

– Ну да, – ответил Гуров. – Потерпевший, как это и положено, описал специалистам по составлению фоторобота и саму дамочку, и ее мужа. Так вот муж по его описанию очень уж смахивал на…

– На Ивана Тургенева? – усмехнулся Крячко.

– Какой ты, Станислав Васильевич, догадливый! – хмыкнул Гуров. – В самую точку попал. Они, значит, на свой лад трагедию с Муму там разыграли.

– Слушай, Лев Иванович, так у нас вроде бы как уже есть один эпизод с писателем. Так что эти два дела – с камнем и со щенком – связать уже точно можно.

– Ну а раз так, то ты его себе и забирай, – подвел итог Гуров.

– И где сей занимательный инцидент произошел на этот раз? – спросил Крячко.

– В Александровском саду. В самом, так сказать, центре столицы. Повезло тебе, Крячко. Два дела из одной конторы. Тебе осталось только у опера Карташова, который занимается расследованием этого преступления, узнать подробности дела и потянуть за веревочку, чтоб размотать клубочек.

– Так может, мне уже ничего больше и не искать? – Станислав с тоской посмотрел на книгу записей. – Ты ведь, Лев Иванович, за январь – февраль этого года ничего особенного не нашел?

– Не нашел, – подтвердил Гуров. – У меня картина вырисовывается такая, что все эти приколы, как сейчас молодежь говорит, начались с марта месяца. В марте – афера с картиной, в апреле – со щенком, в мае – с метеоритом, а в июне – жульничество с освящением фундамента. Я, конечно же, могу ошибаться, и таких эпизодов существует больше, чем по одному в месяц, но, думаю, все эти мошенничества можно выделять в отдельную группу. Все они выполнены умно и с выдумкой. Может быть, это и разные аферисты парами действуют, но…

– Но два-то из этих жульничеств очень похожи по почерку.

– М-да, похожи, – согласился Гуров. – Итак, что у нас получается? А получается у нас такой расклад. Ты, Станислав Васильевич, берешь свои два похожих дела и потихоньку их раскручиваешь. А я буду проверять версии остальных двух афер и посмотрю, что там у меня с ними получится и есть ли в них что-то общее, а равно общее и с твоими делами.

– Отлично, – одобрил Крячко идею друга и коллеги. Ему явно хотелось двигаться дальше в их расследовании, а не сидеть в июньскую жару за фолиантом сводок происшествий.

Гуров посмотрел на часы и решительным тоном заявил:

– Я – домой. Мы с тобой, Станислав, сегодня не обедали – это раз, и хорошо потрудились – это два. К тому же на улице жарища несусветная – это три. Поэтому мы честно заработали и свой хлеб, и отдых, и прохладный душ. Как говорят мудрые священники, завтра будет день, будет и расследование.

– Ты что-то путаешь, Лев Иванович, – качнул головой Крячко. – Они вроде бы по-другому говорят.

– А ты, умник, знаешь, как они говорят? – усмехнулся полковник. – Ну, так скажи мне, и я буду знать тоже.

– Будет день – будет пища. Как-то так.

– А я как сказал? – хитро улыбнулся Гуров. – Я же так и говорю: будет день, будет и пища для нашего с тобой ума. Передавай привет супруге.

– Лев Иванович, ты только не забудь, что в воскресенье мы вас с Машей ждем у себя, – напомнил Крячко уже выходившему в двери Гурову.

– Даже если я и забуду, так на что мне ты? – Гуров остановился и оглянулся. – Друзья на то и нужны, чтобы напоминать о важных событиях в своей личной жизни. Да и супруга моя не даст мне сей факт забыть…

С этими словами Лев Иванович вышел за дверь. Крячко улыбнулся ему вслед и покачал головой. Теплые дружеские чувства, которые он испытывал все эти годы к своему напарнику, согревали его в счастливые моменты жизни и поддерживали в трудные минуты, снова нахлынули на него, и он, устало, но удовлетворенно вздохнув, отправился следом за Гуровым. То есть, конечно, не следом, а домой.

10

На работу на следующий день Лев Иванович пришел рано – по утренней прохладе. Решил все же закончить свою эпопею с приведением документации в порядок. Лето вообще не было его любимым временем года, он больше любил осень или весну, когда погода не была такой изнуряюще жаркой или наоборот – надоедливо-холодной. Поэтому всю кабинетную работу в летний период Гуров предпочитал делать рано утром.

Время за писаниной летело быстро, и когда Лев Иванович оторвался от бумаг и посмотрел на часы, было уже без четверти девять. Скоро должен был подойти Большов, но у Гурова оставалось еще время собраться с мыслями и отдохнуть от бумажной волокиты. Он встал, потянулся, и чтобы размяться, сделал несколько взмахов руками и походил по кабинету. Потом подошел к окну и задумчиво стал смотреть на улицу. Народу и машин по ту сторону окна было уже много. Суета проснувшегося города постепенно нарастала.

Гуров снова посмотрел на часы и вздохнул. Потерпевший опаздывал. «Подожду еще минут десять, – решил Лев Иванович, – и буду звонить этому горе-меценату. Надо ведь как-то вперед двигаться». Он с неохотой отошел от окна и сел за стол. В дверь постучали, и дежурный впустил в кабинет невысокого плотного человечка лет тридцати пяти, одетого в джинсы и летнюю льняную светлую сорочку. С ним вошел еще один посетитель – худой и длинный как жердь мужчина возрастом постарше и в костюме серого цвета, который был ему явно широковат и в плечах, и в талии. Гуров сразу мысленно назвал его про себя «костюмом», а маленького и шустрого посетителя окрестил «живчиком».

Тот, что был помоложе, резво подошел к столу Гурова и, протянув вставшему ему навстречу полковнику руку, громко представился:

– Большов Анатолий Семенович. – Потом человечек повернулся к «костюму» и представил и его: – А это мой прораб Васильков Валерий Андреевич. Он тоже присутствовал при… – Большов осекся, не зная, как правильно назвать историю с псевдоосвящением фундамента.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался с Гуровым и за себя, и за работодателя Васильков.

– Здравствуйте, – немного растерянно ответил Лев Иванович, пожимая руку обоим посетителям. Он как-то не рассчитывал, что потерпевший приведет с собой еще одного свидетеля. Но с другой стороны, это было и к лучшему – Гурову не нужно будет дополнительно бегать и искать еще кого-то для уточнения деталей жульнического обряда и описания внешности самих аферистов.

– Садитесь, – предложил Гуров, указав Большову на стул рядом со столом. – Ничего, если я попрошу вас, Валерий Андреевич, подождать в коридоре? Мне удобнее будет сначала переговорить с Анатолием Семеновичем с глазу на глаз, а потом я вас позову. Хорошо? – Гуров посмотрел на Василькова.

Васильков растерянно и вопросительно перевел взгляд на начальника. Большов, не глядя на него, махнул рукой – мол, делай, как говорят. Прораб вышел, а Гуров опять сел за стол и, отодвинув от себя все ненужные ему на сей момент бумаги и ручку, с интересом посмотрел на молча оглядывающего кабинет Большова.

– Анатолий Семенович, – обратился Гуров к потерпевшему. – Давайте начнем с самого, так сказать, начала. Расскажите мне о том, что произошло. Только не торопясь и подробно. Постарайтесь вспомнить все мелкие детали. Как держался посетитель, что говорил, что делал.

– Знаете, я как-то не очень такие вещи запоминаю, – положив ногу на ногу, ответил Большов, посмотрев на Гурова. – У меня для таких вещей есть секретарь. Она обычно записывает всех посетителей и встречи…

– Нет, вы меня не совсем поняли, – терпеливо произнес Лев Иванович. Большов ему совсем не нравился – ни манерой одеваться, ни манерой общаться. Но работа Гурова в том и заключалась, чтобы помогать даже тем, кто ему не нравился, и это был факт, от которого никуда не денешься. – Мне не нужно знать, во сколько к вам пришел этот… как его… отец Селиваний. Мне нужно знать, как он выглядит, как говорит, в общем, об особенностях…

– Да, понял я, понял, – перебил Гурова Большов и поморщился. – Я ведь и говорю, что не запоминаю всех этаких мелочей. Я привык мыслить масштабно. У меня, понимаете ли, образ мыслей такой – масштабный. А для разных мелочей я к вам своего прораба и привел. Он вам все эти мелочи и опишет. У него работа такая – мелочи подмечать и устранять. Так что вы простите… забыл как ваше имя-отчество…

– Лев Иванович, – подсказал Гуров.

– Да, Лев Иванович. Так вот, вы меня о главном спрашивайте, а не о мелочах.

Глядя на Большова, Гуров понял, что выудить у этого умеющего мыслить только масштабно человечка нужные для следствия сведения ему будет весьма трудно. Поэтому вздохнув, он морально подготовил себя к изнурительной и занудной битве и сказал:

– Ну хорошо. Скажите мне тогда, Анатолий Семенович, кто мог знать, что вы будете освящать свой, скажем так, объект и что вы намеревались, кроме того, отдать, вернее, пожертвовать, – сделал на этом слове акцент Гуров, – церкви большую сумму денег?

– Что я буду освящать, знали и рабочие на стройке, и прораб, и управляющий… Да все знали! – воскликнул Большов. – Я об этом многим говорил. Ну и, естественно, с отцом Викентием разговаривал. Он, кстати, является родным братом Артема Васильевича Веселухи – управляющего строительной компанией, которая занимается строительством моего центра.

– Да, я в курсе, – кивнул Гуров. – Ну а из посторонних кто-нибудь об этом знал?

– Так я и говорю – полгорода знало. Рабочим ведь на рот замок не повесишь.

– Ну да, ну да, – снова согласился с Большовым Гуров. – А кто знал, что вы еще и жертвовать собираетесь? Тоже все? – Лев Иванович сделал жест рукой, показывая круг.

– Нет, – решительно помотал головой Большов. – Об этом я только один и знал. Я просто как-то в одночасье решил, что нужно пожертвовать, и все тут. А говорить никому не говорил. Даже жене. Ни к чему ей было знать об этом. Деньги зарабатываю я, а не она, а потому как хочу, так ими и распоряжаюсь.

– И что, вы даже отцу Викентию и его брату не говорили о своем решении пожертвовать деньги?

Анатолий Семенович задумался, а потом хлопнул себя по колену и обрадованно воскликнул:

– Вспомнил! Говорил я – Веселухе! И брату его говорил при телефонном разговоре. Точно, говорил! Слушайте! – Большов внезапно сделал большие глаза и, наклонившись к Гурову, зашептал: – А что, если это он, Веселуха, и его братец все это и провернули? Ну, этот обман. Прислали какого-то левого батюшку, посулив тому малую толику, а остальные деньги между собой поделили. Мне же сказали, что ни сном ни духом о деньгах не ведают.

Большов даже оторопел от такой своей догадки и взволнованно привстал со стула, но потом снова сел и, опять заговорщицки наклонившись к Льву Ивановичу, затараторил:

– То-то мне этот батюшка сразу подозрительным показался! Вот смотрю я на него, и кажется он мне подозрительно похожим на кого-то знакомого. Вроде бы и борода у него, как и положено батюшкам, имелась, и крест большой на животе… А вот не был похож он на попа, то есть на священнослужителя – и все тут!

– А на кого похож? – подыгрывая Большову, Гуров тоже наклонился к нему и тоже зашептал: – Может, на писателя какого-нибудь? Кто у нас там большую бороду носил? Толстой, например, или Достоевский…

Большов отодвинулся и обиженно посмотрел на Гурова, подозревая его в том, что тот издевается над ним и не воспринимает его слова серьезно. Сыщик это понял и поспешил успокоить потерпевшего:

– Нет, вы не подумайте, что я шучу или не верю вам, Анатолий Семенович. Такое тоже бывает, что человек внешне похож на какую-то знаменитость. Очень даже вполне такое может быть. Значит, вы думаете, что в этом мошенничестве могут быть замешаны ваш управляющий стройкой и его брат?

– Да, я так думаю, – Большов все-таки надулся, а потому и отвечал хмуро и неохотно. – Больше по моим прикидкам и некому – только они. Но это уж вы доказывайте. А мне, – он посмотрел на дорогие наручные часы, – важно, чтобы вы деньги мои мне вернули. И вообще, мне пора уже и делами заняться.

Он встал, собираясь уходить.

– Анатолий Семенович, а как же составление фоторобота подозреваемого? – попытался остановить потерпевшего Лев Иванович. – Без вас никак.

– Ничего, – буркнул Большов. – Я вам для того и привез Валерия Андреевича. У него память на детали лучше, чем у меня. Так что разрешите уж мне идти. Если будут какие-то вопросы, так тогда и звоните – отвечу.

Большов, более ни слова не говоря и не попрощавшись с Гуровым, направился к двери. Льву Ивановичу оставалось только вздохнуть и покачать головой. Теперь он мог надеяться только на показания прораба и на его хорошую память.

Прораб оказался человеком смышленым и внимательным. Он четко и ясно рассказал Гурову все подробности ритуала освящения, описал, как выглядели отец Селиваний и его матушка, и даже запомнил номер «Нивы», на которой они потом отбыли. Гуров был доволен, что дело хоть как-то двинулось вперед, а потому, проводив свидетеля в специальный кабинет, где с ним стали работать специалисты по составлению фоторобота, решил наградить себя поздним завтраком или ранним обедом – это с какой стороны посмотреть. Но перед выходом из кабинета он все-таки позвонил в городской отдел ГАИ и передал данные по «Ниве», чтобы узнать, кому принадлежит машина и не находится ли она в угоне. Чем черт не шутит, вдруг всплывет что-то интересное.

Выйдя на улицу, Гуров собрался направиться в ближайшее кафе, как нос к носу столкнулся с женой. Оказалось, что Мария решила сама принести ему на работу обед.

– Знаю я тебя, Лева! – заявила она. – Будешь сидеть голодным, пока опять желудок не заболит. Это в молодости, когда хочешь, тогда и поешь, а тебе в твоем возрасте нужно питаться правильно. Вот, я тебе окрошки принесла.

Окрошка в летний жаркий день была, конечно, кстати, но Гуров ее почему-то не очень любил. Может, из-за кваса, а может, и просто не нравился вкус. Но раз Маша принесла, значит нужно съесть. Больше всего Лев Иванович боялся обидеть супругу своими капризами и пристрастиями к еде. Он ведь понимал, что она старается и хочет как лучше, а потому всегда безропотно принимал всю ее стряпню. Хотя, честно сказать, Мария редко проводила время на кухне. Ее занятость в театре и редкие часы отдыха от репетиций и спектаклей не позволяли ей тратить много времени на кулинарные изыски. Но Гурова и это устраивало. Он и сам дома бывал редко, а потому гурманом не был, еду во главу угла не ставил, а принимал ее больше как необходимость, чем как ритуал.

Мария, собрав все плошки и ложки, умчалась домой, а Гуров, разморенный полуденной жарой и сытостью, принялся размышлять о следующих шагах своего расследования. И думалось ему, что нужно бы сейчас отправиться в Богородское к следователю Валуеву, который ведет дело об афере с картиной, и посмотреть, на месте ли все бумаги, и узнать, что уже известно по этому жульничеству.

«Интересно, как там Крячко? – подумал Гуров, заставляя себя встать и направиться к выходу, чтобы ехать в Восточный округ. – Он даже в кабинет утром не зашел. Наверняка по городу рыщет и свидетелей опрашивает…»

11

Но Станислав Крячко не носился с самого утра по городу, а вернее, по центральной его части, а сразу же направился в Центральное управление МВД Москвы и нашел там оперуполномоченного Карташова, который и вел дело об афере со щенком.

В кабинете Карташова Крячко был встречен звонким щенячьим лаем.

– Здоров будь, Михалыч, – поприветствовал Станислав опера. – Ты это что, полицейских сыскных собак у себя в кабинете решил разводить? – пошутил он.

– Хорошо тебе прикалываться, а у меня эта головная боль теперь незнамо сколько времени будет, – Карташов ткнул ручкой, которой заполнял какие-то бумаги, в щенка, привязанного поводком к батарее. Рядом с песиком стояла плошка с водой и миска с едой. Рядом же было расстелено старое полотенце. – Меня и так тут уже весь отдел щенячьей нянькой кличет, а тут ты еще со своими смешками.

– Да чего там, не обижайся, Михалыч, – добродушно сказал Станислав и, подойдя к щенку, присел перед ним на корточки. Щенок тут же завилял своей облезлой метелкой-хвостиком и плюхнулся на спину, предлагая Крячко почесать себе брюшко. – Это что, тот самый вещдок по афере?

– Он самый, чтоб его приподняло, – усмехнулся Карташов. – Уже второй месяц с ним нянькаюсь. А куда ж его денешь? В приют не сдашь – он вещественное доказательство. Домой – жена терпеть собак не может, вот и приходится кормить, поить и гулять выводить.

– Смешной он, – заметил Крячко, вставая с корточек и отходя от собаки. – Необычный песик. Неизвестно какой породы.

– Обычная дворняга. Это сейчас он такой. Ему, наверное, уже месяца два с большим хвостиком. А маленький таким милым был – косолапый и толстый. Теперь вот перерос и стал как инопланетный зверь какой-то. Но ты знаешь – умный, чертяка, – восхитился понятливостью щенка Карташов. – Все понимает.

Щенок словно понял, что люди говорят о нем, уселся и склонив голову набок, стал с интересом смотреть на Крячко и Карташова. У него были большие уши, одно торчало вверх, другое – висело, и такие уши напоминали даже не уши как таковые, а какие-то растрепанные меховые тряпочки. Шерсть на щенке торчала в разные стороны, а хвостик был таким длинным, что не просто висел, когда песик стоял, а лежал на полу.

– Видишь – слушает, – улыбнулся Карташов. – Ему ребята из отдела даже кличку уже дали – Опер.

– А что – хорошая кличка, – одобрил Крячко и, повернувшись к Карташову, сказал: – Давай, Михалыч, мне все бумаги на этого твоего Опера. А вернее, по его делу. Я твое дело с делом о метеорите буду объединять.

– Это с тем, что Умереть – не встать расследует? – удивился Карташов. – С чего вдруг объединять-то?

– Так сложилось, что нужно объединять. Есть в этих двух делах один нюансик, на который никто из вас не обратил внимания. И напрасно не обратил. По описанию свидетелей, твой жулик очень уж смахивает на писателя Тургенева, а по описанию свидетеля нашего Ивана Станиславовича жулик похож на Антона Павловича Чехова. Прямо один в один, – усмехнулся Крячко.

– Так и что ж тут такого? – удивился Карташов. – Внешностью-то аферисты все разные. К чему их объединять, эти дела-то?

– Да ладно, разные и разные, – махнул рукой Крячко, которому было лень объяснять недогадливому оперу, что может объединять эти два жульничества. – Тебе главное что, Михалыч? Чтобы дело это было раскрыто. Ну, так я его и буду раскрывать. Тебе же забот меньше.

– Так, может, ты и этого, – обрадовавшийся Карташов указал на щенка, – заберешь – вместе с делом?

– Нет, Михалыч, его я забирать не буду. Пусть это вещественное доказательство у тебя в кабинете поживет. Во всяком случае, до поры до времени. Пока я не решу, что с ним делать.

– Ладно уж, – обреченно сказал опер, доставая из сейфа папку с бумагами по нужному делу. – С собой заберешь или тут изучишь? – спросил он у Крячко.

– Тут, прямо на месте, – ответил Крячко, усаживаясь за соседний пустующий стол. – Чтобы уж не бегать с этими бумагами по всему городу. А ты своими делами занимайся, Михалыч, и не обращай на меня внимания.

Так он сидел и изучал документы до самого обеда, иногда задавая уточняющие вопросы Михалычу и делая пометки в блокноте.

– Да, зацепок в деле практически нет никаких, – закончив читать бумаги, задумчиво произнес Крячко. – А что, хозяев-то так называемых собачьих родителей нашего славного Опера ты так и не нашел?

– Не успел, – махнул рукой Карташов. – У меня тут других дел хватает. Каждый день что-нибудь новенькое прилетает. Видал, сколько всего? – Он указал рукой на кучу бумаг, которая громоздилась перед ним. – Вообще-то я поручал стажеру проверить всех владельцев этих спаниелей. Он составил список всех московских хозяев, о каких только узнал, и на этом пока расследование затормозилось. Список в деле где-то должен быть. И адреса вроде есть. Только вот ходить по ним некому.

– Ага, где-то я его встречал… – Крячко пошелестел бумагами и, вытянув из них листок, начал внимательно его изучать. – Я смотрю, тут все районы разные. В Центральном только трое живут. И один из владельцев, между прочим, обитает не так далеко от Александровского сада. С него и начну, – пробормотал Крячко. – Только вот перекушу чего-нибудь и тотчас же отправлюсь по адресочку.

– Что это ты там себе под нос бурчишь? – переспросил Карташов.

– Да так, о своем, – ответил Крячко и добавил: – Ну все, Михалыч, я пошел на поля – пахать, сеять и пожинать плоды. Адреса, фамилии и телефончики, нужные мне, я переписал, а остальные документы пусть пока у тебя побудут. Я, может, сегодня еще к вам загляну, так что не прощаюсь ни с тобой, ни с этим зверем невиданной породы.

– Давай, бывай, – не отрываясь от писанины, ответил Карташов, а щенок, когда Крячко вышел из-за стола, вскочил и, потянувшись к Станиславу, негромко тявкнул.

Крячко улыбнулся и, не удержавшись от благих порывов, погладил Опера по лохматой голове.

– И ты бывай, парень. Я еще вернусь и принесу тебе что-нибудь вкусненькое.

– Ага, много вас таких, – проворчал Карташов. – Избалуете мне собаку.

– А ты его воспитывай так, чтобы он не брал у чужих, – весело посоветовал Крячко и вышел из кабинета.

– Не брал у чужих… – недоуменно поднял от бумаг голову Михалыч. – Интересно знать, кто это у нас тут чужой? У нас тут все свои…

12

Ближайший к Александровскому саду адрес, по которому проживали заводчики, разводившие чарльз-спаниелей, был на Моховой – почти в самом центре Москвы. Туда-то и отправился Крячко, надеясь застать кого-нибудь дома. И застал. Дверь ему открыла симпатичная женщина лет под сорок, улыбчивая и приветливая.

– Здравствуйте, – поздоровалась она. – А мы уже всех щеночков раздали. Опоздали вы.

– Добрый день, – отозвался Крячко. – Нет, я не за щенком пришел, я из полиции, – он достал удостоверение, показал его женщине и коротко представился: – Старший оперуполномоченный уголовного розыска полковник Крячко. Мне бы с вами поговорить…

– Варвара Александровна Книпп, – представилась женщина и отошла в сторону, пропуская Крячко в квартиру. – А что случилось? – поинтересовалась она.

Станислав вошел в квартиру и сразу же был обнюхан четырьмя весьма добродушными и вертлявыми песиками.

– Все ваши? – спросил Крячко, указывая на бело-рыжих спаниелей.

– Да, все мои. Это, можно сказать, мой основной хлеб, – ответила улыбчивая Варвара Александровна. – Сама-то я по профессии переводчица, тексты с иностранных языков на русский перевожу. Но много на этом не заработаешь. Хотя и удобно – домашняя, можно сказать, работа. А эти милахи, – она посмотрела на собак, – мой приработок, так сказать. Но вы не думайте, у меня все официально оформлено. Я и бумаги могу показать, и все необходимые отчисления я тоже делаю.

– Да нет, не нужно, я верю, – отозвался Крячко. – К тому же я не по этому поводу пришел. Скажите, а вы своих собачек сами выгуливаете? И где именно? В Александровский сад ходите?

– Сама, – хозяйка спаниелей даже немного растерялась от такого вопроса. Вот, дескать, пришел не кто-нибудь, а полковник из уголовного розыска и спрашивает такие странные вещи – где она собак выгуливает. – Гуляем мы чаще всего возле дома – как и положено. И я все всегда за песиками убираю. С совком и мешком хожу. А в Александровском саду собак нельзя выгуливать. Запрещено.

– Да я не сомневаюсь, Варвара Александровна, что вы сознательная гражданка, – добродушно сказал Крячко, чтобы успокоить женщину. – Я вижу, что дома у вас идеальный порядок, несмотря на такую лохматую компанию. Меня интересует другой вопрос. Вот если, скажем, вам нужно куда-то отлучиться на несколько дней, на кого вы оставляете своих питомцев? И сразу же второй вопрос: не отлучались ли вы куда-нибудь из города в апреле?

– В апреле? – задумчиво переспросила женщина. – Нет, я все время была дома. Хотя нет, постойте. Я у своей мамы пару-тройку ночей ночевала. Да-да, это было именно в апреле. Как раз тогда она у меня приболела. Вот я у нее и ночевала. Но днем я всегда дома была. У меня, а вернее, у Мирты и Макса, – она указала на двух из четырех спаниелей, которые, познакомившись с Крячко, потеряли к нему всякий интерес и теперь лежали на полу, – как раз щенки должны были появиться. А к маме днем сиделка приходила. Так что… А что, собственно, произошло?

– Да вот, Варвара Александровна, расследую я одно жульничество, которое было организовано с помощью собачек вот этой самой породы. Человеку продали щенка дворняги, выдав его за породистого. И родителей при этом вывели показать – вот, мол, смотрите, все без обмана. Теперь мы этих жуликов ищем.

– Ну, надо же! Совсем люди обнаглели! – возмутилась Варвара Александровна. – Мало им денег за породистых щенков, так они еще и на дворнягах наживаются. Без стыда и совести люди…

– Кстати, – Крячко решил перевести поток слов женщины в нужное ему русло. – Вы, случайно, не знаете, кто является хозяевами спаниелей с кличками Малина и Мармелад?

– Малина и Мармелад! – почему-то обрадовалась женщина. – Как же, знаю. И очень даже хорошо знаю. Ведь Мармелад – родной брат моего Макса. Это собаки Винокуровых. Они на улице Ленивка живут. Их дом как раз на пересечении с Волхонкой. Вам нужен их адрес?

– Спасибо, я сейчас посмотрю, есть ли он у меня в списке… – Крячко полез в карман и вынул список адресов, который выписал из дела, которое расследовал Карташов. – Ага, – сказал он, найдя нужный адрес. – Вы говорите, хозяин собак Винокуров Олег Дмитриевич? Просто он у меня записан еще и как хозяин квартиры.

– Да-да, – подтвердила Варвара Александровна. – Именно так – Олег Дмитриевич. Его жену зовут Аллочка – к сожалению, не знаю ее отчества, – и сын у них есть четверо… ой, нет, уже шестиклассник! Я с ними два года не виделась, вот и запуталась. Время идет быстро, и дети тоже быстро растут. У меня-то детей нет. Вот они, мои детки, – женщина указала на собак.

– Что ж, спасибо вам, Варвара Александровна, за подсказку, – стал прощаться Крячко. – Пойду искать Мармелада и Малину.

– Так это именно этих спаниелей жулики использовали для обмана?! – дошло наконец до Книпп. – Не может же быть, чтобы Олег и Аллочка…

– Конечно же нет! – поспешил успокоить женщину Станислав. – Скорее всего, кто-то просто воспользовался их собачками. Вот и все. Так что не переживайте – разберемся, найдем и накажем. Всего доброго.

– Да-да, вы уж найдите, пожалуйста. И вам удачи, – пожелала женщина, закрывая за Крячко двери квартиры.

Станислав, довольный тем, что дело сдвинулось с мертвой точки и ему повезло быстро узнать, кто является хозяевами собак, которых использовали в афере, отправился на пересечение Ленивки и Волхонки.

«Далековато до Александровского сада – пешком да еще с собаками. И это может значить только одно – жулики привезли туда собачек на машине. А почему они так торопились обстряпать дельце? А потому, что в саду выгул собак запрещен. Ненароком можно было нарваться на скандал, а скандал им, понятное дело, не нужен. Но вместе с тем задумка хитрая! Риск встретиться с другими собачниками, которые бы их запомнили, там практически сведен на нет. Да и время к тому же было выбрано обеденное, а значит, наткнуться на полицейских из патрульной службы шансы тоже были минимальные. Ничего не скажешь, умно», – подъезжая к дому Винокуровых, размышлял Крячко.

Дома у Винокуровых оказался только сын-шестиклассник и те самые две собаки по кличке Мармелад и Малина. Именно так назвал их парнишка, отгоняя от двери, когда открывал ее Крячко.

– Привет, – поздоровался Станислав с крепким, спортивного вида мальчишкой лет четырнадцати. – Ты один дома?

– С собаками, – подозрительно и серьезно глядя на незнакомого мужчину, ответил подросток. – Вы что-то хотели? А то мне уходить нужно. Родители будут после пяти, – добавил он на всякий случай.

– Я из полиции, из уголовного розыска.

Крячко, увидав, что паренек серьезный, решил говорить с ним как со взрослым. Он достал удостоверение и протянул его мальчику. Тот взял его и с интересом стал изучать, потом вернул удостоверение и, глядя в глаза Станиславу, спросил немного недоверчиво:

– Вы полковник?

– Да, именно так, – подтвердил Крячко. – Дело в том, что мы разыскиваем опасного преступника – мошенника, который продавал безродных щенков, говоря людям, что щенки породистые. Причем той же породы, что и ваши собаки. Причем один потерпевший заявил, что родителей щенка зовут Малина и Мармелад.

– Мои родители не жулики! – возмущенно ответил парнишка и нахмурился: – Я вам не верю. Сами вы жулик, – мальчик хотел закрыть дверь, но Крячко остановил его:

– Подожди, я ведь не сказал, что это твои родители продавали непородистых щенков, я просто сказал, что аферисты воспользовались именами, то есть кличками ваших собак, а возможно, даже и самими собаками. Можно я войду в коридор и все подробно тебе объясню? Мне очень нужна твоя помощь. И я не жулик. Ты ведь посмотрел мое удостоверение. Разве там написано, что я жулик? Там написано, что я – оперуполномоченный уголовного розыска. Ведь так?

Мальчик молчал, с сомнением поглядывая на Крячко, но потом распахнул дверь шире и сказал:

– Входите. Но только в коридор и ненадолго. Мне и вправду нужно идти на тренировку. Я хоккеем занимаюсь. Я сейчас собак в дальней комнате закрою и вернусь.

Крячко не стал входить в квартиру, давая возможность мальчику закрыть собак, и вошел только тогда, когда тот вернулся.

– Летом – и тренировка по хоккею? – удивился Станислав. Он решил начать разговор с темы, не относящейся к его визиту, чтобы разговорить подростка. – А как же каникулы?

– У спортсменов нет каникул, – серьезно заметил паренек. – Я вообще скоро уеду на все лето в спортивный лагерь. А пока на лед хожу, – заявил он таким тоном, словно это и дураку должно быть понятно, что настоящие хоккеисты и летом тренируются.

Крячко с серьезным видом кивнул в знак того, что все понял, и в душе даже зауважал подростка за его упорство и стремление заниматься спортом серьезно и без баловства.

– Спрашивайте. Что знаю, скажу, а чего нет, так вечером с родителями поговорите сами, – поторопил сыщика паренек.

– Тебя как зовут? – спросил Станислав. – А то как-то неудобно вопросы неизвестно кому задавать. Ты вот мое имя-отчество уже знаешь, а я твое – нет. Не по фамилии же к тебе обращаться.

– Артем Олегович я, – подросток протянул Крячко руку.

– Отлично, – Станислав пожал руку Артема и похвалил: – Крепкая у тебя рука, мужская.

Мальчик не ответил, только усмехнулся, но по выражению его конопатой физиономии было видно, что ему приятна похвала полковника.

– Вот что я хотел узнать, – серьезно глядя на паренька, начал Крячко. – Ты – днем в школе и на тренировках, родители – на работе. А кто у вас с собаками днем гуляет?

– Сейчас в школе нет занятий – лето, каникулы, – сказал Артем. – Да и тренировки у меня не каждый день.

– Ох, я же совсем забыл тебе сказать! – Станислав понял свою оплошность. – Аферисты продавали щенка в апреле месяце. Так вот и скажи мне, кто в апреле помогал вам с выгулом собак. Или ты сам их выводил после школы?

– Нет, в марте – апреле у меня график тренировок был плотный. Мы к играм на выезде готовились и даже в Питер и Тверь пару раз играть выезжали с их молодежкой. А… Да, родители на время, пока я учился в школе, кого-то нанимали гулять с собаками. Студентов там разных, женщин одиноких, соседей, знакомых собачников, еще кого-то, – Артем махнул рукой.

– Так что, в апреле с собаками студенты гуляли? – Крячко пытался подвести воспоминания Артема к конкретному месяцу.

– Ну да – в основном студенты. В марте и в первой половине апреля, правда, одна женщина приходила, но потом она сказала, что уезжает в другой город, и отдала ключи от квартиры маме.

– Погоди-ка. Вы что же, ключи от квартиры малознакомым людям даете? – не понял Крячко.

– Ну а как бы иначе они собак выводили? – удивился Артем. – Днем-то дома никого нет.

– И вы не боялись, что вас обворуют? Это же опасно – чужим ключи доверять!

– Так мы же не кому попало ключи доверяли, – поучительным тоном ответил Артем. – Мы только знакомым знакомых, или соседям, или тем, кто тоже собак держит в нашем доме. Короче тем, кого хорошо знаем. Вернее, родители мои знают.

– Понятно, – потер подбородок Крячко. – Получается, что эту женщину твоя мама тоже хорошо знала.

– Ну да, – соглашаясь, кивнул мальчик. – Она с ней познакомилась, когда вечером выгуливала собак по набережной. Женщину Ириной, что ли, звали. Не помню точно. Это вам у мамы нужно уточнять. Так вот, мама сказала, что эта женщина уехала из Москвы.

– Уехала, значит… – задумчиво проговорил Крячко. – Что ж, уехала – и ладно. Мама не упоминала куда?

– Куда-то в Белоруссию, но куда конкретно… Нет, этого женщина маме не говорила, – уверенно ответил Артем. – Я точно помню. Мама тогда еще сказала, что та женщина просто сунула ей ключи в руки и сказала, что ей нужно срочно уехать. И быстро ушла.

– Да, жалко, что так вышло. Ну да ладно. Я тебе номер своего телефона оставлю, ладно? – Крячко протянул Артему визитку. – Скажи маме, что я просил вечером мне позвонить. Хорошо? Скажи, что это очень важно и что эта женщина, скорее всего, аферистка, которая воспользовалась вашими собаками, чтобы обмануть человека. Скажешь?

– Обязательно скажу, – пообещал Артем и добавил, улыбнувшись: – Даже прослежу, чтобы она вам позвонила.

– Вот за это спасибо тебе, Артем! – Крячко крепко пожал руку пареньку и вышел в подъезд.

13

Следователя Валуева в кабинете Лев Иванович не застал. Вздохнув, он с сожалением подумал, что теперь ему самому придется мучиться в душном кабинете и разбираться с кипой информации по делу об афере с картиной. К тому же нужно было еще узнать, в разработке кого из оперов оно находится. И только он собрался позвонить начальнику Богородского управления, чтобы узнать, к кому обратиться, как увидел Валуева собственной персоной. Евгений Александрович – грузный и большой – плыл по коридору, надвигаясь на Гурова, как нефтяной танкер на прогулочную яхту. Увидав Гурова, следователь нахмурился и строго спросил:

– По мою душу, Лев Иванович? Давно тебя в наших краях видно не было.

– К тебе, Евгений, к кому же еще. Соскучился и решил навестить старого товарища.

– Как же – навестить, – добродушно проворчал Валуев, открывая дверь кабинета и пропуская Гурова в помещение. – Ты, Гуров, никогда просто так нас не навещаешь. Когда ты тут последний раз мелькал? Года полтора назад? По делу Макеева приходил, помнится.

– Был такой грех, приходил, – согласился Лев Иванович. – Но ты ведь, Женя, знаешь: я даже если и по делу прихожу, так все равно со своим самоваром. Так что давай с тобой кофе выпьем, а заодно и потолкуем. Я по дороге замечательный кофе купил. Редкостный сорт!

– Я только что с обеда вернулся, – пропыхтел грузный Валуев, с трудом втискиваясь за рабочий стол. – Но кофе, если хороший, выпью. Где чайник стоит, ты еще помнишь?

– Помню, сейчас приготовим.

Гуров прошел в угол кабинета и включил в розетку допотопный металлический чайник, предварительно налив в него воду из бутылки, которая стояла тут же на полу возле тумбочки.

Пока чайник закипал, старые знакомые поговорили о делах семейных, справившись друг у друга о здоровье супруг, а также и о погоде, посетовав на жаркое московское лето.

– Так что там у тебя за нужда? Рассказывай, – дал Валуев добро на начало деловой беседы, когда Лев Иванович поставил перед ним и перед собой по большой чашке кофе.

Сам Гуров кофе не жаловал, но зато знал, что следователь Валуев этот напиток очень любит и пьет даже в такую адскую жару, как сегодня. Но Евгений Александрович не любил пить кофе в одиночестве, и Лев Иванович, ведая об этой его особенности, налил чашку и себе – чисто за компанию.

– Мне позарез нужно узнать подробности одного происшествия, случившегося в марте. Того самого, где аферисты за фальшивую картину Петрова-Водкина вытянули полмиллиона с гражданина… Вот надо же, вылетела из головы фамилия! – посетовал Гуров и хитро посмотрел на следователя.

– Геркулесова Адама Петровича, – ответил Валуев и погрозил Льву Ивановичу пальцем: – И нечего меня тут проверять!

– Ну и память у тебя, Евгений! – рассмеялся полковник. – Всегда завидовал тебе по этому поводу. Ты небось все свои дела помнишь наизусть, как таблицу умножения.

– А как же, – степенно кивнул Валуев и, отхлебнув горячий кофе, вытер большим клетчатым платком бегущий по большому лбу пот. – С самого первого дела и помню. Все подробности – кто, куда, кому, что и за что…

– Вот поэтому я к тебе и пришел – чтобы, значит, самому не читать, а от тебя все подробности узнать, – довольный своей находчивостью, проговорил Гуров. – Ну и, кроме того, пообщаться с хорошим и умным человеком, сам понимаешь, всегда приятно.

– Ой, Гуров, хитришь! – Валуев, довольный его словами, снова погрозил Льву Ивановичу толстым пальцем.

– Ничуть, все как есть, так и говорю. А посему внимательно тебя слушаю.

– Да подробностей-то в этом деле не так уж и много, – отпив кофе, стал рассказывать следователь. – Потерпевший пришел к нам писать заявление двенадцатого марта, а случилась с ним эта оказия десятью днями раньше – то есть второго числа. Один коллекционер… Я пока не буду говорить кто – надо тебе, так потом сам в бумагах все прочтешь. Так вот, он попросил своего дальнего родственника – Геркулесова Адама Петровича – помочь ему найти для него какую-нибудь раритетную картину для коллекции. Сам этот коллекционер живет сейчас за границей, в Париже. А кто-то из знакомых в России подсказал ему, что в наших московских лавчонках с разным старым барахлом, если в нем покопаться, можно найти очень ценные вещи.

– Это точно, есть такое, – подтвердил Гуров.

– Так вот. Он, этот Адам Петрович, старался как мог, потому как богатый заграничный родственник пообещал ему неплохой процент за его старания. Второго марта гражданин Геркулесов зашел в одну лавчонку, расположенную на Второй Мясниковской улице. Там он увидел женщину в темном бархатном костюме – приталенном жакете и юбке чуть ли не до самых пяток. Как заметил потом потерпевший – такой моды сегодня нет. Это я тебе его слова дословно привел, как понимаешь. Женщина была в шапочке-таблетке с вуалеткой и в перчатках по локоть. Она о чем-то тихо разговаривала с хозяином лавочки, но о чем именно, Геркулесов не услышал. В общем, когда она отошла от продавца, но, прошу заметить, не вышла из магазинчика, потерпевший начал объяснять продавцу, что он, собственно говоря, ищет в таких вот, как у него, магазинчиках. И что ему, мол, нужна какая-нибудь старая картина, желательно оригинал. Кто художник – без разницы, но чтобы обязательно не копия и притом картина должна быть написана не позже начала двадцатого века. Но хозяин только качал головой и говорил, что такого богатства у него в магазинчике не бывает. Адам Петрович в расстройстве вышел на улицу и стал размышлять, куда бы ему еще обратиться в поисках картины, и тут к нему подошла та самая дама в черном и сказала, что случайно слышала его разговор с хозяином лавки…

– Ох уж, эти случайности! – не выдержал Лев Иванович. – Ну как народ не может понять, что такие вещи случайными не бывают!

– Это мы с тобой, Гуров, такие умные и всезнающие. Нам и положено такими быть по статусу. А обыватель – он чаще всего наивный и доверчиво-глуповатый. Так что не возмущайся, а слушай дальше.

– Я весь внимание, – Лев Иванович сделал серьезную мину.

Валуев покачал головой, отхлебнул кофе и продолжил:

– Дама представилась Геркулесову вдовой одного новорусского коллекционера, который собирал всякие вещи, относящиеся к эпохе конца девятнадцатого и начала двадцатого века. В том числе и картины.

– И как фамилия вдовы? – задал уточняющий вопрос Гуров.

– Полынина Полина Валериановна. Так, во всяком случае, женщина представилась Геркулесову. Вдова заявила, что она распродает коллекцию мужа, потому как ей нужны деньги – она-де собралась уезжать жить в Торонто к сыну, а коллекцию за границу вывезти никак нельзя. Так вот, у нее есть как раз то, что нужно Геркулесову и его родственнику – ранняя и мало кому известная картина Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина, которую он написал, путешествуя по Северной Африке, еще в тысяча девятьсот седьмом году. Услышав такую информацию, наш потерпевший загорелся желанием купить столь редкостный раритет. Женщина сказала, что картина у нее с собой, открыла багажник «Хонды» и показала картину будущему покупателю. А чтобы он не сомневался в подлинности полотна, предложила оценить его у независимого эксперта. Она сказала, что видела в лавочке у хозяина визитку местного оценщика, и просила Геркулесова подождать ее возле машины, а сама вошла в магазинчик и через пару минут вышла оттуда уже с визиткой.

– А что, визитку она и вправду взяла у хозяина магазина? – спросил Гуров с сомнением в голосе.

– Правильно сомневаешься, – сказал Валуев. – Похоже, что карточка была заготовлена заранее, а дамочка только сделала вид, что взяла ее у хозяина лавчонки. Липовая визиточка оказалась.

– Она сохранилась?

– Нет, этот Геркулесов ее профукал, прошу прощения за бедность речи, – Валуев вышел из-за стола, сам налил себе еще кофе и снова сел. – Эта дамочка обвела его вокруг пальца, заговорила зубы, так сказать, и забрала у него визитку после того, как сделка состоялась. Полынина назначила потерпевшему встречу на следующий день в офисе этого самого эксперта по картинам. Геркулесов сам же с ним связался в присутствии этой дамы, договорился с ним встретиться в час дня, и все разошлись до завтра, счастливые и довольные. А на следующий день все трое – дамочка, Геркулесов и оценщик Пискарев Сергей Игоревич – встретились в офисе на Наримановской улице, оценили картину и тут же заключили сделку. Тем более что Геркулесов, забыл тебе сказать, сам по профессии юрист и имеет право на оформление таких документов, как купля-продажа и прочее. За оценку, кстати, Адам Петрович расплатился отдельно – из своего кармана, наивно думая, что ему все вернется сторицей. Так что общая сумма барыша наших аферистов за липового Петрова-Водкина составила не пятьсот тысяч, а целых пятьсот пятьдесят. Вот так.

– Как мне подсказывает мой опыт, – усмехнулся Гуров, – квартирка для офиса была снята на пару дней у каких-нибудь остро нуждающихся в деньгах маргиналов. Я прав?

– Что-то вроде того, – согласился Валуев. – Оперативники, конечно, провели с хозяевами работу, как и положено, допросили, но так толком ничего и не выяснили.

– А фоторобот дамы и оценщика составляли?

– А как же! Обязательно, – усмехнулся следователь. – Сейчас я тебе покажу портретики этих веселых господ.

– Почему господ? – удивился Лев Иванович.

– А вот увидишь. – Валуев, тяжело отдуваясь и вытирая пот со лба, лица и толстой шеи, нашел в шкафу нужную папку с документами и протянул ее Гурову. – Открой и посмотри. Портретики сверху лежат.

Гуров внимательно рассмотрел составленные специалистами фотопортреты и, широко улыбнувшись, сказал Валуеву:

– Ты прав, Евгений Александрович, эта парочка точно на господ похожа. Тут тебе и вуалетка у дамочки, и усы кавалера, как у…

– Как у самого Петрова-Водкина, – перебил Льва Ивановича следователь Валуев.

– В смысле? – не понял Гуров.

– В прямом смысле! – сказал Евгений Александрович. – Этот наш оценщик один в один на самого художника Кузьму Сергеевича физиономией походит!

– Дела… – озадаченно протянул Гуров и почесал в затылке. – Мало мне писателей, так еще и художник теперь объявился.

14

До храма Иконы Божьей Матери «Утоли моя печали» Гуров прошелся пешком, оставив машину на стоянке неподалеку, возле какого-то магазина электроники. Тут, возле самого входа в церковь, он назначил встречу своему агенту Мишке Лохматому, который присматривал по просьбе Гурова за нищими на паперти. Сам Мишка был профессиональным нищим с младенчества. Мать его была алкоголичкой и частенько ошивалась возле храмов, подкармливая и себя, и своего сына подачками прихожан. Мишка, можно сказать, рос и взрослел на паперти, а когда подрос, то уже не мыслил себя ни на каком другом поприще, кроме как нищенском. Нет, грамоту он с грехом пополам освоил. И даже воскресную школу иногда посещал при храме. Но обучение длилось недолго – года четыре. Потом его отняли у матери и поместили в детский дом. Но и оттуда он часто сбегал и ночевал на ступеньках какой-нибудь церкви или у кого-нибудь из знакомых попрошаек.

С Гуровым Мишка познакомился давно, лет десять назад, когда Лев Иванович помог ему выпутаться из одной передряги, которая чуть было не стоила Мишке его потрепанной и одинокой жизни. В благодарность Мишка согласился помогать отзывчивому оперу и докладывать ему, если вдруг заметит какое безобразие или беззаконие среди нищенского люда. Гуров же относился к своему агенту бережно, с христианским снисхождением, иногда помогал и деньгами (всякую службу нужно оплачивать), и подарками, и своими звонками к районному участковому с просьбой освободить Мишку от пятнадцатисуточного ареста за очередной пьяный дебош или ночевку в неположенном месте.

Нашел Лев Иванович Мишку аккурат у самых ворот храма Божьего. Он сидел, как и положено приличному нищему, на асфальте, подвернув под себя ноги, и когда кто-нибудь входил в зону его видимости, вставал на колени и перекрестившись, отвешивал поклон, приговаривая: «Подайте убогому на пропитание. Будьте милосердны. А я за вас Боженьке помолюсь». Увидев Гурова, Мишка заулыбался, потом встал и, отойдя немного в сторону от своего рабочего места, по приобретенной за годы нищенствования привычке поклонился Льву Ивановичу.

– Наше вам, Лев Иванович. С премногими благодарностями за заботу.

– И ты будь здоров, Михаил, – подыгрывая Лохматому, проговорил Гуров. – Что, хорошо подает нынче народ православный? Хватает денег на прожитье?

– Ой, Лев Иванович, Лев Иванович! – закатил глаза Мишка. – Ну как же тут может на что-то хватать? Каждый божий день цены растут, так что не угонишься. Подают помаленьку. На хлеб да молочко хватает. А что мне еще нужно – нищему да убогому?

– Прямо вот только на хлеб и молочко? – усмехнулся Гуров, осматривая старый Мишкин костюм и дырявые стоптанные ботинки, надетые на босу ногу. – Ну а что другим твоим сотоварищам по беде так же туго приходится? Неужели прихожане все как один скареды попадаются, а отцы-священники вам, болезным, не помогают совсем?

– Ну как можно, Лев Иванович! Конечно же попадаются добрые люди. И отец Викентий нас не обижает. При храме и кухня есть, где нас кормят. Но ведь человек слаб во грехе своем, и кроме щей да каши, ему еще и другие радости требуются, – Лохматый быстро огляделся вокруг, не смотрит ли на них кто из любопытствующих, и, наклонившись ближе к Гурову, зашептал: – Иногда хочется и пошиковать, водочки хорошей выпить, колбаской или салом закусить.

Лев Иванович шутливо погрозил Лохматому пальцем.

– Ой, Мишка, смотри – заведет тебя твоя слабость когда-нибудь в ад кромешный, и будешь ты чалиться на нарах! Там-то тебе никто и копейки не поднесет, не говоря уж о рюмочке.

– Что вы такое, Лев Иванович, говорите! – делано-испуганным голосом проныл Лохматый. – Я ведь человек Божий, понимаю, что к чему. Молюсь каждый день, чтоб обошла меня чаша сия.

– Вот и молись, – Гуров стал серьезным. – А мне скажи, какие тут у вас слухи ходят и дела творятся при храме-то Божьем.

– Так тихо все, Лев Иванович, тихо…

Тут Мишка впал в некую задумчивость, и Гуров заподозрил, что Лохматый где-то в глубинах своей нищенской натуры что-то скрывает. Или, может, и не скрывает, а просто раздумывает, сказать ему, Гурову, или же не сказать о чем-то, что и для него, для Мишки, имеет какую-то выгоду.

– Ну, давай, не стесняйся и выкладывай, что ты там скрываешь, – подбодрил Лохматого полковник, доставая из кармана пятисотенную. – Ты ведь меня, Мишка, знаешь, я за тебя всегда горой встану, когда нужно.

Увидев купюру, Лохматый оживился и, еще раз осмотревшись по сторонам, указал рукой на одного из попрошаек, стоявших у лестницы, ведущей в церковь.

– Видишь, Лев Иванович, того хмыря с седой лохматой шевелюрой и бородой? Это – Беломорканал. Не знаю я, как его по-настоящему кличут. Беломорканал – и все тут. То ли он его, этот канал, самолично строил, то ли просто из-за любви к папиросам этой марки его так зовут… Это, если тебе нужно, ты сам у него спроси. Он у нас тут новенький. Приблудился с полгода назад. Его поначалу наши, местные, гнали. Сам понимаешь – бизнес есть бизнес, тут у каждого свой интерес и свое законное, так сказать, место в нем. Но я потом за него вступился. Как-никак, я тут старшой, – усмехнулся Лохматый. – Очень уж он рассказчик хороший. Складно сказывает. Из академиков небось. Вот я его и пригрел, чтобы не скучно мне было среди старух да алкашей…

– Миша, ты покороче говори и переходи к делу, – перебил его Гуров.

– Ну, я так и рассказываю, – обиженно проговорил Лохматый. – На днях, а вернее, примерно неделю назад, ему такая лафа приплыла, что ты, Лев Иванович, и представить себе не можешь. Дал ему кто-то в шапку целых три тысячи долларов! Во как! Три тысячи зеленых! Почему именно ему, я не знаю. Может, потому, что у меня в этот день выходной был, а Морилка и Горилка в отключке после выходных пребывали. Так уж получилось, что тут, возле церкви, в тот день он был один. Народу-то мало по вторникам. И у многих наших в этот день выходной. Вот ему и свезло. Но он молодец, со мной таки поделился, – усмехнулся Лохматый.

– Ага, поделился, – хмыкнул Гуров. – Попробовал бы он не поделиться! Ну, да это ваши дела, и я в них не лезу, – махнул он рукой и, отдав Мишке «пятихатку», попрощался с ним: – Иди, работай дальше, Божий человек, а я пойду и с этим счастливчиком поговорю. Как его зовут – Беломорканал, говоришь?

Гуров направился к седовласому человеку с лохматой бородой, а Мишка снова плюхнулся на колени и опять затянул волынку про «подайте Христа ради, люди добрые».

Народ на паперти оживился, когда Гуров подошел к ним поближе, и стал усиленно креститься и бормотать о подаянии и любви Божьей. Гуров подал всем, никого не обидел, затем подошел к бородачу и спросил у него:

– Мне Мишка, старшой ваш, сказал, что вы очень уж хорошо истории разные рассказывать умеете, много знаете и вообще вроде бы как из интеллигенции. Вас ведь Беломорканалом зовут?

Старик, а это и вправду был старик лет под семьдесят, с седой лохматой бородой, весьма похожей на бороду великого русского писателя Льва Толстого, искоса и с интересом посмотрел на Гурова.

– А ты, хороший человек, мои истории, что ли, желаешь послушать? Так всякая история своих денег стоит. И если хорошо заплатишь, так я тебе такого порасскажу!

– А ты, Беломорканал, я посмотрю, за словом в карман просто так не полезешь – только за хорошую плату. Сидел-то где? – Гуров кивнул, указывая старику на наколку, которая красовалась у него на запястье. – Срок-то большой отбыл?

– Хм, – неопределенно произнес старик и с еще большим интересом посмотрел на Гурова, затем легко и непринужденно произнес: – Было дело, отсидел свое. В Сибири отбывал. За двойное убийство. А ты, стало быть, из этих…

– Из этих, из этих, – подтвердил Гуров. – Покурить не хочешь? У меня, правда, не «Беломорканал»…

– Ничего, и другие сойдут, – заявил старик. – Пойдем, посидим в тени. А то я прямо упарился, восседая на этом пекле. Нелегкая эта работа – нищенствовать, – посетовал он.

Гуров и старик отошли за угол храма, и старик, присев на траву, закурил сигарету, протянутую ему Гуровым.

– Присесть рядышком не желаешь? – усмехнувшись в бороду, спросил он у Гурова, глядя на него снизу вверх. – Ну да постой, молодой еще. А насчет историй – так я их много знаю. Какую тебе интересно послушать?

– Ну, например, о том, кто тебе на днях и за что три тысячи зелеными дал, – Гуров внимательно посмотрел на собеседника. Ему интересно было, как тот отреагирует.

Старик рассмеялся. Смеялся он легко и даже как-то облегченно – наверное, от того, что Гуров не стал интересоваться его прошлыми грехами в смысле убийств и отсидки в Сибири.

– А, так ты про это! Да уж, тут мне, скажем так, повезло! Я тут при храме живу. Отец Викентий, дай Бог ему здоровья и долгих лет, меня в приют при церкви пристроил. Я ему тут мету летом да снег зимой убираю в благодарность, так сказать. А братия, – старик кивнул в сторону паперти, – позволила еще и подрабатывать подаянием. Мне, старику, много ли надо… – Беломорканал замолчал, с удовольствием затянулся сигареткой, щурясь на солнце.

– Так кто ж тебя так осчастливил? Не отец ли Викентий? – Гуров решил проверить свою версию о причастности отца-настоятеля к афере и потому внимательно следил за тем, как старик отреагирует на его вопрос. Но тот и бровью не повел, а, наоборот, даже развеселился от такого вопроса, раскатисто расхохотавшись.

– Ой, ну и насмешил же ты меня. Где же ты, хороший человек, видел такого попа, который бы вот так просто взял бы и одарил такого нищеброда, как я, тремя тыщами зеленых? – отсмеявшись, спросил Беломорканал. – Нет, мне их дали двое очень милых людей – мужчина и женщина. Наверное, муж с женой.

– Что, вот так просто подошли и дали? – недоверчиво поинтересовался Гуров. – Какие-нибудь иностранцы или богатеи с Рублевки?

– Да вот то-то и чудно, что не иностранцы и не богатеи! – хлопнул себя по коленям Беломорканал. – Обычная с виду парочка. Приехали на старом «жигуленке». Сама она одета простенько, да и муж у нее не щеголь. Я так думаю, они в храм пришли помолиться, а после уже как вышли, то и кинули мне деньги-то. А я-то сначала испугался, спрашиваю их: вы, мол, ничего не перепутали? Купюры-то немаленькие. А они за руки держатся и смеются: нет, говорят, не перепутали. Вы только за нас, грешных, помолитесь, а деньги хоть все себе оставьте, хоть с другими поделитесь. Мы бы, говорят, всем дали, но тут, кроме вас, ну, то есть кроме меня, никого больше и нету.

– Значит, повезло тебе, говоришь, – задумчиво сказал Гуров.

– Еще как! И вот я на радостях-то ошалел и давай болтать с ними. О чем попало, только бы подольше возле себя их удержать и благодарность свою высказать. Рассказал им все новости про нашего батюшку, и про звонаря, и про кого только не рассказал!

– А что про батюшку-то рассказал? – насторожился Гуров. – Он поп-то честный? Не обижает приход, масла-то и миро не ворует? – посмеиваясь, поинтересовался Лев Иванович.

– Нет, он у нас очень солидный священник, – хитро глядя на полковника, ответил Беломорканал. – В смысле каких-то безобразий – ни-ни… Не замечен. А вот работы ему в храме и вне храма – хватает. Как же! К нему люди солидные и состоятельные и за советом, и за делом обращаются. Я уж нашего настоятеля так расхваливал перед ними! Я, значит, расхваливаю, а они мне подают.

– А не сказывал ли ты этим твоим подаятелям о планах отца Викентия? Например, кого он собирается крестить или, скажем, освящать какое строительство в ближайшее время? Вы ведь тут, – Гуров указал на паперть, – наверняка все о таких вещах знаете.

– А как же, – старик встал и, притушив почти что выкуренную сигарету, припрятал бычок в карман. – Все как есть знаем про всех: и про батюшек, и про матушек, и про деток поповских. Кто, где, с кем… А рассказывал ли я этим двоим про планы батюшки… Так, может, и рассказывал. По старости разве упомнишь? – хитро улыбнулся старик.

Гуров понял, в чем дело, молча вынул из кармана пачку сигарет и отдал ее старику.

– Если нужно, я еще принесу, – сказал он и спросил: – А ты хотя бы их внешность запомнил? – Лев Иванович оглянулся на Мишку Лохматого, который был занят тем, что выклянчивал у очередного посетителя храма подачку, и быстро сунул старику в руку тысячу. – Сможешь их описать так, чтобы мне портретик составить?

– Так что ж, конечно же, смогу. Для хорошего человека – почему бы не смочь? – Старик сунул руку с купюрой в карман.

– Тогда поехали, – Гуров сделал приглашающий жест рукой. – Прокачу с шиком и туда, и назад. А за Лохматого не переживай, – Гуров заметил, как старик беспокойно покосился в сторону старшого. – Я Мишке скажу секретное слово, он и возражать не будет. А тебе потом еще добавлю грошей. Идет?

– Заметано, – махнул рукой Беломорканал. – Поехали.

Он подтянул штаны и с гордо поднятой головой пошагал за Гуровым к воротам под завистливыми взглядами попрошаек, обалдевших от такой непривычной для них картины. Лохматый только зыркнул недовольно на старика, но ничего не сказал. Гуров же, нагнувшись, что-то прошептал ему на ухо, а потом двинулся дальше. Мишка после этих нашептываний стал еще угрюмей, но глаз на Беломорканала больше не поднимал.

Старик же вышагивал за полковником с таким достоинством, словно был не простым церковным нищим, а самим настоятелем храма Божьего.

15

Отдав старика в распоряжение специалиста по составлению фотороботов, Гуров, возвращаясь в свой кабинет, столкнулся в коридоре с Крячко, который из кабинета как раз выходил.

– Погоди, Станислав, – задержал его Лев Иванович. – Зайди на пять минут, разговор есть.

– Да, я тоже тебе хотел позвонить, но потом решил, что вечером тебя все равно повидаю, и передумал, – Крячко вернулся с Гуровым в кабинет и прикрыл дверь.

– Что там у тебя с этими двумя делами? Движется хоть как-то расследование? – спросил Лев Иванович, присаживаясь за свой стол.

Крячко устало сел по другую сторону стола и, откинувшись на спинку стула, ответил:

– Не знаю, как у тебя, но у меня все ясно как божий день – эти два дела непременно нужно объединять. Слишком уж в них много совпадений. Мне сейчас еще по одному адресу нужно сгонять, а вечером мы с тобой все подробно и обсудим.

– У меня тоже похожие наблюдения. Я только что привез одного очень интересного персонажа… Не знаю даже, свидетель он или нет, потом видно будет. Так вот, мое чутье мне подсказывает, что он видел наших аферистов как есть – без маскировки. И еще, судя по тому, что я уже успел узнать, в обоих моих случаях, так же как и в твоих, действовала одна и та же пара. По описанию потерпевших, и в том, и в другом случае и рост, и комплекция женщины и мужчины очень даже похожи. Внешность, правда, разная. И вот что еще интересно. Свидетели, которые сдавали парочке квартиру, которую те использовали при мошенничестве с картиной, описывают их ну совсем не так, как потерпевшие. Хотя, опять же, и рост, и телосложение вполне подходят под параметры наших жуликов.

– У меня тоже есть свидетельница с улицы Ленивка, некая Алла Винокурова, которая, по всей видимости, общалась с аферисткой весьма близко. Дамочка подрядилась выводить днем их собак на прогулку, а заодно, похоже, решила подзаработать таким вот образом, продав беспородного щеночка декану МГУ.

– Так что, будем собирать все дела в кучу?

– Будем, – согласился Крячко, вставая. – А то ведь не набегаешься каждый раз в Центральный и обратно. Тебе так и вовсе два разных района достались. Звони Орлову, а я побежал. Я уже время человеку назначил. – Крячко тряхнул свою сумку и добавил: – Пойду к специалисту выяснять, как этому булыжнику смогли придать вид метеорита. К половине седьмого думаю управиться. Так что жди меня, и я вернусь… – И Станислав быстрым шагом вышел из кабинета.

– Только очень жди… – задумчиво закончил Гуров и постучал колпачком ручки по столу. Потом он взял телефон и позвонил генералу.

– Здравствуй, Петр Николаевич. Это Гуров беспокоит.

– Узнал, не красуйся, – проворчал начальник. – Как там у вас с Крячко – расследование продвигается? Перспектива уже наметилась?

– Не то слово, Петр Николаевич. У нас тут не одно, а целых четыре перспективных дела наметилось. И все похожие. Вот звоню от тебя добро услышать, чтоб все эти аферы под одно наше крыло собрать.

– Что, наши жулики так хорошо поработали, что головной боли вам с Крячко аж на четыре дела наскребли? Доложи.

– Докладываю. Два эпизода мошенничества в Центральном райотделе. Один, о котором мы вчера говорили, афера с метеоритом. Она случилась в мае. И там же была провернута афера с продажей щенка дворняги, которого мошенники с успехом выдали за элитного породистого пса. Это было еще в апреле. В Марьино – июньское дело с освящением фундамента. И еще один эпизод случился в районе Богородское. В марте некие мошенники – как и во всех остальных наших случаях, мужчина и женщина – продали за полмиллиона рублей фальшивую картину Петрова-Водкина.

– Что еще общего, кроме того, что везде действовали двое? – поинтересовался Орлов.

– Все четыре случая объединяет некая весьма интересная деталь. Все фотороботы преступников, а вернее, мужчины, составленные со слов потерпевших, являются прямо-таки двойниками великих русских писателей-классиков – Толстого, Тургенева и Чехова. Правда, четвертый персонаж не писатель, но тоже классик только в живописи. Аферист, совершивший преступление в марте, а этот эпизод у нас самый первый в списке, вылитый Петров-Водкин. По крайней мере, так утверждает наш уважаемый следователь Валуев Евгений Александрович, с которым я сегодня общался. Такие вот дела…

– Афера, произошедшая в марте, первая, говоришь? – заметил Орлов.

– Да. Во всяком случае, раньше подобных случаев замечено не было. Или их не было вовсе, или аферисты действовали как-то иначе.

– Хм, – генерал помолчал, раздумывая, а потом решительно сказал: – Раз уж получается такой расклад, то что ж, объединяйте дела в одно производство и тех оперов, которые эти дела вели, привлекайте к работе в качестве помощников. В общем, не мне вас учить. Еще что-то?

– Да, Петр Николаевич, – рассмеялся Гуров. – Кланяйтесь супруге.

– В воскресенье у Крячко на даче увидитесь, сам и поклонишься, – буркнул Орлов и отключил связь.

16

– Станислав Васильевич? Проходите, проходите в комнаты, молодой человек, – Яков Тарасович Сакуров сделал приглашающий жест рукой.

Крячко вошел в просторную гостиную и словно бы очутился в другой эпохе – в квартире конца тридцатых, начала сороковых годов двадцатого столетия, но с современным шиком. Посреди комнаты стоял круглый стол, застеленный белой скатертью с вышивкой по краям, над столом свисал круглый абажур с бахромой, в углу тумбочка с граммофоном и этажерка с грампластинками, окна занавешены светлыми ситцевыми занавесками… В общем, типичный интерьер в стиле предвоенных времен. Только вот мебель была не раритетная – простенькая и облезлая, а авторская дизайнерская, просто стилизованная под ту эпоху.

– Здорово тут у вас, Яков Тарасович, – подивился Крячко. – Только какой же я молодой? Уже на вторую половину столетья переполз.

– Для меня вы еще молоды, – махнул рукой Сакуров. – Мой сын Олег, правда, немного младше вас, но и то только потому, что родился поздно, когда мне уже за сорок было. Так уж получилось, – Яков Тарасович развел руками. – Я всю молодость по горам по долам, как козел, пропрыгал, постоянно в экспедициях, постоянно вне дома. Так что семьей обзавелся поздно. Присаживайтесь на диван, – пригласил он Крячко. – Могу чай заварить. Я уже год как вдовец, так что обслуживаю себя сам. Прислугу, как это сейчас модно, не держу. Не люблю чужих людей в доме. Да и воспитание не то.

– Спасибо, ничего не нужно. Я ведь просто поговорить…

– Ну да, просто поговорить, – недоверчиво сказал Сакуров. – Полковники из уголовного отдела просто поговорить к обычным гражданам вряд ли ходят. Впрочем, если честно, то я даже и не знаю, что еще вам могу нового рассказать. Я вроде как, – Яков Тарасович почесал в задумчивости подбородок, – вроде бы все вашему коллеге еще месяц назад рассказал. Береговой, кажется, его фамилия?

– Да, Береговой, – подтвердил Крячко. – Хорошая у вас память. Дай Бог и мне такую память в вашем возрасте. Вам ведь восемьдесят два уже?

– Именно столько в январе и стукнуло. Ну да ладно. Спрашивайте, что вас интересует.

Крячко достал коробку со злополучным камнем, который жулики выдали за метеорит, и, открыв ее, протянул вещдок Сакурову.

– Не знаю, спрашивал вас Иван Станиславович или нет, я еще не со всеми его записями ознакомился, но меня интересует один момент. Вы вот сказали, что этот камушек называется гнейсом. А нельзя ли поподробнее об этой породе? А нужно мне это, – продолжил Крячко, – чтобы знать, откуда у мошенника мог появиться данный экземпляр и кто над ним поработал. Ведь этот камень явно имеет все признаки того, что его обрабатывали каким-то инструментом. Я прав?

– Да, над ним поработали, – согласился Сакуров, внимательно рассматривая камень. – Откуда именно этот камень попал к мошенникам, я, конечно, сказать не могу. Но точно знаю, что это ортогнейс, который относится к метаморфическим породам, имеющим смешанный состав. Смотрите, – показал Сакуров на блестящие точки, – на нем имеются вкрапления розового кварца, а также отчетливо видны прожилки гранита. Этот так называемый магматит, скорее всего, найден где-то на Урале. А вот посмотрите сюда, – Сакуров показал Крячко на мелкую блестящую волокнистую структуру зеленоватого цвета. – Это жадеит. Тот самый, который продают для банных печей-каменок. Вообще, знаете ли, очень интересное сочетание минералов в этом куске гнейса. Не сказать, что редкое, но все же…

– И как вы думаете, где такой камень могут применять? Для чего?

– Где могут применять? – задумчиво проговорил Яков Тарасович. – Редко где – этот камень не особо прочный. Ну, например, в строительстве в качестве облицовочного материала или в мастерских по изготовлению надгробий. Во всяком случае, раньше его использовали для облицовки могил. Сегодня все-таки больше отдают предпочтение дорогим материалам – граниту и мрамору. Хотя, судя по тому, как над ним поработали, то мастера вам следует искать, как мне кажется, в мастерских по изготовлению памятников и надгробий. Тут явно поработали зубилом и молотком, – заявил Сакуров и вернул камень Станиславу.

– А вот здесь видно, что камень как бы оплавлен, – Крячко указал Якову Тарасовичу на гладкую поверхность «метеорита». – При какой температуре это можно сделать и где?

– Вообще-то это сложно – оплавить камень, пусть даже не такой прочный, как гнейс, – Сакуров задумчиво потер переносицу. – Может, в камнелитейной мастерской? Даже не знаю, где они есть в Москве и есть ли вообще… Не в мартене же и не в коксохимпечи его плавили, – заключил он.

– Да вряд ли, – Крячко встал и протянул руку Сакурову. – Что ж, спасибо, Яков Тарасович. Приму вашу информацию к сведению. Будем искать…

– Вот говорил же я Олегу – ну зачем тебе жениться на молоденькой? Проку от них, от молоденьких, одни убытки. Да и что может быть общего у взрослого мужика со вчерашней школьницей? – посетовал Сакуров, пожимая руку Крячко. – Сорок лет уже человеку, а ума не нажил. А может, это бес в ребро? – бывший геолог посмотрел на Крячко и приподнял бровь, как бы вопрошая.

– А может, это все-таки любовь, и бес в ребро тут ни при чем? – хитро улыбнулся Станислав, отвечая вопросом на вопрос. – В жизни всякое бывает…

– Бывает, – вздохнул, соглашаясь, Яков Тарасович. – Моя покойная супруга меня на девятнадцать лет была младше. Но она была девушка серьезная. А нынешняя молодежь… – Сакуров махнул рукой.

– Согласен с вами полностью, – ответил Крячко и, распрощавшись, вышел из квартиры Сакурова.

Глубоко вдохнув свежего, после только что прошедшего дождя воздуха, Станислав отправился на Петровку забирать дела у Карташова и Берегового. Гуров позвонил ему еще до того, как он доехал до Сакурова, и сказал, что Орлов дал добро на объединение всех дел в одно производство.

Карташов словно пришитый все еще сидел за письменным столом и с глубокомысленным видом грыз кончик шариковой ручки, которой еще по старинке писал отчеты.

– Михалыч, возрадуйся, – заявил Крячко, отдавая купленные по дороге печеньки обрадовавшемуся его приходу Оперу. – Дело со щенком я у тебя забираю.

– Уже радовался, когда полчаса назад начальство позвонило, – устало ответил Карташов. – Но больше всего меня радует, что ты и этого охламона, – он ткнул ручкой в щенка, – тоже с собой заберешь. Теперь сами с ним нянькайтесь. А у меня как гора с плеч…

– А отчего это я его должен забирать? – Станислав в растерянности уставился на щенка.

– Ну как же, – с ехидством проговорил Карташов. – Как-никак вещественное доказательство. Он к делу пришит, можно сказать. А раз ты дело забираешь, то и это недоразумение природы тоже обязан с собой прихватить. Все логично и по закону.

– Хм, – озадаченно произнес Крячко и почесал в затылке. – Я как-то об этом и не подумал.

– А что тут думать? – Карташов вышел из-за стола и принялся отвязывать от батареи собаку. – По закону положено вместе с документацией передавать и вещественные доказательства. Вот, я тебе их и передаю, – он с довольной миной сунул поводок в руки растерявшемуся Крячко. – Так что, Станислав Васильевич, бери, носи и не марай, – сказал Карташов и отдал полковнику еще и собранные личные вещи щенка – миски и подстилку.

Щенок же, думая, что с ним собираются идти гулять, нетерпеливо крутился под ногами Крячко, вилял хвостом и заглядывал Станиславу в глаза, приглашая того не робеть и смелее вести его к выходу из кабинета и вообще куда подальше из этого душного здания.

– Михалыч, а может, к следователю его отвести? – со слабой надеждой избавиться от щенка предложил Крячко. – Вроде бы как все вещдоки у следователя должны находиться. Я отвезу. Кто дело-то ведет?

– Макеева Татьяна Сергеевна, – не скрывая злорадства в голосе, ответил Карташов.

– У-у-у… – только и проговорил в ответ Крячко и, взяв протянутую ему Карташовым папку с документами по афере, вышел вместе с Опером за дверь.

Следователя Макееву знали все оперативники Москвы и Подмосковья. Эта стервозная и амбициозная дама сорока с хвостиком лет была на редкость упряма. И если она что-то не хотела – то не хотела от слова «совсем», и спорить с ней по этому поводу было себе дороже. Тем более что муж у нее был каким-то важным чином в МЧС Москвы, и связи наверху у него, а значит, и у его жены имелись немалые.

17

Когда Крячко бодрым шагом вошел в кабинет, Гуров сидел за его столом хмурый и просматривал все имеющиеся у него на данный момент документы по текущим делам о мошенничестве. Подняв голову и увидев Опера, Гуров привстал и удивленно посмотрел на коллегу.

– Ты что, в общество защиты животных записался и взялся дворняг бесприютных опекать? Ты это недоразумение, – полковник кивнул в сторону щенка, – зачем в кабинет притащил? Или это твой подарок супруге ко дню рождения? – съехидничал он.

– Это наш с тобой подарок генералу Орлову к его скорому юбилею безупречной службы в доблестных рядах МВД, – отшутился Крячко. – А если честно, то это вещественное доказательство по делу декана МГУ Козырькова Андрея Викторовича.

– А, так это тот самый щенок, которого за четверть миллиона декану втюхали? – обрадовался Гуров и вышел из-за стола. – Такой потешный! – Полковник присел на корточки и стал гладить радостного от такого обилия внимания Опера. – Он и на собаку-то не похож!

– В Центральном его Опером окрестили. Говорят, смышленый. – Крячко повел щенка к окну и, вынув из пакета старое полотенце, которое служило собаке постилкой, постелил его на пол возле батареи и скомандовал: – Опер, место.

Щенок радостно завилял хвостиком и, с обожанием посмотрев на Станислава, уселся на тряпку.

– О как! – с гордостью и немного удивленно произнес Крячко. – И правда – умный пес. А я думал, что Карташов просто для поддержания разговора сказал об умственных способностях этой псины.

Станислав достал все из того же пакета миски, налил в одну из них из чайника воды, а в другую высыпал остатки печенья.

– Извини, друг, но это весь твой ужин, – сказал он, гладя Опера по лохматой голове. – Больше у меня ничего нет. Все остальное завтра раздобудем.

– У меня еще вот, – Гуров подошел к своему столу и взял с него бумажный пакет, – бутерброд с колбасой остался. Мария мне сегодня обед сюда приносила, – сказал он, отчего-то смущаясь своего признания. – И бутерброды оставила, чтобы я во всяких там забегаловках не питался чем попало. Один бутерброд я съел, а еще один – остался.

– О, так у тебя, брат Опер, сегодня пир горой! – Станислав забрал у Гурова из рук бутерброд и тут же скормил вечно голодному щенку.

Оба полковника стояли рядом, любовались, как пес с аппетитом поедает их дары, и чувствовали себя чуть ли не волхвами. Первым опомнился Гуров.

– Станислав, хватит тебе умиляться! Ты что, никогда не видел, как ест собака? Давай-ка уже работать. У нас еще дел – вагон.

– Да я чего? Я ничего, – засуетился Крячко, направился к своему столу, сел и с интересом посмотрел на разложенные Гуровым бумаги. – Давай посмотрим, что у нас насобиралось за день. Я вот у Берегового и Карташова все свидетельства и прочие документики по их следствиям забрал, – Станислав достал из сумки две папки. – Рассказывай ты первый, а потом и я подключусь.

– У меня куча всего. – Гуров взял стул, подошел с ним к столу Крячко, сел и стал протягивать Станиславу разные относящиеся к делу бумаги. – Вот смотри. Я сегодня допросил Большова и его прораба. От самого предпринимателя – толку никакого. А вот его подчиненный – молодец. Он много чего запомнил. По его показаниям был составлен словесный портрет отца Селивания и его матушки, а также их фотороботы. Как зовут матушку, никто, правда, не знает – матушка и матушка. И еще. Этот прораб, Васильков, запомнил номер машины, на которой прибыли эти двое на стройку. Я сделал запрос и узнал, что эта красненькая «Нива» зарегистрирована в Москве и принадлежит некоему гражданину Корякину – инвалиду. Живет он один, и ему лет за шестьдесят пять. Гаража нет, и машина все время стоит во дворе дома, а дом находится в Центральном районе Москвы. А теперь угадай, как называется улица, на которой находится этот дом?

– Не говори загадками, Лев Иванович, – нахмурился Крячко, уже смутно подозревая, каким будет ответ. – Выкладывай все, что знаешь.

– На улице Ленивка. Я уже даже номер дома уточнил по твоему списку, что ты оставил на столе, и он совпал с данными ГАИ. То есть твоя свидетельница Винокурова, которая общалась со щенячьей аферисткой, живет в том же доме, что и владелец «Нивы» гражданин Корякин. Разумеешь?

– Разумею, – кивнул Крячко. – Мне Винокурова пока не звонила, хотя я их сыну свои данные и оставлял. Время уже вечернее, пора бы ей уже позвонить.

– Позвонит, – кивнул Гуров. – А нет, так мы ее сюда в понедельник пригласим. И вот что еще интересно. Уже готовы фотороботы подозреваемых, которые слепили наши специалисты со слов прораба Василькова и профессионального нищего, который кормится у храма Иконы Божьей Матери «Утоли моя печали» – Беломорканала.

– Это у него фамилия такая запоминающаяся? – изумился Крячко. – Попрошайка-то каким боком вылез?

– Нет, фамилия у него Неешхлебов, а Беломорканал, стало быть, кличка. Сиделец он бывший, оттого и при кличке, – пояснил Гуров. – Ему, видишь ли, привалило неожиданное счастье. Добрые самаритяне одарили его аж тремя тысячами долларов, представляешь? И он на радостях поделился с этими самыми самаритянами новостью о своем благодетеле – отце Викентии. Будешь угадывать, какая новость?

– Не буду, – махнул рукой Крячко. – Тут и без «угадай» все ясно. И что там с портретиками?

– А то, что, по словам Василькова, лжесвященник очень уж ликом похож на мощь и силу русского писательства – Льва Толстого. А вот Неешхлебов описывает подателя милостыни совсем даже без бороды и без усов. Но вот рост и комплекция в обоих случаях совпадают. Рост, значит, средний, примерно сто семьдесят сантиметров, телосложение тоже среднее, подтянутый, без разных там животиков и прочих примет. Согласись, что редко встретишь нынче батюшек, которые следят за своим весом и фигурой. Так и это еще не все! – Гуров поднял указательный палец вверх. – Я ведь сегодня и у нашего уважаемого Евгения Александровича побывал…

– Это который ходячая энциклопедия? У Валуева? – догадался Крячко. – Как он там, жив-здоров?

– Ничего – держится, – улыбнулся Лев Иванович, вспоминая добродушного и умного следователя. – Еще носит свое тучное тело и на здоровье вроде как бы не жалуется. Валуев ведь и ведет дело по афере с картиной. Я потом заехал в райотдел Богородское, и все материалы по этому делу забрал, и даже просмотреть кое-что успел. В том числе и описание словесного портрета, и фотороботы подозреваемых по этому делу. Там фигурирует некая вдовушка и якобы независимый оценщик…

– Разреши-ка, Лев Иванович, я предположу, – остановил Крячко Гурова. – Что касается внешности оценщика, то я боюсь сказать, на кого он в этот раз был похож. Опасаюсь ошибиться. А вот по росту и телосложению наверняка опять совпадает с предыдущими описаниями. Я прав?

– Да, ты прав. Ну а похож он… – Гуров повел головой, словно пребывал в недоумении. – Похож он на художника Петрова-Водкина, картину которого… вернее, якобы картину которого они продали гражданину Геркулесову для его заказчика-коллекционера.

– С мужчинами в этих делах все более или менее понятно. Но мне все-таки кажется, Лев Иванович, что главную роль во всех этих делах играл не он, а женщина. Во всяком случае, в трех эпизодах из четырех именно она брала на себя роль разводчицы. У меня она разыгрывала официантку и хозяйку собак, а у тебя – вдовушку. Так что сразу видно, кто тут первую скрипку играл, а кто был на подтанцовке.

– Да, скорее всего, так и есть, – согласился Гуров. – Женщина в этих делах фигурирует в качестве примы, как определила бы моя супруга, а мужчина – больше на вторых ролях. Правда, кто разрабатывал все эти аферы, мы ведь точно не знаем… Но мне кажется, что это и не важно – кто там главный, а кто подручный, – Гуров встал, заложив руки за спину, подошел к окну и стал смотреть на улицу. – Интересно в этих делах еще и то, что уж очень этот дуэт слаженно работает. Прямо-таки единая команда! Общий, так сказать, преступный организм!

– Ты думаешь, что это дуэт? – Крячко тоже подошел к окошку и встал рядом с Гуровым.

– А давай посмотрим, что там у тебя с описаниями внешности. Я отчего-то уверен, что твои жулики будут весьма схожи по описанию с моими. Ты же еще не успел все данные по ним просмотреть? Вот сейчас и сравним.

– Но у меня еще нет пока показаний Винокуровой…

– Ничего, посмотрим пока то, что есть на данный момент, – Гуров решительно направился обратно к столу, и Крячко последовал за ним.

– Значит, так… Вот у нас описание внешности так называемой заводчицы собак, которое дал декан Козырьков, – сказал Станислав после минуты поиска в папке нужной бумаги. Он быстро прочитал документ и передал его Гурову. – Рост примерно сто шестьдесят – сто шестьдесят два сантиметра, глаза серые, блондинка, худенькая. Вот фоторобот.

Гуров тоже пробежал глазами документ и отдал его обратно Крячко. Потом внимательно посмотрел на фото и с задумчивым видом взял со стола еще один фоторобот и протянул оба снимка Крячко.

– Вот, посмотри сам, – сказал он. – Лица очень даже похожи. Правда, моя матушка, – Гуров постучал пальцем по одной из фотографий, которые рассматривал Крячко, – была в очках, и свидетель цвет глаз не разглядел, а волосы были припрятаны под платочек, как матушке и положено. С вдовушкой еще сложнее. Там она была вообще все время в вуалетке. Волосы же ее, как описал потерпевший Геркулесов, были светло-русые и собраны в пучок, а на голове была круглая шляпка без полей, к которой вуалетка и крепилась. Так что рассмотреть подробно личико вдовицы ему не удалось.

– Гражданка Люсенька Сакурова, – продолжил Крячко, вынимая из другой папки еще одно изображение, сделанное с помощью фоторобота, и протягивая его Гурову, – описала официантку Светлану как невысокую, худенькую женщину лет тридцати пяти – сорока, со светло-зелеными глазами, светловолосую. Длина волос – примерно до лопаток или чуть ниже. Рост женщины, по словам потерпевшей, примерно метр шестьдесят. Что же касается не внешности, а параметров и возраста мужчины, который участвовал в аферах со щенком и камнем, – Станислав внимательно прочитал документы с описанием подозреваемых, – то и рост, и возраст, и комплекция также вполне соответствуют тому, что рассказывают и твои свидетели.

– И отсюда можно сделать вывод… – осторожно начал Гуров.

– Что ты, Лев Иванович, как всегда, прав, и действовали во всех четырех случаях одни и те же люди, – дополнил слова Гурова Крячко. – Вот только как быть с внешностью мужчины? Она – везде разная. С женщиной-то все понятно – надела парик, накрасилась по-другому, плюс каблуки, очки, линзы цветные… Но у мужчины-то – борода везде разная! Не мог же он меньше чем за месяц отрастить бороду с чеховской до толстовской…

– Ну, брат, тут все как раз просто, – добродушно похлопал Гуров Крячко по плечу. – Ты забыл, что у меня Мария в театре работает? Я на ее различные преображения каждый сезон любуюсь. Она у меня то Кабаниха, то Васса Железнова… Обычный парик и грим делают из красавиц чудовищ, и наоборот. Думается мне, что наш жулик мужского пола просто менял внешность с помощью накладных бород и грима.

– Точно! – обрадовался Крячко. – Как я сам сразу не сообразил! Это надо же так повеселиться над народом – предстать пред ним в образе классиков! – хмыкнул он и стал помогать Гурову раскладывать по папкам документы и материалы дел. – Что, Лев Иванович, по домам?

– Да, но завтра выходим на работу.

– А до понедельника дела не подождут? – Крячко вздохнул. – Ты не забыл, что мы хотели в воскресенье с утра махнуть на рыбалку у нас в Митрино? Орлов уже удочки приготовил, а я все никак до магазина не доеду – новую леску не куплю. Из дома выхожу – магазины еще закрыты, домой еду – уже не работают.

– Леску я тебе завтра принесу на работу. У меня есть лишняя, новая совсем, – пообещал Гуров. – А на дачу мы с утра пораньше можем выехать. В четыре выдвинемся и к пяти как раз прибудем. Недальний свет – это ваше Митрино. Всего-то семьдесят пять километров от города. А завтра нам с тобой нужно всю Москву на уши поставить. И с агентами, и с операми поговорить, раздать ориентировки – да много еще чего. Не мне тебя учить сыскному делу.

– Тогда до завтра, – Крячко пожал руку Гурову, который уже спешным шагом двинулся к двери. – Винокурова мне так и не позвонила, – отметил он с досадой.

– Вот и сходи к ней завтра. Прямо домой. Выходной, люди дома будут. Чур, сегодня кабинет ты закрываешь, – быстро сказал Гуров и вышел из кабинета.

Станислав устало вздохнул, убрал все папки с делами, как и положено – в сейф, и, закрыв двери кабинета, отправился домой.

18

Дома Льва Ивановича ждал накрытый к ужину стол и любящая Мария, которая как раз, когда он вошел, заканчивала говорить по телефону. А может, именно приход Гурова и заставил ее быстро попрощаться с собеседником и положить трубку как раз в тот момент, когда ее муж входил в ванну, чтобы по своему обыкновению сначала вымыть руки, а уж потом идти переодеваться и садиться за стол.

– Как дела? – спросила жена, но ответ выслушивать не стала и удалилась на кухню разогревать приятно пахнувшее по всему дому жаркое.

Гуров уже привык к такой манере общения с Машей. Он знал, что спросила она его про дела не «между прочим» и не из вежливости, а с тем, чтобы внимательно выслушать мужа чуть позже, в спокойной обстановке, во время ужина. Да и не только выслушать, но и самой поделиться с Гуровым своими новостями, идеями и соображениями, которые накопились у нее за день. Он спокойно переоделся и вошел в кухню, где на столе уже стояли тарелки с едой и большая миска с салатом из свежих овощей.

– Я говорил тебе, что Орлов подкинул нам со Станиславом новую забаву в виде аферы на большую сумму? – спросил он жену, и та кивнула, подтверждая, что помнит вчерашний разговор. – Вернее, он дал нам только один эпизод, а еще одно похожее дело принес Береговой из Центрального райотдела. Так сегодня мы, мало того что оба эти дела объединили, так еще нашли подтверждение нашим догадкам по поводу еще двух похожих эпизодов. Так что теперь нам предстоит хлебать кашу аж из четырех презабавнейших дел.

– И что же в них такого забавного? – нахмурилась Мария. – Лева, я тебе сегодня удивляюсь. У людей деньги обманом отнимают, а ты говоришь, что это забавно.

– Да ты погоди, – улыбнулся Лев Иванович и положил свою руку на руку жены. – Ты же еще не слышала, с каким удивительным умением и выдумкой все эти аферы проворачивались! Тут впору спектакль по таким делам ставить и в вашем театре показывать как поучительный пример того, насколько люди бывают глупы и как они легко могут расставаться с большими деньгами. И я так подозреваю, что не все эти денежки нажиты честным трудом. Так что это не просто аферы, а, можно сказать, аферы с потаенным дном. С моральной подоплекой!

– Что ж, раз так, то рассказывай, – согласилась Мария. – Только при этом есть не забывай, а то жаркое остынет и невкусно-неполезно будет.

Гуров, как умел только он, в самых ярких красках и с юмором рассказал жене суть всех четырех афер, а потом спросил, желая знать ее мнение:

– Ну и как тебе такая постановка? Согласился бы ваш режиссер поставить этакое в вашем театре?

Мария задумалась. Рассказ Гурова ей и понравился, и озадачил в то же время. Она немного помолчала, обдумывая и анализируя все истории, по ходу собирая со стола пустые тарелки и наливая себе и мужу чай, а потом, когда уже снова села и отпила глоток напитка, ответила:

– Поставить-то такую вещь, конечно, можно. Нужно только написать на эту тему пьесу. Но я вот о чем подумала. Все эти переодевания и грим… Понимаешь, простые жулики, если они решат облапошить кого-то, подошли бы к этому вопросу, как мне кажется, много проще. Они бы просто переодевались и красили волосы, отращивали бы и сбривали бородку, меняли цвет глаз с помощью линз. А тут… Тут эта парочка каждый раз целый спектакль устраивала. Вот, к примеру, взять хотя бы тот факт, что мужчина постоянно гримировался под того или другого классика литературы…

– И под художника, – напомнил Гуров.

– Да-да. Но мне интересно, а почему только мужчина так тщательно гримировался? Женщина, как я поняла, меняла только прическу, одежду и парик. Вот отчего это так?

– Не хочешь же ты сказать, что она должна была нацепить себе усы или бороду! – рассмеялся Гуров.

– Какой ты непонятливый, – с недоумением посмотрела на него жена. – Она ведь вполне могла и под няню Пушкина загримироваться. Я имею в виду не обязательно под нее, под няню, а просто – под пожилую даму. Например, под старосветскую помещицу. Или еще под кого-то. Мало ли героинь в русской классической литературе…

– Может, такой надобности не возникло, – пожав плечами, улыбнулся Лев Иванович. – Заводчица собак в роли Арины Родионовны или Пульхерии Ивановны – как-то не очень смотрится…

– Опиши-ка мне эту заводчицу подробней, – Мария допила чай и сложила руки перед собой, приготовившись внимательно слушать. – Сдается мне, здесь все не так просто, как кажется.

Гуров описал приметы заводчицы. Мария задумалась, а потом улыбнулась и сказала:

– А ты знаешь, ведь она очень напоминает чеховскую даму с собачкой! Значит, потерпевший описывал, что она пришла на встречу с ним в беретике, а в руках у нее был пакет, на котором был нарисована лохматая белая собачка? Так, может, это и был тот самый шпиц Анны Сергеевны, с которым она так любила гулять по улицам Ялты? Я, конечно же, могу ошибаться в своих суждениях, и все мои слова – это только предположение, – стала развивать свою мысль Мария. – Но отчего-то мне кажется, что эти твои аферисты – они как-то связаны с театром. Да-да! Может, они профессиональные актеры, а может, просто любители. Или вовсе даже не актеры, а гримеры или костюмеры. Но то, что они отлично знают классические произведения, ловко гримируются и отлично разыгрывают свои роли – говорит о многом.

– Интересная мысль, – Гуров чуть склонил голову и посмотрел на жену с нескрываемой теплотой. – Надо мне это дело обсудить завтра со Станиславом.

Гуров и Мария вышли из кухни, Лев Иванович сел в свое любимое кресло и решил почитать, но задумался. Мария вышла, а потом вернулась, держа в руках какую-то толстую книгу.

– Лева, посмотри, что я купила Наталье на день рождения в антикварном магазине на Тверской, – протянула она мужу толстенький подарочный том. – Это книга знаменитого Вильяма Похлебкина – «Национальные кухни наших народов», самое первое издание, 1978 года с иллюстрациями. Таких книг всего несколько штук в таком вот красивом формате выпустили. Думаю, ей понравится. Ты ведь не забыл, что мы в воскресенье едем к Крячко? – строго посмотрела она на мужа.

Гуров кивнул и, машинально пролистывая книгу, ответил:

– Как же, забудешь тут! Станислав мне каждый час напоминал об этом знаменательном событии.

– Прямо-таки каждый час? – съехидничала жена. – И когда он только работать успевал?

– А то ты Крячко не знаешь, – хмыкнул Гуров. – Этот балагур все успеет.

– Кстати, когда ты мне рассказывал о том, как нищему у храма некие муж с женой дали большую сумму денег, – задумчиво сказала Маша после недолгого молчания, – я вспомнила одну интересную вещь. В общем-то, я поначалу и внимания особого не обратила на этот случай и даже забыла о нем, а теперь, когда ты рассказал о «дарах волхвов», мне подумалось, что тебе это будет интересно услышать.

– Ну-ка, ну-ка, слушаю с большим вниманием, рассказывай, – Гуров с мягкой улыбкой посмотрел на жену, и та, уловив его взгляд, улыбнулась в ответ.

– После того как я нашла подарок, я решила забежать в магазин, а вернее, в кондитерскую и купить нам с тобой что-нибудь к чаю, – стала она рассказывать. – Стою в очереди в кассу и слышу разговор одной из покупательниц и кассира. Покупательница спрашивает у девушки за кассой, куда делся ящичек со сбором средств для ребенка, больного лейкозом и еще чем-то там… Сложное какое-то заболевание, я не запомнила, – с досадой добавила Мария. – Женщина объяснила, что она постоянно скидывала туда всю свою сдачу, а потому ей интересно, что случилось с малышкой и все ли с ней в порядке. И кассир ей с восторгом начинает рассказывать очень интересную историю, как к ним пришла за покупками пара – муж с женой, которые, когда расплачивались в кассе, спросили у нее, у кассира, к кому можно обратиться по поводу помощи ребенку. Сказали, что хотели бы полностью оплатить все лечение и операцию, если это необходимо. Я, говорит кассир, отправила их к заведующей, и та дала им адрес мамы ребенка. А сегодня утром, по словам кассира, заведующая приходит и говорит, чтобы мы убрали ящики с касс. Они больше не нужны. К ней, мол, сейчас приходила женщина, которой нужна была помощь, и сказала, что эти двое дали ей такую кучу денег, что им с дочкой хватит и на операцию, и на лекарства, и на реабилитацию.

– Когда это было? – спросил Гуров. – В смысле, когда дали деньги той мамочке?

– Да вот, четыре дня назад и было. Но знаешь, что тут самое интересное? – Маша сделала загадочную паузу и наклонилась к мужу: – А самое интересное, что теми мужем и женой были священник с матушкой!

– Интересно, интересно, – Лев Иванович от нетерпения поерзал в кресле и уточнил: – И в каком это магазине, говоришь, было?

– А я что, не сказала в каком? Ты плохо меня слушал. Я ведь сказала, что…

– Да, извини. Я задал глупый вопрос. Ты же говорила, что книгу на Тверской купила, – вспомнил Гуров. – Я, наверное, просто задумался. Знаешь, пойду-ка я по улице пройдусь – проветрюсь, подумаю. Сейчас уже прохладно. А то я ведь и так половину дня в душном кабинете просидел, устал от жары. Заодно и Крячко позвоню. Надо бы с ним кое-какими соображениями поделиться.

– Пройдись, – согласилась Мария. – Тебе полезно много двигаться. А я уже сегодня и без того набегалась, а потому посижу и почитаю.

19

Вечер, несмотря на прошедший днем дождь, выдался душный, и Гуров решил отправиться в ближайший сквер, надеясь, что там будет немного прохладней. Народу на улице было много. Оно и понятно – лето, вечер пятницы, да и не у всех горожан есть дачи. С трудом отыскав в сквере более-менее тихий уголок, куда не доносились гомон детских голосов и музыка из открытых настежь окон ближайших многоэтажек, он набрал номер телефона Крячко.

– Слушай, Станислав, ты не сильно занят? – спросил он. – Не хочешь прогуляться, чтобы увидеть меня? Есть интересный разговор, а по телефону, как ты знаешь, все не расскажешь и не обсудишь.

– А что, твой разговор до завтра никак не дотерпит? Меня Наталья и так целыми днями не видит, равно как и я ее.

– Ну, еще один час она без тебя как-нибудь проживет. Равно как и ты без нее. Так что собирайся и выходи. Я тебя в сквере возле своего дома жду. В доме духота, а тут хоть ветерок немного продувает. Да и прогулки перед сном в нашем возрасте полезны. Так что приходи.

– Ага, полезны, – с ехидством в голосе согласился Крячко. – Давно ли ты, Лев Иванович, своим здоровьем озаботился? Наверняка твоя Маша тебя из дома погнала, а тебе скучно одному гулять, вот ты и решил меня позвать.

– Решил, – добродушно согласился Гуров. – А идею для разговора как раз Маша мне и подкинула.

– Ладно, бегу уже. Мне, кстати, тоже есть что рассказать. Мне только что моя свидетельница Винокурова звонила. Думал, что завтра все новости тебе расскажу, но раз уж такое дело…

Крячко отключил связь, и Гуров, сев на скамейку, стал наблюдать за людьми, проходившими мимо него, и попутно размышлять на тему бренности мироздания, что случалось с ним редко и только тогда, когда он пребывал в задумчивом настроении и задумчивость эта не касалась его работы.

– О чем замечтался, Лев Иванович? – спросил его подошедший Станислав.

Гуров и не заметил, как пролетело время. И только когда появился Крячко и вывел его из задумчивого состояния, он увидел, что уже сгустились сумерки и народу в сквере стало совсем мало.

– Да вот думаю, что движет людьми, когда они так запросто подают нищим у церкви по три тысячи долларов, а потом еще и жертвуют кучу денег на лечение незнакомому ребенку, но при этом без зазрения совести обчищают карманы состоятельных граждан. Интересная тема для размышления, ты не находишь?

– Это ты про Юрия Деточкина вспомнил? – поинтересовался Крячко. – С чего вдруг такие мысли появились?

– Хм, – Гуров с интересом посмотрел на приятеля и усмехнулся: – А ведь и вправду идеей из «Берегись автомобиля» попахивает.

– Что попахивает? – не понял Станислав.

– Да жульничества наши – вот что! Ты послушай, что мне сегодня Маша рассказала.

Гуров подробно поведал Крячко историю с благотворительностью, которую его жена услышала в магазине, а потом спросил:

– Ну и что ты об этом всем думаешь? Ведь и нищему дали немалую сумму, и ребенку лечение оплатили. Думаешь, совпадение, что и там, и там пара была – женщина с мужчиной?

– Может, и совпадение, – предположил Крячко. – Мало ли священников со своими матушками в городе Москве проживает! Тем более что украли денежки аж в Марьино, а ты мне рассказал о магазине в Центральном районе. А нищий твой, этот Беломорканал, так он и вовсе был одарен еще до того, как у Большова денежки приватизировали.

– Согласен, Неешхлебову счастье привалило до аферы с освящением фундамента, – кивнул Гуров. – Но ведь уже после того, как была провернута афера с камнем! Вот ведь какое дело! А она ведь в Центральном районе фигурирует.

– А и вправду, – Крячко замолчал, раздумывая над словами коллеги. – Тем более что факты… – пробормотал он, словно знал что-то этакое, о чем Гуров еще не ведал.

– Хотя, может быть, и ты прав, – заметил Гуров, наблюдая за озадаченно-задумчивым Крячко. – Да и тот случай, что Маша рассказала, тоже можно под сомнение поставить. Но вот я думаю, что проверить этот эпизод с благотворительной акцией для больного ребенка все-таки нужно. И сделать это надо как можно скорее – завтра, например. С кассиром поговорить, с заведующей, с мамой ребенка. Может, что и прояснится.

– Вот ты этим завтра и займись, Лев Иванович, – Крячко похлопал Гурова по колену. – А у меня на завтрашний день другие планы. Мне нужно встретиться с Винокуровой. Я ей назначил на девять утра. Ну а потом еще в несколько камнелитейных мастерских хотел побывать. Их по Москве штук семь насчитывается, если не больше. Так что буду еще Берегового просить, чтобы помог. Все мастерские за день один не успею объехать.

– А почему именно эти мастерские? – полюбопытствовал Гуров. – Ты же вроде говорил, что камень мог попасть к жуликам из мастерских по изготовлению памятников и надгробий.

– Ага, их-то мы как раз и будем с Береговым целый год обходить, – саркастически сказал Крячко. – Таких контор и в самом городе, и в Подмосковье знаешь сколько? Вагон и две телеги! Да и не важно, откуда камень, важно, где его могли оплавить, чтобы потом выдать за метеорит. Думается мне, что того, кто с такой необычной просьбой к мастерам обратился, наверняка запомнят.

– Так почему же ты берешь в расчет камнелитейные мастерские только в Москве? А как же мастерские в Подмосковье?

– Не думаю, что этот фокус сделали вне города, – покачал головой Станислав. – Вот смотри, как я рассуждал… Оплавили камушек, скорее всего, в самой Москве и, по всей вероятности, где-то недалеко от места встречи. Развод потерпевшей начался еще в ресторане. Так? Так. Скорее всего, идея этого развода пришла официантке только тогда, когда она нечаянно подслушала разговор этих двух подружек-щебетушек, – предположил Крячко. – Спонтанно, так сказать, пришла идея. И ей, официантке, а вернее, им, нашим аферистам, нужно было время, чтобы подготовить весь спектакль таким образом, чтобы им поверили и не сомневались…

– Поэтому они и назначили Сакуровой встречу на следующий день или даже через день, – согласился Гуров.

– Да. Им нужно было найти подходящий камень, обработать его соответствующим образом, сделать снимки в Государственном геологическом музее.

– Это те снимки, что официантка показывала потерпевшей при их первой встрече тет-а-тет и утверждала, что они из запасников Академии? – уточнил Гуров.

– Именно. Я потом нашел у Берегового отчеты по этому поводу. Он и в институте геологии, и в геологическом музее побывал, и всех там опросил по поводу небесных камней. Вот все-таки молодец наш Иван Станиславович! Большую работу проделал и много чего успел выяснить по этому делу с метеоритом, пока его аврал по другим делам не захлестнул, – похвалил оперативность Берегового Крячко. – Так вот, вся эта подготовка и разработка развода у них должна была занять определенное время. И чтобы обработать и оплавить камень, сделав его похожим на настоящий метеорит со снимка, им нужно было уложиться в максимально короткие сроки. Поэтому я и подумал, что последняя стадия – оплавление была проведена в срочном порядке, а это значит – где-нибудь недалеко от места встречи с Сакуровой. То есть в самой Москве, может, даже в Центральном районе или в тех районах Москвы, что расположены ближе к центру города. Вот с этих мастерских я завтра и начну обход. А Береговому отдам удаленные адреса. Пусть разомнется, ему для здоровья полезно, – заявил Крячко, явно намекая на слова Гурова о вечерних моционах.

– С этим направлением понятно, – одобрил Лев Иванович ход мыслей Крячко. – А что тебе свидетельница Винокурова рассказала? Ты вроде говорил, что она сама тебе позвонила.

– Да, как раз перед твоим звонком я с ней и говорил. Но сам понимаешь, по телефону показания не снимают, поэтому завтра она обещала явиться к нам в кабинет. Но вот рассказала она мне очень даже интересную историю. Это, к слову сказать, о твоей теории пристрастия наших аферистов к благотворительности, – Крячко с многозначительной улыбкой покивал. – Вечером, когда Винокурова выгуливала на набережной собак, она познакомилась с женщиной, которая представилась Надеждой. Она подошла, спросила у Винокуровой разрешения погладить собачек, ну и женщины разговорились. Надежда рассказала, что она приехала из Белоруссии к маме. Мама у нее приболела, и за ней нужен уход. Пожаловалась на малоденежье. Мол, работу в Минске пришлось оставить, уезжала ведь не на пару дней, а на неопределенный срок. На одну же мамину пенсию в Москве двоим не прожить – все дорого, и лекарств нужно много. Вот она и ищет работу-подработку на несколько часов и рядом с домом, чтобы и с мамой рядом быть, и копейку в дом принести.

– Да, таких горемык приезжих у нас в городе полно, – согласился Гуров. – И что, Винокурова, значит, решила помочь?

– Да, Алла Григорьевна, так имя-отчество Винокуровой, – пояснил Станислав, – решила помочь женщине. Такая вот отзывчивая и наивная оказалась дама, что даже документы у своей новой знакомой не спросила и ключи от своей квартиры ей запросто доверила. Ведь чтобы собак днем выводить и кормить, нужно было как-то в квартиру попасть. Но как сама свидетельница в разговоре со мной отметила, жалоб у нее на Надежду нет – из дома вещи не пропадали, свои обязанности она выполняла просто отлично, да и собаки в нее просто влюбились. Женщины частенько встречались вечером на променаде и гуляли вместе с собаками. И ключи Надежда, когда решила уехать, вернула Винокуровой безо всяких проблем и с извинениями. И знаешь, что интересно во всей этой истории?

– Давай, не томи, а рассказывай главное, – нетерпеливо поерзал на скамейке Гуров.

– В одном подъезде с Винокуровыми живет семья. Мама, бабушка и сын-инвалид. У него ДЦП с детства. Парню в этом году исполнилось восемнадцать, и он, окончив школу, мечтал поступить в МГУ. Не знаю уж на какой факультет, Алла Григорьевна не уточнила. Да это и не важно. Так вот, примерно через три дня, после того как Надежда, отдавая ключи, сказала, что она забирает маму с собой в Белоруссию и уезжает, Винокурова встретила на улице одну из соседок – бабушку этого мальчика-инвалида. Та сама подошла к ней и стала ей рассказывать, как она благодарна ее, Аллы Григорьевны, родственнице из Белоруссии, которая помогла им и дала большую сумму денег на то, чтобы их мальчик смог поступить в университет. Винокурова вначале ничего не поняла. Какая родственница, какие деньги? Но постепенно до нее дошло, что бабуля имеет в виду Надежду, которую почему-то приняла за родственницу Аллы Григорьевны. Наверное, та сама ей так отрекомендовалась или бабушка часто видела женщин вдвоем и поняла их отношения по-своему. Как бы там ни было, но…

– Благотворительная миссия нашей аферистки – налицо! – обрадованно воскликнул Гуров. – Вот видишь, а ты мне пять минут назад говорил, что…

– Ничего такого я не говорил, – перебил Крячко. – Я только предположил, что эта история со спонсированием больного ребенка священником и матушкой, может статься, была простым совпадением. И ты, кстати, со мной даже согласился.

– Но теперь-то я уже почти уверен, что совпадения нет и в этом случае! – Гуров взволнованно встал и, заложив руки за спину, сделал несколько шагов от скамейки и обратно, а затем, наклонившись к Крячко, добавил: – Не зря же моя сыщицкая интуиция мне подсказывала, что непростые у нас аферисты!

– Да-а-а, – протянул Станислав, хлопнув себя по коленям ладонями. – Темно уже, Лев Иванович. Давай-ка по домам расходиться. Завтра день у нас с тобой суетный…

– Суетный – это хорошо. Хуже, когда мы на месте топчемся. А уж коли беготня началась, то значит, и дело с мертвой точки сдвинулось. Правда, я пока еще ума не приложу, где нам наших аферистов искать – Москва город большой. А кстати, почему это не знаю? – неожиданно всполошился Гуров. – Очень даже знаю! Мне ведь Мария отличную идею подала!

– Неужели? – с иронией посмотрел Крячко на Гурова. – Маша уже к тебе в консультанты записалась и подсказывает, в каком направлении вести поиски?

– А ты не смейся, пока не узнал, что за идея, – самодовольно сказал Гуров. – У меня Мария умная женщина. Так почему бы и не прислушаться, если она толковые вещи говорит. Вот послушай.

– Весь внимание, – шутовски поклонился Станислав. – И не смею возражать.

– Помнишь, мы с тобой говорили, что мужчина, который участвует в разводах, гримируется под разных писателей?

– И одного художника! – заметил Крячко.

– Так вот, – не обращая внимания на замечание друга, продолжил Лев Иванович. – Женщина, оказывается, тоже не так проста, как оказалось. Когда по просьбе моей супруги я описал ей заводчицу, она узнала в ней…

– Агату Кристи, – не выдержав, рассмеялся Крячко.

– Да нет, – махнул рукой Гуров. – Совсем даже не Кристи, а героиню из чеховской повести «Дама с собачкой»! – торжественно закончил он.

– Кого? – опешил Крячко. – Я не ослышался?

– Нет, не ослышался, – теперь пришла очередь Гурова насмешливо смотреть на коллегу. – Ты ведь знаешь, что моя жена много лет играет в театре и знает назубок не только весь постановочный репертуар, но и практически все классические произведения? Вот она и предположила, что женщина, которая пришла на встречу с деканом, очень похожа на чеховскую Анну Сергеевну. Худенькая, светленькая, в беретике, с собачками…

– А что? В этом определенно что-то есть! – согласился Крячко и, наклонив голову, поинтересовался: – И какова твоя идея? Где нам следует искать наших, так сказать, героев? В библиотеке, что ли?

– Да нет же! В театре, Станислав, в театре! Где же ты еще найдешь таких профессионалов по гриму, которые к тому же еще и очень хорошо знакомы с классической русской литературой? Только в театрах!

– А как же быть с Петровым-Водкиным? – прищурив глаз, поинтересовался Крячко. – А может, наши жулики из Союза художников, а не из театра?

– Ты не ехидничай, а пораскинь мозгами, – наставительно порекомендовал другу Гуров. – Самое первое дело с аферой – какое было? Припоминаешь? Правильно – с картиной. Тогда наши артисты еще только искали свое амплуа. Да и какие из художников гримеры? А вот актеры обязаны уметь гримироваться! Их этому учили! Профессия обязывает!

– Все, Лев Иванович, убил ты меня наповал своим аргументом! – Крячко поднял руки вверх, сдаваясь. – Теперь я понял свою ошибку и принимаю все твои доводы. Согласен и с Машей, и с тобой – будем искать в театрах.

– Вот только театров в Москве… – потер подбородок Гуров.

– Ничего, пробьемся. Главное – у нас есть отличная версия. Прямо-таки убойная версия, против которой даже Орлов ничего возразить не сможет!

– Хотелось бы, чтобы мы были правы… – задумчиво ответил Гуров, но потом кивнул и уже увереннее произнес: – Нет, наверняка правы! Не первый год в сыске работаем! А это хоть что-то да значит. Ведь так?

– Так, Лев Иванович, так, – согласился Крячко.

20

Рано утром Крячко столкнулся с Гуровым в дверях управления.

– Лев Иванович? – удивился Станислав, глядя на часы. – Ты что это в такую рань на работу приехал? Еще ведь только семь часов. Я думал, что ты с утра прямо в магазин на Тверской отправишься – допросы чинить, свидетелей опрашивать.

– Кхм, – смущенно откашлялся Гуров. – Да вот, не спится что-то. Думы разные одолевают. А в магазин рано еще. Суббота ведь. Начальство там если и появится, то только к девяти-десяти часам.

Крячко и Гуров вошли в коридор управления. Навстречу из-за стола поднялся дежурный, который, даже не поздоровавшись, начал возмущенно отчитывать их:

– Лев Иванович, Станислав Васильевич, ну разве ж так можно! Могли бы хоть предупредить, что ли! Целую ведь ночь покоя не было! Выл безбожно! Я уже и выводил его, и кормил. Как только оставляю одного – воет, и все тут. Так что забирайте его быстрее с глаз моих долой. Мне что ж, больше дел никаких нет, как в няньках у него ходить?!

Из-под стола дежурного полицейского навстречу полковникам выскочил Опер, радостно повизгивая и виляя хвостом.

– Ох, Андрей Андреевич! – хлопнул себя по лбу Крячко. – Я извиняюсь. Я ведь забыл сказать, что у нас в кабинете это вещественное доказательство мается. Ты извини, в задумчивости был. Теперь свою ошибку понял и буду впредь внимательней. Так ты говоришь, что уже выводил его на улицу?

– Так вечером еще. Утром не выводил пока. Некогда. Звонки один за одним принимаю и отлучиться с поста ну никак не могу. Вечером просил Митяева, моего сменщика, вывести псину, а утром он, – дежурный указал на Опера, – еще не гулял.

Гуров, нагнувшись, погладил щенка по голове, и тот сразу же упал на спину, подставляя полковнику брюхо.

– Как же это ты, Станислав, про него забыл? – спросил Лев Иванович, усмехаясь. – Небось утром только и вспомнил? Потому так рано и на службу примчался.

– А ты сам-то, Лев Иванович, чего там, в пакетике-то, принес? Чую, котлетками пахнет. На завтрак тебе, что ли, Маша дала котлетки-то? – съехидничал в ответ Крячко, указав на бумажный сверток, который Гуров держал в руке.

– Ты, давай-ка, выводи вещественное доказательство прогуляться, а я его потом накормлю, – ответив на ехидство широкой улыбкой, отозвался Гуров. – А твою курицу, – он показал на сумку Крячко, – мы ему на обед скормим.

Оба полковника весело рассмеялись, а дежурный, глядя на них, только головой покачал и отправился к своему столу, на котором заливался соловьем телефон.

Крячко был не против прогуляться с Опером. Тем более что он и вправду вспомнил о нем только под утро, часа в четыре, когда проснулся, мучимый жаждой, и отправился на кухню выпить воды. В кухне он посмотрел на холодильник, подумал о еде, и как ассоциация, у него в голове возник образ голодного Опера. Тогда-то Станислав и решил приехать на работу пораньше, чтобы покормить щенка.

Гуров же про Опера рассказал вечером Маше, и та сама подняла мужа с утра пораньше, сунула в руки сверток с холодными котлетами и остатками жаркого, отправила кормить щенка.

– Нечего издеваться над животиной и морить его голодом у себя в кабинете, – наставительно сказала она. – Этот ваш Опер не виноват, что стал жертвой мошенничества. Да и выгуливать его, наверное, у вас там некому. Поэтому давай-ка, Лева, поезжай и займись потерпевшим.

– Какой же он потерпевший? – удивился Лев Иванович. – Он вещественное доказательство. А потерпевший – декан Козырьков.

– Декан не потерпевший, а лох, – безапелляционно заявила Мария. – А вот пес на самом деле пострадал от действия человека.

– Так ведь мошенники хотели как лучше, – пытался оправдаться Гуров. – Они бездомного щенка пытались пристроить в хорошие руки.

– Гуров, – Мария закатила глаза. – Где ты видел хорошие руки у тех, кто платит за животных такие бешеные деньги? Ты сам подумай. Ну а в чем заслуга тех, кто продает за большие деньги щенков дорогих пород? Они их разве вывели, эти породы? Они же только держат собак и их случкой-вязкой занимаются. А все остальное – дело природы. Именно так и появляются на свет и породистые, и непородистые собаки – по воле природы. Человек лишь пользуется ее дарами. Одни жулики щенков продают, а другие жулики покупают.

– Вот видишь, – улыбнулся жене Гуров. – У тебя получается, что не только Опер пострадал, но и все те породистые щенки, которых настоящие заводчики продают за деньги.

– Конечно! – согласилась Мария. – Именно это я и хочу сказать, что все собаки – это жертвы или людской жадности, или людского равнодушия.

Вспоминая утренний разговор с женой, Гуров, улыбаясь, поднялся к себе в кабинет и выложил в тарелку Опера все вкусности, приготовленные Машей. Пакет же Крячко, который тот принес для собаки, сунул в небольшой старенький холодильник, который стоял в самом дальнем углу кабинета.

Крячко вернулся с Опером минут через двадцать. Он не стал привязывать его к батарее, а наоборот, снял с ошейника поводок и отпустил довольного прогулкой щенка в свободный «полет». Пес сразу же с жадностью набросился на еду и воду, а Станислав задумчиво смотрел на то, как он ест. Потом повернулся к Гурову и, кивнув на собаку, спросил:

– А куда мы его на все воскресенье денем?

Лев Иванович пожал плечами:

– Придется дежурным и тем, кто будет в воскресенье работать, с нашим Опером повозиться. Давай-ка скинемся ему на еду. Я скоро в кондитерский магазин поеду, а на обратной дороге куда-нибудь еще заскочу и возьму какого-нибудь собачьего пропитания. Не все ж его домашней кухней баловать. Гляди, он и так уже толстый.

– Ничего и не толстый, – возразил Крячко, протягивая Гурову деньги. – Это он просто наелся.

– Ладно, Станислав, давай работать, а не собакой любоваться. Я вчера вечером немного поразмышлял и пришел к выводу, что нужно нам разослать ориентировки на наших аферистов не только во все районные отделения Москвы, но и в города Подмосковья. Пусть и там театры проверят.

– Думаешь, у нас работают заезжие гастролеры?

– Не знаю. Но все может быть. В конце концов, нужно мыслить масштабно. На всякий случай. Чтобы потом не пришлось двойную работу делать. Вдруг окажется, что в Москве вся театральная братия чиста, как юная дева до брака, и тогда все равно придется выходить за пределы города. Лучше уж сразу подстраховаться.

– Согласен, Лев Иванович. Только вот хватит ли у нас резервов, чтобы быстро даже в одной только Москве все театры проверить? Дело хлопотное, а у каждого оперативника и своих забот полон рот, чтобы еще и нашим следствием заниматься.

– Как уж получится… – задумался Гуров. – Как получится… Но попробовать надо. У каждого оперативника ведь есть свой участок. И если у кого-то на участке мало-мальский завалящий театр находится, так почему бы ему полчаса-час времени не выделить, не сходить к театральному начальству и не показать тому фоторобот наших подозреваемых. Уж кто-кто, а начальство – как их там в театре называют – худруки? Ну, так они всех своих работников в лицо обязаны знать – будь то актер, гример или осветитель.

– Так-то оно так, но сделать это раньше понедельника не получится, – возразил Крячко. – Многие опера на выходных, а кто и в отпусках. Ведь лето, пора отпусков! Да и нам, если все воскресенье звонить с отчетами будут, никакая рыбалка и никакие посиделки не светят. Только тем и будем заниматься, что принимать депеши и анализировать их.

– Кстати, вот тебе обещанная леска. Хорошо, что напомнил, а то бы так и носил весь день в кармане, – Гуров достал моток новенькой лески и протянул другу. – Поеду-ка я по холодку, встречусь с парой своих человечков да организую их на поиски. Может, они где-то что-то узнают или услышат про нашу артистичную парочку. А потом сразу и в «сладкий» магазинчик на Тверской отправлюсь.

– Тоже дело, – согласился Крячко. – Ну а я, пока моя свидетельница не пришла, еще раз просмотрю дела по всем четырем аферам и подумаю. Может, мы что-то упустили…

Гуров вышел, а Крячко разложил перед собой папки с делами и стал просматривать отчеты, свидетельские показания и описания личностей преступников.

21

Магазин кондитерских изделий, где на днях Мария покупала разные сладости к чаю, находился неподалеку от антикварной лавки. Маша просто обожала мармелад и могла есть его коробками, повторяя, что он полезен, потому как делается из натуральных природных компонентов. Гуров же был к сладкому не то что равнодушен, но, как говорят, – меру знал. Лев Иванович вошел в кондитерскую. Обилие маршмеллоу, мармелада, тянучек, шоколада и драже самых разных видов и сортов навело его на мысль о счастливом детстве. В его детстве такого изобилия сладостей не было, а тут…

Он подошел к одной из двух кассиров, которая, по описанию Маши, больше напоминала ту девушку, что рассказывала историю о благотворителях, и спросил:

– Здравствуйте, Наташа! – Имя он прочитал на бейджике для сотрудников, который был приколот к униформе кассира. – Простите, что отрываю от работы…

Светленькая симпатичная девушка улыбнулась ему и сказала:

– Да нет, не отрываете. Посетителей пока нет, так что спрашивайте. Вы что-то на подарок хотели подобрать?

– Нет, я по другому вопросу. Я из уголовного розыска. Вот, – Гуров достал удостоверение и показал его девушке. – Скажите, это к вам несколько дней назад обращались священник с матушкой с просьбой свести их с заведующей… или как она у вас называется – с хозяйкой? Они хотели оплатить лечение девочки.

– Д-да, ко мне, – почему-то заикаясь, ответила Наталья. – У нас – хозяйка, потому что у нас ИП. А что случилось? Я что-то не так сделала?

– Все так, – сказал Гуров. – Вы не переживайте. Мы просто кое-что проверяем, и мне нужно задать пару вопросов вам и хозяйке… Она, кстати, сегодня на работе?

– Нет, она еще не приходила. И я не знаю, когда она будет. Начальство – оно когда хочет, тогда и приходит. А может, и вовсе сегодня не прийти. Но если нужно, то я позвоню Татьяне Максимовне и узнаю, когда она приедет. Я тут за старшую, пока ее нет, и у меня ее телефон есть, – с волнением в голосе затараторила кассир.

– Наташа, да вы так не волнуйтесь, – попытался успокоить девушку Гуров. – Не думайте, что если я из уголовной полиции, то всех сейчас допрашивать, обвинять и арестовывать начну. Давайте пока с вами поговорим, а потом если Татьяна Максимовна не появится, то мы ей позвоним. Хорошо?

– Да, конечно, – девушка глубоко вздохнула и немного успокоилась. – А где вы поговорить хотите? Мне с вами нужно куда-то проехать?

– Нет, не нужно. Мы прямо тут и поговорим, – ответил Лев Иванович и оглянулся. – А давайте, пока нет наплыва посетителей, вон в том уголке сядем. – Гуров указал на диванчик в глубине зала. – Там и поговорим. Ваша коллега одна с работой справится?

– Да, конечно, – кивнула Наталья и, повернувшись к напарнице, прислушивающейся к их разговору, спросила: – Верочка, я отойду?

Девица, сидевшая за соседней кассой, молча кивнула.

– Наталья, расскажите как можно подробнее, как выглядели ваши покупатели-благотворители, как они говорили, не было ли что-то необычного в их внешности или поведении? – спросил Гуров кассира, когда они сели на диванчик.

Немного подумав, девушка ответила:

– Нет, необычного в них ничего не было. Разве только что он – священник, а она матушка. Правда, мне показалось… Не знаю даже как сказать… Но очень уж этот батюшка на Льва Толстого был похож! Только комплекция другая, а так – вылитый Толстой! Знаете, я ведь тут временно работаю. Так-то я на филолога учусь, заочно. А в кондитерской на оплату учебы зарабатываю. Так что…

– Понятно, – перебил девушку Гуров. – Скажите, а они сразу же к вам обратились с просьбой или как? Если помните, то опишите ситуацию, как было дело.

– Они когда пришли в магазин, то много разных сладостей у нас набрали, – стала рассказывать Наталья. – По разговору, который они между собой вели, я поняла, что они хотели все эти вкусняшки отвезти в детский дом. Потом, когда они к моей кассе подошли, женщина… Ой, я хочу сказать – матушка… она обратила внимание на ящик для сбора средств для больной девочки и строго так спросила у меня, настоящий это ребенок или мы только прикрываемся благотворительностью? Я была так возмущена – такое спрашивать! Но сдержалась, конечно же, и вежливо объяснила, что эта девочка живет в одном доме с мамой нашей хозяйки и тут никакого обмана нет. Она, эта девочка, Алеся ее имя, действительно очень нуждается и в операции, и в поддержке. Я так рассердилась тогда на эту матушку!

– То, что матушка предположила о жульническом сборе денег для больного ребенка, это понятно! – с грустным видом покивал Гуров. – Очень многие аферисты сейчас таким способом проворачивают свои мошенничества. Так хитро работают, что вы могли бы даже и не знать, что мошенники вашим магазином пользуются, чтобы народ обманывать. Так что тут как раз все ясно. Слушаю дальше.

– А дальше вмешался батюшка, – продолжила Наталья. – Он спросил меня, как можно связаться с мамой ребенка, чтобы посмотреть, чем они с матушкой могут помочь девочке. Ну, я вышла из-за кассы и повела их в кабинет хозяйки. Сказала, что Татьяна Максимовна им все расскажет и объяснит, как найти эту семью. Вот и все, собственно, – пожала плечами кассир.

– Замечательно, – Гуров посмотрел на часы и попросил Наталью все же позвонить хозяйке и узнать, будет ли она сегодня на работе.

Девушка набрала номер телефона и долго слушала гудки, но потом ей все же ответили, и она сказала абоненту:

– Татьяна Максимовна, здравствуйте, это Наталья. Скажите, вы планируете сегодня в магазин подъехать? Тут вас полковник Гуров из уголовного розыска спрашивает по поводу тех людей, которые оплатили лечение Алеси, – девушка помолчала, выслушивая ответ, а потом сказала: – Хорошо, я передам.

Она отключила связь и, повернувшись к Гурову с извиняющейся улыбкой, сказала:

– Татьяна Максимовна сейчас в другом своем магазине. Он на Новом Арбате. Вы сможете туда подъехать? Она вас будет ждать.

– Без проблем, – ответил Лев Иванович, встал и протянул Наталье руку. – Спасибо, Наташенька, что помогли. До свидания.

– Ну что вы, за что спасибо? – смутилась девушка. – Я просто рассказала, что помнила, вот и все. Всего вам хорошего и удачи.

– Вот за это и спасибо, что рассказали все очень четко и понятно, – ответил Гуров и подумал, что есть еще и среди современной эмансипированной женской части молодежи скромные умницы и красавицы.

Девушка назвала ему точный адрес магазина на Новом Арбате, и Гуров отправился на встречу с Татьяной Максимовной. Та оказалась женщиной лет тридцати пяти, высокой, с пышными формами. Как представлялось Гурову, так и должны были выглядеть все хозяйки кондитерских или кафе-мороженых. Она рассказала сыщику, как кассир Наталья привела к ней весьма интересную пару – священника с женой, которые и попросили у нее адрес Костюшкиных. Такова была фамилия мамы и дочки, нуждающиеся в финансовой помощи на лекарства и лечение.

– Я дала им телефон моей мамы, чтобы они созвонились с Костюшкиными. Моя мама дружит с Вероникой, так зовут маму Алеси. Мужа у Костюшкиной, как я поняла, нет, а сама она постоянной работы из-за болезни дочери не имеет. Ей нужно с малышкой постоянно находиться. Но когда Вероника подрабатывает – на полставки полы моет в супермаркете рядом с их домом – моя мама сидит с Алесей.

– А сколько девочке лет? – поинтересовался Лев Иванович, и у него сжалось сердце, когда Татьяна Максимовна ответила:

– Ей только-только три годика исполнилось. Совсем еще кроха. Я ей всегда, как к маме своей еду, гостинцы везу, а мама передает их потом девочке. Только вот ей много сладкого нельзя, но я игрушками да одеждой помогаю. Моя мама продукты им часто дает. В общем, как-то так…

– М-да, это горе, когда дети так тяжело болеют, – нахмурился Гуров. – А что потом было? Я так понял, что нашли они эту Веронику и помогли ее девочке…

– Да, они встретились и с моей мамой, и с Костюшкиными. Вероника ко мне потом со слезами приходила и благодарила меня, что я направила этих людей к ним. Теперь у нее хоть какая-то надежда появилась – если не на полное выздоровление ребенка, то на долговременную ремиссию. А я-то что? Не меня, а батюшку с матушкой нужно благодарить. Это они помогли Алесечке, – Татьяна Максимовна достала платочек и промокнула навернувшиеся на глаза слезы. – Хотя они, конечно же, очень странные люди.

– Странные? – насторожился Лев Иванович. – И в чем же проявилась их странность?

– Здесь вообще все получилось очень интересно, – сказала хозяйка сети кондитерских магазинов. – Они, этот священник с женой, словно бы и не хотели, чтобы их узнали, и пришли к Костюшкиной совсем в другой одежде, а батюшка так и вовсе без бороды.

– А это точно были те же самые люди? – засомневался Гуров.

– Те же, кто же еще, – уверенно проговорила Татьяна Максимовна. – Моя мама присутствовала при встрече, и она мне все рассказала. Дело было так. Когда я им дала телефон мамы, они с ней созвонились и тут же поехали к ней. То есть они прибыли к ней, как и были в магазине – батюшка в облачении и при бороде, а матушка в длинной темно-синей юбке, блузке в мелкий цветочек и в белом платочке. Но с Вероникой они в тот день не встретились. Она с Алесенькой как раз в больнице на обследовании была. Их только на следующий день выписали. Так они на следующий день вечером к ней приехали. Мама Костюшкину предупредила, чтобы та дома была, мол, к ней хорошие гости приедут. Ну, они и приехали… И мама там тоже как раз была. Она у меня любопытная очень, – призналась Татьяна Максимовна. – Так она думала, что приедут батюшка с матушкой, а тут заходит пара совсем уж в мирской одежде, и мужчина при этом без бороды. Мама его сначала и не узнала, пока он не заговорил с ними. Голос-то не изменишь. Вот мама по голосу его и признала.

– Интересно, интересно, – Гуров даже невольно наклонился ближе к собеседнице, явно заинтересованный ее рассказом. – Ваша мама, значит, по голосу узнала мужчину. Так-так… Ну а его внешность она хорошо запомнила? Подробно описать сможет?

– Сможет, конечно, она у меня очень памятливая. Только вот я не пойму, – Татьяна Максимовна удивленно посмотрела на Гурова. – Вы, то есть ваше ведомство, этих людей, которые Костюшкиной помогли, разыскиваете, что ли? Зачем?

– Наградить хотим, – усмехнулся Гуров. – Ну а если честно, то поговорить с ними нужно. Как со свидетелями по одному делу.

– Тогда понятно, – кивнула Татьяна Максимовна. – Ну, так давайте я вам сейчас адрес мамы дам, и вы к ней съездите. Она вам все подробно и расскажет. Я бы дала вам адрес Вероники, то есть Костюшкиной, но они с Алесечкой уже в больницу легли для подготовки к операции. Но мама у меня энтузиаст, и она поможет вам, чем сможет.

– Премного был бы и ей, и вам, Татьяна Максимовна, благодарен, – наклонил голову Гуров. – А она не смогла бы со мной еще и в управление съездить? Там было бы удобнее фоторобот этих… граждан составить.

– А это уж вы с ней договаривайтесь сами, – посоветовала Татьяна Максимовна. – Но думаю, вы ей понравитесь. Такой мужчина обходительный, прямо – настоящий полковник, – кокетливо произнесла женщина.

– А ведь я и есть настоящий полковник, – приосанился Гуров, шутливо подыгрывая свидетельнице.

Распрощавшись с Татьяной Максимовной и заполучив у нее адрес ее мамы, он отправился очаровывать шестидесятипятилетнюю старушку. Хотя какая же она для него, пятидесятилетнего полковника, старушка? Скорее старшая сестра, если сравнивать по возрасту.

22

Мама Татьяны Максимовны оказалась невысокого роста, чуть полноватой радушной женщиной, которая встретила Гурова как родного и, сразу же усадив за стол, напоила чаем с домашними булочками. Гуров выпечку любил, но Мария редко баловала его домашними изысками, считая сдобу вредной для фигуры (особенно для своей, которую она берегла для сцены), а заодно и для здоровья. Поэтому Лев Иванович от угощения отказываться не стал, а ел с удовольствием и нахваливал довольную его комплиментами хозяйку. По ходу разговора с Марией Ильиничной, так она ему представилась, он выяснил все подробности встречи батюшки и матушки с Костюшкиными и попросил подробно описать ему их.

– Ой, – всплеснула руками женщина, – это же просто что-то невероятное было! Нет, я понимаю, что они, по всей видимости, хотели, чтобы все было, как это говорят, инкогнито. Я понимаю, что добрые дела по православному и христианскому канону делаются не напоказ. Но чтобы так шифроваться! Я батюшку даже и не узнала сначала. Такой мужчина импозантный и интересный оказался, без бороды-то. Матушка Елена, она так представилась мне, была одета не так, как в тот день, когда они ко мне первый раз приходили, но все же – скромно. Платье – ниже колен, на ногах – туфельки на каблучке, но не на высоком…

– Вы меня извините, что перебиваю, Мария Ильинична, – вклинился в речь словоохотливой женщины Гуров. – Меня больше не одежда интересует, а лицо, фигура, рост.

– Ах, ну да. Это я не совсем поняла про внешность, – Мария Ильинична подлила Гурову еще чаю и, присев рядом с ним, стала вспоминать нужные полковнику подробности. – Так вот, матушка примерно с меня ростом, а у меня рост метр шестьдесят три. Комплекция у нее… Ну, худенькая она, стройненькая.

– А возраст матушки каков? – уточнил Лев Иванович, прихлебывая чай.

– Наверное, ровесница моей Танечки будет. Но вы ведь сами знаете поговорку, Лев Иванович, что маленькая собачка до старости щенок, а поэтому вполне возможно, что я и ошибаюсь, и матушка Елена постарше Тани будет. А отец Селиваний – он сорока пяти – сорока семи лет мужчина. Да, и уже даже с сединой такой благородной в волосах. Волосы густые, а глаза… Вот не помню точно, но не темные, не карие – это точно. Скорее, или серые, или зеленые.

– А черты лица? Крупные или мелкие?

– Нормальные черты. Не крупные и не мелкие – обычные, – ответила Мария Ильинична. – Я словами плохо могу описать, но если нужно составить портрет, то я помогу. Они у меня прямо перед глазами оба так и стоят.

– Вот и замечательно, – отодвинул в сторону кружку Гуров. – Спасибо вам, Мария Ильинична, за угощение. Первый раз такие вкусные булочки с корицей пробовал, вот честное полковничье слово!

– Ой, ну что вы, – смутилась хозяйка. – Это еще моей прабабушки рецепт. Они с прадедом свою пекарню во времена НЭПа держали и всю Сретенку обеспечивали кренделями, хлебом и булками.

– Значит, вам талант кулинара от прабабушки достался, – улыбнулся Гуров и предложил: – Поедемте со мной прокатимся, Мария Ильинична, – до улицы Житной, шестнадцать. А потом, когда мы с вами все показания запишем и фоторобот составим, то я вас обратно домой доставлю. Слово офицера.

– Ну, раз слово офицера… – расцвела хозяйка. – То с удовольствием прокачусь с вами хоть на край света. Только вот переоденусь.

– Тогда я вас на улице подожду, – Гуров встал из-за стола и направился к выходу. – Там уже солнце вовсю парит, но и ветерок обдувает. А после чаю…

– А после чаю, как после бани – говаривал мой дед, – хмыкнула Мария Ильинична, выпуская полковника в подъезд. – Через пять минут спущусь.

Гуров посмотрел на часы. Было уже начало одиннадцатого, и он решил позвонить Крячко и узнать, что у него нового.

– Ну и как у тебя дела? – спросил он после того, как Станислав отозвался на звонок. – Свидетельницу уже опросил?

– Да, с Аллой Григорьевной уже побеседовал. Официальным образом, под протокол. Она сейчас с нашим Василием над фотороботом работает, а я еду искать, где наш камушек плавили. В интернете посмотрел время работы мастерских, так многие в субботу и не работают вовсе. Поэтому Берегового выдергивать на помощь не стал. Сегодня самолично все, что открыто, объеду, а если уж не найду то, что нужно, так пусть Иван Станиславович в понедельник на себя остальные мастерские в разработку берет. Если говорить предварительно, то женщина, которая гуляла с собаками Винокуровых, и та дама, что продала Козырькову щенка – очень даже похожи друг на друга по описанию. Расходятся только цвет волос и одежда. А что у тебя?

– А я с дамой сейчас поеду кататься, – рассмеялся Гуров, кивнув подошедшей к нему Марии Ильиничне. – Она меня такими вкусными булочками угостила, что я не удержался от гусарского поступка и предложил ей прокатиться с ветерком. Правда, только до нашего управления и обратно, но она и на это согласилась.

– Везет же некоторым, – вздохнул Крячко. – Булочки трескают. Я отчего-то вдруг тоже чего-нибудь этакого пожевать захотел. С шести утра маковой росинки…

– Не ной, а заскочи куда-нибудь и поешь. Твои мастерские никуда с места своего не убегут, – наставительным тоном ответил Гуров. – Все, отключаю связь, позже созвонимся.

– Чур, с Опером в обед ты гуляешь, – быстро произнес Крячко и разъединил связь, чтобы не слушать от Льва Ивановича доводов для отказа.

Но полковник только посмеялся про себя мальчишеству своего друга. Подумаешь, с собакой прогуляться по скверу – дел-то на пять копеек. Зато на прогулке думается легче, чем в душном кабинете.

23

Гуров привез Марию Ильиничну в управление, провел в кабинет и познакомил с Опером.

– А это, Мария Ильинична, одно из вещественных доказательств. Да, и такие тоже бывают, – сказал Лев Иванович, поймав удивленный взгляд женщины, не ожидавшей увидеть щенка в столь солидном заведении, как Главное управление уголовного розыска Министерства внутренних дел России.

Щенок Марию Ильиничну развеселил тем, что начал тявкать на нее, показывая себя сторожевым псом, охраняющим доверенную ему территорию кабинета. Гуров, чтобы успокоить собаку, достал из холодильника кусок курицы и, положив его в миску Опера, скомандовал:

– На место, Опер! Не мешай людям работать, иначе привяжу.

К удивлению посетительницы и самого Гурова, пес команду «на место» выполнил и, перестав гавкать, отправился на свою лежанку, прихватив по пути еще и куриную косточку.

– Умный такой, хотя и маленький еще, – удивилась Мария Ильинична.

– Да, тут у нас не забалуешь, – сказал Гуров. – У нас тут без дисциплины – никак.

А потом была рутинная работа – запись показаний и составление устного портрета. Чтобы не смущать Марию Ильиничну, Гуров не стал ей подробно объяснять, что разыскивают они не просто отца Селивания и матушку Елену, а ловких, умелых и пока что неуловимых аферистов. Он просто пояснил женщине, что им нужно разыскать этих людей, как возможных свидетелей по одному делу. Кто же, скажите, поверит, что аферисты, только что обманувшие человека и укравшие у него целую кучу денег, просто так взяли и отдали эти деньги на лечение маленькой больной девочки? Такое только в кино и бывает. И то не в современном, а в старом, советском. А в наши-то дни расцвета капитализма и потребительства – разве такое может случиться? Вот и пришлось Льву Ивановичу придумывать легенду о важных свидетелях.

Затем Гуров отвел Марию Ильиничну в специальное помещение и передал ее специалисту по фотороботам.

– Вот тебе, Василий, еще одна дама, приятная во всех отношениях. Как только вы с ней тут закончите, будь добр, проводи ее ко мне в кабинет. Я обещал отвезти ее домой, – он улыбнулся женщине и, галантно поклонившись, добавил: – А свои обещания настоящие полковники всегда выполняют. Я же пока пойду с Опером прогуляюсь.

У Гурова никогда не было собаки. Вернее, была, но не у него самого, а у его деда, у которого Лев Иванович, будучи еще мальчишкой, часто гостил в деревне. Но то ведь не в счет. Полковник никогда даже и не задумывался насчет того, чтобы завести дома какую-нибудь животину. Он, как и его жена Маша, считал, что животные должны жить не в квартирах, а на улице, на природе – где-нибудь в деревне или при коттедже. Но сейчас, выгуливая смешного и неказистого щенка, наблюдая за его беготней и деловым обнюхиванием всего, что попадалось на его пути, Гуров испытывал какое-то невероятное удовольствие от самого процесса неспешной прогулки.

Но как бы то ни было, а двадцать пять минут пролетели незаметно, и пора было снова заходить в душный кабинет и браться за работу.

– Опер, домой, – скомандовал Лев Иванович и снова удивился, насколько понятлив и умен этот пес. Он поднял большую, не соответствующую размерам тела лохматую голову, умными карими глазами посмотрел на Гурова и подошел к нему, готовый следовать за ним куда угодно.

* * *

Крячко вернулся в управление около трех часов дня и, вытирая вспотевшее лицо рукавом, плюхнулся на стул для посетителей, который стоял у стола Гурова.

– Все, Лев Иванович, нашел! – не обращая внимания на радостные повизгивания собаки и сочувственный взгляд Гурова, выдохнул он. – Везет же мне, а вернее, нам! В третьем же заведении и нашел! На мой вопрос – не было ли к ним в мае месяце необычных просьб или заказов, один из подмастерьев охотно откликнулся на мой вопрос. Он сказал, что до сих пор смеется над чудаком, который отвалил ему 500 долларов только за то, чтобы он, этот самый подмастерье, бросил принесенный посетителем булыжник в печь и немного его там подержал, а потом вынул. Камешек был, по словам свидетеля, килограмма на два с половиной и предварительно обработан зубилом, но каких-то определенных форм и очертаний не имел. Я ему показал несколько фотографий из тех, что напечатал еще Береговой, и, представь себе, мастеровой узнал-таки камушек! А потом подробно описал и посетителя-чудака. Оказывается, он его запомнил! – выпалил Крячко в радостном возбуждении и, хлопнув себя по коленям, встал со стула. – И вот по описанию этот чудак очень похож на мужчину, которого тебе описал твой красавец Беломорканал. Прямо один в один. И рост, и телосложение, и цвет волос.

– Отличные новости, – сказал Гуров. – У меня тоже есть чем похвастать. Ты помнишь, что я тебе говорил, что с дамой к нам еду? Так вот, эта замечательная женщина тоже дала очень интересные показания относительно отца Селивания и его матушки Елены. Оказывается, эта наша парочка, занимаясь благотворительностью, даже и не подумала хоть как-то себя обезопасить. Эти двое пришли к маме больной девочки, чтобы отдать ей деньги, в своем натуральном виде – без грима и париков. И… угадывай теперь сам!

– Все совпадает? – не вдаваясь в подробности, спросил довольный Крячко.

Гуров кивнул и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

– Картина становится вполне ясной и понятной, – резюмировал он. – Остается только найти наших добрых самаритян и вменить им… А что, собственно, мы им вменим? – неожиданно остановился Гуров и растерянно посмотрел на Крячко. – Слушай, Станислав, а они мне нравятся – эти наши жулики! Да-да, нравятся! Я в них почти влюблен! Они же по стопам Юрия Деточкина пошли, но только вдвоем работают. Обирают тех, кто заработал деньги чужим трудом, и отдают их тем, кому они очень-очень нужны. Один обман – одна благотворительная акция. Девочке помогли – это раз, парню-инвалиду денег на учебу дали – это два, Беломорканалу перепало на паперти – это три. Вот такая получается интересная жульническая арифметика… И не факт, что это все! Мы можем чего-то и не знать. Ведь так?

– Да, дела, – протянул задумчиво Станислав. – Оказывается, непростое нам с точки зрения морали дело досталось. Надо думать, и надо искать. Найдем – хорошо. Не найдем – тоже неплохо. В каком-то смысле…

– Ну, найти-то их нужно обязательно.

– Найдем и посадим? – покосился на Гурова Крячко. – Что-то у меня, Лев Иванович, после твоего сообщения, энтузиазма для поисков поубавилось эдак процентов на семьдесят. Правда, Петр Николаевич душу из нас вынет, если не найдем, но, может, как-то… – Крячко тяжело вздохнул.

– Ладно, не вздыхай. Наше дело – найти, а там уже думать будем, что делать дальше. Ты с Натальей сегодня на дачу отчаливаешь? – решил Гуров сменить грустную тему.

– Да, сегодня поедем, по холодку, – кивнул, нахмурившись, озадаченный Крячко. – Я думаю через часок домой уйти. Отдохну, и покатим. Наташа хотела там еще что-то прибрать. Не знаю, это ее женские дела, я же только за рыбалку и шашлычок-коньячок отвечаю. Слушай, Лев Иванович, а может, и вы с Машей тоже вечерком к нам? Ночевать есть где. А с утра пораньше порыбачим?

– Тогда и Орлова зови, – посоветовал Гуров другу. – Что ж мы без него удить будем? Обидится еще наш Петр Николаевич.

– Позвоню, как до дому доберусь, – кивнул Станислав и сел за стол писать отчет о поездке в мастерские.

– Ну а я пойду. Сегодня суббота – короткий рабочий день. Что надо, я уже написал, а остальное и до понедельника терпит. А ты не забудь Опера накормить и ценные указания дежурным по его поводу дать. А то ведь они нас и у тебя в Митрино достанут, – сказал Гуров. – Все, я ушел, созвонимся позже.

Крячко остался один и с тоской посмотрел на компьютер, а потом и на тихо лежащего на своем месте Опера.

– Да, брат, дела, – проговорил он вслух. – Нашим-то Деточкиным реальный срок светит, если поймаем. А ведь жалко! Надо что-то придумать. Как ты считаешь? А, Опер?

Пес поднял голову и отрывисто тявкнул, словно соглашаясь со словами Станислава.

24

Вечером Гуров, Крячко и Орлов встретились на даче семейства Крячко в Митрино. Женщины начали быстро что-то подметать, мыть, строгать какие-то овощи, а мужчины, достав удочки и снасти, сели прямо на траву под раскидистой яблоней и завели неспешный разговор на тему рыбалки. Рыбалку они все трое уважали, особенно если потом еще удавалось спокойно посидеть, перебирая и чистя рыбный улов и поговорить о своем, о мужском… В основном, конечно же, о работе. Куда они без нее – без работы-то? За столько лет дружбы и службы уже казалось, что понимают они друг друга без лишних слов. Вот и теперь, когда все темы о спиннингах, рыболовных узлах на леске, видах крючков и карасях в сметане были исчерпаны, они разом как-то притихли и задумались. Вроде бы как каждый о своем, а на деле об одном – о своей нелегкой службе.

– Петр Николаевич, скажи-ка нам вот что, – после долгого молчания спросил Орлова Крячко, аккуратно наматывая леску на шпулю. – Как ты думаешь, кем был в свое время Робин Гуд – разбойником или справедливым защитником бедных?

– Кхм, – генерал с подозрением посмотрел на Станислава. – В чем подвох? – спросил он после некоторого замешательства и посмотрел вопросительно на Гурова. Тот пожал плечами, и Орлов снова взглянул на Крячко: – Станислав Васильевич, ты это чего такие вопросы странные задаешь именно мне, а, например, не Гурову?

– А мне по некоторым личным причинам хочется знать именно твое, генеральское мнение, – усмехнулся Станислав.

– По личным причинам ты можешь у меня спросить, как я отношусь к твоей Наталье, а не к Робин Гуду, – насупился Орлов. – А раз ты спросил про этого доброго разбойника, значит, дело не личное, а имеет отношение к работе, а стало быть, и к тому расследованию, которое вы со Львом Ивановичем сейчас ведете. Я прав? – повернулся он снова к Гурову.

Гуров с усмешкой ответил:

– Ничего от тебя не укроешь, Петр Николаевич.

– Вот! – Генерал торжествующе посмотрел на Крячко. – На то я и ваш начальник, чтобы видеть вас насквозь и чтобы вы от меня ничего не скрывали. Так что давайте выкладывайте, как движется расследование и что вы за эти два дня разузнали. Чувствую, что уже много чего известно. Если судить по вопросу Станислава, то вы даже особое мнение по поводу всех этих афер имеете. Так?

– Так, – вздохнул Крячко. – И оно нас со Львом Ивановичем очень беспокоит, это наше мнение. Просто-таки печалит!

– Ну-ну, посмотрим, что там вас беспокоит и печалит, – Орлов поерзал на траве, устраиваясь поудобнее. – Слушаю внимательно.

– Лев Иванович, давай ты докладывай, – искоса глянул Крячко на Гурова. – А я присоединюсь к твоему мнению.

– Хитрый, да? – хмыкнул Гуров. – Ладно уж, присоединяйся. Тем более что мнение это наше с тобой общее, а не только мое. Кхм, в общем, так, Петр Николаевич. Все эти четыре дела, как я тебе и говорил, одного поля грибочки…

– Ягодки, – усмехнулся Орлов и хитро посмотрел на Гурова.

– Не важно, грибочки или ягодки, но все жульничества исходят от одной группы лиц, а вернее, от весьма слаженного дуэта. Вполне даже возможно – от мужа с женой или брата с сестрой. Хотя это пока только предположение. Значит, в марте эта парочка провернула аферу с картиной…

– Помню, как же. Кажется, там еще Петров-Водкин фигурировал, да? – спросил генерал. – Ты мне говорил, что мужчина во всех аферах присутствовал в разных писательских образах.

– Да, но вот что интересного мы узнали. Жулики наши не просто денежки с граждан срубали, вот ведь какое дело! Они ведь то, что выманить смогли, всякому нуждающемуся народу отдавали. То есть занимались благотворительностью. Одной рукой, значит, безобразничали, а другой – творили, так сказать, милости. В деле с продажей щенка свидетельница рассказывает, что та женщина, которая воспользовалась ее собачками, соседке по дому помогла. Дала денег для ее сына-инвалида, чтобы он мог поступить в МГУ.

– Так разве инвалидам у нас не положены льготы при поступлении в высшие заведения? – удивился Орлов. – Их ведь, кажется, должны на бюджетные места принимать!

– Какой ты, Петр Николаевич, наивный! – не выдержал Крячко. – Это же так должно быть – чтобы инвалидов по льготному трафику принимали. А на самом деле – не подмажешь, так к приемной комиссии и на кривой козе не подъедешь. Ты вот декана Козырькова об этом спроси, он тебе расскажет.

– Кто такой этот декан Козырьков? – не понял Орлов.

– А это один из наших потерпевших, – ответил Гуров. – Тот самый, который щеночка за четверть миллиона купил. Откуда, интересно, у деканов такие деньги? А ведь купил-то не дочери родной и единственной, а молоденькой любовнице. Значит, человек при деньгах.

– Хм, это он вам сам сказал, что любовнице? – засомневался Петр Николаевич.

– Нет, это Береговой все вынюхал еще до нас. Есть такой опер… Это дело он расследовал, – пояснил Крячко.

– А, Иван Станиславович! – вспомнил опера Орлов. – Да, он такой – все узнает, даже то, что знать никому не положено. Ладно, Лев Иванович, рассказывай дальше.

– Так вот, в ходе следствия мы со Станиславом установили, что этими нашими аферистами, кроме помощи инвалиду, были сделаны еще два, так сказать, пожертвования. Одному нищему на паперти храма Иконы Божьей Матери «Утоли моя печали», некоему Беломорканалу, было презентовано три тысячи долларов. Да-да, целых три тысячи самых настоящих долларов! И еще. Буквально на днях предположительно этими же лицами была оплачена дорогостоящая операция и последующее лечение больной трехлетней девочки.

– Да-а-а, – удивленно протянул Орлов и в недоумении покачал головой. – Понятно теперь, отчего Станислав меня о Робин Гуде спрашивал. Но это уже точно известно, что именно они все эти благие дела творили? Не могло это быть просто совпадением? Ведь случаются же в этом мире удивительные совпадения.

– Нет, это уже точно, – решительно ответил Крячко. – Они, Петр Николаевич, они. Факты и свидетельские показания говорят, что все это одних рук дела – и мошенничества, и благотворительность. Одним словом – чудны твои дела, Господи! А больше ничего и не скажешь – только руками разведешь.

Орлов на это ничего не сказал, лишь опустил голову и стал делать вид, что нашел что-то интересное в траве. Крячко с Гуровым понимающе переглянулись.

– Вот мы теперь и думаем, Петр Николаевич, что нам со всем этим делать, – подытожил Станислав.

– Что значит, что делать? – нахмурился генерал и строго посмотрел на подчиненных. – Вы мне тут не халтурьте! – погрозил он им пальцем. – Ваша работа какая? Искать. Вот и ищите. А то смотрю, в жалельщики подались. Жалеть нам разное жулье не положено по статусу. Хотите жалеть, в попы… то есть в священники ступайте. А в уголовном розыске нужно выявлять и наказывать. Понятно вам?

– Ну, так понятно, чего уж тут непонятного, – нехотя отозвался Крячко и исподтишка посмотрел на молчаливого Гурова. – Вот, ловим, стараемся…

– Уже есть идеи, где искать этих добреньких жуликов? – делано-сурово нахмурился Орлов.

– Пока одни только наметки, – быстро ответил Гуров и заговорщицки посмотрел на Крячко. – Но будем искать всенепременно.

– Вот и правильно, ищите. А меня в курсе держите – что и как.

– Понятное дело, Петр Иванович! Докладывать будем лично вам. Обо всех наших успехах и неудачах в деле поимки этих негодяев! – ответил Крячко и поклонился.

– А ты не ерничай, – укоризненно сказал Орлов. – Пойдемте, вон мне твоя Наталья уже рукой машет, ужинать зовет.

25

Воскресенье пролетело незаметно. О работе ни Гуров с Крячко, ни Орлов старались больше не вспоминать. По крайней мере, вслух разговоров на эту тему никто не заводил. Оно и правильно. Выходные вообще были редкостью для большинства работников уголовного розыска и для Гурова с Крячко тоже. Жены редко видели их дома и в будние-то дни, а уж такие выходные, когда друзьям удавалось вырваться и спокойно отдохнуть, без суеты и тревожных звонков со службы – по пальцам можно было сосчитать.

В понедельник Льва Ивановича и Станислава Васильевича ждала рутинная и привычная оперативная работа – они распечатывали и рассылали по всем районным участкам и по всему Подмосковью ориентировки и фотороботы артистов-аферистов. Крячко первый дал это определение жуликам, и Гуров его одобрил и подхватил. Теперь между собой они их только так и называли.

Во второй половине дня Гурову неожиданно позвонила жена. Не то чтобы этот звонок был неожиданным для Льва Ивановича, Маша и раньше звонила ему на работу и нередко даже прибегала сама, когда бывала свободной от репетиций, спектаклей и домашних дел, но вот ее предложение, которым она поделилась, было для полковника крайне неожиданным.

– Лева, у меня есть отличная идея! Кажется, я знаю, кто из театральной среды может тебе помочь в твоих поисках, – выпалила Мария в трубку.

Накануне вечером они в который уже раз обсуждали вероятную причастность к аферам близких к театральному искусству лиц. Тогда-то Лев Иванович и поделился с супругой опасениями, что проверка всех театров столицы и местечковых подмосковных подмостков займет у них с Крячко уйму времени. Теперь же, по всей видимости, на Машу снизошло какое-то озарение, которым она и поспешила поделиться с мужем.

– Свежая идея – это всегда хорошо, – устало вздохнул Гуров. – У нас со Станиславом просто-таки голова кругом идет от всей этой околотеатральной чехарды. Некоторые коллеги уже успели нам отзвониться и высказать все, что они думают и о нас с Крячко, и по поводу нашей идеи обойти с ориентировками все театральные заведения города, а заодно и телевидение с киностудиями. Про эти заведения мы как-то с тобой забыли, а похоже, что их также нужно включить в список. Ведь в кино и на телевидении тоже гримом пользуются. Так что давай свою идею сюда. Я сейчас на все согласен.

– Какой ты говорливый у меня, Гуров, – рассмеялась Мария. – Целую лекцию прочитал. Нет, чтобы сразу спросить, кого я сватаю к тебе в помощники. Помнишь, я рассказывала как-то об одном старичке – Авенире Исаевиче Карцмане? Ну, тот, который театральный критик. Припоминаешь?

– Да, припоминаю, – без энтузиазма отозвался Лев Иванович. – Это тот, который часто приходит к вам на репетиции и учит режиссера, как нужно ставить спектакли?

– Он самый, – подтвердила Маша. – Он не только ужасно милый зануда, но еще и очень умный человек и заядлый театрал. У него дома огромнейшая коллекция и фотографий, и афиш по анонсам спектаклей не только московских театров, но и многих подмосковных. А еще у него феноменальная память на все, что касается театральной среды Москвы и Подмосковья. Начиная с актерских династий и заканчивая информацией, кто какую роль в каком спектакле сыграл, в каком это было сезоне, хорошо ли удалась ему роль, или так себе. Ну и все в таком же роде. И вообще, он до сих пор в курсе всех сплетен, интриг, новостей и других дел, которые сегодня творятся в среде театралов. Авенир Исаевич – очень шустрый старик, несмотря на то что ему уже девяносто лет!

– Ну, Маша, ты мне прямо какой-то клад предлагаешь, – улыбнулся Гуров. – Осталось только пойти и выкопать. Думаешь, это твое доисторическое чудо поможет мне найти того, кто мне нужен?

– Слушай, Лева, если бы я не была уверена, я бы тебе и не звонила, – обиженным голосом заявила Мария. – Давай я ему сейчас позвоню и поговорю с ним, когда он сможет с тобой встретиться. Он меня уважает и наверняка отзовется на мою просьбу.

– Уважает, говоришь… – задумчиво пробормотал Гуров.

– Понимаешь, Авенир Исаевич приверженец старой русской театральной школы и так же, как и я, не терпит всех этих современных новшеств, которые развращают вкус современного зрителя. На этой почве мы с ним очень даже ладим. Поэтому…

– Ну, чем черт не шутит – звони своему Кацману, – решился Гуров. – На безрыбье и Кацман сгодится…

– Не Кацман, а Карцман, – поправила Льва Ивановича жена. – Ты там смотри, не назови неправильно его фамилию! Или, не дай тебе бог, неправильно назвать его имя и отчество! Он дедуля хоть и не вредный, но весьма щепетильный и обидчивый. А уж если обидится, то все – это надолго. Зануда, одним словом. Но умная зануда, прямо как ты, – уколола жена и отключила связь.

– Хм, – озадаченно проговорил Лев Иванович. – Станислав, я что же, и вправду зануда? – спросил он у входящего в кабинет Крячко.

Тот резко остановился, не доходя до своего стола, и с подозрением посмотрел на Гурова: мол, что еще за вопросы такие странные ты, Лев Иванович, мне задаешь и к чему они с утра пораньше? Но потом Крячко сообразил и ответил:

– А, понял! Это ты сейчас, наверно, с Машей разговаривал! Кроме нее, тебя вот так напрямую занудой никто не назовет. Не рискнет! Вообще-то ты, Лев Иванович, по моему мнению, не зануда, но очень уж ехидный иногда бываешь! И неизвестно, еще что хуже. Впрочем, прими это мое невольное признание за мой тебе комплимент.

– Опера обидеть может всякий, – усмехнулся Гуров. – Потому что душа у него еще нежнее, чем у художника. Жена говорит, что я занудный, лучший друг – что ехидный. А ведь на самом-то деле я просто честный и неподкупный, аккуратный и деловой. Вот так вот!

– Лев Иванович, ты чего это сегодня озаботился вдруг тем, кто и что о тебе думает? – поинтересовался Станислав. – Помнится, раньше тебя это интересовало не особенно.

– Да вот, Маша нашла нам с тобой антиквариатный раритет в виде одного старичка по фамилии Карцман и говорит, что он единственный во всем мире, кто нам реально поможет найти наших артистов-аферистов, – ушел от прямого ответа Гуров, прошагал к своему месту и сел, сложив на столе руки в замок. – Дедушка, по словам Марии, обладает даром театрального критика и к тому же знает все и про всех в театральных кругах столицы и близлежащих городков.

– Так ведь это же здорово! – Крячко одобрительно хлопнул в ладоши и потер от удовольствия руки. – Хочешь, чтобы я к нему съездил?

– Я и сам с ним побеседую, – ответил Гуров. – Вот как только Маша с ним договорится о встрече, так и поеду. У тебя есть что-то новое?

– Да пока все по-старому – ничего нового, – махнул рукой Крячко. – Заехал в пару частных киностудий, в Останкино побывал. На одной киностудии меня вообще охранник не хотел впускать. У них там вход по специальным пропускам. Только когда я ему удостоверение показал – тогда и пропустил, да и то не сразу. Говорит – что с того, что ты полицейский полковник, ты мне пропуск покажи! Ну, пришлось объяснить ему популярно… Но главного, то есть директора, я все равно не застал, он в отпуске, на пляжах Египта загорает. А его заместитель работников киностудии толком и не знает – новенький еще на этой творческой кухне, только недавно на эту работу взяли. Я ему оставил все данные, он обещал подсуетиться и поспрашивать у старожилов, кто и что знает. На втором объекте также пусто. А в Останкино такая куча сотрудников обретается, что они и маму родную там потеряют – не найдут, не то чтобы знать кого-то из многочисленного персонала в лицо. Но тоже обещали посодействовать. Вот только когда результат будет – никто так толком и не сказал.

– Ладно, Станислав, отсутствие результата – тоже результат. Пока что будем надеяться на этого девяностолетнего театрального старца Карцмана и на его феноменальную память. А там посмотрим, что к чему.

– Сколько говоришь, ему лет? – вытаращился на друга Крячко. – Девяносто? Силен Карцман, силен, – Станислав уважительно и недоуменно покачал головой. – Нам с тобой, Лев Иванович, до таких лет с нашей работой точно не дожить! Может, нам тоже в театральные критики податься? Пока не поздно? Как думаешь, поможет это дни жизни нашей скорбной до такого срока дотянуть?

– Может, и поможет. Только вот как с головушкой быть? Не факт, что в таком преклонном возрасте мы ясный ум сохраним, – рассмеялся Гуров. – А раз нет четких гарантий – нет смысла и профессию менять. Так что придется нам с тобой до самой нашей старости аферистов и убийц ловить. Ну а потом, как Бог даст.

У Гурова зазвонил телефон.

– Лева, я договорилась с Авениром Исаевичем, и он тебя ждет сегодня в любое удобное для тебя время, но только до восьми ноль-ноль вечера, – протараторила в трубку Мария. – Он человек пожилой и спать укладывается рано. Зато и встает еще затемно.

– Все-то ты про него знаешь, – усмехнулся Гуров.

– Он ужасно разговорчивый старик, – хихикнула Маша. – Главное для тебя в беседе с ним – это дать ему выговориться и направить его речевой поток в нужное тебе русло.

– Разберемся, не первый день на санках катаемся, – наставительно ответил супруге Лев Иванович. – Говори, куда подъехать, и я прямо сейчас и отправлюсь к сему столпу-театралу.

Маша продиктовала адрес, и Гуров, записав его, вышел из-за стола и бодрым шагом направился к выходу. Не дойдя до дверей, остановился и, повернувшись к Крячко, сказал:

– С Опером я уже сегодня утром гулял. Ты уж его выведи еще раз и не забудь накормить, когда будешь уходить. Я после встречи с критиком сразу домой поеду. Мария сегодня к сестре в Репино хочет съездить на пару дней, так мне ее проводить нужно.

– Хорошо, договорились, – ответил Крячко и, присев на корточки возле щенка, потрепал его, довольного лаской, по загривку. – Мы с Опером тут скучать не будем. Ведь правда же, парень? Мы с ним будем команды новые разучивать, как и положено собаке, которая будет жить у генерала.

– Не понял, – удивился Гуров. – Ты что же, и вправду решил его Орлову подкинуть в качестве подарка к юбилею службы?

– А ты думал, что я шутил, предлагая подарить его нашему другу и начальнику? Нет, не шутил. Да и чем плох будет такой подарок? Ручаюсь, никто еще не преподносил нашему генералу таких презентов! Тем более что наш Опер очень даже умный пес. Правда, Опер, ты умный?

Щенок словно понял, о чем его спрашивают, и громко два раза гавкнул в ответ.

– Вот видишь, он согласен, – рассмеялся Станислав, а Лев Иванович улыбнулся и, махнув рукой – мол, и я согласен с вами полностью, – вышел из кабинета.

26

– Авенир Исаевич Карцман, – чуть картавя, представился Гурову маленький седенький старичок в старомодном, едва ли не позапрошлого века пенсне и в халате «а-ля профессор Преображенский». – Прошу вас, молодой человек, проходите в комнаты.

Лев Иванович даже немного растерялся, поначалу увидев перед собой столь интересный типаж. Авенир Исаевич и вправду выглядел так, словно был благородным старым дворянином девятнадцатого столетия, дожившим до наших дней. Все повадки, походка, движение рук, мимика и одежда Карцмана решительно не вписывались в современную действительность, как, предположим, не вписывался бы головной убор котелок в имидж какого-нибудь современного плейбоя. «Пожилой господин» – именно так мысленно назвал Лев Иванович этого старичка с горделивой осанкой. Гурову даже на миг показалось, что Авенир Исаевич на самом деле куда как моложе своих девяноста лет, а он, Гуров, сейчас находится не в двадцать первом веке, а где-то в году тысяча восемьсот девяностом.

Но, войдя в «комнаты», как назвал Карцман свою квартиру, он все же убедился, что никуда не перемещался во времени и до сих пор находится в реальном настоящем. Но все же в очень специфичном настоящем. По всем стенам небольшой однокомнатной квартиры были развешаны театральные афиши. Казалось, что тут не обычная жилая комната, а гримерка какого-нибудь актера из провинциального театра. Судя по качеству и формату печати, на стенах висели не только современные анонсы, но и афиши из спектаклей, поставленных еще в тридцатые-сороковые годы двадцатого столетия.

Карцман стоял рядом с Гуровым и с довольным видом наблюдал за эффектом, который, несомненно, произвела на гостя его коллекция. Наконец Лев Иванович очнулся и, оторвавшись от рассматривания афиш, повернулся к хозяину квартирки.

– Лев Иванович Гуров, – представился полковник. – Очень рад познакомиться с вами. Мария очень много о вас рассказывала.

– Ах, – небрежно махнул рукой старичок, – не нужно никаких политесов. Я и так знаю, что вас, молодой человек, привел ко мне вполне практический интерес, который очень далек от разглядывания этих древних афиш. Машенька, ваша жена, она удивительный человек, она замечательная актриса! Таких академических актрис в театре сейчас, к большому моему сожалению, осталось мало. Удручающе мало! Старые таланты уходят вместе с эпохой, – с горечью заметил Карцман, – а новое поколение – это… Это какой-то кошмар – во что превратили сегодня театр! О кино я и говорить не хочу! – возмущенно приговаривал старик. – Я никогда вообще не признавал кино за искусство. А уж современное кинопозорище – тем более! Вы проходите, присаживайтесь, – он усадил Гурова в глубокое кресло, а сам сел напротив и замолчал, чуть наклонив голову и внимательно рассматривая Льва Ивановича.

– Маша сказала вам, по какому вопросу я хотел бы с вами поговорить? – осторожно поинтересовался Гуров у старика, который, как ему показалось, вдруг задремал, сидя с открытыми глазами – настолько внимательно и не моргая старенький критик смотрел на него.

– Да, молодой человек, сказала, – Авенир Исаевич наконец-то моргнул, и Гуров облегченно вздохнул. – Я вообще не люблю современный театр, вы понимаете меня? – как ни в чем не бывало затараторил старик. – Когда-то, в молодости, году этак в пятидесятом минувшего века, я пытался писать пьесы, но мои произведения отвергли и сказали, что тексты не соответствуют веяниям эпохи и времени. Театральное искусство должно шагать вперед, говорили мне, и нужно было писать про индустриализацию, про пятилетки, про колхозы и деревенскую жизнь, в крайнем случае о комсомольцах, а не про любовь. Это, говорили мне, старорежимно, а потому никому не нужно. Но, молодой человек, скажите-ка мне свое мнение. Разве любовь – это не вечное и дивное чувство, о котором писали с самого сотворения мира?! Как любовь может быть неактуальной? Как она может быть старорежимной?

– Да, вы правы, – с умным видом поддакнул критику Гуров. – О любви писали все великие писатели от Гомера и Шекспира до Шолохова и Шукшина.

– Хм, Шукшин, – скептически хмыкнул Карцман, но не стал развивать свой скептицизм относительно творчества Шукшина. – Но сегодня-то, сегодня! – продолжил он сетовать на современное искусство. – Практически все режиссеры твердят, что ставят спектакли о любви. Но о какой любви, спрашиваю я вас?! Разве сегодня на сцене показывают любовь? Да это же сплошной разврат, а не любовь, вот что я вам скажу! Разве можно так искажать отношения Ромео и Джульетты?! Так извратить чувства Отелло к Дездемоне и Гамлета к Офелии?! Это же…

Карцман в порыве возмущения вскочил на маленькие ножки и, пробежавшись по комнате, снова плюхнулся в кресло, практически утонув в его огромных недрах. Гуров молчал, не зная, что ответить старику на такие его замечания, но при этом чувствовал, что именно его молчание будет лучшим ответом на речи старого критика.

– Вы представить даже себе не можете, молодой человек, сколько бездарей сейчас пришло на театральные подмостки, и что страшнее всего – в руководство театров! – продолжил Авенир Исаевич после недолгого молчания. – На сцену лезут все – начиная от тещ, дочек и супружниц главных режиссеров или театральных спонсоров и до, я извиняюсь, любовниц! Это же сплошной Содом и Гоморра, а не театр! Нет, я не хочу сказать, что в столице все театры таковы. У нас еще, слава богу, есть нормальные театры с хорошим и правильным репертуаром и просто великолепными актерами. Но вот в области – там все намного печальнее! Там в театральное руководство приходят вообще непонятно кто, и начинают увольнять прекрасных, заслуженных артистов налево и направо, и заменять их всяким бездарьем в угоду своим спонсорам и развращенному зрителю. Вот что по-настоящему печально!

Внезапно Гурову пришла в голову интересная мысль, и он, воспользовавшись небольшой паузой в монологе Карцмана, спросил его:

– Авенир Исаевич, вот вы сказали, что многих актеров сейчас увольняют. Скажите, вы о многих таких случаях знаете? Например, кого уволили в начале этого года?

– О, да сколько угодно приведу вам таких примеров! – горячо откликнулся на просьбу критик. – Значит так… – старик наклонил голову и закрыл глаза, вспоминая.

Прошло две минуты, потом еще три, и тут Гуров, к своему удивлению, заметил, что старичок начал посапывать. Стало быть – уснул. Лев Иванович улыбнулся и решил было не мешать Карцману, но тот вдруг резко открыл глаза и, подняв голову, посмотрел на Гурова с хитрым выражением лица, а затем как ни в чем не бывало сказал:

– Во-первых, были уволены, а вернее, ушли сами пять человек из Театра на Таганке. По слухам, там случился очередной раскол на почве несогласия с политикой худрука и урезанием зарплаты. По Москве это пока все. Во-вторых, трех человек уволили из Музыкально-драматического театра в Ивантеевке, но там не актеры были уволены, а персонал. Потом, одного заслуженного артиста уволили из Мытищинского театра. Но тот, можно сказать, сам напросился – уж очень пил милейший Иван Аристархович! На спектакли опаздывал, нетрезвым на сцену выходил… От него даже жена два года назад ушла и дочку с собой забрала. Талантливый был артист, это я вам говорю, но… Ну, и в‐третьих – самый большой и скандальный случай по причине увольнений случился в Чаплинском драматическом театре. В начале этого года… Целых шесть человек были уволены! Да! А ведь это один из старейших театров нашей области! И хочу вам сказать, молодой человек, что играли на его подмостках весьма достойные люди – настоящие мастера! Таланты!

– А почему их уволили? Не знаете?

– Как это я не знаю?! Да я все знаю! – возмутился старичок. – Нет ничего такого в театральном мире, чего бы я, Карцман, не знал, молодой человек! И вы это должны знать! А уволили их из-за глупости и спесивости худрука, который был назначен на эту должность всего полгода назад – этакий молодой тридцатипятилетний прощелыга. Сам я этого пройдоху не видел, но верю тому, кто мне о нем рассказывал. Да! Так вот ему, этому птенцу желторотому, представьте себе, хотелось, по его словам, освежить кулуары и привлечь в театр молодое поколение. И знаете ли вы, каким образом он начал освежать, так сказать, репертуар? Отверг все старые постановки, всю классику! Пригласил какого-то модного среди современного бомонда драматурга с инновационными, так сказать, взглядами и погнал такую халтуру, что все актеры за голову схватились!

– А отчего же терпят-то? Почему никуда не жалуются?

– Молодой человек! – Карцман вздернул подбородок. – Вы мне скажите, кто из нас сейчас работает в органах власти – вы или я? Разве вы не в курсе, что все сейчас продается и покупается? К слову сказать, этого нового худрука Чаплинского театра назначил его собственный тесть, который сидит в областном, так сказать, культурном кресле и потому имеет возможность назначать на такие ответственные руководящие должности своих бесталанных родственников.

Карцман поджал губы и умолк, глядя на Льва Ивановича таким убийственным взглядом, что Гуров почувствовал себя ужасно виноватым – словно это именно он сам взял и назначил своего бестолкового зятя руководить Чаплинским театром.

– Так, значит, этот художественный руководитель… – Лев Иванович решил подтолкнуть старичка-критика к продолжению разговора, но тот фыркнул, встал с кресла и, протянув Гурову свою маленькую руку, произнес, давая понять, что аудиенция закончена:

– Было приятно познакомиться с вами, молодой человек. Надеюсь, что уж вы-то разделяете мнение своей супруги о том, что театр должен оставаться чистым от всей этой современной чепухи, разврата и ханжества?

– Конечно же, разделяю и всячески поддерживаю, – с деланым жаром и немного растерявшись от такого резкого окончания разговора, ответил Лев Иванович. – Премного вам благодарен, Авенир Исаевич, за вашу помощь следствию.

– Следствию? – нахмурился старик, словно что-то вспоминая. – Какому следствию? Разве вы не из «Литературной газеты»? – Старенький критик, словно очнувшись и вспомнив что-то, стукнул себя ладонью по лбу и воскликнул: – Ах, ну да! Вы же от Машеньки Гуровой! Вы ее муж, – констатировал он, а потом как-то сник и тихо произнес: – М-да. Старость, молодой человек, старость… Память уже не та…

Карцман проводил Льва Ивановича до порога и, когда полковник уже выходил за дверь, неожиданно сказал ему в спину:

– Беда всех уволенных актеров в том, что они потом нигде не могут пристроиться, реализовать себя, так сказать. Уйти из театра, в котором ты проработал долгие годы, – это для многих сродни смерти. Причем смерти не театральной, не временной, как на сцене, а настоящей – с болью, кровью и небытием. То есть это настоящая трагедия! И притом не такая, как показывают на сцене, а в самом прямом смысле этого понятия. Так-то. Передавайте Машеньке привет и нижайший поклон, молодой человек.

27

Выйдя от старика Карцмана, Гуров позвонил Крячко.

– Ты еще на месте, коллега? – весело спросил он.

– Вот, с Опером гуляю, – ответил Станислав. – Решил тоже пораньше уйти, а по пути заскочить в Театр на Таганке и поговорить с его руководством. Может, оно кого-то из наших артистов-аферистов знает. А ты отчего такой радостный? Неужели старичок и вправду чем-то помог?

– Еще как помог! – ответил Лев Иванович. – Вернее, подсказал мне одну интересную мысль и снабдил кое-какой сопутствующей информацией. Сейчас поделюсь с тобой и тем, и другим и с легким сердцем поеду домой. Так вот, когда Авенир Исаевич сказал мне, что сейчас в театральных кругах стали слишком уж часто случаться увольнения профессиональных актеров, я и подумал, что наши с тобой ребята именно из этого контингента – из уволенных.

– Интересно знать, почему это ты так подумал? Хотя постой! Я, кажется, понял твою логику. Все аферы были совершены в разгар летних выездных спектаклей и в рабочие дни. Хотя… У актеров ведь суббота и воскресенье самые что ни есть рабочие дни…

– И это тоже, – согласился Гуров. – Если бы актеры были заняты в спектаклях, то днем бы они были на репетиции, а вечером – играли на сценах. Но отчего-то женщина-аферистка все время искала какую-то работу. То собак выгуливала, то официанткой устраивалась… Хотя нигде надолго и не задерживалась.

– Ну, это и понятно, что не задерживалась – кто же будет светиться после жульничества? – усмехнулся Крячко. – Даже дилетанты, и те знают, когда нужно делать ноги. То есть совершил преступление – и скрылся. Зарылся как можно глубже… Это же – азы!

– Может, и так, но тут вот еще что. Карцман, когда я уже выходил от него, сказал мне интересные слова. Он сказал, что если артиста, а тем более талантливого артиста, уволить из театра, он остается беспомощными вне сцены и зачастую просто не может адаптироваться вне театра и приобрести какую-то другую профессию. Я так понял, что артисты, кроме как проживать чужие жизни на сцене, ничего больше в жизни не могут. И ты знаешь, мне кажется, что он прав. Я тут ненароком подумал про мою Марию. Как бы она стала жить, лишившись по какой-то причине возможности каждый день приезжать в свой театр, выступать на сцене, репетировать… И пришел к выводу, что для нее это было бы равносильно тому, чтобы лишиться руки или ноги, или даже души. В общем, театр – это часть ее. И я так подозреваю, что большая часть. Без меня она еще как-то, может, и выжила, а вот без театра… Вот и другие артисты – то же самое. Об этом старик Карцман мне и сказал на прощание.

– Да, наверное, ты прав, – после недолгого молчания ответил Крячко. – Но тогда что же получается? А получается, что, лишившись театральных подмостков, эти двое решили создать для себя свой собственный театр. Театр, в котором они будут играть роль справедливых Робин Гудов, Деточкиных – в общем, этаких справедливых разбойников, помогать тем, кто нуждается в помощи, а заодно помогать освобождаться от нечестно заработанных денег тем, кто этого заслуживает. Кто не только богат и бесчестен, но и глуп.

– Да-да! – с жаром подтвердил Лев Иванович гипотезу Станислава. – И именно поэтому нам нужно искать нашу парочку среди тех, кого уволили в конце прошлого года или в начале нынешнего. Кстати, Карцман мне подсказал, какие театры нужно в первую очередь проверить, и дал мне целых четыре наводки! И ты угадал одну из них, собираясь съездить на Таганку. Именно там пять человек ушли в начале года. Я, конечно, не думаю, что артисты из такого знаменитого театра рискнут пойти по пути афер, но проверить все же нужно. Так что давай, действуй. А заодно узнай номера телефонов ивантеевского и чаплинского театров. Там тоже были увольнения в начале года. Карцман говорил и о Мытищах. Но в их театре был уволен только один актер-алкоголик, а он вряд ли нам подходит.

– Ну почему же не подходит? – удивился Крячко. – Алкоголики – люди непредсказуемые и вполне могут, обидевшись на весь белый свет, пойти на аферу. А может, его жена от отчаяния и желания отвлечь мужа от употребления алкоголя…

– Не думаю, – прервал Гуров Крячко. – От этого заслуженного мытищинского актера, по словам уважаемого критика, два года как ушла жена. А у нас с тобой пара артистов-аферистов, так что запойного деятеля мы будем проверять только в крайнем случае, если ничего в другом месте не сыщем. А вот в Ивантеевке были уволены пять человек из персонала. Персонал – это, конечно, не актеры, но все равно где-то рядом с театром… А кроме того, еще и в Чаплинске шесть хороших, опять же по словам Авенира Исаевича, актеров были уволены просто из-за самодурства нового худрука.

– Ага, вот это уже интересно! – воскликнул Крячко. – Даже – горячо!

– Вот и я так же подумал и решил, что завтра мы с тобой займемся этими двумя театрами. Только нужно заранее узнать их телефончики, чтобы, значит, созвониться с руководством и в срочном порядке назначить встречу.

– Так давай я сегодня и назначу на завтра, – предложил Станислав. – Время-то еще рабочее. Вот вернусь сейчас с Опером с прогулки и позвоню. Кстати, мне в голову пришла еще одна идея…

– Говори свою идею короче, а то меня время поджимает, – поторопил Крячко Лев Иванович, посмотрев на часы. – У Маши поезд уже через час, в пять двадцать отходит, а я еще даже до дому не добрался.

– Давай-ка я еще в центральные управления МВД по уголовным делам этих городов позвоню и узнаю, были ли в них совершены преступления, похожие на наши аферы. А то ориентировки ориентировками, но конкретика – она всегда лучше ориентировок.

– Хорошая мысль, Станислав Васильевич! – одобрил предложение коллеги Гуров. – Давай, действуй. Если что-то новое узнаешь, звони обязательно. Будем на основании имеющихся данных разрабатывать дальнейшую стратегию.

Крячко отключил телефон, а Гуров быстрым шагом направился к машине. По дороге он позвонил супруге и сообщил, что уже спешит домой, чтобы отвезти ее на вокзал.

28

Крячко, вернувшись в кабинет, первым делом сунул Оперу огромную кость, оставшуюся от щей, что готовились в выходные, и которую Наталья положила мужу в пакет специально для щенка. Опер с радостью и благодарностью впился в лакомство, только что не заурчав от удовольствия, а Станислав уселся за стол и включил компьютер. Через пять минут он уже набрал нужный ему номер телефона Ивантеевского музыкально-драматического театра и стал разговаривать с секретарем.

– Завтра худрук будет только во второй половине дня, – узнав, кто и по какому поводу звонит, сообщила секретарь. – Я сейчас могу у него уточнить, когда он сможет вас принять. Вы подождете минутку на линии?

– Да, конечно, подожду. Я хотя человек и занятой, но если надо… Просто не хотелось бы вашего босса вызывать в Москву для беседы. – Крячко дал понять секретарю, что встреча с ее начальством должна обязательно состояться именно завтра, и она его прекрасно поняла, потому что ответила уже через минуту: – Виктор Сергеевич согласился принять вас в два часа дня у себя в кабинете. Только не опаздывайте, у него завтра очень много всего назначено. И если вдруг у вас что-то не сложится и вы не сможете приехать, то просьба лично от худрука – позвоните и сообщите.

– Спасибо, обязательно прибуду именно к этому часу, – в тон секретарю съязвил Крячко. – А если что-то изменится, то обязательно позвоню и доложу.

Второй звонок он сделал в Музыкально-драматический театр города Чаплинска. Ему ответили не сразу, и ответившим, к некоторому удивлению Крячко, был, судя по всему, молодой человек с манерным голосом.

– Секретарь театра «Серена» вас слушает, – сказал голос, и Станислав даже на миг представил себе на том конце телефонной линии этакого тонкостанного холеного юношу почему-то с пухлыми губками, держащего телефон в ладони с оттопыренным пальчиком.

– Кхм, – откашлялся Станислав и, чтобы хоть как-то скрыть сарказм, который так и рвался из него, решил представиться как можно официальней. – Вас беспокоит старший оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД России полковник Крячко Станислав Васильевич. Могу я поговорить с художественным руководителем вашего театра?

– Вы из самой Москвы? – вдруг заволновался секретарь. – Вы по поводу кражи денег? Сейчас я вас соединю с Антоном Бенедиктовичем. Одну минутку!

В ухе у Крячко что-то щелкнуло, и заиграла какая-то мелодия, но длилась она недолго, потому что опять что-то щелкнуло, и ему ответил уже другой мужской голос – взволнованный и торопливый.

– Алло, я вас слушаю. Нашлись наши деньги?

– Деньги? – не понял Крячко. – Я звоню из Центрального управления уголовного розыска. Моя фамилия Крячко. У вас какие-то проблемы с деньгами? Я не в курсе и хочу с вами встретиться совсем по другому поводу… простите, секретарь так быстро сказал ваше имя-отчество…

– Олешик Антон Бенедиктович, – немного растерянно ответили на том конце телефонной линии. – Я думал, что звонят сказать, что нашли деньги, которые… Впрочем, это не телефонный разговор. Местная полиция уже целых две недели на одном месте топчется, и я подумал, что наше дело передали наверх.

– Вполне возможно, что и передадут, раз две недели топчутся, – усмехнулся Станислав. – Что, случилась кража из театральной кассы?

– Нет, что вы. Тут совсем другое дело… Впрочем, вы хотели завтра со мной встретиться? Во сколько? Я весь в вашем распоряжении. Дело очень и очень важное и весьма щепетильное.

– Тогда мы подъедем к вам с коллегой завтра к десяти утра прямо в театр. Вас устраивает?

– Да-да, просто отлично! Я буду ждать обязательно! – радостно ответил худрук Олешик.

– Тогда до встречи, Антон Бенедиктович, – попрощался Крячко и положил трубку.

Пару минут он сидел в глубокой задумчивости, а потом, тряхнув головой, словно соглашаясь со своими мыслями, набрал номер телефона начальника Чаплинского управления уголовного розыска и бодро произнес, когда ему ответили:

– Приветствую вас, Андрей Михайлович. Это Крячко из Главного управления беспокоит.

– Да уж, от вас от Главного управления только одни беспокойства и есть, – проворчал начальник Чаплинского угро. – Нет, чтобы помочь, а вы там небось только и думаете, как бы нам еще больше хлопот добавить. Но говори уже, Станислав Васильевич, чего тебе от нас понадобилось.

– Вот всегда вы так, Андрей Михайлович, почем зря ворчите, – с веселыми нотками сказал Станислав. – Я ведь в самом деле помочь хочу и ваших ребят от одного дела двухнедельной давности освободить. Если, конечно же, это именно то дело, которое мне нужно.

– Интересно девки пляшут, – оживился Андрей Михайлович. – Это какое же такое дело?

– Слышал я краем уха, что есть у вас в городе театр «Серена» и там вроде как что-то с деньгами у них произошло…

– А, так ты про это мошенничество спрашиваешь! – усмехнулся начальник уголовного розыска. – Так театр тут – это только одна потерпевшая сторона, да и то не главная. Основной потерпевший у нас – уважаемый в городе предприниматель Александр Андреевич Тихановский. У этого держателя сети автосалонов, а по натуре чудака и ценителя современного, так сказать, направления в театральном творчестве мошенники выманили немалую сумму, которую он должен был передать на развитие нашего театра «Серена». Если ты хоть сколько-то театрал, Станислав Васильевич, то ты, может быть, слыхал о таких дурацких, с моей точки зрения, направлениях театра, как иммерсивный театр или театр художника.

– Нет, не слышал, – ответил озадаченный Крячко. – Зато вы, Андрей Михайлович, как я посмотрю, непревзойденный знаток! Так и сыплете театральной терминологией.

– Так я тоже не в курсе был, – усмехнулся тот. – Но когда мне сам Тихановский позвонил и попросил посодействовать и взять расследование под контроль, а было это неделю назад, я такого наслушался от этого худрука! Теперь и сам сыплю театральными терминами! Олешко, кажется, его фамилия. Тихановский, конечно, нервничает. Наши сыщики расследование уже две недели ведут и даже вроде бы как все контакты Тихановского проверили, но пока все глухо.

– А контакты худрука они тоже проверяли? – поинтересовался Крячко, на что начальник Чаплинского угро неуверенно ответил:

– Вроде бы проверяли, но это тебе нужно у следователя Чугуева или Мирошника спросить. Мирошник как раз это дело расследует, и вся информация у него. А я только палец на пульсе расследования держу. У меня и без него забот полон рот – на все времени не хватает. Сам знаешь, молодежь не идет в оперативники. Это в гаишники все с удовольствием идут… А тут еще сверху план требуют по раскрываемости, так что если вы это дело себе наверх заберете, то моя благодарность не будет знать границ.

– Так уж и не будет? – хмыкнул Крячко. – Ладно, тогда мы со Львом Ивановичем Гуровым завтра прямо с утра к вам в управление заедем и решим этот вопрос.

– Заезжайте, будьте так добры! А то у меня это дело и вправду как кость в горле.

– Бывайте, Андрей Михайлович, ждите в гости.

Крячко положил трубку и снова задумался, глядя, как Опер старательно мусолит кость, и соотнося это собачье действие с последним высказыванием начальника Чаплинского уголовного розыска. Щенок учуял, что на него пристально смотрят, и с готовностью выполнить любую команду уставился на Станислава.

– Вот так, брат Опер, нужно работать! Пара звонков – и все расследование как на ладони, осталось только руку в кулак сжать и поймать того, кто на этой ладони сидит, – обратился к щенку Станислав. – Если, конечно же, версия нашего с тобой друга Гурова правильная и аферами подрабатывают бывшие артисты театра. Пока что все ниточки тянутся именно в этом направлении. А раз так, то очень уж жалко будет этих людей арестовывать. Ну а ты как думал, брат Опер! Если бы не глупость и не ханжество руководства театра, то эти актеры, кем бы они ни были, и дальше бы радовали зрителей своим искусством. А тут еще эта их благотворительность. Ведь очевидно же, что не ради собственной наживы наши артисты-аферисты стараются. И это, брат Опер, меня очень и очень смущает. Да и моего друга Гурова – тоже.

Пес внимательно вслушивался в монолог Крячко, наклонив голову и приподняв одно большое лохматое ухо, а потом тяжело вздохнул, словно понял всю горесть положения изгнанных артистов и трудный выбор Крячко и Гурова, которые должны были решить, как им поступить – по совести или выполнить профессиональный долг. Станислав еще немного посидел, поразмышляв и выстраивая версию, так как он ее видел, а потом, потрепав Опера по голове, отправился в Театр на Таганке. Раз уж намечено было сегодня проверить этот театр на предмет уволенных работников, то работу нужно было сделать до конца.

29

Вечером Гуров сам позвонил Станиславу и, не выдержав пытки сидеть дома в одиночестве, предложил Крячко встретиться и поговорить.

– Так бери такси и приезжай к нам на ужин. Тут и поговорим, – позвал Крячко друга в гости.

– Да я вроде бы как ел не так давно, – попытался отнекиваться Гуров, но Крячко был неумолим и стал соблазнять товарища разными кулинарными изысками, на которые жена Станислава была большая мастерица.

– Наталья такие пельмени приготовила – язык проглотишь. И пироги есть с капустой. Ты, Лев Иванович, мне скажи, где ты пироги лучше Натальиных ел? Так что давай не жеманься, а приезжай. Можешь и ночевать остаться. У тебя ведь там семеро по лавкам не сидят и каши не просят, – заявил Крячко.

– Ну, насчет ночевать посмотрим, а вот на чай с пирогами приеду.

Через полчаса Гуров и Крячко сидели на кухне и не торопясь пили чай с пирогами и малиновым вареньем. Наталья ушла к соседке, оставив мужчин одних – поговорить и почаевничать. Крячко подробно рассказал Льву Ивановичу о сделанных им днем звонках, а также о том, как он случайно узнал об очередной афере, произошедшей в небольшом подмосковном городе Чаплинске, и о том, что эта афера связана с местным театром «Серена».

– Подробностей самой аферы я еще не знаю, – уточнил Станислав. – Думаю, что мы с тобой завтра вместе в этот городок и наведаемся. А Ивантеевка подождет до второй половины дня. Мне известно только то, что деньги, которые украли, местный богатенький предприниматель обещал художественному руководителю местечкового театра, должны были пойти на развитие нового направления театрального искусства – более современного и продвинутого.

– Местные опера какие версии отрабатывали – узнал? – поинтересовался Лев Иванович.

– Как я понял из пояснений Андрея Михайловича – проверяли все связи предпринимателя. А вот с театралами общались мало. А отчего так – кто ж его знает? Может, не придали этому направлению значения.

– Тогда надо будет поговорить со всеми, кто в том театре работает, а не только с худруком театра и потерпевшим предпринимателем, – в задумчивости почесал подбородок Гуров.

Полковники немного помолчали, прихлебывая время от времени чай, а потом Крячко сказал:

– Слушай, Лев Иванович, а если эти наши двое артистов-аферистов окажутся из той самой партии вытуренных чаплинским худруком актерами, то ведь нужно будет их выявлять и доказывать их причастность к аферам. А сделать это на данном этапе нелегко. Мне кажется, что, когда они узнают, что у Московского уголовного розыска появился интерес к афере с театральными денежками – притихнут и носа казать не будут. Считай, они и так за три недели две крупные аферы провернули – с театральными денежками и с освящением фундамента. Затихнут, и поди докажи, что это именно они аферисты, а не их коллеги или вообще кто-то другой. Да и показания наших свидетелей и потерпевших относительно их внешности настолько противоречивы, что под деяния нашей парочки будет сложно подвести доказательную базу.

– Тут я с тобой согласен, – вздохнул Гуров. – Заниматься благотворительностью законом не запрещено. Они поэтому и не прятались, когда деньги давали. А вот когда отнимали… Все потерпевшие видели совершенно разных людей, которые совсем не похожи друг на друга. Поди докажи, что это одна и та же парочка…

– Да доказать-то нетрудно, – горестно усмехнулся Станислав. – Только ниточку от театра, где произошли увольнения, потяни, и клубочек, я думаю, легко размотается. Но оно нам с тобой надо, а? – Крячко исподлобья посмотрел на коллегу.

– М-да, дела… – только и ответил Гуров. Но потом вдруг хитро улыбнулся и добавил: – Но у нас с тобой есть фора. У нас есть факты, которых нет у других оперативников ни в Москве, ни в Чаплинске. И если мы вычислим и поймаем наших аферистов-артистов раньше неповоротливых чаплинских оперов, то вполне возможно, что эти аферисты от нас нечаянно вдруг возьмут и сбегут. Как ты думаешь, может ведь так быть, чтобы от нас подозреваемые сбежали?

– Ну, если постараются, а мы, наоборот, их прошляпим, то, наверное, смогут и сбежать, – согласился Крячко. – Почему бы и нет? Все на этом свете возможно.

– А что ты на Таганке выяснил? – сменил Лев Иванович щекотливую тему на рабочий вопрос и сделал вид, что ему очень хочется услышать ответ на заданный вопрос.

Крячко махнул рукой и ответил:

– Да там все так, как и говорил твой дедушка-критик – обычная склока из-за ролей и денег. Группе актеров стало казаться, что режиссер и худрук намеренно не дают им играть те роли, в которых они хотят быть заняты. И к тому же у них урезали зарплату. Но двое устроились уже в другие театры, а трое, потоптавшись и помыкавшись, через неделю вернулись обратно, согласившись и на роли, и на урезанную зарплату. Так что в Театре на Таганке снова все спокойно – никаких тебе эксцессов и трений с начальством.

– Надо завтра позвонить еще в Ивантеевский угро. Ты ведь не догадался узнать у них, не было ли и там каких-нибудь афер, похожих на наши? А это упущение! – Гуров поднял указательный палец вверх.

– Точно, Лев Иванович! – Крячко хлопнул себя по колену. – И как я забыл?! Прямо из дома утром и позвоню.

– Ну, когда ты будешь звонить, когда нам уже к восьми нужно быть в Чаплинске? – ехидно спросил Гуров. – Все начальство, не важно из какого оно ведомства, раньше девяти на работе не появляется. От дежурного же толку никакого. Вся нужная нам информация все равно только у начальника управления. Так что давай-ка завтра посмотрим по обстоятельствам, то есть что там у нас в Чаплинске выплывет. А потом уже во второй половине дня и Ивантеевкой займемся. Тебе ведь все равно туда к местному театралу на встречу нужно.

– Вот я же и говорю – зануда ты, Лев Иванович! – рассмеялся Крячко. – Но правильная зануда, это надо признать! – И он тоже поднял указательный палец, делая акцент на последнем своем высказывании.

– Ну, раз я зануда, – улыбнулся Гуров, – то пойду-ка я домой. Пройдусь пешком пару кварталов, прогуляюсь перед сном. Проводишь?

– Да, пожалуй, тоже пройдусь с тобой, – кивнул Станислав, вставая из-за стола и следуя за другом в коридор. – Только Наталью нужно предупредить, чтоб не потеряла меня, вернувшись от соседки.

30

В восемь утра следующего дня Крячко и Гуров уже входили в двери управления Чаплинского уголовного розыска. Предъявив документы дежурному, они поинтересовались, на месте ли уже оперуполномоченный Мирошник Игорь Викентьевич.

– На месте, – буркнул полусонный дежурный. – И не уже, а еще. Он еще ночью был поднят по тревоге. На его участке ЧП. Он только час назад вернулся с места происшествия и теперь сидит у себя в кабинете отчеты пишет. Сто пятнадцатый кабинет. Налево по коридору, – пояснил дежурный и махнул рукой, указывая, в каком направлении нужно идти.

В кабинете под номером сто пятнадцать сидели двое оперативников примерно одного возраста, которые при их появлении даже головы не подняли, а продолжали что-то печатать на клавиатуре. Ни Гуров, ни Крячко не знали в лицо Мирошника, а поэтому, поздоровавшись, Лев Иванович поинтересовался:

– Кто тут у вас Игорь Викентьевич? Мы из Центрального управления.

Отозвался парень, лет двадцати пяти, черноволосый и с весьма серьезным лицом. Не отрывая глаз от монитора, он сказал:

– Я и есть тот, кто вам нужен. Вы садитесь, на что найдете. Я сейчас до точки допишу, чтоб с мысли не сбиться, и поговорим. Лады?

– Лады, – откликнулся Крячко и огляделся. В этом небольшом кабинете, как и в кабинете у них с Гуровым, был только один стул. Его он отдал Льву Ивановичу, а сам пристроился на подоконнике у открытого окна и осмотрел помещение – тесное, с ободранными стенами и старыми деревянными окнами.

– Отчего у вас ремонт не сделают? – бодрым голосом спросил Крячко. – Сейчас специально на это деньги всем структурам выделяют.

Этот вопрос заставил-таки обоих местных оперативников оторваться от писанины и посмотреть на Крячко. И этот взгляд явно выражал нелюбовь к столичным «штучкам», которые приехали к ним в городок и пытаются учить жизни.

– А нам и так неплохо, – ответил Мирошник, чуть отодвинулся от края стола и развалился на стуле. – Слушаю вас, господа столичные. Чем мы вам тут угодить можем?

– Ну, во‐первых, – с едва скрываемым раздражением проговорил Гуров, – не стоит с нами разговаривать таким тоном, Игорь Викентьевич. Мы с вами все-таки на службе, а не на корпоративной вечеринке, и субординацию со старшими по званию никто не отменял. А во‐вторых, если ваш начальник вам еще не сообщил, что мы прибудем и нам нужно подготовить для ознакомления дело Тихановского-Олешика, то это упущение вашего начальства, а не наше.

– А, так вы приехали забрать документы по Тихановскому! – раздался голос второго оперативника. – Так это ко мне, пожалуйста. Наш Андрей Михайлович вечно нас с Игорем путает. Дело в том, что моя фамилия тоже Мирошник. Мы двоюродные братья, и имена у нас одинаковые, только вот отчества разные. Он Викентьевич, а я Витальевич, – рассмеялся светловолосый оперативник. – Так что все вопросы – ко мне.

– Интересно девки пляшут, как сказал бы ваш рассеянный начальник, – ухмыльнулся необидчивый Крячко. – Да у вас тут целая династия, что ли, работает?

– Ну, не совсем, – ответил Игорь Витальевич. – У меня отец работает участковым, а у брата, – он кивнул в сторону хмурого черноволосого Игоря, – отец в ГАИ всю жизнь проработал.

– А вы, значит, решили идти в оперативники, – с удивлением мотнул головой Гуров. Он уже ни на кого не сердился. Очень уж ему пришлось по душе, что братья в одном кабинете работают. – Ну, тогда давай, Игорь Витальевич, докладывай по делу Тихановского. Что и как.

Парень вдруг стал серьезным и деловым, достал из сейфа папку и протянул ее Гурову.

– Вот, тут все данные. А суть дела такова. К нам с заявлением обратился гражданин Тихановский Александр Андреевич. В заявлении он указал, что некто, похожий на личного секретаря художественного руководителя музыкально-драматического театра «Серена», забрал у него, гражданина Тихановского, четыре миллиона долларов, которые секретарь должен был отдать своему начальнику – Олешику Антону Бенедиктовичу. Деньги Тихановским были добровольно переданы для развития местного театра. Как объяснил сам художественный руководитель – деньги должны были пойти на внутренний ремонт, реконструкцию, а также на заказ и покупку новых декораций. Но в ходе следствия я выяснил, что секретарь Олешика – Кулешов Владимир Анатольевич – на момент передачи денег находился рядом со своим боссом. То есть у него было неопровержимое алиби на момент преступления.

– А не мог ли Олешик специально создать алиби своему секретарю? – спросил Гуров, вспоминая похожую ситуацию с деньгами, пожертвованными на храм. – Они точно не договаривались кинуть своего дарителя?

– А смысл? – не понял оперативник. – Думали, что им еще раз денег отвалят на реконструкцию? Да нет, тут все чисто. Алиби подтверждают и актеры, которые видели Кулешова в это же время именно в театре, а не еще где-то.

– Значит, получается, что Тихановский отдал деньги кому-то, очень похожему на Кулешова? – уточнил Крячко. – Причем настолько похожему, что даже сомнений в том, что это другой человек, не возникло?

– Кхм, – кашлянул в кулак Мирошник. – Ну, сомнения у него возникли. Но только после того, как человек с деньгами вышел на улицу и сел в такси. По утверждению Тихановского, он лично из окна видел, как тот садился в машину. А потом он вспомнил, что у секретаря Олешика есть свой личный новенький автомобильчик, и вот тут-то у него и появились подозрения. Он сразу же позвонил Олешику. Тут-то обман и выплыл наружу. Тихановский сразу же отправился писать заявление. Во время снятия показаний оказалось, что Кулешова Тихановский до кражи денег видел только два раза: один раз мельком, а второй – всего пару минут, когда знакомился с ним в кабинете худрука. В ходе расследования я узнал, что Кулешов у Олешика только два месяца служит секретарем. А до него была женщина – Светлана Владимировна.

– Работали, значит, по горячим следам? – уточнил Гуров, внимательно просматривающий во время рассказа оперативника документы. – Я смотрю, вы и таксиста нашли и опросили. И он заявил, что мужчина был не один, а с женщиной, но она все время оставалась в машине и не снимала темных солнцезащитных очков. Мужчина тоже был в очках, но когда входил в здание, где расположен офис Тихановского, очки снял, а потом, когда вышел – снова надел. Так?

– Точно так, – кивнул оперативник. – Но таксист сказал, что высадил пару на автобусной остановке на улице Первомайской. А забирал их с улицы Ленина, от центральной библиотеки.

– Концы – в воду… – прокомментировал сложившуюся с расследованием ситуацию Крячко.

– Как-то так, – пожал плечами Мирошник. – Я за эти две недели всех, кого мог, из окружения Олешика и Тихановского опросил, но пока ничего существенного не узнал.

– Лады, – захлопнул папку Гуров. – Мы дело наверх забираем. Так что можешь вздохнуть спокойно.

– Вздохнуть-то спокойно как раз и не получится, – улыбнулся хорошей светлой улыбкой Игорь Витальевич. – Потому как расследовать всегда есть что. То одно, то другое. Так что тут вздыхай не вздыхай, а дел от этого не убавится.

– Такая уж у нас работа, ребята, – откликнулся Гуров, а Крячко, прощаясь, добавил, повернувшись к черноволосому Игорю Мирошнику:

– А ремонт все равно сделать нужно. Вы там своему Андрею Михайловичу намекните, что, мол, очень недовольны условиями работы и вообще потолок скоро на голову упадет.

– Да говорили уже, и не раз! – махнул рукой Мирошник – тот, который Игорь Викентьевич. – Вы уж меня извините, что резко с вами говорил. Совсем уже замотались тут. Ночь не спал, а тут еще за ремонт укоряют…

– Ничего, молодой еще, обкатаешься, – сказал Крячко и вышел следом за Гуровым.

– Что, теперь в театр? – Лев Иванович вышел на улицу и, остановившись, прищурился, взглянув на яркое солнце. – Давай-ка сделаем так. Пока ты с худруком и его секретарем беседуешь, я с актерским составом пообщаюсь. Если кого-то можно застать в театре утром. В общем, кого поймаю, тот и мой, – улыбнулся Гуров и зашагал к машине.

31

В фойе театра было прохладно, и Крячко с удовольствием бы остался в этом оазисе, но на входе охранник позвонил в кабинет начальника, и к ним спустился тот самый манерный молодой человек, с которым Станислав вчера говорил по телефону. Поджав пухлые, как у девицы, губки, Владимир Анатольевич Кулешов пригласил обоих полковников следовать за собой, но Гуров остановился на полдороге к большой лестнице, к которой они шли, и спросил:

– Владимир Анатольевич, пока мой коллега с вами беседует и выясняет подробности, могу ли я поговорить с кем-нибудь из актеров или еще с кем-то, кто работает у вас в театре? Есть кто-нибудь сейчас на рабочем месте?

– Конечно же есть, – томно ответствовал секретарь. – У нас рабочий день с восьми часов. И все обязаны находиться на своих рабочих местах независимо от того, когда назначена репетиция. Сцена, уборные актеров и общая зала для собраний – вон в том направлении, – Кулешов небрежно махнул тонкой кистью направо. – Не заблудитесь? А то подождите тут, и я спущусь и провожу вас.

– Нет, спасибо, – ответил Гуров. – Я не заблужусь. Вы лучше вместе со своим начальником ответьте на вопросы Станислава Васильевича. Это очень важно для следствия, – добавил он, нахмурив брови, чтобы придать своему лицу большую серьезность и значимость.

На самом деле Гуров просто не желал, чтобы этот манерный тип ходил за ним по пятам и вынюхивал то, о чем он, Гуров, будет разговаривать с людьми. А поговорить он с ними хотел о худруке и об его руководстве.

Лев Иванович все-таки заблудился. Поворотов и бесчисленных, словно лабиринтов, комнат и подсобных помещений было много, а длинные и полутемные коридоры выводили его иногда то в тупик, а то и в какой-нибудь склад, где грудой был навален реквизит и в беспорядке стояли декорации. В конце концов, окончательно заплутав, он был вынужден крикнуть в очередную полутемную комнату, в которую заглянул, открыв дверь:

– Есть тут кто? Люди!

К его удивлению и большой радости, из полутьмы ему отозвалось не эхо, а живой человеческий голос, а потом и зажегся свет. Гуров оказался в гримерке или, может, в костюмерной. Кругом были зеркала, вешалки с висевшими на них костюмами, стулья, пуфы, на которых были разложены стопки разных шляп и шляпок, париков, а на столиках возле зеркал стояли разные баночки, скляночки, пузырьки и коробочки. Пахло в комнате сладко-горькой смесью нафталина, духов, пудры и ветхого тряпья. В общем, всем тем, чем обычно пахнет в старых театрах на той их половине, куда не заходят праздные зрители.

– Здравствуйте! – громко поздоровался Гуров, всматриваясь в глубь комнаты и совершенно не понимая, откуда из какой ее части ему только что ответили. Кругом было пусто. Но тут один из костюмов, что висел на одной из дальних вешалок, вдруг зашевелился, отодвинулся в сторону, и из-за него, легко маневрируя среди мебели и реквизита, вышла дородная и довольно высокая женщина. Даже Гуров рядом с ней казался щуплым и невысоким.

– Посторонним вход в костюмерную запрещен, – оглядев вошедшего с головы до ног, заявила великанша.

– Я не совсем посторонний, – приветливо улыбнулся Лев Иванович женщине. – Я должностное лицо, находящееся при исполнении. Полковник Гуров, уголовный розыск, – представился он. – Прибыл из Москвы для расследования…

– Это по поводу тех денег, что давали нашему Лешику на то, чтобы он театр превратил в публичный дом? – усмехнулась женщина и воскликнула: – Так им всем и надо!.. А вы даже и не ищите никого, – вдруг шепотом заговорила она, наклонившись к Гурову так, что ее огромный бюст оказался прямо у глаз полковника. – Не стоит искать эти деньги. Ну их к собакам. Не нужно нам в театре никаких нововведений. К нам и так зритель в последний год почти не ходит. На что тут смотреть? На тот срам, который эти двое устроили? Половину актеров поувольняли, а вторая тоже подумывает, куда бы отсюда подальше сбежать. Вот только некуда тут бежать у нас. Город маленький, провинциальный, театр только один, – вздохнула она, а потом безо всякого перехода протянула Гурову свою большую и, как оказалось, очень мягкую руку. – Анна Петровна Герц. Я костюмер театра, а по совместительству и гример. У нас текучка ужасная в последнее время образовалась. Приходится за двоих работать, – снова вздохнула женщина, и ее огромная грудь колыхнулась перед носом Гурова.

– Так вот, Анна Петровна, я как раз и хотел узнать о том, какие у вас тут в театре проблемы и много ли человек было уволено. Нам в Москву, – полковник поднял глаза к потолку, давая понять даме, что он имеет в виду больших начальников в Москве, а не себя, – поступили звоночки, вы меня понимаете… – Гуров сделал значительную паузу, – что ваш художественный руководитель незаконно увольняет заслуженных актеров и за… – Гуров оглянулся по сторонам и, понизив голос, зашептал: – За взятки устраивает на их места совершенно некомпетентных особ. Не разбирающихся ни в театральном искусстве, ни даже в литературе.

– Да-да, все это правда, – закивала Анна Петровна, взяла Гурова за руку и повела его куда-то в глубину комнаты.

Пройдя сквозь строй вешалок и через ряд зеркал, они очутились в закутке, где стоял столик, пара стульев, плита и очень маленький холодильник.

– Садитесь, – скомандовала полковнику Анна Петровна. – А я налью нам чаю. Или вы любите кофе? – поинтересовалась она, сделав фонетический акцент на букве «ф».

– А дайте мне лучше стаканчик холодной воды, если есть, – попросил Лев Иванович. – А то такая духота тут у вас, что даже глаза у меня и те высохли.

– Духота? – удивилась Анна Петровна. – А мне кажется, что наоборот – прохладно в помещении. Но это у меня особенность такая, вы на это не обращайте внимания. Надо мной все всегда в этом плане шутят: мол, с ее-то габаритами еще и постоянно мерзнет.

Костюмерша налила Гурову воды, и он залпом и с большим удовольствием ее выпил. Женщина налила ему еще, но стакан в руки не дала, а поставила рядом.

– Холодная вода в жаркую погоду очень вредна для здоровья, – мягко сказала она, чем и напомнила Гурову жену, которая постоянно следила за его здоровьем, запрещая ему, в том числе, пить холодную воду в жару.

– Знаете, а ведь у меня жена актриса, – неожиданно для себя самого разоткровенничался Лев Иванович. Он отчего-то чувствовал себя очень уютно и защищенно рядом с этой огромной женщиной.

Анна Петровна улыбнулась, но ничего не ответила. Она налила себе в чашку горячего чая и села напротив Гурова.

– Скажите, Анна Петровна, вы ведь хорошо знаете всех, кто работал в театре и кого уволили в начале этого года?

– Конечно! – немного удивленно воскликнула костюмерша. – Я двадцать лет тут работаю. Все замечательные люди, просто замечательные! Один только Алексей Иванович Сенечкин с супругой Аличкой Сергеевной чего стоят! Алексей Иванович потомственный, заслуженный актер! А Мариночка Нестерова! А Лелик, вернее, Леонид Иванович Крестов! А Пришибайло Нестор Петрович! Он вообще старейшина нашего театра, еще Раневскую и Райкина лично знавал, – с жаром стала перечислять уволенных актеров Анна Петровна, прижав обе ладони к груди. – Так жаль всех-всех, кого уволил этот наш Лешик! Простите мне мои эмоции, но вся труппа и персонал так называют худрука Олешика. Лешик – и больше никак! Он как пришел, так у нас тут как в глухом лесу стало – зрителей и калачом ни на один спектакль не заманишь! Три калеки ходят да молодежь, чтобы на полуодетую Офелию посмотреть да попохабничать.

– Грустно тут у вас все, – сочувственно произнес Гуров. – И как же теперь жить тем, кого уволили? Ведь актеры – народ особенный, их трудно на другое занятие перестроить. Мало кто из них себя в другой профессии реализовать сможет…

– Ой, правы вы, полковник! Ой, как правы, – согласилась Анна Петровна. – Вот взять хотя бы нашего секретаря, Светлану Владимировну. Ее, к слову сказать, худрук тоже с месяц назад выставил за дверь, заменив на это… – Анна Петровна повертела кистью руки перед собой. – Так она как была секретарем, так после увольнения себя и реализовала как секретарь, устроившись в частное агентство недвижимости. А как в нашем актерском мире реализоваться, если ты Отелло, к примеру, или шут короля Лира? Как, я спрашиваю? Никак. Вот то-то и оно. Поэтому встали наши лучшие актеры на биржу и ждут, когда им хоть какая-то работа по душе попадется. Да только чему у нас в городке попадаться? – костюмерша безнадежно махнула рукой.

– А в Москву никто из них не пробовал пристроиться в какой-нибудь театр? – закинул наживку Лев Иванович.

– Ах, ну что вы! Конечно же пытались. Не все, правда, но вот Аличка Сергеевна и Алексей Иванович пытались. Они у нас самые лучшие в театре актеры были. Главные роли всегда играли. Но кому в столице нужны актеры с периферии? Там и своих, столичных, девать некуда. Аличка, насколько я знаю, пыталась и на других работах работать – официанткой, например, или в детском садике воспитателем. Но не получилось у нее что-то, уж не знаю подробностей. Мужчинам-актерам сменить профессию еще сложнее, им нужно через себя переступить, забыть, что они творческие люди, и научиться что-то делать руками. Но Алексей Иванович – он вырос в театре и вне его себя вообще не мыслит.

– А скажите, Анна Петровна, вы давно эту супружескую чету видели? Они в театр приходят?

– Конечно! Конечно приходят! Каждую пятницу у нас бывают. И на спектакли иногда приходят. Но только на старые постановки, что еще в репертуаре остались.

– А их фотографии у вас есть? Мне просто интересно стало на них посмотреть, – наклонился к женщине Гуров. – Вы так о них отзываетесь хорошо, интересно рассказываете. Они молоды?

– Не то чтобы молоды, но и не старые, – с удовольствием отозвалась на похвалу костюмерша. – Средних лет оба. Алексею Ивановичу – сорок семь, а Аличке сорок пять в этом году исполнилось, в январе. Но она такая хрупкая, что выглядит на десять лет моложе своего возраста. А фотографию… Так вы в фойе на входе посмотрите. У нас там фотогалерея заслуженных артистов нашего театра. Мы Лешеку не позволили ничьи фотографии оттуда снимать. Иначе, сказали, уйдем всем составом, и пусть он сам за всю труппу отдувается на своих дурацких постановках, – заявила Анна Петровна. – Фотографии подписаны, так что вполне даже их и узнаете.

– Спасибо, обязательно посмотрю, когда буду уходить, – сказал Гуров и засобирался. – Спасибо вам, Анна Петровна, за беседу. Очень познавательно. Только вот чего я не пойму. Секретарь мне сказал, что вроде бы как все актеры и персонал уже должны быть на работе, а я, пока бродил по театру, ни одной живой души, кроме вас, не встретил.

– Ай, не обращайте на слова этого секретаришки внимания, – махнула большой рукой костюмерша. – Много ли он знает – кому и когда приходить! У нас как было заведено к одиннадцати на репетицию приходить – так все и приходят. А раньше… Ну что тут делать раньше? По нашим лабиринтам как Призрак Оперы бродить? А вы хотели и с другими людьми поговорить?

– Хотел, – согласился Гуров. – И если получится, то дождусь и поговорю.

– Поговорите, поговорите. Вам все хором скажут, что у нас тут произвол и самодурство и терпеть это все безобразие уже сил наших нет.

– Еще раз спасибо и до свидания, Анна Петровна, – попрощался Гуров и хотел было уже уходить, но понял, что сам он из этих театральных лабиринтов в жизни не выйдет, а потому попросил: – Сделайте одолжение, Анна Петровна, выведите меня из ваших катакомб, а то я тут у вас точно останусь и буду как тот самый упомянутый вами Призрак Оперы бродить до скончания веков.

Великанша добродушно рассмеялась и любезно согласилась проводить полковника к выходу в фойе театра.

32

Проведя Гурова до коридора, что напрямую выводил в главное фойе, Анна Петровна удалилась, а Лев Иванович подошел к охраннику – седоусому и лохматому дядечке – и поинтересовался, не выходил ли от начальника его коллега.

– Нет, еще беседуют, – ответил охранник. – Вас проводить в кабинет или тут подождете?

– Подожду, – кивнул Гуров и на всякий случай спросил: – А что, никто из актеров еще не приходил?

– Нет, – охранник посмотрел на часы. – Они только через полчаса подходить начнут. Начальство, а вернее, режиссер театра и худрук ногами топочут, сердятся, что люди не приходят во сколько положено, а поделать ничего не могут, – усмехнулся дядечка.

– Понятно, – покивал Гуров. – Не любят, значит, у вас начальство, не уважают…

– Да уж… – с многозначительным видом вздохнул седоусый охранник, но распространяться далее на эту тему не стал и уткнулся в кроссворд.

Гуров огляделся и, усмотрев на одной из стен галерею фотографий, направился к ней и стал рассматривать фотопортреты. Вдруг его взгляд наткнулся на знакомые черты, и он, остановившись, прочитал фамилию, имя и отчество актрисы, которая показалась ему знакомой.

– Так вот ты какая, Сенечкина Алина Сергеевна, – пробормотал Лев Иванович.

Гуров наметанным взглядом сразу же узнал в этой миловидной женщине средних лет ту самую даму, фоторобот которой был составлен со слов свидетелей, говоривший о ней как о благодетельнице. Рядом с фотографией улыбающейся жизнерадостной женщины висел фотопортрет мужчины с суровым взглядом, но с мягкими чертами симпатичного и доброго в целом лица. Подпись гласила, что это и есть заслуженный артист России Сенечкин Алексей Иванович, с которым так незаслуженно обошлись и выставили вон из театра. На фоторобот, сделанный по описанию Беломорканала, он был похож лишь отчасти. Но стоит учитывать, что на момент, когда нищий видел мужчину, дававшему ему деньги, на нем были солнцезащитные очки и кепка. Но вот Мария Ильинична, которая свела священника с Костюшкиными, точно описала его портрет, и теперь, глядя на Сенечкина, Гуров даже не сомневался, что перед ним именно тот мужчина, который работал в паре с Алиной Сергеевной.

– Чем это ты тут, Лев Иванович, любуешься? – раздался за спиной Гурова голос Крячко.

Полковник обернулся и, убедившись, что Станислав один, без сопровождающего его томного секретаря, ответил, показывая на фото супругов Сенечкиных:

– А ты тоже вместе со мной полюбуйся, Станислав Васильевич, вот на этих двоих и скажи, кого они тебе напоминают.

Крячко внимательно посмотрел на фотопортреты и, тихонько присвистнув, сказал:

– Похоже, что поездка в Ивантеевку у нас отменяется. Придется нам задержаться в Чаплинске.

– Угу, – задумчиво согласился Лев Иванович. – Вот и я об этом же самом подумал. Но нам нужно найти этих персонажей как-то так, чтобы, во‐первых, их не вспугнуть, а во‐вторых, чтобы о том, что мы ими интересуемся, не узнали те, кому этого знать совсем не обязательно.

– Надо узнать их адрес, но только не у худрука. Может, кто-то из актеров знает? Они ведь тут одна семья. Так, что ли? – предположил Крячко.

– Никого пока, кроме костюмерши и охранника, тут нет. Но охранники у меня доверия не вызывают. Они все всегда начальству докладывают. А нам это надо?

– Нет, не надо, – согласился Станислав. – Остается костюмерша.

– Нет уж, уволь меня от возвращения в лабиринты театра, – покачал головой Гуров. – Я и так оттуда еле вышел. Так что лучше давай-ка подождем кого-нибудь из труппы.

– Может, перекусим, а потом вернемся? – Крячко вопросительно глянул на друга. – Я утром только чаю глотнул, и так теперь есть хочется! А они, – он махнул рукой на фотографии Сенечкиных, – от нас никуда не денутся.

– Согласен. Только вот где в этом городишке можно перекусить? У охранника, что ли, спросить?

Гуров направился к столу охраны, но в это время в вестибюль, запыхавшись, ворвалась словно ураган Анна Петровна. Она схватила Гурова за руку, словно боялась, что он сейчас убежит от нее и, тяжело дыша, произнесла:

– Как хорошо, что вы еще не ушли! Я думала, что не застану вас. Просто я вспомнила одну вещь. Может, она никак не связана ни с расследованием, ни вообще с театром, но интуиция подсказала мне, что я обязательно должна вам о ней рассказать!

– Анна Петровна, познакомьтесь с моим коллегой – полковник Крячко Станислав Васильевич, – повернулся Гуров к подходившему к ним Крячко. – Мы с большим удовольствием выслушаем вас, тем более что у нас тут возник еще один неотложный к вам вопрос.

Герц покосилась на охранника и потянула Гурова за какую-то колонну.

– Идемте сюда. Нам ни к чему лишние уши.

Гуров улыбнулся, посмотрел на Крячко, обалдевший вид которого говорил о том, как он был впечатлен габаритами дамы, и послушно последовал за Анной Петровной. Когда они отошли подальше от охранника, костюмерша, наклонившись к самому уху Гурова, громко зашептала:

– Третьего дня пришел нас навестить наш старейший актер – Нестор Петрович Пришибайло. Я уже говорила вам про него. Так вот, он рассказал мне, а вернее, всей труппе, когда мы в перерыве между репетициями чаевничали, что накануне он обнаружил у себя в почтовом ящике конверт. А в конверте, – Анна Петровна настороженно огляделась вокруг, – была целая куча денег! Он, правда, не уточнил, сколько именно, но сказал, что этих денег ему хватит, чтобы безбедно прожить несколько лет. Пенсия, которую он получает, такая маленькая, что ее едва хватает на месяц, и то только на покупку продуктов и оплату квартиры, – расстроенно покачала она головой. – А ведь он человек пожилой и одинокий. Ему и лекарства нужны, и витамины разные, и одежда, в конце концов, какая-никакая.

– А он не сказал, кто ему эти деньги подложил? – заговорщицки зашептал в ответ Гуров. – Может, на конверте что-то написано было или письмо какое-то было приложено?

– Адреса не было, – уверенно ответила Анна Петровна. – А вот записочка была. Но не от руки написанная, а отпечатанная. Причем на пишущей машинке, а не на компьютере, что по нынешним временам редкость.

– Интересно, интересно, и что в той записочке было сказано? – Крячко тоже наклонился к костюмерше.

Та улыбнулась Станиславу, но потом, глядя на Гурова, ответила:

– Дословно там было написано так: «Милейшему Нестору Петровичу, с уважением, от поклонников его таланта». Это чтобы он не сомневался, что это ему, значит, прислали, а не ошиблись адресом.

– Удивительные дела тут у вас творятся! – сказал Гуров Анне Петровне и, взяв великаншу под локоток, спросил: – А больше таких подарков никому из уволенных артистов не присылали?

– А вот этого я не знаю, – с сожалением вздохнула Герц. – К нам ведь после увольнения, кроме Нестора Петровича и супругов Сенечкиных, никто и не ходит.

– А вы, Анна Петровна, случайно не знаете адреса Сенечкиных, Нестора Петровича и других уволенных актеров? – оглядевшись по сторонам, словно их мог кто-то услышать, спросил Крячко. – Нам очень хотелось бы с ними побеседовать. Вдруг и другим были такие же презенты от поклонников?

– От таких поклонников и я бы не отказалась, – кокетливо сказала Анна Петровна и смутилась от такой своей смелости. – К большому сожалению, я знаю адрес только Нестора Петровича, – вздохнула она. – И то только потому, что иногда по его просьбе привожу ему продукты и лекарства, которые он мне заказывает, когда приболеет. Я вообще не очень общительная женщина. Только на работе и общаюсь с людьми – стесняюсь.

– Ну, по вам, Анна Петровна, не скажешь, что вы необщительная, – с усмешкой сказал костюмерше Гуров. – Вы мне столько всего интересного сегодня рассказали…

– Просто вы мне понравились, – снова смутилась Герц. – Поэтому я и разговорилась.

Пришла очередь смущаться Гурова, потому что Крячко посмотрел на друга с нескрываемым ехидством.

– Да, он у нас такой – полковник Гуров, – кивнул Станислав. – Он всем женщинам нравится.

– Что ж, Анна Петровна, – Гуров проигнорировал насмешливый выпад Крячко и, чтобы как-то замять свое смущение, решил сменить тему. – Давайте нам адрес хотя бы Нестора Петровича. Поговорим сначала с ним, а потом уже, если он нам не подскажет адреса своих коллег по несчастью…

– Подскажет, подскажет, – заверила Гурова Анна Петровна. – Он со всеми актерами связь поддерживает – и с уволенными, и с теми, кто пока еще работает. И насколько я знаю, он и в гостях у всех побывал, а значит, и адреса должен помнить.

– Что ж, тогда совсем все замечательно выходит, – Гуров достал записную книжку и под диктовку костюмерши записал адрес Пришибайло. – Разрешите откланяться. Приятно было познакомиться. – Гуров взял большую и мягкую руку костюмерши в свою и поцеловал, смутив ее тем самым еще больше.

Крячко же осталось только откашляться и молча поклониться великанше.

33

– Так что – едем к Пришибайло? – спросил Крячко, когда они с Гуровым дошли до машины. – Что-то мне подсказывает, что эти деньги, которые он получил от так называемых поклонников, дело наших артистов-аферистов.

– А вернее, четы Сенечкиных, – добавил Лев Иванович, садясь на место водителя. – И еще мне кажется, что этот патриарх чаплинского театра не единственный, кому денежки были подложены в почтовый ящик. А деньги-то наверняка из тех, что должны были пойти на беспредел… вернее, на передел театра, – усмехнулся он, заводя мотор.

– М-да, дела… – задумавшись, сказал Станислав и не стал спорить с Гуровым. Он тоже понимал, что им предстоит нелегкий день. Не в смысле тяжелого сыщицкого труда и поиска, а в смысле решения, которое они должны будут принять со Львом Ивановичем после того, как напрямую выйдут на подозреваемых и… Что будет после этого «и», Крячко и волновало сейчас больше всего.

Нестора Петровича – милого и чем-то немного похожего на постаревшего Винни-Пуха – они застали дома. Он одевался для выхода в магазин и был бодр и благодушно настроен, но как только полковники представились ему, он сразу же сник и запричитал:

– Я так и знал, так и знал, что это дело добром не кончится… Деньги – они никогда и никого до добра не доводили. А уж тем более легкие, как сейчас говорят – халявные деньги.

– Вы о чем это, Нестор Петрович? – поинтересовался Гуров. – Мы ведь еще даже не сказали, зачем к вам пришли, а вы о деньгах каких-то речь ведете.

– Ну как же, как же, – пробормотал Пришибайло. – Мне ведь и так понятно, что из уголовного отдела ко мне только из-за этого странного конверта с деньгами и могут прийти. А для чего же еще вдруг понадобился вам старый и никому не нужный актер чаплинского театра?

– А вот давайте мы с вами пройдем в комнату и поговорим, Нестор Петрович, – Крячко сделал шаг навстречу хозяину, давая ему понять, что разговор может быть долгим и не предназначен для ушей любопытных соседей.

Пришибайло со вздохом отступил, пропуская в дом непрошеных гостей.

– Нестор Петрович, – начал беседу Гуров уже в квартире. – Расскажите нам историю с деньгами, оказавшимися в вашем почтовом ящике. Вы конвертик и записку сохранили?

– Ах, ну зачем же? Нет, конечно же, ничего я не сохранил! – с отчаянием в голосе воскликнул старый актер. – Если бы я знал, что так будет… То есть что вы придете и будете интересоваться… Надо было мне сразу отнести эти деньги в полицию и сдать их. Но я подумал, что раз не одному мне пришло такое счастье…

– Простите, что перебиваю, – извинился Станислав. – Мы так поняли, что не только вам прислали такие конверты?

– Да-да, не только мне! – оживился Нестор Петрович. – И Леонид Иванович, и Мариночка тоже получили такие конверты. Большие, очень большие деньги!

– Это вы про Крестова и Нестерову сейчас говорили? – уточнил Гуров. – А Сенечкины – они тоже такой конверт получили?

– Алеша и Аличка? – Пришибайло задумался, а потом покачал головой и ответил: – А вот про них я не знаю. Мне звонили только Марина Нестерова и Леня Крестов. Я от них и узнал, что им тоже в почтовые ящики были опущены конверты. И записки точно такого же содержания, как и моя.

– От поклонников? – располагающе улыбнулся Гуров.

– Да, именно так и было написано – от поклонников таланта, – уныло сказал Нестор Петрович. – А что? Что это за деньги такие, что ими интересуются в вашем учреждении? Это криминал?

– Разбираемся, – пожал плечами Крячко. – А как разберемся, так скажем.

– Мне, наверное, нужно отдать эти деньги вам? – с тоской в голосе спросил Нестор Петрович и опустил голову. – Но часть я уже потратил. Немного, правда, я только на лекарства брал и вот на этот прибор, – он указал на аппарат для измерения давления, который стоял на столе. – Давление в последнее время что-то очень уж высокое, – извиняющимся тоном сказал актер.

– Нет, деньги оставьте себе, – неожиданно для себя самого произнес Гуров. – Мы ведь пока еще не выяснили их происхождение. Может, они никакого отношения к преступлению и не имеют.

– А вы какое-то преступление расследуете? – насторожился старик.

– На то мы и уголовный розыск, чтобы преступления расследовать, – пояснил Крячко. – Да вы не переживайте, Нестор Петрович. Мы ведь просто поговорить приехали. Узнать у вас адреса ваших коллег по театру. Тех, кого уволила вместе с вами новая администрация.

– Да я-то ни на кого не в обиде, – вздохнул Пришибайло. – Я уже старый для театра, надо и молодым дорогу давать, я ведь понимаю. Но зачем же было Алешу с Алиночкой и Марину с Леней увольнять?! Они замечательные актеры! Просто замечательные! Видели бы вы Алексея Ивановича в роли Яго! – неожиданно оживился Нестор Петрович. – Это, я вам скажу, высший класс! Так изумительно играл Яго только знаменитый в позапрошлом веке Александр Иванович Южин!

– Охотно верим, – прервал восторги Нестора Петровича Гуров. – Так вы нам дадите адреса ваших коллег? Особо нас интересуют супруги Сенечкины – Алексей и Алина. Ведь вы сами сказали, что не знаете, получали ли они конверт с деньгами, как и все остальные, или нет. Вот об этом мы и хотим узнать у них самих.

– Да, конечно же, я сейчас только свою записную книжку возьму. А то память, знаете ли, у меня на адреса плохая. Вот прочесть монолог Чацкого или короля Лира – это запросто, а с цифрами и названиями улиц – просто беда!

Пока Пришибайло ходил за записной книжкой, Крячко спросил Гурова:

– Лев Иванович, ну как мы деньги изымать у людей будем? Я не только об этом старике говорю, ты же понимаешь. Я вообще. Как-то рука не поднимается.

– Не береди мне душу, – отозвался Лев Иванович. – Думаешь, что я сам этим вопросом уже второй день не задаюсь? Меня совесть уже так замучила, что хоть иди и рапорт об отставке пиши.

– Вот, нашел, – Нестор Петрович вошел в комнату и, нацепив на нос старенькие очки со сломанной дужкой, обмотанной изолентой, начал листать книжечку. – Записывайте, – поднял он голову и как-то страдальчески посмотрел на обоих полковников. – Адрес Сенечкиных: Калининградская улица, дом семнадцать, квартира один. Правда, их сейчас и дома-то не застанешь. Они все больше в Москве. То квартирку там снимут, потому как Аличка подработку в каком-нибудь районе города нашла, то просто в поисках работы. Так что… А вот, – старик-актер полистал маленькую красную книжицу, – вот адреса Мариночки и Лени. Они в одном доме живут, только в разных подъездах…

* * *

Гуров и Крячко Сенечкиных дома не застали. Соседка им сказала, что они уже дня два как уехали то ли на дачу, то ли в столицу и дома не появляются.

– А у них что же, и дача есть? – поинтересовался Станислав у востроносой старушки, которая выглянула в ответ на их настойчивые звонки в двери квартиры Сенечкиных.

– Ну, это принято сейчас говорить так – дача, мол. Но это просто домик в деревне. В какой деревне? Не помню я в какой. Аличка вроде бы и говорила, да вот запамятовала я. А вы их что ищете-то? Может, передать им что-то нужно?

– Нет, бабушка, спасибо, не нужно ничего передавать. Мы позже еще раз придем, – ответил Крячко, и они с Львом Ивановичем вышли из подъезда.

– И что теперь будем делать? – вздохнул Гуров. – Их тут можно до морковкина заговенья ждать и не дождаться. У нас сегодня какой день? Вторник? Костюмерша говорила, что они к ним только по пятницам в театр заглядывают. Так ведь и то нет никаких гарантий, что они и в пятницу появятся.

– Надо их как-то выманить к нам, где бы они ни находились. Надо, чтобы кто-нибудь им позвонил и сказал, что их затопило, что ли, – предложил Крячко.

– А что, хорошая идея! Молодец, Станислав Васильевич, мой тебе респект. Может, у соседки их номер телефона есть?

Оперативники вернулись и позвонили к соседке в дверь. Бабушка открыла дверь прямо-таки молниеносно, словно стояла за ней и только того и ждала, когда кто-нибудь позвонит.

– Чего-то забыли? Или решились оставить сообщение? – поинтересовалась старушка.

– А у вас номер телефона Сенечкиных есть? Нам срочно нужно им позвонить, а их нового номера телефона у нас нет, – посетовал Гуров.

– Как не быть – есть номер телефона, – покивала старушка. – Но только отчего же он новый-то? Старый у них номер, давнишний еще.

– Ну, не знаем, сколько раз звонили, а никак не можем дозвониться, – развел руками Лев Иванович.

– Может, вы какую-то одну цифру не ту набираете, вот и не можете дозвониться, – старушка выжидательно посмотрела на полковника.

– Может, и так, – вздохнул Гуров и попросил: – Вы нам их номер телефона продиктуйте, а мы посмотрим, где ошибочка.

Старушка молча ушла в глубину квартиры и вернулась оттуда через пару минут.

– Глаза у меня плохо видят. Вы сами поищите номерок Алички. Она там так и записана – Аличка, – соседка протянула Крячко телефон.

Станислав быстро нашел нужный номер и забил его в свой телефон.

– А у соседей, которые над Сенечкиными живут, номер телефона Алички есть? – на всякий случай спросил он старушку.

– У Караваевых-то? Думаю, что нет. Они не общаются с Аличкой и Алешенькой. Они алкоголики оба, а сынок у них наркоман. Нет, не общаются они.

– Ну хорошо, спасибо вам. Будьте здоровы, – попрощался Гуров с соседкой.

– И вам дай Бог здоровья, – ответила словоохотливая старушка.

На улице Крячко достал мобильник и позвонил Сенечкиной.

– Алина Сергеевна? Это из ЖЭКа вас беспокоят. Телефон нам ваша соседка дала. Это срочно. Вы когда будете дома? Тут вас соседи сверху затопили. Мы пока им перекрыли воду, ремонтировать будем, но нам нужно посмотреть, что у вас в квартире творится, чтобы протокол составить…

– Какой протокол? – насмешливо спросил Гуров. – У них это акт называется.

Крячко, слушая, что ему говорят на том конце беспроводной линии, только махнул рукой, а потом ответил в трубку:

– Хорошо, мы вас тут дождемся. Пока ремонтом займемся. Ждем. – Он отключил связь и рассмеялся: – А ведь чуть не спалился! По привычке ляпнул протокол вместо акта. Но она вроде бы как не заметила. Сказала, через полчаса-час подъедут. Так что, Лев Иванович, ждем наших Деточкиных, а вернее, Сенечкиных тут и о перекусе забудем до вечера.

– Да, что уж там, – махнул рукой Гуров. – Первый раз, что ли?

34

Ждали они Сенечкиных по всем оперативным правилам – Гуров остался на улице и, сев на лавочку у подъезда, внимательно следил за подъезжающими машинами и подходящими к подъезду людьми, а Крячко поднялся на площадку второго этажа и присел на верхнюю ступеньку пролета. Ждать пришлось минут сорок, а потом Станислав увидел, что к квартире Сенечкиных торопливым шагом подходят двое. Это были миниатюрная и хрупкая женщина в платье в горошек, в платке из легкой органзы и в темных очках и высокий мужчина в летнем светлом костюме поверх светлой же рубашки. Женщина судорожно начала открывать дверь ключом, когда вслед за этой парочкой в зону видимости Крячко вошел и Гуров.

– Алина Сергеевна Сенечкина? – с улыбкой поинтересовался Станислав, спокойно спускаясь по лестнице.

Женщина на мгновение замерла, но потом повернула к нему голову и ответила так же спокойно:

– Да, это я. А вы из ЖЭКа? Это вы нам звонили?

– Да, это мы вам звонили, – ответил за Станислава Лев Иванович, подходя сзади таким образом, чтобы отрезать путь Сенечкиным к отступлению, если они вдруг надумают убежать от них. – Но мы не из ЖЭКа, а несколько из другой структуры.

Муж Сенечкиной, Алексей Иванович, повернулся на голос Гурова и спокойно сказал:

– Значит, предчувствия меня не обманули. Аличка, – он опять повернулся к жене, – приглашай товарищей в квартиру. Или мы сразу к вам? – Алексей Иванович протянул Станиславу скрещенные руки, давая понять, что готов к тому, чтобы на него надели наручники.

– Нет, – покачал головой Крячко. – Приглашайте к себе. А потом уже видно будет.

Аличка Сергеевна открыла входные двери, и все четверо вошли в коридор небольшой, но довольно уютной двухкомнатной квартиры.

– Хотите чаю или кофе? – как-то буднично и душевно поинтересовалась у полковников хозяйка квартиры. – Вы пока в гостиную проходите, а я чайник поставлю. Да вы не бойтесь, – повернулась она к Крячко, когда тот направился следом за ней на кухню, – не убежим мы с Алешей никуда. Мы ведь к тому, что нас рано или поздно вычислят, с самого начала были готовы. Хотите, бутерброды приготовлю? – спросила она. – Вы ведь с самого утра в Чаплинске и, наверно, голодны.

– А откуда вы знаете, что мы не местные и в вашем городе с самого утра пребываем, а не только что подъехали? – Крячко наклонил голову на бок и с интересом посмотрел на эту хрупкую, но сильную духом женщину.

– Так ведь нам Нестор Петрович звонил и сказал, что к нему из Москвы оперативники приходили и про всех уволенных актеров из театра спрашивали. Про конверты с деньгами узнавали.

– И вы, зная, что вас с мужем разыскивают, все равно приехали домой после нашего звонка, а не стали прятаться и дальше? Почему? – искренне удивился Станислав.

– А какой смысл? – Алина Сергеевна посмотрела на Крячко ясными, большущими зелеными глазищами, словно в душу заглянула. Потом она поставила чайник на газ, достала из сумки, которую они принесли с собой, хлеб, колбасу, сыр, какие-то овощи, зелень и выложила все это на стол. – Я ведь сразу догадалась, что не из ЖЭКа нам звонят. Только Алеше ничего не сказала. У нас в нашем ЖЭКе есть хороший знакомый, и если бы что-то серьезное произошло с квартирой в наше отсутствие, то позвонил бы нам он, а не кто-то иной.

– Алина Сергеевна, а давайте-ка я вам помогу чего-нибудь нарезать или помыть, – предложил Станислав. – А то ведь мы с коллегой и вправду голодные как волки.

– Ну, тогда вот вам нож и режьте хлеб, сыр, колбасу, а я овощи помою, – улыбнулась Аличка Сергеевна чистой и светлой улыбкой.

Они немного помолчали, занятые каждый своим делом, а потом Сенечкина как-то так просто и без всякого волнения сказала:

– А давайте я все на себя возьму. Ну, все эти… – она плавно взмахнула рукой. – Все эти обманы. Тем более что идея этого предприятия и разработка трех из пяти афер были моими. А вы Алешу отпустите. Пусть он как свидетель проходит. Нельзя ему в тюрьму. Он очень ранимый и умрет в камере на второй же день.

– А вы, Алина Сергеевна, не ранимая? – спросил Станислав. – Вы готовы пойти в тюрьму на любой срок, который вам присудят?

Аличка Сергеевна вздохнула и, чуть помолчав, ответила:

– Мы ведь все эти аферы с Алешей не со зла затеяли. Просто обидно стало, что столько жадных и глупых людей вот так просто владеют огромными деньгами, и счета им не знают, и куда девать их – тоже не знают. Им и для комфорта-то ничего не нужно, и на черный день они сделали запасы… Да что там на черный день – на целое черное столетие! А все копят, копят, копят. А ведь вокруг столько людей, кому эти деньги очень пригодились бы! А жизни скольких людей эти деньги могли бы спасти! А сколько голодных можно было бы накормить!

– Но ведь и они эти деньги трудом зарабатывают… Не по наследству ведь получили и не на дороге нашли, – возразил Крячко.

– Кто-то зарабатывает, а кто-то и по наследству. Но опять же вопрос – как зарабатывают? Вот, на заводах и в шахтах сколько людей работает, и в школах учителя тоже работают, и в больницах медсестры… А только что-то у них на счете денег таких больших не водится. Тут дело не в том, у кого эти деньги, а в том – как они к людям приходят. И как они от них потом уходят, и на что тратятся. На взятки, на третью по счету квартиру или машину, на…

– На храм Божий, – вставил Крячко, и Сенечкина посмотрела на него с нескрываемой горькой усмешкой.

– Вы это серьезно? Вы и вправду считаете, что отдать кучу денег на строительство нового храма – это хорошо? А как быть с теми приходами, которые уже разваливаются от того, что посещают его неимущие и денег на ремонт батюшкам даже неоткуда взять?

– Все относительно, Алина Сергеевна, все относительно, – прервал Сенечкину Крячко, хотя и понимал ее возмущение, и даже был согласен с этой симпатичной ему женщиной. – Но ведь вы же умная женщина и понимаете, что таким способом, который вы с мужем избрали, всем людям помочь ну никак невозможно! Вот вы хотели кому-то помочь, а ведь только себе хуже сделали! Вот итог всех ваших благих намерений!

– Зато хоть кому-то помочь успели, – сказала Сенечкина и опустила голову. – Пусть хоть несколько человек станут счастливей. У меня уже все готово, – Алина Сергеевна поставила на большой поднос заварочный чайник, чайные чашки и блюдо с бутербродами. – Пойдемте уже чай пить… Алеша, ты стол скатертью застелил? – спросила она мужа и, услышав от него положительный ответ, сказала: – Берите поднос, а я возьму чайник и тарелку с овощами и зеленью. Будем пить чай и все вам рассказывать. Все как есть…

35

Когда Крячко и Сенечкина вошли в гостиную, муж Алички Сергеевны, сидевший на диване, встал и помог расставить принесенное супругой и полковником на стол, а потом по просьбе жены еще и принес из кухни сахарницу и вазочку с печеньем.

– Вот, пожалуйста, – сделал он приглашающий жест и посмотрел на Гурова, – чем богаты…

– Спасибо, – откликнулся Лев Иванович и встал с кресла. – Работа у нас такая, что обедать случается далеко не всегда, а возраст с гастритом сотрудничает вовсю, так что отказываться от угощения не будем.

Все уселись за стол и принялись за еду – словно двое из них не были преступниками, а другие двое – изобличившими их операми, а были все они старыми добрыми знакомыми или соседями, собравшимися для дружеской беседы за чашечкой чаю. Гурову даже на минуту показалось, что так оно и есть на самом деле и что он с Крячко пришел к Сенечкиным не как к преступникам, а как к своим старым друзьям. Но к реальности его вернуло заявление Алексея Ивановича, который, отодвинув от себя пустую чашку, сказал, обращаясь к полковникам:

– А давайте вы меня одного арестуете, а Аличка пойдет как свидетельница…

При этих его словах Крячко с Алиной Сергеевной переглянулись. Сенечкина прыснула смешком в ладошку, а Крячко при этом только улыбнулся и покачал головой.

– А что? – не понял реакции жены и оперативника Алексей Иванович. – Я что-то не так сказал? Мне кажется, что так будет правильней. Аличке не место в тюрьме. Она очень хрупкая и ранимая женщина. А я – мужчина, и будет правильным, если я все возьму на себя, а моя жена пойдет свидетелем. Я скажу, что заставлял ее, угрожал, даже бил…

– Алеша, – вздохнула Аличка Сергеевна и ласково посмотрела на мужа. – Ну, посмотри на себя. Кто же тебе поверит, что ты мог угрожать мне и заставлять меня делать что-то противоправное? А тем более – бить? У тебя же на лице написано, что ты мягкий и добрый интеллигентный человек, а не разбойник с большой дороги.

– Знаете, а давайте-ка вы нам со Станиславом Васильевичем все по порядку расскажете, – предложил Гуров. – С самого начала. Пока что не для протокола, а, так сказать, устным образом. Вы ведь по закону считаетесь не обвиняемыми, а всего лишь подозреваемыми в деяниях, предусматривающих злой умысел с целью наживы. А с подозреваемыми можно говорить и без протокола.

– Ой, да какая уж там нажива! – махнула рукой Аличка Сергеевна. – Мы себе и оставляли-то пару-тройку тысяч долларов на грим и на съем квартир в Москве. Мы ведь на учете на бирже труда сейчас с Алешей стоим. Там нам даже деньги какие-то платят.

– Вот именно, что какие-то, – проворчал Сенечкин. – Но главное не в деньгах, а в том, что мы не можем теперь заниматься своим любимым делом – играть на сцене.

– Печально это все, – подтвердила его слова супруга. – Алеша ведь потомственный актер. А вы знали, что еще его дед и отец играли в Чаплинском театре? – обратилась она с вопросом к операм и сама же на него и ответила: – Вам наверняка об этом уже рассказали и Нестор Петрович, и Анна Петровна.

– А, так вы и о том, что мы с Анной Петровной беседовали, тоже в курсе? – удивился Крячко и, взглянув на Гурова, пояснил: – Мне Алина Сергеевна сказала на кухне, что она, когда с мужем ехала сюда, уже знала, что мы их уже вычислили. Им Нестор Петрович позвонил и сказал о приходивших к нему двух полицейских.

– А Анна Петровна тоже вам звонила? – приподнял бровь Гуров. – Она вроде бы сказала, что…

– Нет-нет! – покачала головой Сенечкина. – Простите, что перебиваю… У нее нет нашего номера телефона. Но она звонила Нестору Петровичу и рассказала ему, что вы с ней беседовали, а уж Нестор Петрович мне о том сказал. Просто я об этом в разговоре с вами, – она кивнула Крячко, – не упомянула. Вы знаете, актеры, особенно те, которые долго проработали вместе в одном театре, очень между собой дружны. Все как одна семья. И секретов друг от друга никто не имеет. И уж коль нами интересуются двое мужчин из органов, то, конечно же, кто-нибудь из актерской братии нас обязательно о том уведомит! И, как видите, уведомили.

– Ну, теперь мне понятна ваша осведомленность касательно нашего пребывания в славном городе Чаплинске, – ответил Гуров. – А то вот Алексей Иванович говорил тут, когда мы вам представились, про интуицию…

– Нет-нет, Алеша ничего не знал! – поспешно сказала Алина Сергеевна. – Это я и с Нестором Петровичем разговаривала, и с жэковским работником, – она хитро посмотрела на Крячко. – Но мужу я не стала говорить, что нас вычислили. Так что интуиция, Алеша, тебя не подвела, – она ласково положила руку на колено мужа.

– Тогда, Аличка, если позволишь, я сам обо всем расскажу, – Сенечкин, разволновавшись, начал теребить край скатерти, но потом просто положил руки на стол и сцепил пальцы в замок. – В конце концов, все началось с моего увольнения из театра.

– Хорошо, рассказывай, но только сильно не волнуйся. Договорились?

Сенечкин молча кивнул и опустил голову, по-видимому, собираясь с мыслями и набираясь смелости.

– В начале февраля наш художественный руководитель, – начал рассказывать Алексей Иванович, – пригласил меня в кабинет и предложил написать заявление об уходе. Для меня это было шоком, но я принял этот удар как должное, потому как готов был к такому повороту событий на фоне того, что прежде из театра уже были уволены еще трое наших самых лучших актеров.

– Нестерова, Пришибайло и Крестов, – понимающе кивнул Гуров.

– Да, Мариночка, Леня и Нестор Петрович, – горестно сказал Сенечкин и продолжил: – Аличка права, мне очень сложно далось это увольнение в плане… В моральном плане, скажем так. Даже то, что моя супруга поддержала меня и тоже уволилась из театра по собственному желанию, не стало для меня утешением. Даже – наоборот. Я, как мужчина, задумался о будущем… о нашем с ней будущем… и пробовал браться за всякую работу.

– Представляете, он даже грузчиком в магазин нанялся! – с отчаянием в голосе воскликнула Алина Сергеевна.

– Правда, меня и хватило-то всего на три дня, – с саркастической усмешкой добавил Сенечкин. – А потом…

– Потом твоя спина и поясница отказались таскать тяжести, – нахмурилась Аличка Сергеевна. – Я его потом целую неделю на ноги ставила разными мазями и припарками с массажем, – пояснила она.

– И после этого ты мне категорически запретила браться за физическую работу, какую бы мне не предлагали в центре занятости, и взяла инициативу поиска работы на себя, – Алексей Иванович с мягкой улыбкой посмотрел на жену. – К сожалению, в нашем городишке нет свободных рабочих мест, связанных с умственным трудом. Вернее, они есть, но требуют профессиональных знаний и специального образования. Так что меня бы даже «усатым нянем» в детский сад не взяли бы. В технике я тоже не разбираюсь, да и с интернетом не дружу. Просто по той причине, что у нас с Аличкой даже компьютера нет, и я даже не знаю, с какой к нему стороны подходить, – грустно сказал Сенечкин и развел руками. – Должности же охранников и сторожей уже давно были заняты энергичными пенсионерами, так что… В общем, пришлось Аличке искать какие-то временные подработки и потихоньку от центра занятости зарабатывать нам на хлебушек с маслом. На бирже денег платят столько, что их хватает только расплатиться за коммуналку и купить хлеба. А ведь человеку, кроме хлеба, нужно еще и чай по утрам пить, правда?

Гуров и Крячко молча кивнули, и Сенечкин продолжил:

– Так вот. Идея добыть деньги, выманивая их у состоятельных граждан путем обмана, пришла именно мне…

– Алеша, как тебе не стыдно! – воскликнула Алиночка Сергеевна. – Эта идея пришла в голову мне, а не тебе, и нечего на себя наговаривать! Понимаете, я в марте как раз ненадолго устроилась работать в небольшой секонд-хенд в Богородском районе Москвы. Это как раз напротив магазинчика, где продают всякие старые вещи. Меня на неделю тогда один мой одноклассник взял, чтобы я поторговала, пока он с женой в отпуске. Народу в магазин мало заходило, и я скуки ради наблюдала за разными людьми, которые ходили за окном туда-сюда. И вот однажды ко мне в магазин зашел человек, по одежде видно, что состоятельный. Он огляделся и говорит, что ему дали адрес этого магазина и сказали, что тут можно купить старые картины или другой раритетный товар. Я ему объяснила, что он ошибся и магазин антиквариата находится через дорогу, как раз напротив нашего магазинчика. Человек поблагодарил, но не ушел сразу, а для чего-то рассказал мне, что он – коллекционер и собирает разные картины и вещи, которые можно продать, причем очень дорого, если повезет напасть в небольшом антикварном магазине на что-то раритетное. «В центральных антикварных магазинах уже все самое лучшее выгребли, – посетовал он, – поэтому приходится ходить по местечковым». Он так и выразился – «местечковым». Хорошее слово, – улыбнулась Аличка Сергеевна.

– И что, именно эти его слова и навели вас на мысль об афере с картиной? – не понял Крячко.

– Нет, они навели меня на мысль о продаже в антикварный магазин бабушкиных медных подсвечников. Ведь нам нужны были деньги. Работа у меня была временная, и я подумала, что если мне что-нибудь заплатят за эти старые подсвечники, то у нас будет немного денег на черный, так сказать, день. Но я не хотела, чтобы люди видели во мне женщину, нуждающуюся в деньгах, а поэтому…

– Поэтому вы и оделись как вдова? – спросил Крячко.

– Да. Я надела соответствующий костюм и загримировалась под Ганну Главари из оперетты «Веселая вдова». Уж не знаю, почему мне именно этот образ пришел в голову… Наверное, это был какой-то порыв, – призналась Сенечкина. – В общем, по чистой случайности я пришла в тот магазинчик в то же самое время, что и Адам Петрович Геркулесов. Кажется, так звали того гражданина, который купил у нас потом картину, – посмотрела она на мужа, и тот, подтверждая правильность ее слов, кивнул. – Он вошел сразу же после меня и стал разговаривать с продавцом, объясняя, что он ищет. И вот тут-то у меня и родилась идея. Я тут же придумала план и стала «ковать железо», не отходя от кассы, как говаривал один классический персонаж.

– А визитка? Ведь у вас с собой уже была визитка?! – воскликнул, не удержавшись, Гуров.

– Да, но на ней был записан только номер телефона и вымышленные имя и отчество эксперта, и больше ничего. Ни настоящих фамилий, ни адресов там не было… Понимаете, у меня каллиграфический почерк, и я сама дописала на карточке маркером все данные якобы эксперта по картинам. Написать имя, отчество на карточке мне как раз хватило той пары минут, когда я вошла в магазин, под предлогом взять у хозяина визитку эксперта. Все, что помнит Геркулесов, это только то, что я сказала ему сама. Я потом забрала у него визитку после того, как он посмотрел на нее и после того, как я сделала вид, что звоню выдуманному эксперту. А много ли человек может запомнить при беглом разговоре с незнакомым собеседником? Кажется, в этом случае говорят «концы в воду». Или что-то подобное… – Аличка невесело улыбнулась.

– Но потерпевший говорит, и это записано в его показаниях, что он сам звонил и сам договаривался… – Гуров хитро посмотрел на Сенечкину.

– Если владеешь силой слова и убеждения, – ответила Аличка Сергеевна, – то человеку можно внушить все, что угодно. Даже что он с кем-то о чем-то говорил, даже если на самом деле он не говорил ни с кем и ни о чем.

– Это точно, – согласился с ней Крячко.

– Ну а Алеше я рассказала свой план уже после того, как вернулась домой, – продолжила рассказ Сенечкина. – Он сначала отнекивался и не желал соглашаться на такое незаконное дело, но я убедила мужа провернуть его. Дело в том, что мы сняли комнату в квартире одинокого дедули. Он не давал никаких объявлений, мне его просто одноклассник, у которого я подрабатывала в магазине, порекомендовал. Этот дедушка – преподаватель института, который оканчивал мой одноклассник. С ним он поддерживал отношения. Помогал ему чем мог. Но дедушка уже старенький и сильно болел, а ухаживать за ним некому. В казенный дом для престарелых его не брали: говорили, что там нет мест. Иногда к дедушке приходил социальный работник, приносил продукты и лекарства. Вот и все. Так вот, когда я предложила Алеше все деньги, вырученные с картины, отдать на оплату сиделки, которая будет ухаживать за дедушкой, – тогда только мой муж и согласился на эту аферу.

– Так вы что же, все деньги и отдали сиделке? – удивился Гуров. – Не рисково ли? Все-таки незнакомая женщина… Мало ли кем она могла быть? Зачем же так было рисковать?

– А мы и не рисковали. Мы открыли счет в банке и положили туда деньги, а снимает их с карточки и оплачивает услуги сиделки тот самый мой одноклассник. К тому же женщина, которая нанялась сиделкой, его тетя. Она недавно вышла на пенсию, а пенсия маленькая. Так что – никакого риска.

– А что, вполне разумно, – кивнул Крячко, и Гуров с ним согласился. – Ну а кому в голову пришла идея со щенками? Объявление вы ведь уже намеренно писали?

– Намеренно, – вздохнула Аличка Сергеевна. – У нас во дворе, – она махнула рукой в сторону окна, выходящего во двор, – собака щенков принесла прямо к мусорным контейнерам. Кто-то из жильцов и мамку, и всех щенят перетащил в наш подъезд. Кормили мамку всем двором, – улыбнулась Сенечкина. – А вот щенят разбирать никто не торопился. Кто-то предложил написать объявление: мол, может, кто в городе найдется и возьмет к себе на дачу или в свой дом щеночка… Да куда там! – махнула она рукой. – Одного только и забрали из четырех. А я как раз нашла подработку в Москве – с собаками гулять…

– Познакомились с Аллой Винокуровой? – подсказал Крячко.

– Да, с ней, – кивнула Сенечкина. – Славная женщина, доверчивая. Мне даже как-то неловко, что я ее доверием воспользовалась и собак использовала, чтобы этого декана обмануть. Но потом сама же себя и успокоила – ведь деньги не для себя выманивала. А этот Козырьков… Я потом узнавала, спрашивала кое-кого – он в приемной комиссии сидит и взятками не брезгует, чтобы на бюджетные места принимать не того, кого следует туда принимать, а тех, кто ему заплатит. Такого не жалко и облапошить. Щенка, правда, жалко. Он ведь его наверняка после того, как узнал, что он дворняга, выкинул на улицу.

– Ну, за этого пса можете не переживать, – сказал Гуров, и они с Крячко рассмеялись. – Он сейчас у нас в кабинете живет – как вещественное, так сказать, доказательство.

– Мы даже имя ему придумали – Опер, – добавил Крячко. – И он просто обалдеть, какой умный пес! Так что мы его в обиду не дадим и даже подумываем в хорошие руки пристроить.

– Здорово! Спасибо вам! – обрадовалась Аличка Сергеевна.

– А что это у нас Алексей Иванович все молчит? – весело посмотрел Гуров на Сенечкина. – Чья была идея-то гримироваться под Петрова-Водкина и под русских классиков?

– Моя, – вздохнул Сенечкин. – Так тосковал по сцене и по театру, что захотелось сыграть хоть какую-нибудь роль. Пускай даже таким, преподлейшим образом. Да… Вот и придумал. И играл, воображая себя то Тургеневым, то Чеховым, то Львом Толстым. И, кстати, идея с батюшкой и освящением уже моя была. Исключительно моя, и Аличка тут совершенно ни при чем! Провернуть это дело я предложил Аличке после того, как нищий на паперти много чего интересного порассказал нам о житии главного приходского священника. Он же, этот нищий, сказал нам и о том, что отец Викентий вскорости будет освящать фундамент какого-то строительства. Вот тогда-то я и предложил Аличке вместо батюшки туда наведаться. А то, что нам столько денег отдадут, – Сенечкин развел руками, – мы и сами не ожидали. Думали, что только за работу заплатит, а оно вон как вышло.

– Зато мы маленькой девочке помогли! – Аличка Сергеевна даже встала и в волнении прошлась по комнате. – Нам-то с Алешей детишек Бог не дал, а тут такая возможность подвернулась – дать ребенку шанс на излечение, а значит, и на жизнь! Скажите, разве неправильно, разве несправедливо мы сделали, что отдали эти деньги женщине на операцию для маленькой дочки?

Сенечкина посмотрела на Гурова и Крячко глазами, полными слез, и сыщики, не выдержав ее взгляда, разом опустили головы. Все в комнате отчего-то замолчали, притихли, задумались. Потом Гуров тяжко вздохнул и попросил:

– Ну а теперь расскажите нам об идее с метеоритом. А заодно поведайте, куда пошли деньги, вырученные с этого вашего робингудовского похода.

Алексей Иванович посмотрел на жену и заявил:

– В моей Аличке пропадает Остап Бендер – это однозначно. Она, как и этот незаурядный герой, видит глупых и недалеких людей прямо-таки с полувзгляда.

– Да уж… – смутилась Сенечкина, искоса посмотрев на мужа. – Скажешь тоже – Остап Бендер! Он был великим комбинатором, и мне до него далековато.

– Нет-нет, ваш муж прав! – возразил ей на этот раз Крячко, и Гуров кивнул, соглашаясь с напарником. – Ведь это же вы придумали всю эту затею с метеоритом? А раз так, то… Нет, ну это же надо было так четко продумать всю операцию! – покачал он головой в недоумении и даже в некотором восхищении перед умом этой маленькой женщины.

– Дураков, гордецов и недалеких и жадных людей на свете много, нужно только снять с глаз розовые очки и внимательно посмотреть вокруг, – пожала плечиками Аличка Сергеевна. – Но еще больше людей в этом мире, которые страдают от этих хотя и состоятельных, но равнодушных к другим себялюбцев. Примерно за неделю до того, как я начала работать официанткой, замещая одну симпатичную женщину, которая была на тот момент в декрете, я познакомилась с ее мамой. Мы с Алешей как раз в очередной раз искали недорогую квартиру или комнату для съема. Сами понимаете, с нашим образом жизни, – она с хитрецой посмотрела на Гурова и Крячко, – приходилось часто менять место жительства. Так вот: эти поиски и привели нас к Зинаиде Марковне. В мае она с мужем уезжала в деревню на все лето, где занимаются огородничеством. Они оба – на пенсии, и подсобное хозяйство их очень выручает. Квартирка же их все лето пустовала. Вот они и сдавали ее. В основном знакомым знакомых, но иногда и по объявлению – бездетным парам, которые приезжают в Москву или как туристы, или в поисках работы. Таким вот, как мы с Алешей. Но суть не в этом. По соседству с Зинаидой Марковной жила многодетная семья – родители и десять человек детей. И при этом все семейство располагалось в двухкомнатной квартире. Представляете?!

Гуров и Крячко не очень представляли, но в знак согласия кивнули, а Сенечкина продолжала рассказ:

– Из разговоров с этими соседями мы узнали, что им уже давно обещали дать квартиру большей площади, но все эти чиновничьи выкрутасы и выманивания взяток… Ну, вы меня понимаете, не так ли? Родители при этом не пьяницы, оба работают. Мама – на дому с детьми, но это ведь тоже работа. И в интернете еще успевает что-то подработать на статьях. А глава семейства работает учителем физкультуры в школе. В общем, нормальная семья. И мне, то есть нам с Алешей стало их жалко. Я все время думала, как же им помочь – даже на работе, когда разносила заказы в этом ресторане при фитнес-клубе. Смотрела на всех этих состоятельных дам и мужчин, которые приходили в ресторан и позволяли себе дорогие диетические блюда, и думала. А тут случайно две девицы завели громкий разговор о… Ну, да вы и так все знаете, – махнула она рукой.

– И вы решили, что это и есть ваш шанс помочь семейству? – подсказал Гуров.

– Конечно! – воскликнула Аличка Сергеевна. – А разве вы не воспользовались бы такой удачей? – спросила она и тут же смутилась: – Ах да, вы же… – она потупилась, осознав неловкость своего высказывания, но потом гордо подняла голову и сказала: – А вот нечего было этой молоденькой стрекозявке, которая в жизни ни копейки еще не заработала, хвастать на весь ресторан богатством мужа!

– А откуда вы знаете, что она ни копейки не заработала? – решил подколоть Сенечкину Крячко.

– Это она-то – работала? С ее-то холеными наманикюренными ручками и с ее-то вселенским гонором? – удивилась Аличка Сергеевна. – Да она даже не студентка! – опередила она возражения Станислава. – Вы бы послушали, на каком они с подружкой языке общались! Красивый русский язык в такую, простите, помойку превратили! В общем, я как только поняла, что можно эту девицу развести на деньги, так весь план у меня в голове как-то весь сам собой и выстроился.

– Я и говорю – Остап Бендер отдыхает! – Сенечкин посмотрел на свою жену с восхищением и обожанием.

Сенечкина скромно улыбнулась и с любовью посмотрела на супруга.

– А деньги мы все до копеечки отдали многодетному семейству для первого взноса за ипотеку. Чтобы они сразу четырехкомнатную приобрели. Недавно от них узнали, что переезжать они будут в августе. Ремонт сделают и переедут, – радостно сообщил Сенечкин.

Гуров и Крячко переглянулись, и Лев Иванович нахмурился.

– Все это, конечно, просто-таки здорово и замечательно, – сказал он. – Но вот что нам с вами делать прикажете?

Супруги вздохнули, но ничего не ответили. А что было им отвечать на такие слова старшего оперуполномоченного уголовного розыска? Они и сами понимали, что виноваты и по закону обязаны отвечать за свои преступные деяния. За свои уголовно наказуемые обманы и аферы, которые хоть и делали не ради себя, а для блага других, но все же они были незаконны с точки зрения всего общества.

Аличка Сергеевна встала и, молчаливая и подавленная, начала убирать со стола, а Алексей Иванович принялся ей помогать. Когда они оба вышли на кухню, Крячко спросил Льва Ивановича:

– Какие есть идеи?

– Не знаю пока, – пожал Гуров плечами. – А ты что думаешь?

Крячко в ответ только рукой махнул.

– Вот если бы их не уволил этот балбес Олешик, то и не было бы никаких афер. Так бы люди и работали в театре, своим талантом других радовали, – сказал Гуров после недолгого молчания.

– А что, если его, этого Олешика, заставить снова их на работу принять? Надавить, припугнуть… – предложил Крячко.

– Нет, не подойдет, – покачал головой Лев Иванович. – Сенечкины и сами в этот театр, пока в худруках этот Олешик сидит, не пойдут. В этот-то бедлам! А убрать или поменять начальство в чаплинской «Серене», сам знаешь, не в нашей власти и компетенции.

– А может, твоя Мария что-то подскажет? – с надеждой спросил Крячко. – Может, она знает, кому хорошие актеры нужны? Пусть даже и не в Москве…

– Станислав, ты молодец! – вдруг встрепенулся Гуров. – Отличную идею мне подал.

Не успел Крячко спросить Гурова, что это за идея, как в комнату вошли Сенечкины.

– Ну что же, – произнес Алексей Иванович. – Мы готовы. Только вот позвоним Мариночке Нестеровой, чтобы приходила к нам и иногда цветы поливала, да соседке ключи для нее оставим, и можем ехать.

– Погодите, никому пока не звоните, – Гуров встал и достал из кармана телефон. – Мне нужно сейчас выйти и кое-кому позвонить. А потом уже будем решать, что и как. Посидите тут со Станиславом Васильевичем, я скоро вернусь.

Лев Иванович вышел из квартиры Сенечкиных и отправился во двор. На скамейке у подъезда сидела старушка соседка. Увидав Гурова, она беззубо заулыбалась и спросила его:

– Я смотрю, нашли Аличку с Алешей? Все ли у них благополучно?

– Все, бабушка, хорошо у них, – ответил Лев Иванович и поспешил отойти от любопытной соседки подальше.

Набрав номер телефона Маши, он подождал, когда она ему ответит, и, забыв даже поздороваться и спросить, как ей там, у сестры, отдыхается, торопливо спросил:

– Машенька, ты можешь скинуть мне номер телефона этого своего Карцмана? Он мне срочно нужен.

– Конечно же скину, – спокойно ответила супруга. Она уже знала, что если муж звонит ей и забывает поздороваться и узнать, как у нее дела, а сразу говорит о деле, то это значит, что этот звонок для него очень важен. – Только у него два номера телефона. Один – для деловых людей и для деловых предложений, а второй – для своих, чтобы пообщаться и узнать разные театральные новости. Какой тебе дать?

– Давай оба, – потребовал Гуров. – Если не ответит на номер для своих, то буду звонить ему с деловым предложением.

– Вы нашли своих артистов-аферистов? – спросила жена.

– Да, нашли. Теперь вот думаем со Станиславом, как нам из этой истории и самим выпутаться, и их вытянуть.

– Ты думаешь, что Авенир Исаевич вам поможет?

– Да! – с жаром ответил Лев Иванович. – Очень на это надеюсь!

– Ну, тогда удачи и вам, и вашим аферистам, – попрощалась Мария и отключила связь.

Через пару минут Гурову пришло сообщение с номерами телефона критика Карцмана, который знал все и про всех в мире театра. Набрав номер телефона, который Маша обозначила как номер «для своих», он услышал сначала гудки и подумал, что старик наверняка не откликнется на незнакомый ему номер, но тот ответил:

– Это Карцман. А с кем я буду говорить?

– Будете говорить с мужем Марии Гуровой – Львом Ивановичем, – ответил полковник в тон критику. – Добрый день, Авенир Исаевич. Вы уж извините, что я вас беспокою, но мне очень нужна ваша помощь.

– А, так это вы, молодой человек! Тогда я даже не буду спрашивать у вас, откуда вы взяли этот номер телефона. Наш уголовный розыск всегда был на высоте.

– Ну что вы, Авенир Исаевич, – смутился Гуров. – Это Мария по моей просьбе дала мне оба ваших телефона, и мои сыщицкие навыки тут вовсе ни при чем. Просто мне и вправду очень нужна ваша помощь в одном очень деликатном деле, связанном с театром.

– Деликатные дела, связанные с театром, – это как раз моя специализация, а потому я очень внимательно вас слушаю, молодой человек.

– Понимаете, – заговорщицки сказал Лев Иванович. – Дело настолько деликатное, что мне очень нужно поговорить с вами не по телефону, а с глазу на глаз. К тому же я хотел бы приехать к вам не один, а с теми людьми, которых это деликатное дело касается напрямую.

– Ах, вот как! – воскликнул старик, и так же, как и Гуров, заговорщицки произнес: – Приезжайте ко мне ровно через два часа, и я буду ждать вас отдохнувшим и бодрым. Потому как если я не отдохну после обеда хотя бы пару часов, я буду засыпать на ходу. А оно вам надо? – рассмеялся он скрипучим голоском. – Старость, молодой человек, старость…

– Премного благодарен, что согласились принять, – ответил Гуров. – Через два часа и подъедем.

Он отключил телефон и, насвистывая, отправился к подъезду.

– Хорошие новости? – с любопытством спросила у Гурова старушка.

– Хорошие, бабулечка, хорошие, – ответил Лев Иванович и бодро прошагал мимо нее к дверям.

– Это хорошо, что хорошие, а то ведь как телевизор посмотришь, так все у всех плохо, – услышал он за спиной ворчание соседки Сенечкиных.

* * *

Через полчаса Гуров, Крячко и Сенечкины уже ехали в сторону Москвы. Полковники сидели впереди, а супруги – на заднем сиденье, и Гурову, ведущему машину, в зеркало заднего вида было отлично видно, как они держатся за руки и постоянно переглядываются, чтобы скрыть страх и волнение. Он не сказал им, что везут их не в полицию для составления протокола и задержания до предъявления обвинения, а совсем в другое место.

По молчаливому согласию с Крячко, они решили не арестовывать Сенечкиных, а попробовать замять это дело. Но чтобы предотвратить дальнейшую их «благотворительную» незаконную деятельность, нужно было дать им что-то взамен. А именно – их любимое занятие, то есть вернуть на театральные подмостки. Гуров понимал, что, таким образом, они с Крячко совершают должностное преступление и что если вся эта история выплывет наружу, в обход генерала Орлова, то им с напарником и другом не избежать служебного расследования и даже, скорее всего, увольнения. Они, конечно же, расскажут Орлову, что упустили подозреваемых и что будут их старательно искать. Но Гуров также понимал, что Орлова, который проработал с ними не один год и знал их как самого себя, не так-то просто ввести в заблуждение. Генерал и без слов, и без доклада все равно все поймет. Поймет, потому что и сам на их месте поступил бы так же. Иначе и быть не могло – совесть потом не дала бы спать по ночам.

Гуров тихо вздохнул, поглощенный своими мыслями, и покосился на Крячко. Обычно веселый и говорливый, Станислав сидел тихо и задумчиво смотрел на дорогу перед собой.

– Скажите, а нас в разных камерах будут держать до суда? – неожиданно поинтересовалась Аличка Сергеевна и тут же сама себе и ответила: – Хотя, почему я этот глупый вопрос задала? Конечно же в разных. Ведь не положено же держать в одной камере мужчин и женщин.

– Аличка, да ты не переживай за меня. – Гуров увидел в зеркало, как Сенечкин поднес руку жены к губам и поцеловал. – Я справлюсь. Со мной все будет хорошо. Главное – ты сама держись, потому что если ты вдруг там заболеешь… Я все смогу пережить, но только не это. Я должен быть спокоен за тебя. Ты мне обещаешь, что будешь себя беречь?

Аличка Сергеевна не ответила, но Гуров видел, как она молча кивнула, и столько в этом наклоне головы было грации, достоинства и смирения, что он не выдержал и сказал:

– Сейчас мы заедем в одно место, и я познакомлю вас с одним интересным человеком. Возможно, вы даже его знаете лично. Или слышали о нем. Так вот, если этот человек сможет помочь нам… то есть вам, конечно же, то решать вашу дальнейшую судьбу будем не мы со Станиславом Васильевичем, а вы сами. И от того, какое решение вы примете, будет зависеть ваша свобода и ваша дальнейшая жизнь.

Сенечкины удивленно переглянулись, но спрашивать подробности не решились, а только еще крепче сжали руки друг друга и всю оставшуюся дорогу уже ехали молча. Молчали и Гуров с Крячко.

Эпилог

Станислав Крячко мерил шагами их с Гуровым общий кабинет и в волнении посматривал на часы. Уже час назад они должны были быть у Орлова в кабинете, но Лев Иванович где-то запропастился и на его, Станислава, звонки не отвечал. Орлов нервничал, и Верочка, его секретарь, тоже. Она сама несколько раз набирала номер телефона Гурова, но результат был все тот же – Лев Иванович как сквозь землю провалился.

– Вот надо ж такому было случиться – забыл зарядить телефон! – Гуров быстрым шагом вошел в кабинет и устало плюхнулся на стул для посетителей.

– Лев Иванович! Ну разве так можно?! – воскликнул Крячко и подошел к Гурову. – И я, и Верочка уже все телефоны оборвали! Орлов каждые десять минут требует от меня поднять всех по тревоге и выдвигаться с мигалками и сиренами на твои поиски. Ты где пропадал?

– Так я же и говорю, – развел руками в знак своей беспомощности Лев Иванович. – Совсем я без своей Марии пропащий человек. Никак не могу привыкнуть, что эти современные мобильники нужно периодически заряжать! Вчера лег спать, а телефон на зарядку не поставил. И вот результат.

– Ну, позвонил бы утром, когда проснулся и воткнул телефон в розетку, – недоуменно пожал плечами Крячко. – Не понимаю я тебя…

– Да я ночью из Москвы Сенечкиных в Питер повез. Мне к восьми часам нужно было их к одному человеку доставить. Я ведь тебе вчера говорил, что Карцман, этот очень умный и пронырливый Авенир Исаевич, договорился, что их возьмут в один из питерских театров. Вернее, в театр не Северной столицы, а в театр одного соседнего с Питером городка. Просто нужный нам человек живет в самом Питере. Вот и пришлось мне их везти к нему. Чтоб уж самому их отрекомендовать да заодно и проследить, чтобы взяли на работу. Как говорится, сдал с рук на руки.

– Так что же, взяли? – заулыбался Крячко.

– Взяли! – отозвался довольный Лев Иванович. – Оказывается, дед этого человека, которого нам Карцман рекомендовал, когда-то сам играл в чаплинском театре и деда нашего Алексея Ивановича лично знавал.

– Хорошая рекомендация – она всегда полезна, – многозначительно поднял большой палец вверх Крячко. – Так ты готов идти на прием к Орлову? Наш уважаемый начальник ждет отчет. Мы, например, с Опером уже давно к визиту готовы. Правда, Опер? – обратился Станислав к щенку, и тот, услышав свое имя, вскочил с лежанки и сел, внимательно глядя на Крячко и ожидая дальнейших на свой счет распоряжений.

Гуров за всей рабочей суетой и заботой об актерах совсем забыл о собаке, а теперь, глядя на смешного, но умного щенка, вспомнил, что именно сегодня они с Крячко собирались поздравить Орлова с его юбилеем службы в органах и подарить ему необычный, но весьма полезный (как заметил Крячко) подарок – Опера.

– Что ж, раз вы оба готовы, то можно и выдвигаться. Хотя подожди-ка, – Гуров обошел свой стол, выдвинул ящик и достал из него новенький красивый ошейник с ремешком. – Вот, – сказал он. – Серьезного пса нужно дарить прилично одетым. А то посмотри – ну что ж это на нем такое напялено? Какой-то ошейник со стразами, который только для барских болонок подходит, а не для серьезного охранного генеральского пса. Тем более что он ему уже маленький совсем стал.

– Это точно. Я как-то об этом и не подумал, – согласился Крячко, и они с Гуровым поменяли Оперу старый ошейник на новенький.

* * *

Орлов принял их с серьезным, как и подобает всякому начальнику, видом. Но отчитывать за опоздание не стал, а только ехидно поинтересовался у Гурова:

– Мария, значит, за порог, а ты – куда? Почему забыл телефон зарядить? – задал он чисто гипотетический вопрос, и Гуров с Крячко в который уже раз подивились генеральской прозорливости. – Нехорошо все на жену сваливать, Лев Иванович, нужно самостоятельней в быту быть. Берите пример с меня. Я сам себе даже носки стираю.

– Ага, а машинка стиральная у тебя, Петр Николаевич, простаивает. Электричество экономит, – парировал Крячко.

– Свои носки, Станислав, я нашей стиральной машинке не доверяю, – приподняв одну бровь, строго сказал генерал. – После стирки в машинке жена отчего-то только один носок вынимает. Куда второй девается – загадка природы. Даже вы со своим сыщицким опытом его найти не сможете, ведь вы даже порученное вам дело уже неделю мусолите. Вот ответьте мне прямо – нашли вы подозреваемых по этим вашим аферам или не нашли?

– Ну, во‐первых, не неделю мусолим, а только пять дней, – стал оправдываться Гуров. – А во‐вторых, найти-то мы их нашли, да вот беда – снова упустили. Они откуда-то узнали, что ими уголовный розыск интересуется, и бесследно исчезли. Такая оказия! И никто не знает, где они.

– Как так – никто не знает? – Орлов с подозрением посмотрел на своих друзей-подчиненных. – Что-то вы темните.

– Ничего мы не темним, Петр Николаевич, – притворно-обиженным голосом проговорил Крячко. – Право слово – сели мы им на хвост, ждали весь день возле их квартиры, а они как в воду канули! И, главное, на телефонные звонки не отвечают…

– Может, у них тоже телефон разряжен? А, Лев Иванович? – усмехнулся Орлов. – Вы мне смотрите, – погрозил он полковникам пальцем. – Не балуйте у меня. Иначе добалуетесь до увольнения, а то и похуже чего на себя накличете, жалостливые вы мои. Думаете, я не догадываюсь, куда ветер дует?

– Нет, Петр Николаевич, не догадываетесь, – серьезно глядя в глаза начальнику, ответил Гуров. – Мы будем их искать однозначно. Только вот сколько эти поиски продлятся, мы того не скажем. Потому что не знаем.

– А что вы знаете? – усмехнулся Орлов.

– Мы знаем только то, что если эти мошенники больше нигде не засветятся, то поймать их в скором времени мы не сможем, – ответил Крячко и вздохнул с притворным сожалением. – Оно, конечно, будет жаль, если мы их и вовсе никогда не поймаем.

– Угу, жаль, – многозначительно повторил за Станиславом Гуров. – Но ведь в нашем деле всякое бывает. Всех разве поймаешь? Тебе ли, Петр Николаевич, этого не знать?

– Но зато мы со Львом Ивановичем приготовили тебе к твоему юбилею такой подарок, какой тебе никто больше никогда не подарит, – радостно сообщил Крячко.

Генерал насторожился и с подозрением посмотрел на улыбающихся подчиненных:

– Хм, и что же это за подарок?

– Сей момент, – Крячко вышел в приемную и тут же снова вошел, ведя на поводке неказистого трехмесячного щенка. – Вот, – указал он на него рукой. – Вот наш подарок – сторожевой пес Опер. Очень умный и сообразительный, несмотря на возраст. Мы ведь со Львом Ивановичем всегда знали, что ты, Петр Николаевич, втайне от супруги мечтаешь о собаке, и поэтому решили тебе ее подарить к юбилею, так сказать. И супруга при этом возражать не должна. Подарок ведь от чистого сердца! А это – многое значит!

Орлов ошарашенно смотрел то на Опера, то на подчиненных и не знал, что сказать. Гуров же, видя такое поведение всегда уравновешенного генерала, хотел было уже сказать, что они, мол, пошутили, но тут Орлов махнул рукой и рассмеялся:

– Да и черт с вами! Подарок так подарок! Где вы его, такого страшного, взяли-то? Он и на собаку не похож. Чудо-юдо какое-то!

– Это вещдок, товарищ генерал. По делу декана Козырькова проходит, – отрапортовал Крячко. – Только вот девать его некуда. Не в кабинете же его все время держать, пока мы будем искать наших беглых аферистов.

Орлов усмехнулся, покрутил головой, но промолчал. Он подошел к Оперу и, наклонившись, погладил щенка по голове.

Гуров облегченно вздохнул. Теперь-то Лев Иванович наверняка знал, что все и у всех в этой истории будет хорошо. А это значит, что он вместе с Крячко честно исполнили свой долг и перед людьми, и перед своей совестью.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Школьная бойня

Школьная бойня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Криминальные гастроли

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог