Сергей Чупринин

ОТТЕПЕЛЬ

Действующие лица

Новое литературное обозрение

Москва

2023

Научный редактор — А. Немзер

В оформлении обложки использованы фрагменты фотографий: © Photo by photoholgic, С.G, brett jordan on Unsplash

© С. Чупринин, 2023

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Предуведомление

Эта книга — справочник, содержащий в себе биографические очерки о 358 ныне покойных писателях, переводчиках и филологах, редакторах и издателях, чиновниках и хроникерах времен Оттепели.

Вместе с тем будем надеяться, что это еще и книга для чтения, так как в авторские намерения, помимо установления по возможности точных сведений, входило создание лаконичных психологических портретов и тех, кто в нашей памяти навсегда, и тех, кто полузабыт, но все-таки оставил след в русской литературе, и тех, на чьем счету всего лишь поступок — либо благородный, либо бесчестный.

И выбор фигурантов, и все неточности, ошибки, чрезмерно резкие суждения исключительно на совести автора. Слово же авторской благодарности обращено к тем, кто на протяжение трех с лишним лет читал и комментировал черновые варианты этих очерков в некогда общедоступном Фейсбуке[1].

А

Абрамов Федор Александрович (1920–1983)

Вот вроде бы и стал с годами этот уроженец глухого архангелогородского Пинежья рафинированным питерским интеллигентом, доцентом и знаменитым романистом, а в характере и натуре его до последних дней так и осталось нечто крестьянское, идущее едва ли не от матери-староверки — воловья работоспособность и воловья же упертость, своенравное простодушие, сердечная отзывчивость. Но осталось, — как записал в дневник приметливый В. Лакшин, — и «что-то темноватое <…>, какое-то взвешивание выгод — мужицкая хитрость и темнотца — не в смысле непросвещенности, а в другом, нравственном смысле — „темна вода во облацех“»[2].

Лакшин связывает эти черты со «страшным», как он говорит, жизненным опытом писателя. И действительно, вырвавшись невероятным волевым усилием из своей среды, А. поступил не куда-нибудь, а на филфак Ленинградского университета, откуда после третьего курса ушел на фронт — с тем, чтобы последние два года войны прослужить следователем в отделе контрразведки «СМЕРШ»[3]. Вернулся после демобилизации, тем не менее, на филфак, был по окончании учебы приглашен в аспирантуру — и тоже не в лучшее время. Вздымалась борьба с космополитизмом, так что первыми публикациями А. стали не только предзащитная научная работа «О „Поднятой целине“ Мих. Шолохова», напечатанная в «Вестнике Ленинградского университета», но и написанная в соавторстве с неким Н. Лебедевым громокипящая статья «В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения» (Звезда. 1949. № 7), немилосердная, мягко говоря, по отношению к его же педагогам М. Азадовскому, Б. Эйхенбауму, Г. Гуковскому, Г. Бялому и другим безродным филологам с еврейскими фамилиями.

Некоторые биографы А. утверждают, впрочем, что статью эту он не писал, а всего лишь подписал, да и то не по своей воле, а по решению факультетского партбюро. Возможно, но в данном случае важно, что после защиты кандидатской диссертации в 1951 году А. был не только взят на преподавательскую работу, но и в возрасте тридцати пяти лет назначен заведующим кафедрой советской литературы ЛГУ. Продолжились публикации в ленинградских газетах, в университетском «Вестнике», была издана (в соавторстве с В. Гура) в Учпедгизе книга «М. Шолохов: семинарий» (1958). Мирная, словом, биография, которую А., впрочем, взорвал еще в 1954 году, напечатав в «Новом мире» (№ 4) статью «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», где камня на камне не оставил от сочинений С. Бабаевского, Г. Николаевой, Е. Мальцева и иных одописцев, что не жалеют «розовой краски» и «колхозную жизнь, даже в будни <…> любят освещать праздничными фейерверками»[4].

А. Твардовскому этот манифест еще только зарождавшейся «деревенской прозы», вместе с другими оттепельными публикациями, стоил должности в «Новом мире». Получил по полной за «нигилизм» и «охаиванье» и сам А. Ему, члену партии с 1945 года, на пленуме Ленинградского обкома КПСС 28 августа 1954 года пришлось покаяться[5], но настоящим ответом А. лакировщикам действительности стала не очередная статья, а роман «Братья и сестры», который был начат им, оказывается, еще в 1950 году и который, после отказов в «Октябре» и симоновском уже «Новом мире», появился наконец в считавшемся в ту пору второразрядном журнале «Нева» (1958. № 9).

Тогда-то участь ходатая по делам мужичья и была определена навсегда, как и репутация сурового реалиста и жесткого критика всего социалистического устройства. Жесткого, но, однако же, осмотрительного, так как красной черты А. не переходил и не участвовал ни в какой «групповщине», а именно ее власть, напуганная сначала венгерским кружком Петефи, потом сплоченностью чешских писателей, боялась как огня. Даже от других деревенщиков он держался чуть поодаль — еще и потому, быть может, что не разделял их грезы об утраченном ладе и затонувшей крестьянской Атлантиде[6]. И с журналом А. Твардовского, где в 1968 году вышел его роман «Две зимы и три лета» (№ 1–3), душевно не сблизился; здесь стоит внимания, что А. продолжил печататься в «Новом мире» и после удаления оттуда прежней редколлегии[7]. Коллективных писем — как в поддержку власти, так и в ее осуждение — А. не подписывал никогда, стремясь дистанцироваться от конфликтов, на которые так щедра была его эпоха. Предпочитал воевать в одиночку и только за свое, крестьянское.

Да вот пример. В дни, когда «весь Питер» и «вся Москва» переживали процесс над тунеядцем И. Бродским, А. Яшин в своем дневнике от 21 апреля 1964 сохранил обращенное к нему письмо А.:

Какое же отношение я имею к Бродскому. Почему мое имя связывают с этим подонком? <…> В глаза я его не видел, стихов не читал. А то, что меня это дело не волнует, так что тут особенного? Разве первого тунеядца высылают из Ленинграда? Почему же Ваши Маршаки и Чуковские за других-то не вступились, раз уж они такие принципиальные? А где они были, когда громили Яшина с Абрамовым? Почему у них тогда-то не возмутилась гражданская совесть? Нет, Гранин (Данила), видимо, прав: нехорошим душком попахивает от их заступничества. Одним словом, плевать мне на московских «принципиалов». Сволочи! Нашли вой из-за кого подымать. Небось их Ваньки да Маньки не волнуют. Ладно, хватит об этом <…>[8]

Вопрос о латентном или вовсе мнимом антисемитизме А. здесь лучше бы не поднимать. Так как это скорее проявление общего для всех деревенщиков и едва не классового неприятия городской интеллигенции и ее распрей с властью, далеких будто бы от «Ванек» с «Маньками». И это, если смотреть с исторического отдаления, даже странно, поскольку именно народолюбивые городские интеллигенты, в том числе и еврейского происхождения, были в ту пору основными читателями и прославителями деревенской прозы, обеспечив ее фантастический успех, и не кто-нибудь, но именно Ю. Любимов поставил по прозе А. знаменитый спектакль «Деревянные кони» в Москве (1974), а Л. Додин — «Дом» (1980) и «Братья и сестры» в Ленинграде (1985).

Но А. хотел достучаться не до них, а до немотствующего народа, не читающего книжек. И конечно, до власти, именно ей давая смелые уроки, хотя с течением лет все меньше и меньше верил в ее способность измениться и очеловечить неправедный режим.

Власть же, как это ей и свойственно в послесталинскую эпоху, вела себя по отношению к А. «гибридно». То есть его книги, его публикации в журналах пусть и со скрипом, пусть и ободранные цензурой, но в печать выпускала — с тем чтобы тут же обрушить на них всю свою партийную ярость и, это особенная сласть, попытаться натравить на писателя тех, кто ему особенно дорог: «К чему зовешь нас, земляк?» называлось письмо жителей родной для него Верколы, 11 июня 1963 года напечатанное в районке «Пинежская правда»[9] в ответ на абрамовский очерк «Вокруг да около» (Нева. 1963. № 1), а затем щедро перепечатанное и «Вечерним Ленинградом» (20 июня), и «Известиями» (2 июля), и архангельской «Правдой Севера» (19 сентября).

Когда же волна руководящего гнева опадала, израненному писателю можно было опять пробиваться в печать, выпуская крамольные книги и по прошествии времени получая за них же, в конечном счете, уже и правительственные награды: орден «Знак Почета» (1971), Государственную премию СССР (1975), орден Ленина (1980). Впрочем, индульгенцией не стали ни эти награды, ни статус классика, уже после оттепели пришедший к А.: его новые произведения, совсем как в прежние годы, тормозились и увечились цензурой, а многие и вовсе не были напечатаны при его жизни.

Чтобы уже после его смерти войти в собрание сочинений, подготовленное вдовой Л. Крутиковой-Абрамовой, и, при не останавливающихся переизданиях, стать предметом и читательской памяти, и академического изучения.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. Л.: Худож. лит., 1991–1995; Чистая книга: Избранное. М.: Эксмо, 2003; Братья и сестры: Романы: В 4 кн. М.: Вече, 2012; Моя война в СМЕРШе. М.: Алгоритм, 2018; Трава-мурава: Рассказы. М.: Вече, 2020.

Лит.: Золотусский И. Федор Абрамов: Личность. Книги. Судьба. М.: Сов. Россия, 1986; Турков А. Федор Абрамов. М.: Сов. писатель, 1987; Крутикова-Абрамова Л. Дом в Верколе. Л.: Сов. писатель, 1988; Чистая книга Федора Абрамова. Архангельск: Лоция, 2016; То же. Архангельск: Кира, 2019. Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова: В 3 т. СПб.: ИД «Мiръ», 2015, 2017, 2019; Доморощенов С. Великий счастливец: биография Федора Абрамова. Архангельск: Кира, 2019; Трушин О. Федор Абрамов: Раненое сердце. М.: Молодая гвардия, 2021 (Жизнь замечательных людей).

Аджубей Алексей Иванович (1924–1993)

После войны, большую часть которой он прослужил в Ансамбле песни и пляски Московского военного округа, А., что вполне логично, поступил учиться в Школу-студию МХАТ. Но надолго его актерских амбиций, видимо, не хватило, поэтому уже в 1947 году А. перевелся на факультет журналистики МГУ и в 1949-м женился на своей сокурснице Раде, дочери Н. С. Хрущева, занимавшего в ту пору пост первого секретаря ЦК КП Украины.

Брак, нечего и говорить, завидный, так что в ход сразу пошла хлесткая фраза: «Не имей сто рублей, а женись как Аджубей», — и самого Алексея Ивановича уже в конце 1950-х называли — за глаза, конечно, — «околорадским жуком».

Злые языки понять можно, хотя безусловно, что на первых, по крайней мере, порах своей карьерой А. обязан не протекции, а собственной деловой хватке и неколебимой исполнительности. Придя в 1950 году, еще студентом, на стажировку в «Комсомольскую правду», он на первые роли выдвинулся достаточно скоро. И задания ему стали давать все более ответственные. Так, 15 января 1953 года в «Комсомольской правде» появилась написанная им передовая «Быть зорким и бдительным» об аресте врачей-отравителей. «К стыду своему, — спустя десятилетия признавался А., — я сам принимал участие по меньшей мере в пяти таких газетных кампаниях».

Причем не только в газетных. Например, впервые побывав в Штатах, отметился на страницах «Юности» (1956. № 2) очерком «От океана к океану», где, помимо прочего, вскрыл «всю сущность гнилой, предательской душонки» советолога Г. Струве[10]. И это все шло ему в плюс, да и магия имени его тестя стала неоспоримой, так что никто не удивился, когда в апреле 1957 года тридцатитрехлетнего А. назначили главным редактором «Комсомолки», а еще через два года, 14 мая 1959-го, главным редактором «Известий», произведя его на XXII съезде еще и в члены ЦК КПСС.

Вот тут, когда, — по словам К. Ваншенкина, — «за его спиной стояла родственно-государственная мощь»[11], А. развернулся в полную силу, став — как до сих пор полагают многие — лучшим газетным редактором послевоенной эпохи. Конечно, он временами бравировал своей близостью к первому лицу государства. Мог, скажем, при людях позвонить: «Никита Сергеевич, это Алеша». Мог, — вспоминают его коллеги, — на планерке поделиться: «Едем мы с Никитой Сергеевичем. Видим, очередь большая. Никита Сергеевич останавливает машину: узнай, в чем дело? Узнаю. Очередь за мясом. А почему, товарищи? Потому, что очень дешево стоит у нас мясо»[12]. И коллеги с лету понимали, что уже через несколько дней мясо подорожает…

И конечно, назвать «Известия» газетой вольнодумной или, тем более, оппозиционной было бы сильным преувеличением. Да, именно А., первым ловя августейшую волю и желая к тому же «обскакать» А. Твардовского, за 10 дней до публикации «Одного дня Ивана Денисовича» напечатал в газете рассказ Г. Шелеста «Самородок» — тоже о лагерях, но слабенький и не без фальшивинки (1962). Именно А. взял в «Известия» сатирическую поэму «Теркин на том свете» самого Твардовского (1963). Именно «известинские» статьи поддерживали театр «Современник» О. Ефремова, сокурсника А. еще по Школе-студии МХАТ, пробили путь к экрану «Балладе о солдате» Г. Чухрая, «Гусарской балладе» Э. Рязанова, иному многому.

Но в «Известиях» же прицельно били по И. Эренбургу, громили А. Яшина и Ф. Абрамова, В. Некрасова называли «туристом с тросточкой», а М. Бернеса «микрофонным шептуном». Кесарю кесарево воздавалось, словом, полной мерою. Однако же, оставаясь казенным изданием, газета А. в целом освежила и гуманизировала советский медийный язык, да и в разговоре об общественных проблемах позволяла себе много больше, чем другие. Недаром, — как рассказывают, — свой первый рабочий день в редакции «Известий» А. начал с того, что попросил отложить заготовленные статьи с привычными лозунгами и принести на обсуждение материалы, не прошедшие либо прежнее начальство, либо цензуру.

Так оно и дальше шло. Талантливые журналисты при А., который и сам фонтанировал идеями, просто расцвели, а читатели к его газете потянулись: за пять лет тираж газеты увеличился почти в 4 раза, с 1,6 млн до более 6 млн экземпляров к октябрю 1964 года. А самому А. в редакторском кресле становилось уже тесновато, и есть свидетельства, что Хрущев примерял своего зятя к посту министра иностранных дел.

Что не могло не вызывать раздражение у неверных соратников дорогого Никиты Сергеевича. И спустя месяц после устранения Хрущева из власти устранили и А., которого М. А. Суслов на ноябрьском Пленуме ЦК презрительно назвал не только «политически незрелым человеком», но и «гастролером».

И началась опала. От директивного предложения уехать на низовую работу в провинцию А. удалось все-таки отбиться. Н. Грибачев, с которым А. вместе получал Ленинскую премию за книгу о поездке Хрущева в США (1960), можно сказать, выручил, взяв его к себе на работу в глянцевый журнал «Советский Союз», где А. разрешалось, впрочем, печататься лишь изредка, да и то под выразительным псевдонимом А. Радин. Ничтожные, в сравнении с прошлым, возможности, малые деньги. «И знаешь, как я выживал? — вспоминал он в одном из поздних интервью. — Писал дикторские тексты под киножурналы „Новости дня“. По 100 рублей за фильм. Тоже неплохо. Сам удивляюсь. Осталась группа знакомых киножурналистов — дружные ребята. Никого не боялись, выписывали гонорар на другую фамилию, и человек этот всегда отдавал»[13].

Двадцать один год опалы — срок немалый, но и он завершился. С перестройкой Алексей Иванович вроде бы ожил, постоянно где-нибудь выступал, написал книгу воспоминаний, а в 1992 году даже затеял издание собственной газеты «Третье сословие», про которую говорил так:

Это газета нового, а точнее — возрождающегося в России класса людей, которых я назвал бы владельцами собственного таланта. Класса интеллигентных предпринимателей, ибо интеллигенция наиболее близка к роду духовного предпринимательства[14].

Но то ли предприниматели в России оказались не теми, кого он ждал, то ли требовались совсем новые навыки уже и в газетном менеджменте, то ли просто время его истекло, но «Третье сословие» зачахло, едва явившись на свет, а сам А. ушел из жизни, запомнившись напоследок горькой фразой из своей мемуарной книги:

Ничем себя теперь не оправдаешь, ничего не переменишь, и правы те, молодые, кто не может понять и простить нас, как мы, в свою очередь, не должны прощать тех, кто уродовал нашу нравственность…[15]

Соч.: Те десять лет. М.: Сов. Россия, 1989; Я был зятем Хрущева. М.: Алгоритм, 2014.

Лит.: Алексей Аджубей в коридорах четвертой власти. М.: Известия, 2003.

Ажаев Василий Николаевич (1915–1968)

Принято считать, что человека, попавшего под жернова репрессий, непременно стремились стереть в лагерную пыль. Это так, конечно, но случались исключения, и судьба А. — одно из них.

Свои четыре года по ст. 58.10[16] он в январе 1935 года получил еще первокурсником-вечерником Литературного института, но отбыл на строительстве Байкало-Амурской магистрали всего два, причем и их провел в культурно-воспитательном отделе, где заведовал, в частности, редакцией литературно-художественного журнала и других изданий строительства. Там же в БАМЛАГовском журнале «Путеармеец» и уже в 1935 году (!) был опубликован один из первых его рассказов «Предисловие к жизни», а когда за «ударно-стахановскую работу» срок был сокращен вдвое, А. еще девять лет по найму прослужил в Управлении стройками и лагерями НКВД — МВД по Хабаровскому краю, и — особо отметим — на немалых должностях: инспектор при главном инженере, начальник бюро изобретательства и рационализации, начальник контрольной инспекции при начальнике Управления…

Нам сейчас остается лишь гадать, был ли А. исключительным везунчиком или имел действительно исключительные заслуги перед органами. Но, как бы там ни было, осенью 1939 года его вновь приняли на заочное отделение Литинститута, а в 1945 году назначили ответственным секретарем журнала «Дальний Восток». И здесь уже в первых номерах за 1946 год начал печататься его роман «Далеко от Москвы».

Эта публикация в малотиражном журнале, растянувшаяся вдобавок на два года, прошла бы, скорее всего, бесследно. Однако — если уж везет, то везет по-крупному — роман о строительстве газопровода, и строительстве отнюдь не зэками, а беззаветными большевиками-энтузиастами, приглянулся К. Симонову, и тот усадил за его доведение до ума многоопытных редакторов отдела прозы «Нового мира», да и сам прошелся по тексту рукой мастера.

Результат известен — роман тотчас же после публикации на «новомирских» страницах был признан образцовым, и только А. Твардовский, выступая на заседании редколлегии «Литературной газеты» 3 января 1949 года, позволил себе заметить: «Мы знаем, что вещь Ажаева плохо написана, но мы печатаем и хвалим, во-вторых, мы молчим, а в-третьих, мы не возразим, если будут хвалить»[17].

Возразить, действительно, никто не посмел, поэтому в апреле 1949 года «Далеко от Москвы» отметили Сталинской премией первой, то есть наивысшей, степени, кинорежиссер А. Столпер его экранизировал (1950), тоже, кстати, получив за это Сталинскую премию первой степени (1951), а композитор И. Дзержинский написал по его мотивам еще и оперу (1954). И, само собою, эту книгу издали на всех мыслимых языках немыслимое количество раз («61 раз общим тиражом 1950 тыс. экз.» — уточняется в справке, в марте 1959 года составленной Отделом культуры ЦК КПСС)[18].

Словом, везунчик А. проснулся и богатым, и знаменитым. Надо бы еще сановным, и тут поначалу дело тоже заладилось — после окончательного переезда в Москву (1950) он на первых порах возглавил комиссию по работе с молодыми авторами, а после II съезда писателей в декабре 1954 года вошел и в начальство, отвечая в секретариате правления СП СССР за связь с издательствами и литературную периодику. Надолго прижиться в этой среде ему, однако, не удалось, и уже на следующем съезде в 1959 году А. в секретари не выбрали, так что, несколько месяцев прокантовавшись на вольных хлебах, он в 1960 году был назначен главным редактором малозаметного журнала «Советская литература (на иностранных языках)», то есть на должность, конечно, почетную, но скорее все же синекурную, чем влиятельную.

Не исключено, что в этом понижении статуса сыграло роль и затянувшееся творческое молчание нашего героя. Следующей после первого романа стала только новая повесть со старым названием «Предисловие к жизни» (1961), но успеха она не принесла, а К. Чуковский в дневниковой записи от 19 апреля 1962 года только вздохнул: «Читаю Ажаева. Я даже не предполагал, что можно быть таким неталантливым писателем. Это за гранью литературы»[19].

Так он, возможно, и вошел бы в историю как автор одной книги. Но тут XXII съезд партии, волна антикультовых публикаций, и А., вернувшись к своему лагерному опыту, берется за работу над романом «Вагон», где, — как сказано в докладной записке и. о. начальника Главлита А. Охотникова, —

в отличие от повести А. Солженицына, случайно сложившийся коллектив «зеков» возглавляют бывшие крупные партийные и хозяйственные работники, коммунисты, негласная партийная ячейка. Они наводят порядок и защищают заключенных от террора уголовников в пути, а по прибытии в лагерь становятся организаторами трудового процесса на самых важных участках (инженерная, проектная, научно-исследовательская, организаторская работа).

Замысел, что и говорить, превосходный, и, наверное, эпохе позднего хрущевского реабилитанса он пришелся бы очень в пору. Одна лишь беда: завершен этот роман и принят «Дружбой народов» к публикации был уже в 1966 году, когда время переменилось и… Продолжим цитировать начальника Главлита:

На наш взгляд, опубликование романа В. Ажаева на лагерную тему в канун 50-летия Советской власти не принесет пользы идеологической работе партии. Это произведение известного писателя, как нам кажется, перечеркнет его хороший, патриотический роман «Далеко от Москвы», на котором воспитывалось послевоенное поколение молодежи. Редакции рекомендовано временно отложить опубликование романа «Вагон», в связи с чем главный редактор тов. Баруздин С. А. снял его из сентябрьского номера[20].

И снял надолго — «Вагон» в «Дружбе народов» появится только в 1988 году (№ 6–8), выйдет вскоре и книжными изданиями, но этого в горячке перестройки не заметит уже никто.

Что ж, и везенье не может быть бесконечным.

Соч.: Далеко от Москвы; Вагон. М.: Моск. рабочий, 1989; Далеко от Москвы. М.: Вече, 2013.

Лит.: Lahusen T. How Life Whrites the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin’s Russia. Ithaca and London, 1997.

Айги (Лисин) Геннадий Николаевич (1934–2006)

А. из тех, кого называют «поэтами без биографии». Рассказывать почти что не о чем: чуваш, сын деревенского учителя, погибшего в годы Великой Отечественной войны. Рано стал писать стихи на родном языке, с 15 лет печатался в чувашской периодике и, окончив Батыревское педагогическое училище, в 1953 году по рекомендации национального классика П. Хузангая поступил в Литературный институт.

Был он пока похож на всех, и С. Бабенышева, рецензируя рукопись, поданную на конкурс, особо выделила в ней посвящения Сталину, в которых «молодой поэт сумел найти новый поворот темы, найти для передачи этого всеобщего чувства любви — новые слова»[21].

Был он — еще лучше, наверное, сказать — как tabula rasa. «В моей, — вспоминает А., — „чувашской глуши“ очень плохо было с книгами. <…> В столицу я приехал, зная из русских поэтов XX века только Маяковского»[22]. А тут — музеи и библиотеки, антикварные издания Ницше и будетлян, институтские занятия под руководством М. Светлова, дружеское расположение Б. Пастернака[23] и Н. Хикмета, знакомство чуть позже с Д. Бурлюком и Р. Якобсоном, приезжавшими в Москву, круг Б. Ахмадулиной, Е. Евтушенко, Р. Рождественского, других сумасшедше талантливых сверстников.

Душа пошла в рост, стихи отныне и навсегда стали иными, ни на чьи уже не похожими. Сначала написанные еще по-чувашски, а ближе к пятому курсу уже и по-русски, они либо вырастали из подстрочников, либо, оставаясь по происхождению подстрочниками, притворялись стихами.

Непохожесть ни на кого — тоже по тем временам крамола, и дипломному сборнику «Завязь» не дали дойти до защиты: мало того что разгромили на комсомольском собрании, мало того что исключили из ВЛКСМ, так в мае 1958 года отчислили еще и из института — «за написание враждебной книги стихов, подрывающей основы метода социалистического реализма». В комсомол А. уже не вернулся, а диплом, год помотавшись по Сибири и пробив в Чебоксарах книгу стихов «Именем отцов» на чувашском языке (1958), все-таки получил.

Ни кола, ни двора, ни столичной прописки, ни постоянного заработка, и слава богу, что друзья А. устроили его в Музей Маяковского, где он, никуда не высовываясь, проработал десять лет в должности заведующего изосектором (1961–1971). Переводил на чувашский «агитатора, горлана, главаря» и — исключительно для заработка — поэму «Василий Теркин», выпустил на родине несколько книг опять-таки на чувашском («Музыка на всю жизнь» — 1962; «Шаг» — 1964; «Проявления» — 1971). Но всесоюзному читателю удалось показаться всего лишь дважды — 26 сентября 1961 года в «Литературной газете» с предисловием М. Светлова была напечатана подборка стихов, переведенных Б. Ахмадулиной, а во 2-м номере «Нового мира» за 1962 год под рубрикой «Из чувашской поэзии» появились четыре стихотворения, два из которых в переводе Д. Самойлова.

На этом, собственно, и все. Было, разумеется, хождение в самиздате, но достаточно, думается, ограниченное, так как загадочные стихи А., лишенные сюжетности и социального нерва, далеко не всякому читателю оказывались по уму. Зато уже в 1962 году одно стихотворение А. вышло на польском. И дальше больше: Чехословакия, Швейцария, Франция, Англия, Венгрия, Югославия, Нидерланды, Швеция, Дания, Финляндия, Болгария, Турция, Япония…

Понятно, что переводчиков привлекал прежде всего талант А., действительно самородный. Но надо и то принять во внимание, что его верлибры с их ребусным наполнением, простым словарем и причудливой архитектоникой хороши именно для перевода, воспринимаясь западными ценителями как явление не столько чувашской и русской, сколько европейской поэзии.

Можно предположить, что и у нас чиновники, смотрящие за литературным базаром, понимали стихи А. так же: во всяком случае, вступить в Союз писателей его не приглашали, но и не мытарили особо. Лишь после того как подборки А. — на русском, естественно, языке — стали появляться в эмигрантской периодике, после того как В. Казак выпустил сборник «Стихи 1954–1971» в Мюнхене (1975), а М. Розанова собрание стихотворений «Отмеченная зима» издала в Париже под грифом «Синтаксиса» (1982), тучи над А. стали вроде бы сгущаться. Но и то злобились не столько московские, сколько чебоксарские власти: «после публикации моих стихов в журнале „Континент“ в 1975 году, — как рассказывает поэт, — я ни разу не смог поехать в Чувашию в течение десяти лет, — друзья предупреждали, что не будет для меня „жизненных гарантий“»[24].

Свой удел поэта, признанного на Западе, но в России почти никому неизвестного, А. переносил стоически. Официально принял вместо отцовской родовую фамилию Айги (1969)[25]. Жил впроголодь, конечно, но дружил с такими же изгоями, как и он сам: поэтами «лианозовской школы» и С. Красовицким, художниками Вл. Яковлевым, А. Зверевым, И. Вулохом, композиторами А. Волконским и С. Губайдулиной. Собрал из своих переводов на чувашский язык внушительные антологии «Поэты Франции» (1968), «Поэты Венгрии» (1974), «Поэты Польши» (1987), составил «Антологию чувашской поэзии», которая была издана на английском, венгерском, итальянском, французском и шведском языках. И писал себе, зная и надеясь, что его «стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед».

С началом перестройки этот черед действительно настал. И поэт, который, — по его признанию, — провел «три десятилетия вне официальной „литературной жизни“», в конце 1980-х — начале 1990-х годов ненадолго оказался публичной знаменитостью. Пошли — сначала бурно, но становясь, впрочем, все более редкими — публикации в толстых литературных журналах, появилось больше десятка — малотиражных, впрочем, — сборников в России, и домосед, казалось бы, А. объездил полмира, много раз бывал в Германии, Франции, Америке, Швеции…

Общенародная слава его, однако же, обогнула. Не могла не обогнуть, учитывая состав его стихов, которые способны понять (и уж тем более полюбить) только немногие званые и избранные. И учитывая модус вивенди, жизненную философию, о которой А. так сказал в одном из своих интервью:

Никакая «Перестройка», никакая «Гласность» не меняет давнее русло моего жизневыдерживания, — скажем, в «творческо-экзистенциальном» смысле. Мешать — может. И мой «труд» — не дать вторгнуться этим силам («Перестройке» и «Гласности») в продолжающееся подспудное движение моей творческой судьбы, — ничто внешнее не должно нарушить его внутреннюю обособленность. Вот всё[26].

Таким он и вошел в историю. Для одних как местночтимая святыня, лауреат республиканской Государственной премии (1990) и народный поэт Чувашии (1994). Для других — были и такие высказывания — как шарлатан, чьи сочинения не имеют никакого отношения к русской традиции[27]. Для третьих как безусловный гений и обновитель русского стиха, намного опередивший свой век. А для большинства как одна из самых неразгадываемо загадочных, непостижных уму фигур в русской поэзии.

На его могильном камне написано просто — АЙХИ.

Соч.: Разговор на расстоянии: Статьи, эссе, беседы, стихи. СПб.: Лимбус Пресс, 2001; Поля-двойники. М.: ОГИ, 2006; Стихотворения: Комментированное издание. М.: Радуга, 2008; Собр. соч.: В 7 т. М.: Гилея, 2009.

Лит.: Новиков Вл. Так говорил Айги: Устный дискурс поэта // Russian Literature. 2016. № 1. Vol. 79. P. 73–81; Робель Л. Айги / Пер. с франц. О. Северской. М.: Аграф, 2003; Айги: Материалы и исследования: В 2 т. М.: Вест-Консалтинг, 2006; Творчество Геннадия Айги: литературно-художественная традиция и неоавангард: Материалы междунар. научно-практич. конференции. Чебоксары, 2009; Капитонова И. Поэтический мир Геннадия Айги. Чебоксары: Гос. книжная палата Чувашской республики, 2009.

Аксенов Василий Павлович (1932–2009)

Перед тем как 7 марта 1963 года вызвать А. на расправу в Свердловском зале Кремля, Хрущев, уже успевший к тому времени разъяриться, буркнул: «А вы из-за отца мстите, что ли, нам?» В ответ же прозвучало: «Нет, он жив… Он член партии…»[28]

И действительно, родители А. выжили: отец после восемнадцати лет лагерей и ссылки, мать тоже отбыла свои восемнадцать, и в 1948 году 16-летнему сыну даже разрешили приехать к ней на Колыму. Так что школьный аттестат он получил в Магадане, а в медицинский институт поступил в Казани (1950), откуда перевелся в мединститут уже Ленинградский (1954–1956). Отдал должное и врачебной практике, правда, сравнительно недолгое — всего четыре года.

Возможно, потому что А. рано почувствовал себя писателем: дебютировал «совершенно дурацким», — по его определению, — стихотворением «Навстречу труду» в газете «Комсомолец Татарии» (24 декабря 1952 года), но в журнал «Юность» постучался уже с прозой.

Его там ждали: В. Катаеву, амбициозно мечтавшему переменить весь ландшафт советской литературы, остро не хватало только одного — авторов действительно новых и безобманно талантливых. Поэтому, по легенде, наткнувшись в одном из аксеновских рассказов на фразу «Стоячая вода канала похожа на запыленную крышку рояля», главный редактор будто бы сказал: «Он станет настоящим писателем. Замечательным. Дальше читать не буду. Мне ясно».

Рассказы «Наша Вера Ивановна» и «Асфальтовые дороги» (1959. № 7) публика, однако же, не заметила. Но через год явились «Коллеги» (1960. № 6–7)[29], и автор, что называется, проснулся знаменитым. По его повести устраивались читательские конференции и писались школьные сочинения. Ф. Кузнецов, тогда либеральный, заявил, что «первая повесть двадцатисемилетнего врача поможет многим юным занять свое место в атаке» (Литературная газета, 14 июля 1960). На «Мосфильме» полным ходом шли съемки одноименного фильма с В. Ливановым, В. Лановым и О. Анофриевым (1962) в главных ролях. А., по рекомендации Ю. Бондарева, тоже еще либерального, принимают в Союз писателей, избирают чуть позже депутатом районного совета, вводят (вместе с Е. Евтушенко) в редколлегию «Юности» (1963–1969).

«Коммунизм — это молодость мира», и ранние 1960-е в самом деле время преимущественного протекционизма по отношению к «мальчикам» — молодым и дерзким. Впрочем, желательно бы умеренно дерзким, и все было хорошо, пока А. делал вид, что отмежевывается от преданных ему стиляг, и простецки призывал их: «Вы не динозавры, ребята! Вспомните, что вы современные советские люди, поднимите головы в небо. Неужели вы не увидите там ничего, кроме неоновой вывески ресторана?» (Литературная газета, 17 сентября 1960). И совсем другое дело, когда герои «Звездного билета» (Юность. 1961. № 6–7), «Апельсинов из Марокко» (Юность. 1963. № 1), романа «Пора, мой друг, пора» (Молодая гвардия. 1963. № 4–5) если еще и не бунтуют в открытую против казенной догматики, то пытаются спастись от нее бегством.

Став, говоря нынешними словами, «иконой стиля», многими своими молодыми читателями А. понимался еще и как своего рода нравственный ориентир, а такое терпеть было уже невозможно. Так что крик Хрущева в Свердловском зале был в этом смысле последним предупреждением, хотя судьбу А. он все-таки не сломал. Время на дворе стояло гибридное, правая рука не всегда ведала, что делает левая, и уже на четвертый день после исторической встречи с вождями А. по протекции А. Аджубея благополучно улетел в Аргентину[30]. Вернувшись, он, впрочем, по настоянию друзей-«юностинцев»[31] все же отнес в «Правду»[32] статью «Ответственность» (3 апреля 1963) — не то чтобы покаянную, но переполненную упреками самому себе за «легкомыслие» и «неправильное поведение»[33].

Время, повторимся, было гибридным. Поэтому роман «Звездный билет» при советской власти отдельным изданием так и не вышел, но его экранизацию «Мой младший брат» в августе 1963 года все-таки выпустили в массовый прокат. Да и сам А… Его «Дикой» (Юность. 1964. № 12), «Победа» (Юность. 1965), другие рассказы середины 1960-х, его пьеса «Всегда в продаже», поставленная «Современником» в июне 1965-го[34], его «Затоваренная бочкотара» (Юность. 1968. № 3)[35] — наверное, лучшее из написанного А. на пограничной полосе между почти дозволенным и прямо запрещенным. И вел он себя тоже, скажем так, по-всякому: то в начале 1966-го откажется подписать заявление, протестующее против реабилитации Сталина[36], то месяцем спустя едва не попадет в кутузку за попытку организовать — по пьяной, впрочем, лавочке, — демонстрацию на Красной площади в праздничный день смерти тирана[37].

Оттепель, однако, сходила на нет, публикации задерживались, зарубежные поездки отменялись. Да и возраст взывал, надо полагать, к однозначности, поэтому, начиная с процесса А. Синявского и Ю. Даниэля, подпись А. всегда возникает под коллективными обращениями в защиту оклеветанных и осужденных, а в мае 1967 года он направляет в президиум IV съезда писателей собственное письмо с требованием прекратить «невероятное долголетнее непрекращающееся давление цензуры», которое «опустошает душу писателя, весьма серьезно ограничивает его творческие возможности»[38].

Прямым диссидентом А., однако же, не стал, и его поведение в 1970-е годы отнюдь не бодание теленка с дубом, но своего рода игра в кошки-мышки. Когда для себя, в стол пишутся вещи заведомо непроходимые («Ожог» — 1975, «Остров Крым» — 1977–1979), а на продажу идут либо шаловливо-детские повести «Мой дедушка — памятник» (1972), «Сундучок, в котором что-то стучит» (1976), либо беллетризованная биография наркома Красина «Любовь к электричеству» для серии «Пламенные революционеры» (1971, 1974), либо перевод романа Э. Доктороу «Рэгтайм» (Иностранная литература, 1978. № 9–10), либо и вовсе сочиненный в компании с О. Горчаковым и Г. Поженяном пародийно-хулиганский роман «Джин Грин — неприкасаемый» (1972) — «пухлый, — как заметил в своем блоге Е. Сидоров, — беллетристический капустник, не более того».

Значимыми исключениями в этой череде вполне невинных литературных упражнений оказались «Круглые сутки нон-стоп» (Новый мир. 1976. № 8) и «Поиски жанра» (Новый мир. 1978. № 1)[39], пропущенные в печать, когда власть еще пыталась делать вид, что терпит А., и А., в свою очередь, еще притворялся, что терпит ее.

Но всякому терпению приходит конец. А. вместе с Ф. Искандером, Вик. Ерофеевым, Е. Поповым составляет неподцензурный альманах «Метрополь» (1979), подает документы на выезд (1980)… Начинается совсем другая история, о которой многое стоило бы рассказать, но, наверное, не здесь.

«Спрос на Аксенова сегодня больше, чем на экземпляры его произведений», — заметила З. Богуславская. Поэтому что ни говори, как ни вспоминай более поздние десятилетия, но память об А. — это прежде всего и по преимуществу память все-таки об Оттепели — о завидной жизни советского плейбоя и его заоблачной в те дни славе, память о времени, про которое лучше всего сказать собственными же словами Василия Павловича: жаль, что вас не было с нами.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Юность, 1994; Желток яйца. М.: Эксмо, 2002; Вольтерьянцы и вольтерьянки: Роман. М.: Эксмо, 2007; Редкие земли: Роман. М.: Эксмо, 2007; Таинственная страсть: Роман о шестидесятниках. М.: Семь дней, 2009; Василий Аксенов — одинокий бегун на длинные дистанции. М., 2012; «Одно сплошное Карузо». М.: Эксмо, 2014; «Ловите голубиную почту»: Письма. М.: АСТ, 2015; Остров Личность. М.: Эксмо, 2018; Лекции по русской литературе. М.: Эксмо, 2019.

Лит.: Солоненко В. О книгах, книжниках и писателе Василии Аксенове. М.: Три квадрата, 2010; Кабаков А., Попов Е. Аксенов. М.: АСТ, 2011; Петров Д. Василий Аксенов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей); Щеглов Ю. «Затоваренная бочкотара» Василия Аксенова: Комментарий. М.: Новое лит. обозрение, 2013; Есипов В. Четыре жизни Василия Аксенова. М.: Рипол классик, 2016.

Алексеев Михаил Николаевич (1918–2007)

Родившись в семье маломощных середняков на Волге[40], написав множество книг о сельском житье-бытье, в разряд мастеров деревенской прозы А. все-таки не попал. То же и с войною — служил, участвовал в сражении под Сталинградом и в битве на Курской дуге, был награжден боевыми орденами и свой фронтовой опыт отразил в десятках произведений, но в ряду певцов «окопной правды» не числился тоже.

Уж не загадка ли? Да нет, все очень просто. Принимая посильное, порою деятельное участие в стычках многочисленных литературных, журнальных «партий», А. неизменно брал сторону одной-единственной, той, которой кавычки не нужны. Став членом ВКП(б) еще в 1942-м, он так всегда и понимал себя — прежде всего как писателя-коммуниста, солдата партии Ленина — Сталина.

Его первые и почему-то приключенческие повести «Конец Меченого волка», «Привидения древнего замка», «Коричневые тени», написанные еще в Австрии во время службы военкором в советских оккупационных войсках, такой высокой миссии, безусловно, не соответствовали, отчего так и остались в рукописи. А вот роман «Солдаты» соответствовал полностью. Жаль лишь, что автору с его неполным средним образованием не хватало профессиональных навыков, да и элементарной грамотности не хватало тоже. Поэтому редакция «Знамени», одобрив замысел, но намучившись с многомесячной редактурой, роман все-таки отклонила, отклонил и «Новый мир», так что многострадальные «Солдаты» увидели свет только в провинциальных «Сибирских огнях» (1951).

Тем не менее роман — и здесь мы можем положиться лишь на воспоминания А. — чуть было не получил Сталинскую премию. Однако, когда лауреатский список уже сверстали, к Сталину пришла телеграмма от С. Сергеева-Ценского с просьбой присудить премию крымскому прозаику Е. Поповкину, и отзывчивый вождь народов по совету К. Симонова будто бы заменил беззащитных «Солдат» на поповкинскую «Семью Рубанюк»[41].

Такие сообщения о недополученной славе будут множиться в устных рассказах А. Нам же лучше сосредоточиться на подтвержденных фактах и сказать, что А. приняли в Союз писателей (1951), из Вены в октябре 1952 года перевели редактором в московский Воениздат, где ему удалось отличиться, «очень напористо», — по словам Л. Лазарева[42], — отстаивая интересы издательства в «паскудной тяжбе» с В. Гроссманом, от которого требовали вернуть аванс за принятый в печать, но не выпущенный роман «За правое дело». Ну а дальше… Дальше демобилизация из армии в чине подполковника[43], учеба на Высших литературных курсах (1955–1957)[44] и этапы уже собственно писательской службы: член редколлегии «Литературной газеты» по разделу русской литературы при В. Кочетове (1957–1960), первый заместитель главного редактора «Огонька» при А. Софронове (1960–1965), секретарь правления Союза писателей РСФСР при Л. Соболеве (1965–1968).

Служил всюду исправно — и высшей власти, и той, что поближе. Например, еще работая в «Литгазете» под началом В. Кочетова, откликнулся на его роман трехподвальной панегирической статьей «Братья Ершовы ведут бой» в дружественном еженедельнике «Литература и жизнь» (3 сентября 1958)[45]. «С ревизионизмом и нигилизмом, на какое-то время захватившими и некоторых литераторов», сражался, конечно, тоже, писал духоподъемные статьи под названиями типа «Взращенная партией» (Литературная газета, 9 июля 1957). Что же касается А. Софронова и Л. Соболева, то они чувствовали себя с таким замом, будто за каменной стеной, и смело могли пускаться как в долгие зарубежные путешествия, так и в еще более длительные творческие отпуска.

С таким опытом можно было А. уже и на первые позиции претендовать. Естественно поэтому, что едва освободилось место главного редактора в «Москве», как А. тотчас же на него назначили, и правил он этим журналом с 1968 по 1990 год. Борозду не портил, идеологическую дисциплину блюл свято: уволил, скажем, вскоре после своего назначения заведующую отделом поэзии Е. Ласкину за публикацию «идейно вредного» стихотворения С. Липкина «Союз И» (Москва. 1968. № 12)[46].

Журнал, при его предшественнике Е. Поповкине расхристанный, заметно присмирел. Авторами номер раз стали С. Бабаевский, П. Проскурин, другие проверенные автоматчики партии, в редакции воцарились, — вспоминает Д. Тевекелян, недолгое время работавшая с А., — «урапатриотический дух, велеречивый официальный восторг всем происходящим в стране, готовность руководства поддержать любое, самое нелепое решение власти <…>, косяком пошли трескучие пресные повести, тенденциозные статьи, никакая очеркистика»[47]. А сам А. опять отличился, открыв своей фамилией известное коллективное письмо «Против чего выступает Новый мир?» (Огонек, 26 июля 1969).

Не все, впрочем, было так мрачно: в подшивках «Москвы» за те годы можно найти и интересные историко-литературные публикации, и нашумевшие в свое время романы «Семнадцать мгновений весны» Ю. Семенова (1969. № 11–12), «Ягодные места» Е. Евтушенко с напутствием В. Распутина (1981. № 11), еще что-то. Поэтому и не надо бы было А. на склоне лет приписывать себе честь открытия еще и «Мастера и Маргариты», на самом-то деле опубликованной в «Москве» за два года до назначения А. на пост. Так ведь приписал же, в интервью «Российской газете» от 4 ноября 2002 года красочно рассказал и о своих отношениях с Е. С. Булгаковой, и о боях с цензурой, даже вздохнул напоследок: «Роман я прочитал в рукописи, и он потряс меня». И не надо, право слово, не надо бы в другом уже интервью утверждать, что в январе 1970 года на юбилее Исаковского Твардовский, изгоняемый из своего журнала, «оказывается, в кулуарах не только хвалил алексеевскую прозу, но и выражал сожаление, что в редактируемом им „Новом мире“ ее несправедливо критиковали»[48].

Сомнительна — последний уже пример — и многократно изложенная А. новелла о том, как в 1984 году ему «единогласно, при тайном голосовании, присудили Ленинскую премию» за роман «Драчуны», но в это время как на грех вышла посвященная роману статья М. Лобанова «Освобождение», разгневавшая Ю. Андропова, и… И безвинного А. премии лишили «уже после голосования по присуждению. Заставили отменить решение. Роман „Драчуны“ признали антисоветским, и премию Ленинскую решили передать другому. <…> Перечеркнули результаты и дали Мустаю Кариму»[49].

И все бы вроде ладно. Если забыть про последовательность событий, про то, что роман вышел в 1981 году (Наш современник. № 6–7, 9), токсичная статья М. Лобанова была напечатана в 1982-м (Волга. № 10), а «Драчуны», пройдя сквозь кремлевское сито, допущены к голосованию, то есть предварительно одобрены в ЦК, только через полтора года — в апреле 1984-го.

Досадные, нечего говорить, эти «ошибки памяти». Тем более что среди столпов т. наз. секретарской прозы А. — писатель как раз не из самых плохих: «Вишневый омут» (1962), «Хлеб — имя существительное» (1964), «Ивушка неплакучая» (1970–1974), те же «Драчуны» по письму вполне добротны, так что и теперь востребованы доверчивой массовой публикой, и при жизни неплохо читались. Да и к имени этому привыкли за десятилетия: депутат Верховного Совета РСФСР, непременный делегат партийных съездов, Герой Социалистического Труда (1978), орденоносец, лауреат Государственных премий РСФСР (1966) и СССР (1976).

На перестройку А. ответил военно-патриотическим романом «Мой Сталинград», а его журнал, как и все, ворохом публикаций из «запрещенной классики». Но каких? Гумилевские «Записки кавалериста», набоковская «Защита Лужина» — вещи замечательные, но лишенные социального нерва, а растянувшаяся на два года публикация из номера в номер карамзинской «Истории Государства Российского» и вовсе выглядела жестом либо отчаяния, либо полной растерянности. Так что свою отставку А. принял смиренно (1990), а доживал на покое. Ездил только в Саратов на вручение ежегодной премии, которой губернатор Д. Аяцков дал его имя. Хлопотал сначала перед Ельциным, потом перед Путиным о возвращении городу на Волге гордого имени Сталинград[50], дописывал, хотя не успел дописать, роман «Оккупанты» о том «как нас встречали в 1944–1945 годах в освобождающейся от фашизма Европе. Дороги и в Чехословакии, и в других странах цветами были уложены»[51].

И ни на йоту не поступился принципами, сказав в одном из предсмертных интервью:

Величайшая коммунистическая идея ни в чем не виновата. И кто бы ни пытался доказать обратное, всегда терпел провал. Советский Союз был величайшей державой, в мире их было всего две, вторая — Соединенные Штаты. А теперь…[52]

Соч.: Собр. соч.: В 8 т. М.: Молодая гвардия, 1987–1988; Избр. соч.: В 3 т. М.: Русское слово, 1998; Журавушка. М.: Вече, 2012; Драчуны. М.: Вече, 2014; Ивушка неплакучая. М.: Вече, 2018; Мой Сталинград. М.: Вече, 2018.

Алексин (Гоберман) Анатолий Георгиевич (1924–2017)

«А у меня вот судьба сложилась счастливо», — сказал А. в одном из поздних интервью. И — если откорректировать эти слова спецификой советского XX века — не ошибся. Его отец в 1937-м был, правда, как и многие, арестован, приговорен к расстрелу, но через полтора года ввиду пересмотра дела освобожден. И сам А. стал печатать в «Пионерской правде» патриотические стихи как раз в то еще время, когда отец сидел в камере смертников. И на войне его не убило — был вместе с матерью вывезен в Каменск-Уральский на строительство Уральского алюминиевого завода. Работал там в многотиражной газете «Крепость обороны», снабжал ее заметками и стихами, опять-таки патриотическими, и даже получил первую государственную награду — медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

А вернувшись в Москву, учился почему-то на индийском отделении Московского института востоковедения — без большого, однако, усердия[53], зато стихи писал по-прежнему и в столичной литературной жизни понемногу осваивался. И снова везенье — в 1947 году А. был приглашен на Первое всесоюзное совещание молодых писателей, где С. Маршак, Л. Кассиль, К. Паустовский его стихи не одобрили и посоветовали переключиться на прозу.

А. послушался, и его пионерские (пока еще пионерские) повести, подписанные уже не паспортной фамилией, а сценическим псевдонимом матери, стали публиковаться в детских журналах, в 1950 году вышла первая книга («Тридцать один день»), в 1952-м вторая («Отряд шагает в ногу»), в 1954-м третья («В одном пионерском лагере»). Жизнь, словом, наладилась, и только Л. Чуковская знаменитой статьей «О чувстве жизненной правды» ударила по молодому автору, обвинив его в сладенькой фальши и найдя, что проза А. не проза на самом деле, а

нечто вроде сборника примеров: вот пример на правильно понятое и на неправильно понятое товарищество; на правильное и на неправильное сочетание уроков с общественными делами; на чуткое и нечуткое отношение к больному товарищу (Литературная газета, 24 декабря 1953).

За начинающего собрата, впрочем, заступились старшие товарищи С. Михалков, Н. Томан, Ю. Яковлев (Литературная газета, 29 мая 1954), и больше никто и никогда его произведения критике уже не подвергал. Да, собственно говоря, и не за что было — А. всю жизнь работал ровно, без спадов и провалов, а его повести, утратив противный пионерский задор, из разряда детских сдвинулись в область — как говорили тогда — литературы для подростков и юношества, насытились в полном согласии с оттепельными стандартами острой моральной проблематикой, провоцирующей и читательские отклики, и диспуты на школьных собраниях, на школьных педсоветах… И мастерство, или, выразимся скромнее, мастеровитость, пришли тоже, так что из сорока трех повестей, написанных А., в одной лишь «Юности» была напечатана двадцать одна, а сам он с возникновения этого журнала стал бессменным членом его редколлегии.

Словом, и популярность, и авторитет А. росли как на дрожжах, а после того как он в 1958 году вступил в партию, пошла и карьера. Писательская молва связывала эту карьеру с благоволением С. Михалкова, при котором А., — процитируем Г. Красухина, — будто бы был «как шестерка при пахане, — и денщиком, и заботливой нянькой, и весьма толковым делопроизводителем, недаром держался за Сергея Владимировича обеими руками. Вся его сытая номенклатурная секретарская жизнь держалась на этой связи». Сказано, может быть, слишком сильно, хотя, однако же, небезосновательно. Во всяком случае, едва став в 1965 году первым секретарем Московской писательской организации, С. Михалков тут же и А. позвал к себе руководить секцией детских и юношеских писателей, а возглавив в 1970 году Союз писателей РСФСР, и А. на 19 лет произвел в штатные секретари, поручив ему контроль за всем, что пишется для детей и молодежи.

Репутация у этого «малого», — как тогда говорили, — писательского Союза уже тогда была скверной, националистической и едва не антисемитской, и стоит внимания, что А., подробно рассказывая о своей жизни в автобиографическом романе «Перелистывая годы», почти ни словом не обмолвился о том, как справлялся он с ролью «умного еврея при губернаторе».

Но ведь справлялся же!.. Лишь заметив как-то, что «меня лично антисемитизм ни разу не касался»[54], и навсегда выбрав осмотрительность как норму поведения, ни разу и ни в чем не засветившись как благовидными, так и неблаговидными гражданскими поступками[55]. Возможно, прав Л. Лазарев, и «сверхблагополучный» А., «несмотря на все свои успехи, <…> жил в вечном страхе, он всегда был ниже травы и тише воды, улыбка у него была заискивающей, ходил он словно бы на цыпочках»[56].

А возможно, так казалось лишь со стороны, ибо миром детской литературы, детских изданий и издательств А. правил вполне уверенно: без его санкции ни планы выпуска не верстались, ни решения о переводах на иностранные языки не принимались, ни поощрения не раздавались, и даже статьи критиков о своем творчестве он в подведомственных ему изданиях правил, как заблагорассудится. Удивительно ли, что кто-то из коллег по «детскому цеху» признателен ему, что называется, по гроб жизни, а кто-то — ну, например, Э. Успенский — именно его и С. Михалкова называл «самыми главными негодяями в Союзе писателей», ибо они конкуренции не терпели и будто бы «всё выжигали вокруг себя!»[57]

Растянувшееся на десятилетия положение первого или пусть хотя бы даже только второго детского писателя в Стране Советов дало А. многое. И статусные (обычно вице-президентские) должности в бесчисленных общественных организациях и советах: от Советского комитета защиты мира до Ассоциации деятелей литературы и искусства для детей… И высокие награды: от орденов Ленина, Трудового Красного Знамени до премий — Ленинского комсомола (1970), Государственных РСФСР (1974) и СССР (1978), иных бесчисленно многих…

Так бы и жить. Но на рубеже 1980–1990-х годов все союзы писателей и вся вертикаль литературной власти рухнули, переиздания на какое-то время (и казалось, что навсегда) приостановились, антисемиты, благодаря декретированной свободе слова и собраний, распоясались донельзя. И тут, — процитируем еще раз Г. Красухина, — А. «нашел выход из патовой ситуации», в 1993 году перебравшись, никого о том не оповещая, в Израиль: сначала вроде бы только на месяц, по личному, — как он сам рассказывал, — приглашению И. Рабина, а потом осел и на годы, пока в 2011-м не переселился поближе к дочери в Люксембург.

«Русским Марк Твеном» его, правда, уже не называли, да и писал он уже не столько для подростков, сколько для взрослых читателей. И трудно сказать, имела ли его трагическая и анти-антисемитская «Сага о Певзнерах» заметный успех в Израиле. В России, кажется, все-таки нет, зато, после издательского обморока в первой половине 1990-х, переиздания его давних и уж точно полюбившихся читателям повестей хлынули потоком.

Их читают, о них спорят — не в критике уже, правда, и не на собраниях, а в социальных сетях. И может ли быть лучшей память о писателе, прах которого, как и было предусмотрено завещанием, тихо, без публичной огласки захоронен на московском Кунцевском кладбище, рядом с могилами его родителей?

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Терра — Книжный клуб, 1998; Собр. соч.: В 9 т. М.: Центрполиграф, 2001; Перелистывая годы. М.: Центрполиграф, 2001; Сага о Певзнерах. М.: Corpus, 2012.

Алигер (Зейлигер) Маргарита Иосифовна (1915–1992)

Начало пути ослепительное: сорвавшись в 16-летнем возрасте из Одессы в Москву, А. почти сразу же плотно входит в литературную жизнь столицы — в 1933 году печатает в «Огоньке» свои первые стихи, в 1934–1937-м учится в Литературном (сначала еще Вечернем рабочем) институте, в 1938-м выпускает дебютную книгу «Год рождения» и вступает в Союз писателей, становится секретарем его комсомольской организации, а в январе 1939-го — в одном ряду с модными тогда К. Симоновым и Е. Долматовским — получает орден «Знак Почета».

Вот и пигалица вроде бы, отнюдь не красотка, так что А. Ахматова называла ее «алигерицей», а И. Эренбург сравнивал с «маленькой птичкой», однако же звезда. И любовная биография этой репутации под стать: нашумевшая связь с Я. Смеляковым, короткие романы с А. Фатьяновым, Н. Тихоновым, А. Тарковским, брак с начинающим композитором К. Макаровым-Ракитиным и, уже после его гибели на фронте, страстный союз с А. Фадеевым, тоже, впрочем, недолгий, но ставший, — как скажет позднее А., — «главным событием»[58] ее личной жизни.

А главными событиями литературной биографии стали поэмы — «Зоя», уже менее через полгода после первой публикации (Знамя. 1942. № 11) отмеченная Сталинской премией 2-й степени (март 1943), и «Твоя победа», напечатанная в 9-м номере «Знамени» за 1945 год под одной обложкой с очередными главами фадеевской «Молодой гвардии».

Патетическую «Зою» встретили рукоплесканиями, не смолкавшими до самого конца советской истории. А к «Твоей победе» отнеслись настороженно. И потому что А. «кощунственно», как показалось друзьям, в одном образе объединила мужа, погибшего в первые месяцы войны, со своим недавним любовником А. Фадеевым. И потому что смысловым центром поэмы неожиданно стала главка «Мы — евреи», где «во имя чести племени, гонимого в веках», были прославлены «потомки Маккавеев» — еврейские «мальчики, пропавшие без вести, мальчики, убитые в боях».

За это А. в наступившие вскоре годы истребления безродных космополитов могли бы, конечно, четвертовать. Но обошлось — тем, что поэму с тех пор если изредка и перепечатывали, то без опасных строк, да Н. Грибачев прикрикнул: мол, «поэт, забыв о народе, о Родине, обо всем, что свято для советского человека, копается в своей мелкой душонке!»[59]

Так что и в Союзе писателей, и в партии, куда она вступила в 1942 году, А. осталась и печататься продолжила, представая в глазах современников, — сошлемся на мнение Л. Чуковской, — как «стареющая девочка, старенькая пионерка»[60], с неизжитым задором бросающаяся на поддержку всего, что казалось ей соответствующим курсу партии на восстановление ленинских норм жизни. Во всяком случае, приняла деятельное участие в редколлегии кооперативного сборника «Литературная Москва», а когда Хрущев во время исторического обеда с писателями 19 мая 1957 года напустился на его создателей, единственная попыталась ему возразить, и это, — говорит И. Эренбург, — был «голос маленькой пичуги среди урагана».

Хрущев, по рассказам очевидцев еще и хвативший на этом банкете лишку[61], пришел в неистовство: «Отрыжка капиталистического Запада!.. Не верю таким коммунистам! Вот беспартийному Соболеву верю!.. Пакостите за спиной! О буржуазной демократии мечтаете!..»

И не сразу, совсем не сразу, под напором череды уже писательских собраний, где все безжалостнее разбиралось ее дело, А. все-таки сломалась:

Я как коммунист, принимающий каждый партийный документ как нечто целиком и беспредельно мое личное, непреложное, могу сейчас без всяких обиняков и оговорок, без всякой ложной боязни уронить чувство собственного достоинства, прямо и твердо сказать товарищам, что все правильно, я действительно совершила те ошибки, о которых говорит тов. Хрущев. Я их совершила, я в них упорствовала, но я их поняла и признала продуманно и сознательно, и вы об этом знаете[62].

Так сказано было ею на партийном собрании 1 октября 1957 года, и больше, изуродованная, — как говорит Е. Шварц, — «одиночеством, свирепыми погромами в Союзе писателей»[63], А. уже никогда не вольничала. Писала благонравные лирические стихи и статьи о поэзии, много переводила едва ли не со всех, какие бывают, языков, получала ордена к знаменательным датам, выпустила уже в 1980 году книгу мемуаров «Тропинка во ржи» — вполне содержательную, однако столь оглядчивую и оскопленную, что злые остроумцы тут же назвали ее «тропинкой во лжи»…

Никаких недостойных поступков за А., впрочем, не числится. Но отважных не числится тоже, и в дневниках современников зафиксировано, как последовательно А. отказывалась поставить свою подпись под письмами и протеста против реставрации сталинизма[64], и в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля[65], и в поддержку солженицынского обращения к IV съезду писателей.

Еще одна, — вспомним формулу А. Белинкова, — сдача и гибель советского интеллигента? При желании можно и так, конечно, сказать. По крайней мере, бескомпромиссная Л. Чуковская эту стратегию непротивления злу расценила именно как постыдную капитуляцию, и ее открытое письмо А., ставшее памфлетом «Не казнь, но мысль. Но слово» (1967), разделило фрондирующих интеллигентов на сознательных борцов с режимом и соглашателей, пусть даже вынужденных и не сделавших в своей жизни ничего предосудительного[66].

Однако ведь и жизнь состоит не только из подвигов. Поэтому, — вернемся к сказанным тоже по другому поводу словам Е. Шварца о судьбе А., — «что у нее творится в душе, какие страсти ее терзают, какая тоска — не узнает никто и никогда. <…> И стихи ничего не говорят и не скажут»[67].

Что же до личной жизни поэта, то она омрачена несчастьями: в 1956 году застрелился А. Фадеев, в 1974-м от рака крови умерла ее старшая дочь Татьяна, в 1991-м покончила с собою младшая дочь Маша, в 1990-м ушел из жизни И. Черноуцан, ее муж в последнее десятилетие. И погибла сама А. трагически нелепо: по неосторожности упала в глубокую канаву рядом со своей дачей в подмосковном Мичуринце и не смогла оттуда выбраться.

Е. Евтушенко вспоминал, что Хрущев, будучи уже в отставке, просил его «передать извинения всем писателям, с которыми он был груб, и первой из них — Алигер, с запоздалой прямотой назвав свое поведение „вульгарным и бестактным“»[68].

Извинение действительно опоздало — на жизнь, которая прошла так, как прошла. «Мне рассказали, — записал в дневник критик И. Дедков, — что незадолго до смерти Маргарита Алигер говорила — „я чувствую, что меня нет и будто я не жила“. О чем это она пыталась сказать? О жизни, которая уходила и теперь казалась призрачной? Об ощущениях старости? Я думаю, она пыталась сказать о новом насилии над — не только ее — общей жизнью. Над жизнью ее поколения. И других поколений»[69].

Соч.: Тропинка во ржи: О поэзии и поэтах. М.: Сов. писатель, 1980; Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1984.

Лит.: Огрызко В. Несчетный счет минувших дней // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

Аллилуева (урожд. Сталина-Джугашвили) Светлана Иосифовна (1926–2011)

Больше всего на свете А. мечтала, кажется, прожить жизнь обычной женщины. И это вроде бы получалось. Во всяком случае, она закончила обычную среднюю школу (1943), исторический факультет Московского университета (1949), тогда же вступила в партию и после аспирантуры в Академии общественных наук защитила кандидатскую диссертацию на вполне по тем временам тривиальную тему «Развитие передовых традиций русского реализма в советском романе» (1954)[70]. Что потом? Вела в МГУ семинар со столь же выразительным названием — «Роль народа в послевоенном романе», а перейдя в 1956 году на работу в Институт мировой литературы, занялась (вместе с А. Синявским) составлением хроники 1920–1930-х годов для трехтомной «Истории советской литературы».

В сентябре 1957 года она даже сменила себе паспортную фамилию — с громозвучной Сталиной на материнскую и менее заметную А.

Словом, чтобы все было, как у всех, и, наверное, можно было бы согласиться с А., однажды сказавшей: «Моя жизнь, по существу, совсем не является какой-то эксцентрической выходкой»[71]. Но все вокруг нее ни на минуту не забывали, что Светлана родилась все-таки в Кремле и что ее отцом был не кто-нибудь, а отец народов. И все знали о ее сумасбродной любвеобильности[72], нередко заканчивавшейся драматически. В четырнадцать лет она, пока только платонически, влюбилась в Серго — сына Л. Берия, а в шестнадцать, еще школьницей, завела бурный роман с 38-летним сценаристом (и, как на грех, евреем)[73], лауреатом Сталинской премии А. Каплером: «нас, — как вспоминает А., — потянуло друг к другу неудержимо»[74]. 14 декабря 1942 года фронтовой корреспондент Каплер даже напечатал в «Правде» тайное признание в любви к Светлане, прозрачно зашифровав его в рассказе «Письма лейтенанта Л. из Сталинграда».

Решением секретариата ЦК эта публикация была осуждена, автора рассказа взяли в ночь на 3 марта 1943-го, а наутро Сталин пришел к дочери, собиравшейся в школу, со словами: «Твой Каплер — английский шпион, он арестован!»[75]

Освободили Каплера только 11 июля 1953 года — к тому времени, когда безутешная А. успела уже дважды побывать замужем. Сначала (1944–1948) за А. Морозовым, студентом МГИМО и тоже, кстати сказать, евреем, на что Сталин отреагировал фразой: «Сионисты подбросили и тебе твоего первого муженька»[76]. Затем (1949–1952) — «без особой любви, без особой привязанности, а так, по здравому размышлению…»[77] — за Ю. Ждановым, сыном партийного сановника и кандидатом в сановники. А дальше… Дальше браки, романы, сердечные увлечения пошли чередою, и, судя по всему, отнюдь не филология и литература, а именно они составляли главное содержание ее жизни. А., в частности, попыталась отбить А. Синявского у его жены М. Розановой, познакомилась с Д. Самойловым, и Б. Грибанов вспоминает, как в одно прекрасное утро он в телефонной трубке услышал «хихикающий голос Дезика: — Боря, мы ЕГО трахнули! (Дезик употребил другое слово, более емкое и более принятое в народе). — А я-то тут причем? — возмутился я. — Нет, нет, не спорь, я это сделал от имени нас обоих!»[78]

Связь с Синявским оказалась скоротечной, случайная вроде бы близость с Самойловым перешла в изматывающе долгий роман, но и он закончился ничем[79]. Как ни к чему не привели и попытки А. вести напряженный интеллектуальный диалог по переписке с И. Эренбургом (1957), с В. Солоухиным (1960) — в ней и тут увидели не столько собеседницу, сколько дочь Сталина. Так что «Светлана, по существу, личность трагическая, обреченная всю жизнь нести крест своего происхождения»[80], принимает решение прилюдно исповедоваться: в мае 1962 года проходит обряд крещения в православной церкви, а летом следующего пишет книгу «Двадцать писем к другу», адресуя ее университетскому профессору физики Ф. Волькенштейну, но настаивая, «чтобы каждый, кто будет читать эти письма, считал, что они адресованы к нему»[81].

Слухи о том, что «Св. Сталина написала воспоминания об отце», ползут по Москве, однако, — 16 мая 1965 года помечает в дневнике А. Гладков, — «эту рукопись пока читали немногие и достать ее трудно»[82]. Сама же А. продолжает служить в ИМЛИ, ведет себя более чем законопослушно, и даже известно, что, — процитируем фразу из решения Политбюро ЦК, — зимой 1966 года «на одном из партийных собраний в Институте мировой литературы им. Горького она выступала с резкой критикой Синявского и Даниэля, опубликовавших за границей свои клеветнические книжки»[83].

Неясно поэтому, как сложилась бы ее жизнь дальше, но 19 декабря 1966 года А. вылетает в Индию, чтобы над водами Ганга развеять прах своего скончавшегося в Москве гражданского мужа Браджеша Сингха, а 8 марта 1967 года является в американское посольство в Дели с просьбой о политическом убежище.

Власть попыталась оперативно купировать скандал, уже 13 марта опубликовав заявление ТАСС, где вполне миролюбиво сказано: «Как долго пробудет С. Аллилуева за рубежом — это ее личное дело»[84]. Однако «Двадцать писем к другу» начинают полностью читать по «Свободе», фрагменты книги появляются едва ли не во всех мировых СМИ, ускоренно готовятся отдельные издания как по-русски, так и в переводах… Скандал, словом, разрастается, так что 3 августа Политбюро принимает решение разослать по компартиям особое информационное письмо, отметив в нем и то, что «Аллилуева является слепым орудием в руках пропагандистского аппарата США», и то, что ее

проявившаяся в раннем возрасте психическая неуравновешенность вместе с эгоизмом — стремлением осуществить свои желания любыми средствами — привели позднее к явно патологическим наклонностям, прежде всего сексуального порядка[85].

Уже подготовленный план разослать это письмо еще и по партийным организациям в стране реализован не был, так что советскому населению оставалось удовлетворяться либо слухами, либо перепечатками из тамиздата. Что же касается Запада, то его интерес к кремлевской принцессе очень быстро остыл, и новые книги А. — «Только один год» (1969), «Далекая музыка» (1984), «Книга для внучек» (1991) — прежнего успеха уже не имели.

А. мечется по миру, выходит замуж за английского архитектора У. Питерса, но вскоре и с ним расстается, сохранив за собой, впрочем, имя Ланы Питерс, непоправимо портит отношения со всеми своими четырьмя детьми от разных браков и, разочарованная в так называемом «свободном мире», на неполные два года (1984–1986) даже возвращается в СССР, чтобы, разочаровавшись еще и в нем, вновь уехать в США — уже навсегда.

Умерла она в доме престарелых городка Ричланд, что в штате Висконсин, была кремирована, а где захоронена неизвестно. Ушла, значит, забытой всеми? Да нет, и в желтой прессе о ней пишут по-прежнему, и сериалы о ней снимают. Книги А., впрочем, читают тоже, так как, — сошлемся на мнение А. Твардовского, — в них, может быть, «содержание малое, детское, но в этом же и какой-то невероятный, немыслимый ужас этого кремлевского детства и взаимоотношений с отцом»[86].

Соч.: Двадцать писем к другу. Нью-Йорк, 1968, 1981; То же. М.: Известия, 1990; Книга для внучек: Путешествие на Родину. Нью-Йорк, 1991; То же. М., 1992; Дочь Сталина. Последнее интервью. М.: Алгоритм, 2013; Один год дочери Сталина. М.: Алгоритм, 2014; Далекая музыка дочери Сталина. М.: Алгоритм, 2014; «И не надо встречаться, Дезя» <Письма С. Аллилуевой Д. Самойлову> // Новая газета. 2019. 1 ноября; 20 писем к другу. Последнее интервью дочери Сталина. М.: Родина, 2021.

Лит.: Гругман Р. Светлана Аллилуева. Пять жизней. Ростов-н/Д.: Феникс, 2012.

Амальрик Андрей Алексеевич (1938–1980)

Сын известного историка, А. в 1960 году, естественно, тоже поступил на исторический факультет МГУ, где уже в следующем году ему, — как он вспоминает, — в КГБ «любезно предложили писать общие отчеты о настроении интеллигенции». А. «так же любезно отказался, на чем дело и кончилось»[87].

Эту несговорчивость стоит запомнить. Потому что, подав в 1963-м студенческую курсовую работу, где дерзко разоблачались общепринятые тогда теории о призвании варягов на Русь, А. и тут, — еще одна цитата, — «предпочел быть исключенным из университета и расстаться с надеждой стать историком, но не исправлять ничего в работе, которую я сам считал правильной».

Пошли годы самообразования — он много читал, начал и сам писать, запуская в вольное хождение собственные стихи, абсурдистские пьесы и очерки, стал своим в кругу писателей и художников-нонконформистов, а главное — свободно, и даже бравируя этим, общался с иностранными дипломатами и журналистами. Что, разумеется, взято было на заметку — его опять пробуют вербовать[88], насылают дружинников, вызывают в милицию и на Лубянку, угрожают…

В 1965 году эти угрозы были приведены в действие: 14 мая А. арестовывают, после месяца пребывания в тюрьме осуждают по знаменитому указу о тунеядстве на 2,5 года ссылки и в июне этапируют в село Гурьевка Кривошеевского района Томской области. Пробыл он там, правда, благодаря хлопотам друзей и хорошему адвокату, всего год с небольшим, но ума холодных наблюдений и сердца горестных замет хватило на книгу «Нежеланное путешествие в Сибирь», заведомо неприемлемую для советской цензуры.

Внештатная работа для АПН, куда, — по словам В. Войновича, — «его направили кагэбэшные кураторы, в расчете на исправление»[89], скоро становится невозможной. А. работает почтальоном, а его несговорчивость, о чем уже шла у нас речь, умножается непримиримостью: как по отношению к власти, любое сотрудничество с которой он для себя исключает, так и по отношению к тем, кто, втайне власть порицая, не вступает с нею в открытую борьбу. «Иногда мне кажется, что советская „творческая интеллигенция“, то есть люди, привыкшие думать одно, говорить другое, а делать третье, в целом явление еще более неприятное, чем режим, который ее породил», — сказано в Открытом письме оставшемуся на Западе А. Кузнецову (Дейли телеграф, 24 ноября 1969).

Его место отныне — в диссидентской среде, в которой он, при подчеркнутом сохранении собственной независимости[90], широко использует свои контакты с иностранцами, добровольно взяв на себя обязанности «офицера связи»: становится одним из тех, кто передает за границу «Меморандум» А. Сахарова и иные материалы правозащитников, участвует в подготовке «Хроники текущих событий» и ее распространении, составляет, вместе с П. Литвиновым, сборник о «процессе четырех» (А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, В. Лашковой, А. Добровольского). А главное — 4 июля 1969 года отсылает в Голландию собственный трактат «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», который после издания в декабре Фондом имени Герцена заставляет говорить о себе мир.

И власть свирепеет: арестованного 21 мая 1970 года А. по этапу направляют в Свердловск, где 12 декабря приговаривают к трем годам исправительно-трудовых работ[91]. А дальше… Дальше растянувшаяся еще на четыре с половиной года каторжная одиссея: пересыльные тюрьмы и следственные изоляторы, лагерь на Колыме, обвинение в распространении сведений, порочащих советский строй, в местах лишения свободы, новый, уже в августе 1973 года, приговор к новому трехлетнему сроку, голодовка, которую А., подвергаясь пыточному принудительному кормлению, держал 117 дней, так что вынудил-таки заменить лагерь на ссылку — в той же, впрочем, Магаданской области…

Рассказывая об этом опыте в изданной уже посмертно книге «Записки диссидента», А. вспоминает и о «великодушных» предложениях покинуть СССР по израильской визе. Они повторились и после его возвращения из ссылки в мае 1975 года.

— Долго вы еще будете нас за нос водить?! — сказал мне знакомый еще по Магадану майор КГБ Пустяков. — Мы вам даем месяц на размышление: или делаете заявление с отказом от книг — мы его с вашей статьей опубликуем в «Труде», или подавайте заявление в Израиль — через две недели мы вас выпустим, или… — тут он, разведя руками, посмотрел на меня: третий вариант был ясен и без слов[92].

Эмигрировать А. тем не менее не хотел, и еще год, занятый активной правозащитной деятельностью, прошел, пока он все-таки подал заявление на выезд, ибо, — как сказано в «Записках диссидента», —

кто сопротивляется этой системе в СССР, тот продолжает борьбу с ней и за границей, недобровольный выезд предпочтительнее, чем долгие годы тюрьмы. Кто же вообще хочет разорвать с этой страной, имеет полное право[93].

Четыре года, прожитых на Западе, наполнены у А. неустанной работой: он читает лекции по всему миру, отдельными книгами издает в Амстердаме, а затем в Лондоне свои пьесы, статьи и открытые письма, собирает воедино давние разыскания о роли норманнов в создании древнерусского государства, пишет по новым материалам книгу о Григории Распутине… А эмигрантской среды, верный своим правилам неуступчивости и независимости, чуждается, публично конфликтуя, например, с такой влиятельной в зарубежье фигурой, как редактор «Континента» В. Максимов. Так что и на Сахаровские чтения, которые должны были пройти в Мадриде в ноябре 1980 года, А. не пригласили, да к тому же и испанской визы у него не было. И тогда, — рассказывает В. Белоцерковский, — А. «решил попытаться пересечь границу по какой-нибудь проселочной дороге, на которой нет пограничного поста, и в Мадриде на Слушаниях добиться слова, а в случае неудачи провести свою пресс-конференцию»[94].

И все вроде бы получилось, но, — рассказывает уже Л. Алексеева, —

под Гренадой[95] на узком шоссе <они не заметили> встречного грузовика — может быть, они немножко его задели, ну не так, чтобы была авария… Но у него борт был обшит такими тонкими железными полосками. Видно, эта полоска немножко отставала, и когда ее задели, то она оторвалась и пробила стекло и попала ему в сонную артерию. Если бы она немножечко иначе… И никто в машине не пострадал, машина не пострадала. А он вот так вот на руль склонился и все. <…> Говорили, что КГБ подстроило — этого не может быть, такие вещи нельзя подстроить. Это действительно авария, причем даже не из-за его плохого вождения, а просто такой вот страшный случай[96].

Останки А., погибшего в возрасте всего 42 лет и реабилитированного только в 1991 году, покоятся на русском кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

Соч.: Записки диссидента. М.: Слово/Slovo, 1991; Распутин. М.: Ex Libris, 1992; Норманны и Киевская Русь. М.: Новое лит. обозрение, 2018.

Лит.: Дойков Ю. Андрей Альмарик: Документальная биография (1938–1980). Архангельск, 2019.

Андреев Даниил Леонидович (1906–1959)

Второй сын знаменитого Леонида Андреева и заочный крестник еще более знаменитого Максима Горького[97] был явно рожден для сверхъестественно больших замыслов. Еще ребенком он сочинил огромную эпопею, действие которой разворачивалось в межпланетном пространстве, а поступив после гимназии на учебу в Высший литературно-художественный институт имени Брюсова (1924)[98], взялся за роман «Грешники».

Одно за другим шли и мистические прозрения, когда перед юным А., — как он вспоминал позднее, — бытие открывало вдруг

такой бушующий, ослепляющий, непостижимый мир, охватывающий историческую действительность России в странном единстве с чем-то несоразмерно бóльшим над ней, что много лет я внутренне питался образами и идеями, постепенно наплывавшими оттуда в круг сознания[99].

Надо ли говорить, насколько оскорбительно тусклой в сравнении с этими видениями выглядела послереволюционная проза жизни, где поэту-визионеру приходилось сводить концы с концами сначала на гонорары, которые поступали от все более редких изданий книг его отца, потом на скудную, естественно, зарплату сотрудника заводской многотиражки «Мотор» (1932)[100] или еще более скудные заработки художника-шрифтовика.

Разрыв между «бездною горнего мира и бездною слоев демонических» становится все более удручающим, мечты об «Индии духа», «Святом Граале» и «Небесной России» все настойчивее — и А. о своем духовном опыте безостановочно пишет стихи, поэмы, трактаты, начатки романов, каждое из собственных сочинений понимая как «прорыв космического сознания», а в 1937 году приступает к работе над романом «Странники ночи», задуманным и как «эпопея духа», и как портрет интеллигенции в самые неласковые для нее годы.

За А., надо думать, послеживают, но не трогают: его произведения, если и попадают под всевидящее око, то кажутся до смешного безумными, а образ поведения, вроде привычки всегда и везде, даже по снегу ходить босиком[101], безвредным. И в армию в октябре 1942 года его тоже взяли на общих основаниях как нестроевого, так что, приняв участие в прорыве ленинградской блокады, А. служил и писарем, и в погребальной команде, и санитаром в госпитале, пока уже в 1945-м не был снят с воинского учета как инвалид 2-й группы.

Что дальше? 4 ноября 1945 года женитьба на Алле Ивашевой-Мусатовой, которой суждено будет стать не только спутницей А., но даже его апостолом. И — тот самый роман «Странники ночи», конечно, который, — по свидетельству А. Андреевой, — он «начал писать заново буквально с первых строк…»[102] и который, обогатившись опытом войны и послевоенной действительности, в самом деле стал теперь уже антисоветским.

Поэтому 23 апреля 1947 года за А. пришли. 27 апреля пришли за женой, как придут потом за всеми их родственниками, всеми друзьями, кто не только читал роман, но хотя бы просто слышал о его существовании. И потянулись полтора года следствия — спасибо, что долгого, так как 26 мая власть в приступе милосердия временно отменила смертную казнь[103], и 30 октября 1948 года Особое совещание при МГБ СССР вместо расстрела приговорило А. к 25 годам тюрьмы, а его «подельников» к заключению на срок от 10 до 25 лет в исправительно-трудовых лагерях. Что же касается романа, то он, как и все конфискованные у А. рукописи, был сожжен.

Десять без малого лет во Владимирском централе с разрешением писать и получать не более двух писем в год — срок достаточный для того, чтобы окончательно сойти с ума, но А. заполняет подневольный досуг трудами духа — вчитывается в книги из прекрасной тюремной библиотеки, обсуждает судьбы России с сидящим там же монархистом В. Шульгиным, изучает хинди по переданному ему хинди-русскому словарю, сочиняет вместе с сокамерниками (историком Л. Раковым и физиологом — будущим академиком В. Париным) пародийный сборник биографий вымышленных лиц «Новейший Плутарх». А главное — к нему снова приходят откровения, «поначалу, — как говорит его биограф Б. Романов, — зыбкими снами-грезами, потом все более наполненными снобдениями»[104].

Их, будто под диктовку свыше, нужно только записывать. И, — свидетельствует В. Парин, —

невзирая ни на какие внешние помехи, он каждый день своим четким почерком покрывал волшебными словами добываемые с трудом листки бумаги. Сколько раз эти листки отбирали во время очередных «шмонов» <…>, столько раз ДЛ снова восстанавливал всё по памяти[105].

Массив написанного нарастает горными отрогами: разрозненные стихи и поэмы, трагедийная «Железная мистерия», поэтические циклы, — А. называл их ансамблями, — «Русские октавы» и «Русские боги» и, как вершина всего, эпическая книга «Роза Мира», единственная, наверное, в XX веке попытка объять все сущее собственной космогонией и собственной историософией.

С середины 1953-го сидельцев начинают, однако же, сначала понемножку, а вскоре потоком выпускать из лагерей и тюрем. И лишь у А. участь не меняется. С ходатайством о его скорейшем освобождении к властям обращаются В. Шкловский, К. Чуковский, П. Антокольский, К. Федин, И. Новиков, Т. Хренников, наконец 90-летняя А. Яблочкина. Да и сам А. пишет заявления о реабилитации Г. Маленкову, Н. Булганину, в Главную военную прокуратуру, но вы только посмотрите, что пишет! Что, не убедившись еще в «существовании в нашей стране подлинных гарантированных демократических свобод, я и сейчас не могу встать на позицию полного и безоговорочного принятия советского строя»[106]. И что «пока в Советском Союзе не будет свободы совести, свободы слова и свободы печати, прошу не считать меня полностью советским человеком»[107].

Вот его в «страдалище» (неологизм самого А.) и держат, лишь 23 августа 1956 года сокращают срок до 10 лет и выпускают 23 апреля 1957 года по справке о полном отбытии наказания, а справку о реабилитации выдают только 11 июля того же года.

Жизни — и жизни мучительной, бесправной и бездомной, обремененной тяжкими болезнями — остается совсем немного. Он пытается для заработка переводить какую-то случайную японскую книжку, пытается предложить издателям максимально обескровленный сборник своих пейзажных стихотворений — все впустую. Так что ни одной своей строки А. так и не увидит напечатанной. Зато новые стихи и поэмы пишутся едва ли не до последнего часа. И зато стараниями жены все сохраненные рукописи приведены в порядок и перебелены — вплоть до «Розы Мира», а это, — напоминает его брат Вадим, —

пятьсот страниц убористого машинописного текста, который читать увлекательно и трудно: представьте себе средневекового гностика, пишущего визионерскую книгу на русском языке в XX веке и, вдобавок, во Владимирской тюрьме!

«В другие времена, — продолжим цитату, — Даниил мог бы стать во главе какой-нибудь религиозной секты»[108]. Но времена не другие, а те, которые даны, и прожил их А. то ли, — как думают одни, — пророком, то ли, — как думают другие, — безумцем.

Поэтому и закончить лучше всего коротким эпизодом из воспоминаний А. Андреевой:

Однажды Даниил перечитывал «Розу мира», а я что-то делала по хозяйству, выходила на кухню, потом вошла. Даниил закрыл папку, отложил ее и сказал:

— Нет, не сумасшедший.

Я спросила:

— Что? Что?

— Не сумасшедший написал.

Я обомлела, говорю:

— Ну что ты!

А он отвечает:

— Знаешь, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, кто написал книгу: сумасшедший или нет. Нет, не сумасшедший[109].

Соч.: Роза Мира: Метафилософия истории. М.: Прометей, 1990; То же. М.: Профиздат, 2006; То же. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2013; То же. М.: АСТ, 2018; Собр. соч.: В 4 т. М.: Русский путь, 2006; Стихотворения и поэмы. М.: Эксмо, 2011.

Лит.: Андреева А. Плаванье к Небесной России. М.: Аграф, 2004; Даниил Андреев: pro et contra: Личность и творчество Д. Л. Андреева в оценке публицистов и исследователей. СПб.: Изд-во РХГА, 2010; Романов Б. Вестник, или Жизнь Даниила Андреева. М.: Дизайн, 2011; Штеренберг М. Христианство Розы Мира. М.: Волшебный фонарь, 2015.

Андреева Галина Петровна (1933–2016)

Дочь врагов народа, выпускница Московского педагогического института иностранных языков (1957) А. работала стюардессой-переводчицей на внутренних рейсах (к иностранным маршрутам ее не допускали ввиду политической неблагонадежности), потом, закончив еще и факультет журналистики МГУ (1967), стала редактором. Переводила с английского, французского, испанского, грузинского языков. Писала и собственные стихи, печатая их — изредка, в составе, как правило, коллективных подборок — только с 1993 года, а книгу уже к старости выпустила только одну, да и то маленькую.

Остается предположить, что воли к творческому самоутверждению или, если угодно, творческого тщеславия А. была либо вовсе лишена, либо научилась тщательно его скрывать. Так что и в историю она вошла благодаря не столько своим стихам, очень милым, но абсолютно традиционным по поэтике, сколько тому, что уже в студенческие годы была «счастливой обладательницей собственной жилплощади — угловой комнаты метров семь-восемь с балконом на шестом (последнем) этаже»[110] жилого здания по Большой Бронной, откуда вид открывался и на улицу Горького, и в сторону булгаковского дома. И именно сюда, в «мансарду окнами на запад»[111], вскоре после смерти Сталина стали мало-помалу стекаться вольнодумные студенты иняза, а потом уже и не только иняза, так что, — рассказывает Валентин Хромов, — «к середине 50-х группа разрослась до 20–30 свободных поэтов и независимых интеллектуалов. Нигде не было такого собрания знатоков допушкинской поэзии, библиофилов и полиглотов».

Центральными фигурами этого братства (салона? тусовки? — выбирайте верное слово по вкусу) стали Леонид Чертков, Станислав Красовицкий, Андрей Сергеев, Николай Шатров, сам Хромов, «в компании начинала творческую активность и Наталия Горбаневская»[112]. А

кроме поэтов[113], — продолжим цитировать В. Хромова, — постоянными посетителями «Мансарды» были оригинальные личности, такие как человек с феноменальной музыкальной памятью и безудержный каламбурист Вадим Крюков, как Генрих Штейнберг, будущий академик и директор Института вулканологии. <…> Украшали «верьхи парнасски» (Ломоносов) две замечательные Галки — Галина Васильевна Чиркина, ставшая известным ученым-логопедом, и Галина Владимировна Грудзинская, переводившая Зигмунда Фрейда и Германа Гессе. С алгебраистом Колей Вильямсом любили поговорить о водке и математике, не догадываясь о скрытой в нем склонности к стихам и прозе. <…>

Из художников своими здесь были Игорь Куклес, Александр Харитонов, Дмитрий Плавинский. Какой авангардист не появлялся в нашей «беседке муз»? <…>

В разные времена к Андреевой захаживали почти все неофициальные, неподцензурные авторы. Из лианозовцев чаще других бывал Генрих Сапгир, из ленинградцев — Иосиф Бродский, особенно перед своим отбытием за бугор, из зэков-литераторов Юрий Домбровский. Околачивался вокруг и около Серега Чудаков — как бы достать новые стихи Красовицкого. Бдительно «охранял» «Мансарду» Дима Авалиани — появлялся не только у Андреевой, но и у Стася на 47-м километре, у Заны Плавинской, в «салоне» Корсунского, на всех вечерах с моим участием.

При всем при том, к Андреевой никого не приглашали. Кто пришел — тот пришел. Здесь никогда не было ни громких знаменитостей, ни потенциальных издателей, ни либеральных критиков, ни иностранцев. Зачем они, если в славе никто не нуждался?[114]

Не нуждаться в славе — значит, прежде всего, принципиально не печататься в советских изданиях, не пытаться сделать советскую карьеру, а в идеале и вовсе не иметь ничего общего ни с советской властью, ни с советским социумом. Так, на доказательстве отчаянной идеи, что можно жить в обществе и быть от него свободным, именно здесь, в квартире у А., складывалась этика русского андеграунда. И, — вспоминает А. Сергеев, — «конечно, предположить, что КГБ могло не наблюдать за такой мансардой, как у Галки Андреевой, просто было невозможно. Народу вертелось вокруг много, и, разумеется, мы знали, что количество в этих случаях всегда переходит в стукачество»[115].

В конце 1956 года, уже после венгерских событий, напугавших власть, за мансардовских взялись всерьез: «беседовали, — как свидетельствует Людмила Сергеева, — под протокол — пытались шить им групповое антисоветское дело. Но все держались стойко, никого не предали, группового дела не вышло»[116]. Так что по классической статье 58.10 в мордовские лагеря сроком на пять лет загремел только самый отчаянный и непримиримый Леонид Чертков — он-то, по словам Валентина Хромова, и «был заводилой и генератором творческого собратства, бурлящим родником невероятных по нынешним временам идей».

На этом, собственно, и закончился золотой период «Монмартровской мансарды», которую шутя называли сначала «Клубом поклонников Галины Андреевой», а потом, едва не с подачи ГБ, «группой Черткова»[117]. И хотя встречи в доме на Большой Бронной еще продолжались долгое время, и появлялись на них — вспомним уже процитированный рассказ Валентина Хромова — новые яркие фигуранты, у каждого из ведущих монмартровцев началась собственная, на другие не похожая жизнь.

Сама А., как мы знаем, стала профессиональным редактором и переводчиком.

Соч.: Стихи. М.: ВНИРО, 2006.

Андропов Юрий Владимирович (1914–1984)

В кругу партийной и советской художественной элиты А. слыл интеллектуалом, а то и либералом.

Ну как же: ценил джазовую музыку, коллекционировал живопись, в том числе абстрактную[118], и даже стихи писал, причем, и это отмечалось особо, был скромен и практически никому их не показывал, не претендовал ни на членство в Союзе писателей, ни на Ленинскую или Государственную премии. Что еще? По просьбе дочери, занимавшейся в семинаре у В. Турбина, способствовал устройству М. Бахтина в Москве. Дружил с некоторыми литераторами — например, с Ю. Семеновым, и, — по словам О. Семеновой, дочери писателя, — «это был скорее интеллектуальный флирт просвещенного монарха с творцом»[119]. Да и вообще читал, говорят, много. «Однажды, — свидетельствует В. Сырокомский, — увидев на его письменном столе том со множеством закладок, я спросил, что это за книга. — Плеханов, очень интересные и даже актуальные мысли. Почитайте, не пожалеете… Думаю, в Политбюро не было других поклонников Плеханова»[120].

Поэтому неудивительно, что близкий к нему отставной генерал-майор КГБ В. Кеворков называет А. «человеком одиноким» и утверждает, будто «все в Политбюро его побаивались, видя в нем человека с сильным интеллектом», чуть ли не защищавшего интеллигенцию и, во всяком случае, не желавшего ссориться с нею, ибо именно «она формирует общественное мнение»[121].

Удивительнее другое — то, что и К. Чуковский, в июне 1959 года отдыхавший одновременно с А. в Барвихе, занес в дневник: «Умнейший человек. Любит венгерскую поэзию, с огромным уважением говорит о венгерской культуре. Был послом в Венгрии — во время событий. И от этого болен»[122].

События известно какие. И пусть не лично А. в октябре 1956 года отдавал приказ стрелять по взбунтовавшимся венграм, в подготовке к карательным решениям он участвовал безусловно. Как внес свой немалый вклад и в решения по Чехословакии в августе 1968-го или по Афганистану в декабре 1979-го. И уж точно на его ответственности как председателя КГБ (1967–1982) все, что произошло с отечественным вольнодумием: оно при вступлении А. на должность поднялось до своего пика и его же, в первую очередь, усилиями было частью развеяно, частью беспощадно подавлено. «Он, — со знанием дела говорит А. Н. Яковлев, — постепенно диссидентское движение насыщал своими работниками. Вот на том дело и кончилось»[123]. При А., — тщательно выбирает слова В. Семичастный, его предшественник, — «одних профилактировали, других пытались лечить, а третьих отправляли за границу»[124].

Сказано деликатно, но мы-то знаем, что стояло за этими словами: карательная психиатрия, принуждение к эмиграции и запугивание, да, запугивание, в чем, собственно, «профилактирование» и состояло. Пятое, «идеологическое» управление КГБ, созданное по личной инициативе А. еще 17 июля 1967 года, работало без устали, причем доставалось не только тогдашним «иноагентам», боровшимся за попранные права человека, но и националистам, в том числе русским, пытавшимся оппонировать власти с полусталинистских-полумонархических позиций.

И они, рассчитывавшие на тайную поддержку как раз во власти, были этим, правду сказать, огорошены. Настолько, что пустились в привычные для себя генеалогические разыскания и пришли к самому простому выводу, что всемогущий А. на самом деле, оказывается, Файнштейн. Или, по другой версии, Флекенштейн. Или Либерман. Или греческий еврей Андрополус. В любом случае, разумеется, сионист[125], не случайно окруживший себя консультантами-космополитами (А. Бовин, А. Арбатов, Г. Шахназаров, Ф. Бурлацкий и др.), которые, — как говорит М. Лобанов, — «разлагая государственные устои», готовились «к захвату власти изнутри, в недрах ЦК»[126].

Взгляд, согласно которому А. был русофобом и главным врагом «Русской партии», конечно, варварский, но он дожил до наших дней, отчего Ю. Поляков и сейчас рассказывает, что «генсек Андропов решил наводить порядок в культуре с обуздания „русской литературной партии“, которая страшила его куда больше прозападного диссидентства»[127].

Не всякий варварский взгляд, впрочем, верен, и следов особенной ненависти А. к «руситам», как их тогда называли, в документах не обнаруживается, как не обнаруживается и особенного протежирования «иудейскому крылу, начиная с „Литгазеты“» и вообще пятой колонне «вроде шатровых, юриев любимовых, евтушенок»[128]. Не вполне даже понятно, был ли А. «классическим неосталинистом»[129], «стопроцентным сталинистом»[130], как утверждает А. Н. Яковлев, или, наоборот, «сталинистом не был»[131], как думает Р. Медведев.

Эта недопроявленность позиции как раз и указывает на то, что А., как и его товарищам по Политбюро, были в равной степени чужды, в равной степени опасны, в равной степени враждебны все, кто — справа ли, слева ли, с любой стороны — покушался на основы власти и правящую идеологию. Увы, но тот режим мог существовать только в подмороженном состоянии, только при условии отсутствия не то что какой бы то ни было политической конкуренции, но даже мировоззренческой толерантности.

Полуграмотные соратники А., возможно, пришли к этой (спасительной для себя и режима) мысли интуитивно, тогда как интеллектуал А., опять-таки возможно, с помощью Плеханова или Монтеня и Макиавелли, которых он, — по сведениям Дж. Баррона, — любил перечитать перед сном. Какая, в сущности, разница, если итогом и тех догадок, и этих размышлений был сознательный отказ от оттепельных волюнтаризма и плюрализма и сознательное, с каждым днем все более последовательное ужесточение или, по выражению того времени, «закручивание гаек».

Пятнадцать месяцев, которые были выданы А. на самовластное управление державой, — срок слишком малый, тем более что провел он их по большей части не в Кремле, а в кремлевской клинике. Поэтому судить о том, куда при нем развернулась бы страна, невозможно. Но можно понять, почему в общественном сознании этот палач-интеллектуал так и остался «сфинксом», «человеком-загадкой», вождем, отношение к которому до сих пор не определилось.

Лит.: Медведев Р. Андропов. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей); Семанов С. Председатель КГБ Юрий Андропов. М.: Алгоритм, 2008; Млечин Л. Андропов. М.: Пальмира, 2017.

Аннинский (Иванов-Аннинский) Лев Александрович (1934–2019)

Охотник до рискованно красного словца, А. любил называть себя полукровкой и шутил, что своим появлением на свет он обязан советской власти, потому что только благодаря ей в Москве смогли встретиться его отец, казак из станицы Новоаннинской[132], и мама, еврейка из-под Чернигова.

Так он, русский литератор, и прожил свой век — как связующее звено, «медиатор» или «межеумок», «отпрыск двух „нерусских“ народов: донских казаков[133] и евреев; оба — кочевые, никаких властей не признавали: одни из страха, другие — из гонора…»[134]

Против властей А. не бунтовал, но их сторонился: даже диссертацию так и не написал, в партию не вступил и, хотя всю жизнь проработал в штате, никогда никем не руководил: ни в журнале «Советский Союз» (1956–1957), ни в «Литературной газете» (1957–1960), ни в «Знамени» (1960–1967), ни в Институте конкретных социологических исследований АН СССР (1968–1972), ни в «Литературном обозрении» (1990–1992), ни в «Родине» (с 1992), ни в ставшей истинно родной «Дружбе народов» (1972–1991, 1993–2019), где он «дорос» до титула члена редколлегии[135].

Зато, автор почти тридцати книг и более пяти тысяч статей, А. печатался всюду, куда его приглашали. Был уверен: «Дело действительно не в том, где напечатано, а в том, что написано»[136]. Мог, поддразнивая честную публику, разочек одновременно опубликоваться в «Новом мире» А. Твардовского и в «Октябре» В. Кочетова (1962) или свою статью из прохановской газеты «День» без единой поправки перепечатать в еврейском журнале «Время и мы» (1991).

И только ли озорство это? Или осознанная позиция — и тут, насколько хватает сил и вкуса, чувствовать себя связующим звеном «между либералами и ортодоксами», интернационалистами и националистами? Конечно, — вспоминает А., —

я хотел быть вместе с Лакшиным, Буртиным, Виноградовым и другими авторами журнала «Новый мир». Но они не пустили меня в свою компанию[137], и вскоре я понял причину. Им нужны были бойцы, готовые насмерть стоять за либеральные идеи. А я по характеру никакой не воин. Идти к правым уже мне не хотелось, в итоге навсегда остался между одними и другими. Пограничником. Или, если изволите, пограничной собакой, которая так и не влезла ни в чью конуру[138].

Ничем предосудительным А. никогда не запачкался, но, по его собственным признаниям, помимо либералов, дружил и с В. Кожиновым[139], и с И. Шафаревичем, и со Ст. Куняевым, своим университетским однокашником. В Союз писателей был принят в 1965 году[140] по рекомендациям, полученным от плохо совместимых друг с другом Е. Книпович, А. Макарова и Б. Слуцкого[141]. В марте 1966-го поставил свою фамилию под письмом в защиту А. Синявского, но в дальнейшем от участия в каких-либо коллективных акциях зарекся. «Ходил в литературе, — сказано в автобиографии, — как кошка, сам по себе»[142].

Зато в споры вступал охотно — и совсем не с тем, чтобы непременно победить в эстетических дуэлях или, упаси господи, идеологических распрях. Сама стихия полемики разогревала его мысль, делала ее пластичной и почти всегда провокативной, и собеседников (прежде всего читателей) подталкивала к большей свободе — по крайней мере, ассоциаций. Так и предупреждал: «Лезу между кулаками»[143]. При этом читательской эмпатии нимало не мешали ни эзопов язык, на который А. был большой мастер[144], ни даже небрежно элегантное употребление предписанных начальством казенных формул: мол, «слова — ваши, а порядок слов — мой».

Речь могла идти о чем угодно — например, о Лескове или о литовской фотографии, о романе «Как закалялась сталь» или об экранизациях Льва Толстого, о поэзии Серебряного века или о бардах, — какая, собственно говоря, разница, если соглашаться с ним было отнюдь не обязательно, зато читать всегда интересно. Поэтому его «виртуозные, бесшабашные» статьи, лишенные, — по словам М. Эпштейна, — «того добродетельного занудства, которое проскальзывало даже в писаниях самых либеральных, новомировских критиков»[145], разыскивали и в молдавских «Кодрах», и в петрозаводском «Севере», и в воронежском «Подъеме», а книги, чего с критиками почти не бывает, становились бестселлерами.

Филологии в них, по правде говоря, не много. И современные А. писатели (Ю. Трифонов, скажем) даже, случалось, сердились, что критик, пользуясь техникой «огибания текста», которую он сам же и разработал, навязывает им свои темы и свои выводы. Все так, и А. не раз говорил, что авторские намерения и художественный уровень разбираемых произведений его интересуют меньше, чем «состояние художника»[146], равно как и то, что сегодня «с нами происходит»[147]. И что происходит в его собственной душе, всегда неспокойной, чурающейся априорных истин. Какая к шутам филология, тут с самим собой бы разобраться, и недаром ведь, отвечая однажды на вопрос, для кого он пишет, А. заметил: «…Уткнусь в зеркало».

Но эти разборки с самим собою, вступающие в резонанс с такими же разборками в душах читателей, и есть ведь литература, так что А. со своей «атакой стилем», уступая многим коллегам в летописании литературного процесса, переигрывал всех именно как писатель.

Ближе к XXI веку А., как и многие, признался: «У меня сейчас проблема. Мне стало скучно читать художественную литературу»[148]. Выручал, однако же, профессионализм, так что о новых книгах, в том числе о совершенно необязательных, порой случайных, он писал по-прежнему постоянно. И вообще очень много работал — колонки в самых разных журналах и газетах, циклы телевизионных передач «Серебро и чернь», «Медные трубы», «Засадный полк», «Мальчики державы», «Охота на Льва», преподавание в Московском международном университете и Институте журналистики и литературного творчества, членство в редколлегии Новой российской энциклопедии, в жюри премии «Ясная Поляна».

Получал явно запоздавшие награды — орден «Знак Почета» (1990), премии ТЭФИ (1996, 2004), правительства России (2010, 2015), иные всякие. Но для души и для собственных дочерей составлял многотомное «Родословие», не предназначенное для печати, и посвященную отцовской биографии книгу «Жизнь Иванова» успел даже увидеть изданной (2005).

А «в последний год жизни, — как рассказывает друживший с ним В. Курбатов, — Лев Александрович крестился и ушел, причастившись Святых Тайн. Вернулся домой — в Ивановы»[149].

Соч.: Три еретика: Повести о Писемском, Мельникове-Печерском, Лескове. М.: Книга, 1988; Красный век: В 2 т. М.: Молодая гвардия, 2004; Жизнь Иванова. М.: Вагриус, 2005; Меч мудрости, или Русские плюс… М.: Алгоритм, 2006; Распад ядра: В 2 т. М.: МФЦП, 2009; Рука творца: Значительные явления русской прозы за последние 50 лет, 1961–2011. М.: Известия, 2013; Откровение и сокровение. М.: Интернациональный Союз писателей, 2015.

Лит.: Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 94–115; Эпштейн М. Фехтовальщик // Новая газета. 2019. 8 ноября; Памяти Льва Аннинского // Дружба народов. 2019. № 12; Новиков Вл. Так и надо жить критику // Вопросы литературы. 2021. № 2.

Антокольский Павел Григорьевич (1896–1978)

«Моя жизнь или, точнее, моя карьера была с самого начала печальна и малоудачна», — уже за порогом семидесятилетия записал в дневнике А.[150]

Так ли это? Сын адвоката, помощника присяжного поверенного, он учился в Московском университете тоже на юриста, но жизнь свою мечтал посвятить театру. Однако же Е. Вахтангов, к чьей Студенческой студии в ранней юности прибился А., актером его «не признал». А. попробовал писать для студии пьесы, делать инсценировки, ставить спектакли самостоятельно — и опять без большого успеха, снова «та же вторая роль», для молодого честолюбца едва переносимая. И лишь после многих проб, растянувшихся на долгие годы, стало постепенно ясно, что мечты мечтами, а его призвание в другом — там, где не тебя выбирают, как в театре, а где ты сам, и только ты, отвечаешь и за свой путь, и за свои достижения.

Первые стихи А. появились в печати еще в 1918 году. А в 1922-м вышла уже и книга, за нею следующие: «Запад» (1926), «Третья книга» (1927), «Стихотворения» (1929), «Действующие лица» (1932), «Коммуна 1871» (1933), «Избранные стихи» (1933)… Необыкновенно по своей природе общительный и необыкновенно — для поэта — доброжелательный, «неистощимый в своей энергии, — как скажет о нем Е. Евтушенко, — живчик русской поэтической культуры»[151] А. быстро вошел в писательскую среду, познакомился с В. Брюсовым, еще в годы революции дружил, как он сам вспоминает, с М. Цветаевой, стал замечен другими поэтами и критиками, неизменно указывавшими как на высокий версификационный уровень его стихотворений и драматических поэм, так, впрочем, и на их театральность, даже декоративность и уж точно на их оторванность от злобы дня — политической и литературной. «Я, — подводит А. итоги первому периоду своей биографии, — становился известен, но никак не признан. Даже на I съезде писателей в 1934 году получил гостевой билет»[152].

И здесь, в тридцатые годы, у поэта, озабоченного своим местом в литературном процессе, было два, собственно, пути. Либо, изменяя самому себе и самого себя, переходить в стан ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, либо…

А. выбрал переводы — уже не только с европейских, как прежде, но и с языков народов СССР, много ездил по стране, принимал деятельное участие в неделях, декадах, месячниках многонациональной советской литературы, и это, надо думать, сыграло свою роль в том, что при первой раздаче писателям правительственных наград и он в 1939 году получил орден «Знак Почета».

А дальше война. Работа во фронтовом театре и в армейских газетах. Вступление в партию (1943). Трагическая поэма «Сын» (1943), посвященная памяти младшего лейтенанта Володи Антокольского, погибшего на фронте в 1942 году. Трагическое стихотворение «Лагерь уничтожения» о печально знаменитом Собиборе (1944) и написанный вместе с В. Кавериным очерк о восстании в этом лагере смерти (Знамя. 1945. № 4)[153].

«В годы войны, — вспоминает А., — работал как никогда много». И после войны работал тоже много — писал стихи, переводил, вел поэтический семинар в Литературном институте. И, — продолжим цитату из дневника А., — «казалось бы, передо мной очень широкая дорога, но тут-то и грянули 48–49-й годы…», когда уже ни Сталинская премия, присужденная в 1946 году за поэму «Сын», и ничто другое не могло его спасти от поношения и травли. Вроде бы и не за что было, но вот нашлось же.

Многие высказывания П. Антокольского, — утверждала «Литературная газета» в номере от 12 марта 1949 года, — могут соперничать с «откровениями» акмеистских или имажинистских «манифестов». Это он в 1948 году возглашал, что «поэтам ли говорить о колдовстве поэзии, когда они сами колдуны»; это он сетовал, что у одного из его студентов «нет обнадеживающих ошибок»; это его, наконец, «очень радовало пристрастие» одного из студентов «к сказке, к благодушной импровизации»…

Из Литературного института его, естественно, вычистили, причем на собраниях особенно свирепствовала фронтовичка Ю. Друнина, заклеймившая «поэта-формалиста» и «растлителя творческой молодежи», который незадолго до этого отчислил ее из своего семинара[154]. Тираж уже отпечатанной первой книги А. Тарковского, редактором которой был А., уничтожили еще в 1946-м, а ему самому годы потребовались, чтобы восстановить и творческую форму, и репутацию.

Миновало, однако же, и это. Поэму «В переулке за Арбатом» (Новый мир. 1954. № 11) нормативная критика еще поклевала, но положение А. в роли одного из мастеров старшего поколения упрочилось уже навсегда. И он сам, понимая себя как поэта-коммуниста, вроде бы стремился вести себя по-советски: подписал коллективное письмо с осуждением венгерских контрреволюционеров в ноябре 1956 года[155], признал на писательском пленуме в мае 1957-го «идейные шатания у некоторых элементов из кругов нашей интеллигенции»[156], согласился даже уговорить Б. Пастернака, чтобы тот забрал свой роман у итальянских издателей…[157]

Но с души у него явно воротило. Что видно и по многим стихам, тогда написанным, хотя увидевшим свет после его смерти, и по его гражданскому поведению. Бойцом-антисоветчиком А. отнюдь не был, но в 1957 году письмом в «Литературную газету» он заступился за М. Цветаеву, чье наследие в очередной раз подвергли заушательской критике. В декабре 1962-го в споре с могущественным тогда А. Прокофьевым защитил творческий поиск В. Аксенова, А. Вознесенского, Б. Окуджавы и, конечно же, обожаемой им Б. Ахмадулиной[158]. В марте 1966-го поставил свое имя под «Письмом 62-х» в поддержку А. Синявского и Ю. Даниэля[159]. В мае 1967-го поддержал солженицынский протест против всесилия цензуры, так что и сам А. Солженицын особо отметил «пущенное в Самиздат письмо Павла Антокольского Демичеву — хотя всё ещё в рамках партийной терминологии, но с пробивами честного сердца»[160]. А весной 1968-го, вновь оказавшись среди «подписантов», схлопотал и строгий партийный выговор…

Перечитывая дневники А., видишь, что эти «пробивы честного сердца» давались ему — человеку не самого храброго десятка и, уж повторимся, отнюдь не бойцу — совсем не просто. Он для другого был создан — влюбляться в таланты, поощрять их, ими восхищаться, и нам не забыть ни того, как в 1960–1970-е годы клубились молодые поэты вокруг А., ни того, что именно он дал рекомендации в Союз писателей Б. Слуцкому, Б. Окуджаве, И. Волгину, был редактором первой книги Б. Ахмадулиной «Струна».

«Он, — процитируем Д. Самойлова, — родился поэтом, и всегда для него это было самое главное. Сильнее напастей и бед, потерь и утрат»[161]. И его любили, ему посвящали стихи — от Д. Самойлова («Удобная, теплая шкура старик. / А что там внутри, в старике? / Вояка, лукавец, болтун, озорник / Запрятан в его парике») до Я. Смелякова («Здравствуй, Павел Григорьич, / Древнерусский еврей. <…> Здравствуй, дядька наш милый, / Дорогой человек»).

Очевидцы рассказывают, как, благодаря собравшихся на его юбилейный вечер в 1976 году, А. сказал: «Мне многие сегодня говорили о своей любви. А за что меня не любить? Я прожил восемьдесят лет. Я писал хорошие стихи. Я никому не сделал ничего плохого»[162].

И сказать так в ХX веке могли бы далеко не все.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1971–1973; Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1982 (Библиотека поэта. Большая серия); Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1986; Дневник 1964–1968. СПб.: Пушкинский фонд, 2002; Далеко это было где-то…: Стихи, пьесы, автобиографическая повесть. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2010.

Лит.: Левин Л. Четыре жизни: Хроника дней и трудов П. Антокольского. М., 1969.

Антонов Сергей Петрович (1915–1995)

Выпускник Ленинградского автодорожного института, в годы советско-финской и Великой Отечественной войны служивший в инженерно-строительных частях, А., как и многие, начинал со стихов. Однако — по совету, как рассказывают, А. Ахматовой — быстро переключился на прозу — и почти тотчас успех: уже дебютный сборник его рассказов «По дорогам идут машины» получил Сталинскую премию (1951).

Третьей, правда, степени, в чем нельзя теперь не увидеть метафору всей дальнейшей литературной жизни А.: вроде и был он всегда на хорошем счету, но исключительно как бы в третьем или, в лучшем случае, во втором ряду советских писателей. В правление СП СССР его, начиная с 1954 года, разумеется, неизменно избирали, наградами не обходили. И книги издавались бесперебойно, и критика к ним благоволила, отмечая то внимание А. к морально-нравственным, как тогда выражались, проблемам сельских жителей, то деликатный психологизм, то мягкий, незаемный юмор. Шли и экранизации — «Поддубенские частушки» (1957), «Дело было в Пенькове» (1958), «Люди на мосту» (1960), «Аленка» (1961), «Порожний рейс» (1963), «Знойный июль» (1965) — не шедевры, конечно, но тоже вполне себе симпатичные ленты, дававшие неплохие сборы. По мотивам антоновских рассказов написал свою первую оперу «Не только любовь» (1961) входивший в славу Р. Щедрин, да и шоколад «Аленка», как поговаривали, получил свое название по имени не только дочери космонавта В. Терешковой, но и героини популярной повести А.

И тем не менее своим современникам он всегда и во всем уступал — «автоматчикам партии» в громокипящем пафосе и эпической масштабности, Ф. Абрамову или В. Тендрякову в проблемности и социальном критицизме, Ю. Казакову в стилевой пластичности и акварельном лиризме. Не отличался А. и гражданской активностью: фрондеров, как позднее диссидентов, осмотрительно сторонился, хотя и не обличал их публично — по крайней мере, по собственной инициативе. Однако же от ответственных партийных поручений он как писатель-коммунист тоже не уклонялся, — так, на собрании в Доме кино 31 октября 1958 года назвав Б. Пастернака «марионеткой» и «петрушкой», потребовал, в согласии с другими ораторами, его исключения из числа советских граждан[163]. А к февралю 1966 года (в одной почему-то странной компании с А. Барто, С. Михалковым, Б. Сучковым и А. Корнейчуком) подготовил — опять же наверняка не по своей воле — экспертное заключение, дававшее прокуратуре основания для привлечения А. Синявского и Ю. Даниэля к уголовной ответственности[164].

Но — вот на что стоит обратить внимание — оба эти поступка на его репутации не сказались никак. Как уже в мае 1967 года незамеченным осталось и письмо «с резким упором против цензуры»[165], которое А., поддерживая А. Солженицына, направил в президиум IV съезда писателей. А между тем это письмо А. уж точно никто не заказывал, и, можно предположить, счет к цензуре даже у него, литератора умеренного и оглядчивого, накопился собственный. Во всяком случае, кроме повести «Царский двугривенный» (1969), его новые художественные произведения в течение длительного времени почти не появлялись в печати. Работал как сценарист в кино, выпускал книги о ремесле прозы — «Письма о рассказе» (1964), «Я читаю рассказ» (1973), «От первого лица: Рассказы о писателях, книгах и словах» (1973), «Слово: Из бесед с молодыми писателями» (1974), — а заветное, задушевное писал в стол.

Чтобы, вынув из него в годы гласности давно написанные повести «Васька» (Юность. 1987. № 3–4), «Овраги» (Дружба народов. 1988. № 1–2), вновь обратить на себя внимание и критики, и читателей. Ненадолго, правда, поскольку по востребованной тогда обличительной ярости и эти книги, честно, но негромко рассказывавшие о молодежи двадцатых-тридцатых годов, тут же проиграли сопоставление с перестроечными бестселлерами.

Сейчас они не переиздаются. И давние, 1950-х еще годов, симпатичные лирические повести тоже почти всеми забыты. Что вряд ли справедливо, но в общем-то, увы, понятно.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1983; Овраги. Васька: Повести. М.: Известия, 1989 (Б-ка «Дружбы народов»); Свалка: Повесть // Дружба народов. 1996. № 4; Дело было в Пенькове. М.: Вече, 2014.

Анчаров Михаил Леонидович (1923–1990)

Биографы предполагают, что А. родом из евреев-кантонистов, однако сам он своей национальности никакого значения не придавал, мог разве лишь в шутку назвать себя «дворняжкой» — плодом самых разных кровей и генов. Надо думать, в его детстве это особого значения и не имело: школа, музыкальная школа и профсоюзная изостудия, в 1940 году поступление в Архитектурный институт.

Архитектором ему, однако же, стать не удалось, как не удалось и повоевать против немцев: уже в июле 1941-го райвоенкомат направил его изучать китайский язык в Военный институт иностранных языков Красной Армии. Вуз, что и говорить, элитный, особенный, поэтому по его окончании (декабрь 1944) дебютировать в роли военного переводчика младшему лейтенанту А. предстояло в СМЕРШе на Дальнем Востоке, где он, — как иногда рассказывают, — даже принял участие в пленении последнего китайского императора Пу И.

Столь заманчивую вроде бы профессию переводчика с дефицитного тогда языка А., впрочем, оставил сразу же после демобилизации в 1947-м. Несколько месяцев помыкался и в 1948 году поступил на художественный факультет ВГИКа, откуда через месяц перевелся в Суриковский институт. Там стал членом ВКП(б) (1950), получил диплом по специальности «Станковая живопись» (1954) и в следующем году опять засобирался на учебу — теперь вот на курсы киносценаристов при ВГИКе (1955–1958).

Разбросанность? Вероятно, особенно если учесть, что уже в 1952 году А. «внезапно для самого себя»[166] написал стихотворную трагедию о Леонардо да Винчи, а в 1955-м такую же трагедию о Франсуа Вийоне, но вместе с тем и понятная для личностей ренессансного типа попытка, не выбирая главного, реализовать свои таланты сразу в нескольких сферах. С живописью у А., хотя и у нее есть поклонники, как-то, скажем прямо, не срослось. Идеи относительно разного рода чудо-изобретений и физиологии художественного творчества, которые он еще студентом направлял в журналы и в Академию наук, были сочтены завиральными. А вот с кинематографом, особенно поначалу, все вроде сложилось как надо: уже в 1956 году он в соавторстве с С. Вонсевером опубликовал сценарий «Баллада о счастливой любви» в журнале «Искусство кино» (№ 6), в октябре того же года был принят на работу референтом-сценаристом, а там пошли и снятые по его сценариям фильмы: «Мой младший брат» по роману В. Аксенова «Звездный билет» (1962), «Аппассионата» о том, как Ленин спорил с Г. Уэллсом и успокаивал себе душу Бетховеном (1963), «Иду искать!», где в образе главного героя легко угадывался засекреченный тогда конструктор С. П. Королев (1966),

И пусть почти все сценарии пока в соавторстве, но киноуспехи можно было развивать, однако А. на несколько лет бросает сценарный промысел и уходит в прозу: рассказы в «Смене» (1964. № 5, 11), повесть «Золотой дождь» в «Москве» (1965. № 5), роман «Теория невероятности» в «Юности» (1965. № 8–9), повесть «Сода-солнце» в альманахе «Фантастика-65». Критика отнеслась к ним без большого воодушевления, зато молодежь была в восторге[167]. Еще и потому, быть может, что как раз в это время А. оказался на пике известности как одна из ключевых фигур вошедшей в моду авторской песни.

Об истории этого оттепельного феномена, когда едва ли не вся страна вдруг запела под гитару, написаны десятки исследований, и в каждом из них А. называется даже не родителем, а прародителем жанра. И действительно, первые песни он в конце 1930-х написал еще школьником — сначала на слова А. Грина, Б. Корнилова, В. Инбер, а после 1941 года уже и на собственные.

Так бы они, исполнявшиеся исключительно в узком дружеском кругу, наверное, и остались сугубо невинным увлечением, но в 1960-е — благодаря Б. Окуджаве, Ю. Визбору, А. Галичу, А. Городницкому, Н. Матвеевой, потом В. Высоцкому — круг фанатов авторской песни необыкновенно расширился, и баллады А. тоже пришлись кстати. С энтузиастами клубов самодеятельной песни он, впрочем, не сблизился и от зрелых мастеров держался в стороне, но охотно выступал в кафе и клубах, в январе 1966 года принял участие в записанной «Неделей» беседе бардов за круглым столом (№ 1), которая, собственно, и легализовала авторскую песню в публичном пространстве, а 5 апреля того же года пел на знаменитом сборном концерте «Так начинается песня» в Политехническом музее.

Счастливцем в эти годы он не был. Мучительная любовь с эксцентричной Джоей Афиногеновой разрешилась громкими скандалами, разрывом и скорой смертью Джои. Да к тому же в литераторской среде за А. все десятилетия шлейфом тянулся позорный, хотя до сих пор не подтвержденный слух о том, что он еще в 1958 году будто бы донес в КГБ на своих товарищей-вгиковцев, и их судьбы были порушены.

Те, кто перекладывал его песни на свои гитары, ничего этого, к счастью, не знали. Так что триумф нарастал, но А. в 1968 году внезапно все бросил, то есть новые песни перестал писать, а уже легендарные старые исполнять.

Метания между жанрами кончились, лета стали клонить к прозе, к драматургии, и жизнь А. вышла на плато. 27 декабря 1966 года его приняли в Союз писателей, по «Теории невероятности» поставили спектакль в московском Ермоловском театре, в журнале «Москва» (1967. № 5) напечатали повесть «Этот синий апрель», в солидном «Новом мире» роман «Самшитовый лес» (1979. № 9–10), в легкомысленном «Студенческом меридиане» повести «Страстной бульвар» (1978. № 1), «Прыгай, старик, прыгай!», «Роль» (1985. № 1–2), романы «Дорога через хаос», «Как птица Гаруда» (1986. № 1–6). И с книгами все в порядке, и с их переводами на болгарский, немецкий, румынский, чешский языки, а сценарии многосерийных телеспектаклей «День за днем» (1971–1972), «В одном микрорайоне» (1976), телефильма «Москва. Чистые Пруды» (1979) принесли их автору если не славу, то заметные деньги.

Почти в каждую из этих работ — и прозаических, и телевизионных — инсталлированы песни, и некоторые из них (например, «Стою на полустаночке…») становятся эстрадными шлягерами, а давние выходят на грампластинках, включаются в бесчисленные песенники.

И здесь уж как считать — либо признать судьбу А. образцово успешной, либо смириться с мыслью, что художника ренессансного масштаба из А. при всех его многообразных дарованиях все-таки не получилось. Д. Тевекелян, много лет с ним дружившая, сказала в одном из интервью: «Он очень много нового сделал, Миша, в литературе, на самом деле, если говорить по-серьезному. И ничто из этого не прозвучало и не заставило к нему относиться как к крупному писателю»[168].

Прах А., вместе с прахом его родителей, покоится на Новом Донском кладбище в Москве (колумбарий № 17, секция № 10, 2-й ряд). И фанаты А. действуют по-прежнему: проводят конференции, выпускают его книги и магнитоальбомы, пишут о нем статьи и книги. Так что забытым А. не назовешь, хотя… Спроси у подавляющего большинства сегодняшних читателей: имя, конечно, знают твердо, но содержание и смысл его книг, сценариев, пьес и песен помнят уже совсем не твердо.

А ведь «Анчаров, — как сказано одним из его биографов, — был квинтэссенцией „оттепели“ 1960-х, ее крайним радикально-романтическим крылом»[169].

Соч.: Звук шагов: Стихи и повесть. М.: Останкино, 1992; Ни о чем судьбу не молю. М.: Вагант-Москва, 1999; Сочинения: Песни. Стихотворения. Интервью. Роман. М.: Локид-Пресс, 2001; Избр. произведения: В 2 т. М.: Арда, 2007; Собр. соч.: В 5 т. М.: Престиж-Бук, 2019–2021.

Лит.: Ревич Ю., Юровский В. Михаил Анчаров: Писатель, бард, художник, драматург. М.: Книма, 2018; Березин В. Жизнь красивого человека [Рец.] // Rara Avis: Открытая критика. 2018. 18 июля. https://www.rara-rara.ru/menu-texts/zhizn_krasivogo_cheloveka.

Апт Соломон Константинович (1921–2010)

Жизнь А. сложилась в общем-то счастливо. Стопроцентный еврей, он, казалось бы, должен был пострадать в годы гонения на безродных космополитов. Так ведь нет же: закончил классическое отделение филфака МГУ (1947), даже защитил без проблем кандидатскую диссертацию о Ювенале (1950).

На этом везение, впрочем, закончилось: с сомнительной анкетой на работу не брали никуда, приходилось перебиваться случайными заработками, прежде чем осенью 1953 года все-таки устроиться преподавателем латыни в Орехово-Зуевский пединститут. Но тут, слава Богу, пошли уже переводы с древнегреческого, и, — рассказывает А., — он в «в 35 лет оставил место доцента и стал человеком свободной профессии, переводчиком»[170]. К Феогниду, которого он перелагал на русский язык еще в университете, к Аристофану (1954), к античным географам, зоологам и травникам прибавились немецкие классики, и первым из них стал Т. Манн, чью новеллу «Тристан» А. перевел для гослитиздатовского сборника 1955 года.

За жизнь, оказавшуюся долгой, случалось, конечно, А. и редактировать переводы своих предшественников, и создавать новые версии текстов, уже существовавших на русском языке. Но более всего он хотел не «перепереводить», состязаясь с другими признанными (либо непризнанными) мастерами, а открывать то, что отечественному читателю было пока еще неведомо. «Мир Апта», — воспользуемся формулой С. Бочарова[171], — расширялся с каждым годом, и на его «античную полку» со временем легли все сохранившиеся трагедии Эсхила, «Ипполит» и «Медея» Еврипида, «Царь Эдип» и «Электра» Софокла, «Брюзга» Менандра, «Пир» Платона, стихи Катулла, а немецкую литературу уже к рубежу 1950–1960 годов представили пьесы «Мамаша Кураж и ее дети» (1956), «Кавказский меловой круг» (1956) и «Трехгрошовая опера» (1957) Б. Брехта, пьеса «Возчик Геншель» Г. Гауптмана (1959), роман «Лисы в винограднике» Л. Фейхтвангера (1959; совместно с Б. Ароном). И, конечно, Т. Манн, для десятитомника которого А. перевел романы «Избранник» и (в соавторстве с Н. Ман) «Доктор Фаустус» (1960).

Настало время — глаза боятся, руки делают — подступиться и к самому титаническому своему труду — переложению тетралогии Т. Манна «Иосиф и его братья». Это был вызов, требовавший, помимо профессионального мастерства, еще и исключительной осведомленности в библеистике, и исключительной художественной интуиции — так, по признанию А., лишь переведя первый том, он сумел наконец-то поймать верную интонацию, и все пришлось переделывать заново.

Работа над «Иосифом» заняла семь лет, а в промежутках были и другие, не такие объемные, но не менее трудные. Одна из них в судьбе А. стала счастливой, а в жизни отечественной культуры знаковой — переведя по заказу редакции «Иностранной литературы» рассказы «Превращение», «В исправительной колонии» и короткие новеллы Ф. Кафки (1964. № 1), именно А. открыл русскому читателю «некоронованного, — по словам Т. Манна, — короля немецкой прозы».

И этот журнальный номер, и прорвавшийся год спустя сквозь цензуру однотомник Ф. Кафки явились, что называется, событиями не только в литературной, но и в общественной жизни страны. Как и выход в 1968 году отдельным изданием книги «Иосиф и его братья»: «пятидесятитысячный тираж двухтомного романа, — вспоминает А., — в несколько дней был раскуплен», и, хотя официальная печать предпочла о нем промолчать, «вся образованная молодежь тогда его прочитала»[172].

Этого было достаточно, чтобы А. окончательно укрепился в мысли: для успеха перевода

прежде всего, нужно быть восхищенным этой книгой и этим автором. Если такого восхищения нет, то браться за работу, в общем, скучно. Во-вторых, должна быть еще чисто переводческая задача — игра мотивами, выбор лексики. Мне не хочется углубляться в эти технические подробности, но фактура письма должна быть каким-то вызовом для тебя, чтобы не было очевидно, как это передать по-русски[173].

Так он в дальнейшем и работал: из стародавней литературы выбрал для перевода «Крошку Цахеса» Гофмана и сказки Гауфа, но по преимуществу обращался к тому, «что пишут о нашем времени зарубежные писатели, и это было тем интереснее, чем закрытее была наша страна, и чем труднее был доступ к этим книгам, и чем меньше людей могли прочитать их в подлиннике» — или, в другой его формулировке, он хотел «познакомить читателя с другими способами писать, кроме заказного советского письма»[174].

«Игра в бисер» и «Степной волк» Г. Гессе, «Назову себя Гантенбайн» М. Фриша, «Человек без свойств» Р. Музиля, «Ослепление» Э. Канетти, новеллы Ф. Дюренматта — вот что в 1970–1980 годы стало, — по словам Г. Дашевского, — «главным чтением и для слушателей Аверинцева, и для слушателей „Аквариума“»[175]. Им же, молодым интеллектуалам, адресованы биография Т. Манна для серии «ЖЗЛ» (1972), сборник аналитических статей «Над страницами Томаса Манна» (1980), воспоминания об университетской кафедре классической филологии, В. Пановой и Б. Слуцком.

Того же, что называется общественной жизнью, А. принципиально сторонился. Никогда никуда не был избран, на трибуны не всходил, ничего не подписывал, и если его жена — прекрасный критик и литературовед Е. Старикова — поставила свою фамилию под обращением к IV съезду писателей с протестом против цензуры (1967), то А. и тут воздержался. Полагал, надо думать, что его гражданский долг — не бороться с властью, а каждое божье утро садиться за стол — и «минимум — 3 страницы в день»[176] высококачественного текста. Наверное, и в самом деле «это было своего рода бегство от неприглядной действительности сталинской эпохи к тем вершинам духа, где страшное и смешное выступают, так сказать, в чистом виде»[177].

Любопытно, что А. даже не сожалел, что не был представлен обожаемому Т. Манну, а с Г. Гессе или Г. Грассом просто отказался знакомиться:

Человеческий контакт, в данном случае, не нужен. Нужно то, что вышло из-под его пера, нужно знать как можно лучше, полнее и понимать весь контекст его творчества, его жизни. Но личное знакомство… нет, мне это не нужно[178].

Так в трудах, изредка перемежаемых недолгими выездами в Европу, и прошли зрелые годы А. «Он, — вспоминает Е. Старикова, — считал биографию свою неинтересной, происхождение слишком обыкновенным, склонности к исповедям не имел»[179]. Однако германоязычный мир под старость осыпал его почестями: почетный доктор Кельнского университета (1989), член-корреспондент Германской академии литературы и языка (1995), премия имени Г. Гессе (ФРГ, 1982), австрийская Государственная премия (1986) и (1986) и австрийский почетный знак «За науку и искусство» 1-го класса (2001), российско-германская премия имени Александра Меня (2006). Награды на родине были скромнее: разве лишь премия имени В. Жуковского, и та назначенная Немецким союзом промышленников в России (2000), да журнальные премии «Знамени» (1995), «Иностранной литературы» и «Вестника Европы».

Но в наградах ли дело? Если каждый из нас может повторить то, что академик М. Гаспаров сказал в письме А. от 29 июля 1986 года: «Вашу собственную деятельность, и в переводах, и в комментариях (Ваши книги о Манне) я считаю культурным подвигом, преклоняюсь перед ней…»[180].

Лит.: Азадовский К. Переводчик и его время // Вопросы литературы, 2001. № 3; С. Апт о себе и других. Другие — о С. Апте. М.: Языки славянской культуры, 2011.

Арбузов Алексей Николаевич (1908–1986)

О своей начальной поре А. почти никогда не писал. А, наверное, стоило бы: оставленный и отцом, и матерью 11-летний отпрыск старинного дворянского рода не получил даже гимназического образования и в тяжкие революционные годы оказался на улице. «Как звереныш, — с его слов рассказывает В. Каверин, — бродил из дома в дом и питался чем попало. Четырнадцати лет он пристал к какой-то бродячей труппе и ездил с ними, помогал кому-то одеваться и переодеваться. У него было детство, которое он проклинал»[181].

Спас театр — и навсегда покорившие подростка шиллеровские «Разбойники», случайно увиденные в постановке питерского БДТ[182], и Мариинка, где он статистом впервые вышел на сцену, и Передвижной театр П. Гайдебурова, где А. дали настоящие роли. Уже в двадцать лет, впрочем, он вместе с друзьями организовал Цех экспериментальной драмы, а в двадцать два, взявшись за агитационные обозрения для Театра Пролеткульта, окончательно сменил актерство на ремесло драматурга.

Пьеса «Класс» (1930), хоть и была поставлена ленинградским Красным театром, не принесла автору, по правде говоря, ни славы, ни денег, а вот за конъюнктурный водевиль «Шестеро любимых» о прекраснодушной барышне-трактористке (1934) схватились и 1-й Колхозный театр, и театральные коллективы по всей стране. Что ж, практика — критерий истины, и молодой драматург отлично усвоил, что в эпоху социальной экзальтации, предписанной сверху и подхваченной снизу, для успеха нужна не пресловутая правда жизни, с которой еще намаешься, а сценическая мечта о ней, волшебная сказка или — можно и так сказать — романтическая песня в мизансценах и диалогах.

Так оно у А. и пошло: «Дальняя дорога» (1936) — о строителях метрополитена, «Таня» (1939) — о женщине, что из комнатного уюта вырывается на простор эмансипации по-советски, «Домик на окраине» (1943) — парафраз «Трех сестер» в годы войны, «Бессмертный» (1943) — понятное дело, о героях Великой Отечественной, «Встреча с юностью» (1947) — о мичуринской «чудо-науке», «Европейская хроника» (1952) — о послевоенной борьбе за мир сталинских идеологов и западных «полезных идиотов».

Не исключением стал и кем только не воспетый «Город на заре» — история строительства Комсомольска-на-Амуре, под руководством А. на паях написанная участниками его Московской театральной студии, за три месяца до войны поставленная В. Плучеком и тогда же расхваленная в «Правде» К. Паустовским.

В 1957 году, отстранив и тем самым обидев былых соавторов, А. подготовил новую версию «Города на заре» для Вахтанговского театра, и М. Ульянов, игравший в спектакле, счел нужным напомнить: «Это ведь был не столько рассказ о комсомольцах 30-х годов, сколько песня о них. Имевшая мало общего с тем, как они жили на самом деле, жестоко выброшенные в тайгу».

Всё так, и с не менее знаменитой «Иркутской историей» об одной из великих строек коммунизма (1959) тоже так. Однако не раздражающая своей избыточностью, можно даже сказать уместная в те годы конъюнктурность неразъемно срослась с драматургическим мастерством А. Да и то надо принять во внимание, что арбузовские спектакли ставили лучшие режиссеры в лучших театрах (А. Лобанов в Театре Революции, М. Кнебель в Ермоловском, Н. Охлопков в Театре имени Маяковского, А. Попов в Театре Советской Армии, Р. и Е. Симоновы в Вахтанговском, Г. Товстоногов в БДТ, годы спустя А. Эфрос в Ленкоме и Театре на Малой Бронной), а ведущие роли исполняли ведущие актеры и актрисы: одна только М. Бабанова более тысячи раз выходила на сцену в образе арбузовской Тани, а с нею в артистическом блеске соревновались А. Фрейндлих, Т. Самойлова и О. Яковлева, десятки «прим» в других театрах страны.

Удивительно ли, что среди драматургов предоттепельной и оттепельной поры А. воспринимался как безоговорочно первый по профессии, а спектакли по его пьесам, как шутили, не ставились разве лишь на Северном полюсе: одна только «Иркутская история» в сезоне 1960–1961 года была сыграна более 9000 раз. Отличное положение — секретарь правления Московской писательской организации, руководитель столичного объединения драматургов и студии молодых драматургов Москвы. Частые выезды в любую, какую пожелаешь, заграницу. Полный достаток, и можно себе представить, как барственно он, всегда дорого и щеголевато одетый, смотрелся рядом с подчеркнуто скромным В. Розовым и уж тем более затрапезными А. Володиным и А. Вампиловым.

«Теперь жизнь моя течет ровно и спокойно, — исповедовался А. в одной из автобиографий. — И если бы не сердечные болезни — чего бы еще желать?»[183] Однако шли годы относительной свободы, и «артиста в силе», начиная с психологической драмы «Годы странствий» (1954), постепенно стали тяготить и погоня за актуальностью, и наигранный оптимизм. Душа влекла… нет, не к критике власти и не к насмешкам над ее идеологией, не к пресловутой — еще раз повторимся — правде жизни. Я. Варшавский вспоминает, как А. даже рассердился на одного из коллег: «Дурак, хочет доказать, что люди — дерьмо. Скажи, какая оригинальная мысль! Ты докажи, что жизнь все равно прекрасна и удивительна, тогда ты — драматург»[184].

Это позиция, и драматургия А. последних десятилетий вызывающе аполитична и вызывающе ориентирована все на ту же сказку, но только с ампутированным социальным нервом. Все происходящее, не задевая политики, происходит теперь исключительно в душах героев и их взаимоотношениях, причем так, чтобы, — говорит С. Алешин, — «мечта сбывалась, зло наказывалось, а добродетель вознаграждалась»[185]. В его мире, — подтверждает А. Шапиро, — «обитали трогательные, нежные, чудаковатые люди, занятые поиском себя и душевной гармонии. В счастье печальные, в несчастье просветленные», а вот «подлецов, двурушников, негодяев А. игнорировал, с ними ему было неинтересно»[186].

И поразительно: именно этот «сон золотой», эти полумелодрамы-полупритчи оказались на Западе более востребованными, чем пьесы любых других советских драматургов: шли и на британских, и на американских, и на скандинавских, и на французских, и на австралийских сценах. У нас они — «Мой бедный Марат» (1964), «Ночная исповедь» (1967), «Счастливые дни несчастливого человека» (1968), «Мое загляденье» (1968), «Сказки Старого Арбата» (1970), «В этом милом старом доме» (1972), «Старомодная комедия» (1975), «Жестокие игры» (1978) — тоже, конечно, шли, пользовались успехом у зрителей, и Государственная премия СССР «за пьесы последних лет» (1980) вполне заслужена. Однако, — деликатно замечает Л. Хейфец, — «многие перестали понимать его» и «на сценах наших театров что-то не очень получалось. Арбузов как бы переместился от нас куда-то за океан, за океаны…»[187]

Сейчас театры к наследию А. возвращаются все чаще. Есть, видимо, в наше турбулентное, неспокойное время спрос на сны золотые.

Соч.: Театр: В 2 т. СПб.: Алетейя, 2014; Записные книжки: В 2 т. М.: Зебра Е, 2019.

Лит.: Сказки… Сказки… Сказки Старого Арбата: Загадки и парадоксы Алексея Арбузова. М.: Зебра Е, 2003; Арбузов К. Разговоры с отцом. М.: Зебра Е, 2013.

Ардаматский Василий Иванович (1911–1989)

Весьма плодовитый автор приключенческих романов, посвященных, по преимуществу, борьбе советских спецслужб с западными, А. в историю вошел не романами, а коротким фельетоном «Пиня из Жмеринки», напечатанным в журнале «Крокодил» 20 марта 1953 года, то есть спустя две недели после смерти тирана.

Сюжет для фельетона был вроде выбран вполне локальный: скромный, но предприимчивый потребкооператор Пиня Палтинович Мирочник при попустительстве прокурора тов. Лановенчика рассадил в этом маленьком украинском городке всех своих бесчисленных родичей и свойственников (Давида, Исаака, Рахиль, Шаю, Розу, Зяму, Буню, Шуню, Муню, Беню и т. д.) по хлебным должностям, и все они благоденствуют, занимаясь разного рода гешефтмахерством.

Ни безродные космополиты, ни врачи-отравители в фельетоне не упоминались, и даже слов «еврей» или «сионист» на страницах «Крокодила» не возникало. Однако соответствующие имена и фамилии подавались с такой подзуживающей концентрированностью, а весь ход и смысл повествования с такой точностью соответствовал распространенным представлениям о еврейском засилье и еврейской нечистоплотности, что публикация тут же была истолкована как антисемитская, подталкивающая власть к погромам и депортации, о которых и без того ходили упорные слухи.

Но пройдут еще две недели, и 4 апреля оставшиеся в живых врачи-отравители будут выпущены на свободу, а массированной антисемитской кампании дадут укорот[188]. «„Ночью я несколько раз просыпалась от счастья“, — сказала Анна Андреевна, когда разговор зашел об освобождении врачей», — 19 апреля записано в дневник Лидии Чуковской[189]. Что же касается А., то этот, — по словам Г. Свирского, — «веселый демагог, анекдотчик, любитель пропустить рюмку-другую в своем писательском кругу»[190], — так в литературной среде и останется под прозвищем Пини — уже до конца дней. Вспоминают, например, как уже в 1960-е годы при очередных выборах в правление Московской писательской организации Е. Евтушенко заявил: «Я не понимаю, у кого могла подняться рука выставлять Василия Ардаматского. Меня не устраивает его общественное лицо. Человек этот написал антисемитскую вещь — „Пиня из Жмеринки“»[191].

В результате кандидатуру А. сняли без обсуждения. И больше на выборные позиции его не выдвигали, и наградами (не считая ордена Отечественной войны 2-й степени, полученного к 20-летию Победы) почти всегда обносили, и серьезные критики о нем не писали. Но похоже, что А. это не смущало.

Уже в предвоенные годы он был допущен к секретной информации о деятельности западных разведок, «видел, — по его собственным словам, — пойманных шпионов и диверсантов, имел даже возможность присутствовать на их допросах и говорить с ними». Материалы, напрямую полученные от компетентных органов, как раз и легли в дальнейшем в основу самых заметных произведений А. — от написанных в 1960-е годы романов про борьбу советских разведчиков с абвером и провал миссии Савинкова до позднего уже романа «Туристская поездка в Англию» (1985), рассказывавшего о горестной судьбе людей, остающихся на Западе во время зарубежных поездок.

Литературная критика все эти книги, повторимся, не замечала. Зато массовая публика, знать ничего не знающая ни о репутации А., ни об источниках его информированности, приняла на ура и их, и, в особенности, снятые по сюжетам А. кино- и телефильмы «Путь в Сатурн» и «Конец Сатурна» (оба в 1967), «Крах» (1968), «Я — 11–17» (1970), «Бой после победы» (1972), «Совесть» (1974), «Синдикат–2» (1980), иные всякие. И заказчики, если под заказчиками понимать компетентные органы, тоже были довольны — писателя наградили премией КГБ СССР и золотой медалью имени Николая Кузнецова, а фильм «Синдикат–2», был отмечен Государственной премией РСФСР имени братьев Васильевых.

Эти фильмы и сейчас смотрят, а книги, судя по переизданиям, читают. Хотя есть, конечно, и те, кто приключенческим жанром на патриотической подкладке не воодушевлен и если об А. вспоминает, то исключительно как о пресловутом Пине.

Соч.: «Я — 11–17…»: Ленинградская зима. М.: Вече, 2007; Ответная операция. М.: Вече, 2007; «Грант» вызывает Москву. М.: Вече, 2008; Путь в «Сатурн». М.: Вече, 2013; Возмездие. М.: Вече, 2013; Конец «Сатурна». М.: Вече, 2015.

Аронзон Леонид Львович (1939–1970)

Упоминания в печати он при жизни удостоился лишь один раз — в фельетоне «Окололитературный трутень», посвященном И. Бродскому и его стихам, мельком сказано, что «некий Леонид Аронзон перепечатывает их на своей пишущей машинке» (Вечерний Ленинград, 29 ноября 1963 года). И собственное стихотворение А. удалось опубликовать только одно — почему-то в газете «Комсомолец Узбекистана» (1962).

А между тем, — вспоминает В. Кривулин, — уже в 1960-е годы «его считали, бесспорно, гениальным, его боялись, перед ним преклонялись»[192]. Где считали, где преклонялись? В одной из предельно узких — всего несколько человек — компаний, на которые была тогда в Питере разбита неофициальная литературная среда. При жизни, — подтверждает О. Юрьев, —

Аронзон был центром своего рода небольшой «секты» (не в прямом смысле, ни в коем случае! но иногда было очень похоже на своего рода хлыстовский корабль с Ритой — «богородицей»[193] и Аронзоном — верховным жрецом), вход в его круг был достаточно ограничен (по многим причинам и многими способами). Для людей извне это все выглядело закрыто, театрализовано и часто не очень серьезно[194].

Незачем обсуждать, отчего слава И. Бродского почти сразу же вышла за пределы «секты» его поклонников, тогда как А. публичного, хоть бы даже и скандального, успеха так и не увидел. Жил как живется: закончил заочно филфак Герценовского пединститута, какое-то время преподавал в вечерней школе, на каникулах подрабатывал в геологоразведочных экспедициях и пляжным фотографом в Крыму, пока сценарии научно-популярных фильмов не стали в последние годы для него достаточно надежным способом заработка. Что еще надо знать о биографии А.? Что он, переболев еще в 1960 году остеомиелитом ноги, остался инвалидом, что был подвержен тяжелым депрессиям. И — это главное, конечно, — что писал стихи.

В твердой уверенности, как это сказано в одной из его записных книжек: «Все, что пишу, — под диктовку Бога. Придется записывать за Богом, раз это не делают другие»[195]. И со все более и более ясным осознанием того, что его стихи не получают отклика — ни у статусных поэтов его времени[196], ни в самиздатском распространении, ни у возможных публикаторов. «Помню», — рассказывает В. Эрль, —

еще в 65 году он мне сказал: «Володя, ведь понятно, что нам впереди ничего не светит. Пока все это делается (имея в виду советскую систему), нам все равно не удастся ни напечататься, ни жить по-человечески. Давай напишем коллективное письмо: пускай нас расстреляют к чертовой матери. Все равно мы будем внутренними врагами до конца своих дней»[197].

Его не расстреляли. Его — и может ли что-то быть ужаснее для поэтов такого самомнения[198] и такого склада? — просто не замечали. Вплоть до ночи на 13 октября 1970 года, когда А. в горах под Ташкентом выстрелил себе в живот из охотничьего ружья. Было ли это самоубийством, как решили вдова поэта и его близкие («О суициде, — вспоминает В. Эрль, — он говорил всегда, с первого момента нашего знакомства»)[199], или несчастным случаем, учитывая, что А. в этот момент был пьян, теперь уже не узнать. Да это и не так важно.

Гораздо важнее, что и Р. Пуришинская, и те еще в ту пору немногие, кто искренне считал А. великим поэтом или, как минимум, «одним из ведущих отечественных поэтов второй половины XX века»[200], сохранили и привели в порядок его архив — не сомневаясь, что этим стихам, этим записям настанет свой черед.

И он настал. 18 октября 1975 года, выступая на вечере памяти А. в Ленинградском политехническом институте, В. Кривулин заявил: «<…> Мне кажется, что то, что писал Аронзон, гораздо продуктивнее, гораздо ближе развитию будущей поэзии, нежели, допустим, то, что делал Бродский»[201]. В 1979 году Е. Шварц составила сборник стихов А., который был издан приложением к самиздатскому журналу «Часы», а позднее с дополнениями и исправлениями перепечатан в Иерусалиме (1985) и Санкт-Петербурге (1994). Пошли и другие — все еще малотиражные, но знатоками уже замеченные — книги; стихи А. стали читать с эстрады и театральных подмостков, издавать в переводах на английский, немецкий, иные европейские языки; пока наконец, — говорит О. Юрьев, — «выходом лимбаховского двухтомника» не завершился «тридцатипятилетний процесс „подземной“, „незримой“ канонизации Леонида Аронзона»[202].

Так усилиями все разраставшегося числа энтузиастов была восстановлена литературная справедливость. Место А. в истории русской поэзии теперь никем не ставится под сомнение, и можно лишь сожалеть о том, что его по-прежнему то сопоставляют, то чаще всего полемически противопоставляют И. Бродскому. «Леонид Аронзон — соперник Бродского» (В. Кривулин)[203], «Бродский — смолоду его соперник или, вернее, стилистический оппонент» (В. Шубинский)[204], «…Я поняла, что Леня <Аронзон> для меня поэт, а Бродский не очень… на мой взгляд — на мой тогдашний взгляд, — Бродский писал стихи, но поэтом не был… Поэтом был для меня Леня…» (И. Орлова).[205]

То, что простительно восторженным почитателям и почитательницам, вряд ли простительно критикам и историкам литературы. Уже хотя бы потому, что И. Бродский этого соперничества, кажется, не заметил. Лишь, отвечая еще в конце 1963 года на фельетон в ленинградской «Вечерке», упомянул, что «Леонид Аронзон — больной человек, из двенадцати месяцев в году более восьми проводящий в больнице»[206], и этим ограничился; больше фамилия А. ни разу не возникает ни в эссеистике И. Бродского, ни в его интервью, ни в письмах.

А главное — тщета это все: заставлять истинных поэтов меряться величием. Лучше признать, что без каждого из них русская поэзия будет неполной.

Соч.: Собр. произведений: В 2 т. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2006, 2018.

Лит.: Новая классика: Леонид Аронзон (Давыдов Д., Аронзон В., Кривулин В., Эрль В., Юрьев О.) // Критическая масса. 2006. № 4; Леонид Аронзон: Возвращение в рай // Wiener Slawistischer Almanach. Т. 62. Мюнхен, 2008.

Асадов Эдуард Аркадьевич (1923–2004)

В толстых литературных журналах стихи А. не печатались, литературными премиями отмечены не были, и критики — если, разумеется, говорить о серьезных критиках — о нем не писали. Тем не менее это имя и сейчас известно всем, кто читает на русском языке.

Известна и биография: уйдя в 1941-м на фронт через неделю после школьного выпускного вечера, в ночь с 3 на 4 мая 1944 года гвардии лейтенант А. в боях за Севастополь получил тяжелейшее ранение осколком в лицо. Последовало продолжительное лечение в госпиталях, но зрение спасти не удалось, так что с того времени и до конца дней А. вынужден был носить черную полумаску.

И еще из госпиталя, — как он сам вспоминает, — отправил письмо со своими стихами К. Чуковскому, а в ответном письме, — цитируем А., —

от посланных стихов остались, пожалуй, только фамилия Асадова и даты. Все же остальное было разбито, разгрохано и превращено в пыль и прах. И сил на это было потрачено немало, так как почти каждая строчка была снабжена пространными комментариями. Самым же неожиданным был вывод: «…Однако, несмотря на все сказанное выше, с полной ответственностью могу сказать, что Вы — истинный поэт. Ибо у Вас есть то поэтическое дыхание, которое присуще только поэту! Желаю успехов. К. Чуковский»[207].

Воодушевленный А. в 1946 году поступил в Литературный институт, который с отличием окончил в 1951-м. Дебютная публикация датирована 1948-м, когда в «Комсомольской правде» были напечатаны отрывки из поэмы «Снова в строй», а первая книга «Светлая дорога» появилась в 1951 году. И хотя после нее А. приняли в Союз писателей, событием в литературе она не стала. Редкие рецензенты в своих отзывах напирали скорее на героическую биографию поэта, чем на достоинства его произведений. Однако новые сборники шли все гуще и гуще: «Снежный вечер» (1956), «Солдаты вернулись с войны» (1957), «Галина» (1960), «Во имя большой любви» (1962), «Лирические страницы» (1962), «Я люблю навсегда» (1965), «Будьте счастливы, мечтатели» (1966), «Остров романтики» (1969)…

И самое, может быть, главное — А. стал концертировать. В Ленинград, — сошлемся на его рассказ, —

я впервые приехал выступать со стихами в 50-х годах. Я читал стихи в большом зале Академической капеллы, слушателей было так много, что в гардеробе не хватало мест: люди просто швыряли шубы и манто на пол и мчались в зал. Почти то же самое случилось и во Дворце культуры имени Дзержинского, где зал аж на 1000 мест[208].

Это, конечно, время поэтического бума; «удивительно мощное эхо. Очевидно, такая эпоха!» — как сказал Л. Мартынов. Но бум кончился вместе с Оттепелью, а книг А., по-прежнему выходивших многотысячными тиражами, и в 1970–1980-е годы было не достать в магазинах. Их переписывали в школьные тетради, в дембельские альбомы, заучивали наизусть, и это приводило в изумленное негодование всех ценителей истинной поэзии. Пародисты ядовито вышучивали А., поэты как статусные, так и андеграундные в свою среду его не принимали, а критики, обычно между делом, говорили о злокозненной «асадовщине», называя его стихи «рифмованными прописями», «суррогатом», «лубком», а то и вовсе «китчем», пригодным будто бы лишь для совсем неискушенных читателей.

А., не принимавший никакого участия в жизни Союза писателей и никогда не откликавшийся на какие бы то ни было актуальные события в жизни страны, об этом отношении к себе знал, конечно, лишь изредка задевая пространными эпиграммами Е. Евтушенко или своего постоянного обидчика — пародиста А. Иванова. Но в споры не вступал — может быть, потому что на его стороне были его неисчислимые поклонники; во всяком случае, при опросе, проведенном «Комсомольской правдой» в конце 1970-х годов, 68 % ответивших своим любимым поэтом назвали именно А.

Воля ваша, но если это не слава, то что же? И удивительно ли, что, едва оправившись от постперестроечного шока, коммерческие издатели, чуткие к спросу, вновь принялись немалыми тиражами одна за другою, и во все более нарядных, красочных переплетах, выпускать книги А.? И награды пошли косяком тоже — к боевым орденам и медалям, к двум орденам «Знак Почета», полученным в советскую эпоху, прибавились ордена Дружбы народов (1993), Почета (1998), «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени, а Сажи Умалатова от имени постоянного Президиума Съезда народных депутатов СССР в 1998 году так и вовсе удостоила А. званием Героя Советского Союза.

Но дело не в наградах, конечно. Дело в удивительной стойкости асадовской популярности, до сих пор не проигрывающей сопоставление и с популярностью эстрадных поэтов-шестидесятников, и с популярностью нынешних сетевых триумфаторов и триумфаторш.

«То, что стихи Асадова не выдерживают никакой критики с точки зрения литературных критериев, — вещь настолько очевидная, что доказывать ее смешно. Это не поэзия или, верней, другая поэзия. <…> Но ценности, утверждаемые им, — ценности нормальные, хорошие…» — заметил Д. Быков[209]. Да и Е. Евтушенко, даже не упомянувший этого имени в антологии «Строфы века» (1995), куда были включены стихи 875 авторов, в своем новом собрании «Десять веков русской поэзии» оказался более великодушным. И, может быть, к его мнению стоит прислушаться:

В чем был секрет его успеха? Он писал простым, доходчивым языком, без формальных изощренностей, без перегруженности культурными ассоциациями. Его стихи, при всей их дидактической лубочности, задевали чувства простодушных читателей. <…>, В самых банальных житейских ситуациях, которые, казалось бы, не заслуживали внимания искусства, Асадов отыскивал самые болевые точки и участливо отзывался на эту боль. Кто-то высокомерно назвал Асадова поэтом «пэтэушников и лимиты», но разве это не люди? И для них его стихи были неожиданно найденной спасительной теплотой, подсказкой, как преодолеть одиночество, как сделать карьеру, но и совесть сохранить, кому можно верить в любви, а кому нет. <…> Кстати, до сих пор его книги раскупаются, и не только в России. Я видел их на прилавке в Берлине рядом с рестораном «Пастернак». Значит, они кому-то по-прежнему помогают жить.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Граница, 2003; Полное собрание стихотворений в одном томе. М.: Эксмо, 2007; Лирика. М.: Эксмо, 2018.

Лит.: Быков Д. Шестидесятники: Лит. портреты. М.: Молодая гвардия, 2019.

Асеев Николай Николаевич (1889–1963)

Когда Сталин объявил Маяковского «лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи», А. назначили его наследником. И неудивительно, ведь сам трибун революции сказал, что «этот может. Хватка у него моя», да и Бухарин в докладе на I съезде писателей назвал А. «наиболее ортодоксальным „маяковцем“».

Бухаринская похвала могла бы, конечно, стоить А. головы, но ему ее простили, и, — говорит Б. Слуцкий, в предвоенные годы А. «даже временно исполнял что-то вроде должности первого поэта земли русской — в промежутке между Маяковским и Твардовским»[210]. Книги шли исправно и при полной поддержке критики, поэта ввели в правление ССП и редколлегию «Литературной газеты», избрали депутатом Моссовета, в январе 1939 года одним из первых наградили орденом Ленина, а стихотворную повесть «Маяковский начинается» издали тиражом в 300 тысяч экземпляров и одарили Сталинской премией 1-й степени (1941). Да и то, что на второй день войны в «Правде» появилось стихотворение «Победа будет за нами», заказанное именно А., говорит о многом.

Впрочем, как раз в годы войны, когда А. эвакуировался в Чистополь, его положение впервые пошатнулось. И речь пока не о том, что его человеческая репутация была непоправимо омрачена бездушием, с каким А., руководивший там Литфондом, отнесся к судьбе М. Цветаевой. Речь о том, что власть перестали устраивать стихи, которые он писал буквально километрами, — стихи, как и положено, патетические, но оторванные от фронтовой реальности. От вызовов в Москву, «ближе к фронту, ближе к жизни» А. уклонился, и тогда его обвинили в том, что он «отсиживается» в Чистополе. «Вы не видали ни одной жертвы немецких зверств, ни сожженных деревень и городов, ни замученных немцами людей. Откуда возьмете Вы силу для настоящего чувства „отмщения“, не надуманного, а непосредственного, острого, сжигающего?» — сказано в письме из «Правды» от 5 января 1942 года[211]. Что же до стихов о тыле, то их назвали «клеветническими», «политически вредными и антинародными», а книгу «Годы грома» в печать не допустили.

А. поначалу неистовствовал, жаловался Молотову и другим вождям, даже обратился к Сталину с «Личным письмом» в стихах: «Я к Вам вновь пишу, товарищ Сталин, / Робость постаравшись одолеть. / Я хочу, чтоб Вы без желчи стали / На мою фамилию смотреть»[212].

Сталин на такое льстивое амикошонство, разумеется, не ответил, так что многие стихи из сборника «Годы грома» будут отлеживаться в столе до 1962 года[213], но так либо иначе дела А. постепенно начали выправляться. К концу войны его вновь стали печатать в газетах и журналах, в 1946 году выпустили книгу «Пламя Победы», хотя… Хотя от роли первого друга Маяковского и вообще от первых ролей в поэзии неумолимо отодвинули.

Тут все сошлось. И то, что послевоенные стихи А., правду сказать, не очень выразительны. И то, что, ритуально превознося Маяковского, власть сменила тогда интернационалистскую прогрессистскую риторику на культ патриотизма и исторического предания, поддерживая уже не новаторскую, а традиционную поэзию — в относительно широком диапазоне от Твардовского и Исаковского до свежеиспеченных сталинских лауреатов А. Недогонова, Н. Грибачева, А. Яшина. И если С. Кирсанов, еще один наследник агитатора, горлана, главаря, ужасно волновался, что «власть стала всячески поощрять современных певцов деревни»[214], и в письмах звал своего старшего друга «Колядку» к сопротивлению, к дерзким стихам и поступкам, то А…

А., похоже, с происшедшим смирился. Он не был трусом, но был, как суховато заметил Б. Слуцкий, «опаслив»[215]. Или как о том же, но по-другому сказал Е. Евтушенко, «талант есть, а характера нет»[216].

Порывы, конечно, и у него были. Рассказывал, например, Ст. Рассадину, что

вот, мол, хочу написать поэму о Сталине (на еще не совсем сошедшей волне XX съезда) — и звонил в ЦК, партчиновнику Черноуцану, слывшему среди литераторов либералом. Просил его растолковать, что и как; тот, однако, отговорился: Николай Николаевич, как я могу вам, поэту, советовать?.. — Не может… Не хочет! Хорошо Твардовскому, он с Хрущевым каждый день чай пьет. А мне кто объяснит?[217]

В 1950–1960-е годы А., действительно постоянно болевший, жил будто в затворе. В линчевании Б. Пастернака, как и в других позорных акциях, участия не принял, но и на смерть друга своей молодости никак не откликнулся. Он, — вспоминает Ф. Левин, —

уже почти никуда не выходит, не выезжает. Только весной его перевозят на дачу и поздней осенью обратно в городскую квартиру. Все его связи с жизнью осуществляются по телефону, который стоит на маленьком столике у дивана, через посещения друзей и молодых поэтов, которые приходят читать ему стихи, через газеты, журналы и книги[218].

Так вот, о молодых, поддержка которых так украсила и жизнь А., и его посмертную репутацию. Надо, впрочем, сказать, что его эстетические (или иные?) предпочтения были шире, чем обычно принято думать: положительной рецензией откликнулся на «Вишневый омут» М. Алексеева, в 1959 году дал напутствие стихам А. Передреева, высоко ценил С. Васильева, Н. Анциферова и И. Баукова, расхвалил главы из поэмы Е. Исаева «Суд памяти». Это забыто, а вот то, что именно А. еще в 1937 году благословил первую публикацию К. Некрасовой в журнале «Октябрь», помнится. Как помнится и то многое, что сделал он для продвижения и защиты авангардных по тому счету стихов Б. Слуцкого, А. Вознесенского, Ю. Мориц, Б. Ахмадулиной, В. Сосноры, а его статья «Как быть с Вознесенским?» (Литературная газета, 4 августа 1962) и вовсе прозвучала манифестом во славу новой революции в поэзии, ибо, — писал А., — «культура Маяковского сильнее в своих продолжателях, чем у подражателей любого течения русского стиха».

«Мне кажется, — съязвила А. Ахматова, которая А. в общем-то терпеть не могла, — что он сколачивает второй ЛЕФ…»[219] Второго ЛЕФа не получилось — по причинам, от А. никак не зависевшим. Однако, — процитируем В. Соснору, — то, что «старые львы оживились и бросились пестовать юных львят»[220], дорогого стоит.

Последний год жизни А. был омрачен обидой. Книгу его финальных стихов «Лад» (1961) встретили шквалом восторженных рецензий, выдвинули в 1962-м на Ленинскую премию, столь желаемую старым поэтом, но искомой награды она не получила, уступив стихотворным сборникам П. Бровки и Э. Межелайтиса.

По словам Б. Слуцкого, дружившего со старшим поэтом, «Асеев эту непремию, о которой раззвонили во всех газетах, так и не простил — ни Комитету, ни всему человечеству»[221]. И поэт «среднего роста»[222], — как сказал о нем Е. Евтушенко, — ушел из жизни, много что по себе оставив — и три собрания сочинений, и содержательные книги о русской поэзии, и улицы в Москве, Курске и Льгове, и музей, и памятник, и библиотеки, названные его именем.

И память о стихах 1920-х годов, многие из которых действительно чудесны.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: ГИХЛ, 1964; Я не могу без тебя жить. М.: Эксмо, 2011; Заржавленная лира: Стихотворения, поэмы. М.: Комсомольская правда; НексМедиа, 2013.

Лит.: Шайтанов И. В содружестве светил: Николай Асеев. М.: Сов. писатель, 1985.

Астафьев Виктор Петрович (1924–2001)

Биография А., какой она увиделась самому Виктору Петровичу в зрелости, могла бы стать основой для романа о травме. Или о травмах: мать еще в 1931 году утонула в Енисее, непутевый отец вскоре как враг народа был отправлен строить Беломор-канал, а по возвращении в 1934-м увез семью из родной Овсянки в заполярную Игарку, где будущий писатель узнал, почем фунт лиха, беспризорничал и спасся лишь в детдоме, закончил шесть классов и железнодорожную школу ФЗО, успел поработать составителем поездов…

Конечно, детская память великодушна, и в позднейших книгах А., прежде всего в цикле «Последний поклон», драматические сцены чередуются с дивными картинами природы, любовно написанными образами бабушки, родни и односельчан. Однако дальше война.

Маленький, совсем малограмотный, — вспоминает А. в одном из писем, — я уже сочинял стихи и разного рода истории, за что в ФЗО и на войне меня любили и даже с плацдарма вытащили, но там, на плацдарме, осталась половина моя — моей памяти, один глаз, половина веры, половина бездумности, и весь полностью остался мальчик, который долго во мне удобно жил, веселый, глазастый и неунывающий…[223]

И годы после демобилизации по инвалидности тоже рисуются травматичными: полунищета, случайные заработки — А. то грузчик, то плотник, то мойщик туш на колбасном заводе — и страстное желание вырваться, пробиться, доказать себе, что он достоин лучшей участи. Так начинается путь к прозе, и начинается, если со стороны смотреть, не так уж плохо: первая, еще газетная публикация в 1951-м, первый сборник рассказов «До будущей весны» в 1953-м, за ним книги для детей (1955, 1956, 1957, 1958), первый роман «Тают снега» (1958), вступление в Союз писателей (1958), учеба на Высших литературных курсах в Москве (1959–1961).

Но это если со стороны смотреть, а давалось-то все в муках мученических, так что в душе крепнет лютая обида и на равнодушную власть, и на горожан, особенно на москвичей и совсем по-особому на евреев, которым все будто бы дается влегкую, что называется, с полпинка. Даром, что ли, уже и попав в очередной Дом творчества писателей, он первым делом отмечает, что его поселили подле сортира, а лучшие комнаты достались, с позволения сказать, скетчистам с подозрительно звучащими фамилиями.

Подчеркнем сразу же, что последовательным антисемитом А. никак не был и даже в горячке внутрилитературной борьбы говорил, что писателей делит «только на хороших и плохих, а не на евреев и русских. Еврей Казакевич мне куда как ближе, нежели ублюдок литературный Бабаевский, хотя он и русский»[224]. Однако, когда А. чувствовал себя задетым и обида застила очи, он мог сорваться, и знаменитое ответное письмо Н. Эйдельману 1986 года — из таких срывов.

Дело в случае А. не в национальных предрассудках, дело, — повторимся, — в органичной для выходца из низов неприязни ко всем баловням фортуны: либо шибко образованным и много о себе понимающим — как Гога из «Царь-рыбы» (Наш современник. 1976. № 4–6) или еврейчата-лермонтоведы из «Печального детектива» (Октябрь. 1986. № 1), либо хитроумно корыстным — как грузины в не менее знаменитом рассказе «Ловля пескарей в Грузии» (Наш современник. 1986. № 5). Сила писателя, впрочем, не в полемических выпадах, всегда шаржированно грубых, а в соболезнующей любви к жертвам прогресса и социальных катаклизмов, к невезучим и обиженным Богом, к так называемым «простым» мужикам и бабам, и не надо удивляться, что этот строй мысли во второй половине века оказался сердечно близок прежде всего интеллигентным читателям, испытывавшим традиционную для России вину перед народом-богоносцем.

И вот почему А. так потянулся душой к народолюбивому критику А. Макарову, даже — случай в русской литературе беспрецедентный — написал об их дружбе документальный роман «Зрячий посох» (Москва. 1988. № 1). И вот почему так хотел печататься у А. Твардовского в «Новом мире», но, увы, «замордованный журнал не смог опубликовать»[225], — как свидетельствует писатель, — ни «Кражу» (Сибирские огни. 1966. № 8–9), ни «Пастуха и пастушку» (Наш современник. 1971. № 8), и прорваться удалось лишь лучшему, наверное, у А. рассказу «Ясным ли днем» (1967. № 7).

Жизнь шла — в Чусовой и в Перми, в Москве и в Вологде (1969–1980), в Красноярске и в Овсянке. Шли книги, и каждая новая из них встречала все больший отклик, порождала читательские споры и дискуссии в печати. По мотивам произведений А. снимаются фильмы (1978, 1982, 1984, 1987), пишутся оперы (1975, 1985), симфонии (1984) и балеты (1999), ставятся пьесы и инсценировки прозы (1976, 1987). С годами приходит и официальное признание — к фронтовым «Красной Звезде» и медали «За отвагу» прибавляются ордена Трудового Красного Знамени (1971, 1974, 1984), Дружбы народов (1981), Государственные премии РСФСР (1975) и СССР (1978, 1991), звание Героя Социалистического Труда (1989).

Все, словом, у беспризорника из Игарки в конечном счете удалось. Можно, казалось бы, успокоиться, но не та у Виктора Петровича натура. Впрямую советской власти он не прекословит, но и не сближается с нею. Ведет себя демонстративно независимо, с единомышленниками-деревенщиками то сходится, то рвет напрочь с Ф. Абрамовым, В. Беловым, Б. Можаевым, даже, хотя и отделяя его от прочих, с В. Распутиным[226]. И в его новых книгах все то же неприятие городской цивилизации, все та же боль за униженных и оскорбленных, к которым он — даже в пору своего максимального благополучия и максимальной славы — причисляет себя не колеблясь.

С годами А. мрачнеет все больше, становится чуть ли не мизантропом. Если раньше русский народ он едва не боготворил, то теперь…

Я очень люблю свою Родину, Россию, но не в нынешнем ее облике — в гражданской глухоте и полураспаде, наверное, я уже и не люблю, больше жалею как старую, неизлечимо больную, немощную мать…[227]

И дальше, и еще много раз: народа

уже нет, а есть сообщество полудиких людей, щипачей, лжецов, богоотступников, предавших не только Господа, но и брата своего, родителей своих, детей предавших, землю и волю свою за дешевые посулы продавших. <…> А народ нам не спасти уже, хоть бы мы все вернулись, куда велено[228].

Об А. — народном депутате СССР и любимце Ельцина, усыпанном всеми почестями новой власти, авторе романа «Прокляты и убиты» (1992–1993), повестей «Обертон» (Новый мир. 1996. № 8) и «Веселый солдат» (Знамя. 1998. № 5) — надо рассказывать отдельно. Мы же ограничимся упоминанием о том, что премия А. Солженицына была посмертно присуждена А. как «писателю мирового масштаба, бесстрашному солдату литературы, искавшему свет и добро в изувеченных судьбах природы и человека».

И скажем, что уже после его смерти вдова среди бумаг на рабочем столе нашла собственноручную астафьевскую эпитафию с пометой «прочесть после моей смерти». Там всего три фразы:

Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно.

Ухожу из мира чужого, злобного, порочного.

Мне нечего сказать Вам на прощанье[229].

Соч.: Собр. соч.: В 15 т. Красноярск: Офсет, 1997–1998; Прокляты и убиты. М., 2002, 2015, 2018; Астафьев В. — Курбатов В. Крест бесконечный: Письма из глубины России. Иркутск, 2002; Астафьев В. — Макаров А. Твердь и посох: Переписка 1962–1967 гг. Иркутск, 2005; Астафьев В. Нет мне ответа…: Эпистолярный дневник 1952–2001. Иркутск, 2009.

Лит.: Яновский Н. Виктор Астафьев: Очерк творчества. М.: Сов. писатель, 1982; Курбатов В. Миг и вечность: Размышления о творчестве В. Астафьева. Красноярск, 1983; Лейдерман Н. Творческий облик Виктора Астафьева. Екатеринбург, 2001; Астафьевские чтения. Вып. 1–3. Пермь, 2003–2005; Солженицын А. Виктор Астафьев <Из «Литературной коллекции»> // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2012. <Вып.> 1. С. 25–46.

Атаров Николай Сергеевич (1907–1978)

После А. читателям остался, собственно, всего однотомник. То есть писал-то он, безусловно, много, но по преимуществу газетную прозу: статьи, очерки, репортажи, рецензии, заметки — все то, что быстро привлекает внимание, но так же быстро устаревает.

И лучшую часть жизни пробыл журналистом: с 1930-го в горьковских «Наших достижениях», во время войны фронтовым корреспондентом, а в штормовые 1948–1956 годы вел в «Литературной газете» отдел внутренней жизни. И это, как видится сейчас из дали времен, был, вероятно, самый мирный из газетных отделов — в сравнении с другими, конечно, где надо было сражаться либо с мировым империализмом, либо с безродными космополитами и ревизионистами, окопавшимися в советской культуре.

Там у А. и репутация сложилась — человека, который особо не заносится, но дело знает, отличаясь от многих коллег незлобивостью, добронравием и безусловной порядочностью. Что подтверждалось и его прозой («Начальник малых рек» еще в 1937-м, «Повесть о первой любви» в 1954-м), появлявшейся совсем не часто.

Такой борозды не испортит, а неприятностей не причинит, что, как можно предположить, решило вопрос о назначении А. в сентябре 1956 года главным редактором еще только создававшегося журнала «Москва». И члены редколлегии подобрались, за единственным исключением, неплохие: К. Чуковский, В. Луговской, Г. Березко, будущие «новомирцы» Е. Дорош и А. Кондратович, а плюс к ним Л. Овалов, прославленный серией детективов о майоре Пронине. В отдел прозы взяли А. Берзер, тоже будущую «новомировку», поэзией по рекомендации В. Луговского поставили заведовать Е. Ласкину.

Тут бы и работать. Но работать А. не дали — едва вышли первые шесть номеров, как «Литературная газета» ударила по ним обширной статьей И. Кремлева (13 июля 1957), а состоявшийся 1 августа расширенный секретариат Союза писателей и вовсе констатировал: журнал «до сих пор не занял правильных, партийных позиций в борьбе за генеральную линию литературы социалистического реализма», «редакция открыла свои страницы для произведений, идущих по своему направлению и содержанию вразрез с главным направлением советской литературы»[230].

И было бы за что браниться, но, пересматривая журнальный комплект, видишь, что ничего особенного напечатать при А. не успели: и повесть К. Симонова «Еще один день», и повесть А. Вальцевой «Квартира № 13», и иные всякие публикации «Москвы» не отличались ни выдающимися художественными достоинствами, ни чрезмерной, как тогда выражались, остротой. Однако — в них глухо, но все-таки, и это было абсолютно ново, говорилось о сталинских репрессиях и о том, как деформировали они души правоверных коммунистов. А следовательно, от этих произведений «с червоточинкой», потакающих «самым невзыскательным, обывательским вкусам», веяло — о ужас! — «пессимизмом» и неверием в созидательную силу нашего общества.

Истоки этих ошибок, — говорится в отчете «Литературной газеты», — стали более ясными участникам заседания после выступления члена редколлегии «Москвы» Л. Овалова, который рассказал собравшимся о нездоровых нравах, царящих в самом коллективе редакции. Это искусственное деление тов. Атаровым произведений современной литературы на вещи «критического направления» и «направления заздравного», отказ от печатания ряда произведений страстных, жизнеутверждающих, партийных — только потому, что в них не преобладало «критическое начало»[231].

Доносчику ни кнута, ни пряника не воспоследовало, однако поведанного им было достаточно, чтобы 24 октября секретариат ЦК КПСС освободил А. от должности, назначив на нее Е. Поповкина, а 12 ноября секретари правления СП СССР прокомпостировали решение, принятое не ими, но, безусловно, с их подачи. И

вечером, — вспоминает А., — позвонил домой Георгий Марков:

— Надо сохранять спокойствие. Обида ни к чему, ведь мы — коммунисты.

Я последовал его совету[232].

То есть, как тогда говорили, вернулся к своему письменному столу. И кое-что (опять же очень милое, добросердечное, не вызвавшее, впрочем, у критиков ни энтузиазма, ни нареканий) успел за остаток лет написать — повести «Коротко лето в горах» (1963), «Не хочу быть маленьким» (1967), «А я люблю лошадь» (1970), литературный портрет В. Овечкина «Дальняя дорога» (1977). Но жизненные и творческие силы ушли. Так что, — вспоминает его дочь К. Атарова, —

после снятия с редакторства в журнале «Москва» папа нигде не работал в штате: начались какие-то спазмы головных сосудов от малейшего переутомления, связанного с чтением или писательством. В этот период мама[233] взяла на себя заботу о семейных финансах. Писала внутренние рецензии для «Советского писателя» и, главное, переводила с языков народов СССР, при помощи подстрочника, разумеется. Даже если перевод шел под двумя фамилиями, делала его в основном мама, а не отец[234].

Что осталось? Тот самый однотомник, давно, правда, не переиздававшийся. «Горы записных книжек»[235], опубликованных лишь частично. И память о редакторе, который, возможно, еще развернулся бы, но не успел.

Соч.: Избранное. М.: Худож. лит., 1989; Смерть под псевдонимом: Роман. М.: Ад Маргинем Пресс, 2004.

Лит.: Атарова К. Вчерашний день: Вокруг семьи Атаровых — Дальцевых: Воспоминания. Записные книжки. Дневники. Письма. Фотоархив. М.: Радуга, 2001.

Ахмадулина Белла (Изабелла Ахатовна) (1937–2010)

Истинный визионер, А. и родословную выстроила себе вдохновенно поэтическую: русско-итало-татарскую. В ней всё правда, хотя реальность выглядит несколько прозаичнее, но тоже, впрочем, выразительно: отец — важный советский чиновник, мать — майор, переводчица в центральном офисе КГБ СССР, и первая публикация А. в «Комсомольской правде» 5 мая 1955 года появилась под непритязательной рубрикой «Голоса заводских поэтов»[236].

Вообще-то, год отработав после школы в многотиражной газете «Метростроевец», отношения к автомобильному заводу имени Сталина она не имела, но в литобъединение, которым руководил Е. Винокуров, записалась именно туда. А дальше — с рабочей, метафорически выражаясь, путевкой — в Литинститут, где А. почти сразу же вышла замуж за 23-летнего третьекурсника Е. Евтушенко — первого, по тогдашнему счету, парня на деревне молодых московских поэтов.

Звездный брак (1955–1958), этапы которого запечатлелись в их стихотворной перекличке и в позднейших мемуарах Евтушенко, продержался меньше трех лет, на девять лет сменившись семейной жизнью с тоже в ту пору модным Ю. Нагибиным (1959–1968), и тут уже он оставил об их союзе живописные подробности в своем предсмертно опубликованном «Дневнике». Так что и к этим подробностям, и к домыслам, гуляющим в интернете, читателя можно просто отослать, а самим сказать, что и А. с начальных дней в Литинституте понимала себя как звезду, и всеми воспринималась как, — процитируем обожавшего ее П. Антокольского, — «чудо по имени Белла».

Стихотворные публикации были еще редки, но уже И. Сельвинский, рецензируя ее рукопись, представленную при поступлении на учебу, обратился к абитуриентке с личным письмом:

Я совершенно потрясен огромной чистотой Вашей души, которая объясняется не только Вашей юностью, могучим, совершенно мужским дарованием, пронизанным женственностью и даже детскостью, остротой ума и яркостью поэтического, да и просто человеческого чувства! <…> что бы в Вашей жизни ни произошло, помните, что у Вас дарование с чертами гениальности, и не жертвуйте им никому и ничему![237]

Она и не жертвовала. Вела себя вольно, порою даже вызывающе вольно. Именно в студенческие годы складывались и ее поэтический стиль, и ни на кого не похожая манера читать стихи, вообще разговаривать, и весь образ беззаконной кометы в кругу расчисленном светил. С требованиями, какие предъявлялись к советской студентке-комсомолке, это совмещалось, разумеется, плохо, так что 28 апреля 1957 года она фигурирует в напечатанном «Комсомольской правдой» фельетоне Л. Парфенова «Чайльд гарольды с Тверского бульвара»[238], а ближе к лету ее в первый раз исключают из института «за аморальное поведение». Правда, пока условно, и летние каникулы, — как сообщает Е. Евтушенко в письме В. Британишскому[239], — А. вместе со всем курсом проводит на целине.

Все вроде устраивается[240], однако через год вспыхивает нобелевский скандал, и 30 октября из института в инстанции следует спешный рапорт о том, что

партбюро и актив возмущены поведением некоторых студентов нашего института (Панкратова, Харабарова, Ахмадулиной), которые поддерживали связь с Пастернаком, разделяя его взгляды на наше общество и литературу и пытались распространять их среди студентов[241].

И в апреле 1959-го А. уже всерьез исключают из института. Понятно, что за отказ участвовать в травле Б. Пастернака, но формально «за неуспеваемость по общественным дисциплинам» или, — по свидетельству ее однокурсника Д. Маркиша, — «за организацию пьянства в общежитии» и опять же «аморальное поведение»[242]. К этому времени ее имя уже известно и сильным мира сего, поэтому Вс. Иванов сигнализирует первому секретарю Московской писательской организации К. Федину, что А. исключили «за выпивку», и тот обещает заступиться за «проштрафившихся студентов»[243], а положение спасает главный редактор «Литературной газеты» С. С. Смирнов, на два месяца откомандировавший А. в составе «писательского десанта» в Сибирь.

Оттуда она возвращается с «правильными» стихами (Литературная газета, 24 октября 1959) и «правильными» впечатлениями, которые отзовутся позднее в повести «На сибирских дорогах» (Юность. 1963. № 12), так что, — сошлемся на рассказ Н. Клеймана, — «Михаил Луконин, мастер курса, объявил, что творческая командировка доказала плодотворность контактов поэта с жизнью, и Беллу восстановили в институте»[244]. Однако и то надо не забыть, что своенравная А. и в этой ситуации, ничего не опасаясь, отдает пять стихотворений для безусловно рискованной публикации в неподцензурный «Синтаксис».

Защита в 1960 году прошла триумфально. И выход первой книги «Струна» (1962) тоже стал триумфом, хотя… Не во всех, впрочем, глазах: С. Маршак, прочитав стихотворение «И снова как огни мартенов…», раздраженно заметил, что зарифмовать «мартенов — Мартынов» мог только поэт, который не любит Лермонтова, и А. Ахматова, — по свидетельству Л. Чуковской, — сказала:

Полное разочарование. Полный провал. Стихи пахнут хорошим кафе — было бы гораздо лучше, если бы они пахли пивнухой. Стихи плохие, нигде ни единого взлета, ни во что не веришь, все выдумки. И мало того, стихи противные[245].

Но это оценки, так сказать, кулуарные, не перебивающие тот восторг, с каким встречается каждая очередная публикация А.: например, П. Антокольский записал в дневник, что поэма «Моя родословная» (Юность. 1964. № 1) — это «образец такого грозного оптимизма, которого не было в поэзии со времен греческих мифов»[246]. В одном только 1962 году А. единогласно принимают в Союз писателей, М. Хуциев приглашает ее читать стихи в фильм «Застава Ильича / Мне двадцать лет», а 30 ноября во Дворце спорта в Лужниках проходит первый «стадионный» вечер поэзии, где она обращает свою витиеватую лирику сразу к 14 тысячам слушателей. И недаром же В. Шукшин в фильме «Живет такой парень» (1964) поручает А. роль журналистки — эталонной «столичной штучки», «иконы стиля», как сейчас бы сказали.

Начальство, однако же, бдит, и книги на родине не выходят, так что следующим после «Струны» сборником становится «Озноб», выпущенный «Посевом» во Франкфурте-на-Майне. Другому автору не снести бы, возможно, головы, но поэзия А. настолько очевидно живет вне политики, что обошлось. Уже в следующем году «Советский писатель» издает в Москве «Уроки музыки», и — с заметными интервалами, конечно, — следуют «Стихи» (1975), «Свеча» и «Метель» (1977), «Тайна» (1983), «Сад» (1987), «Избранное» и «Стихотворения» (1988), а в Тбилиси хлопотами Г. Маргвелашвили дважды выходят «Сны о Грузии» (1977, 1979), включающие в себя и стихи, и переводы, и прозу.

Жизнь, словом, продолжается. Отнюдь не райская, но продолжается.

И личная: в браке с Э. Кулиевым, который был моложе ее на 14 лет, рождается дочь, а в 1974-м А. счастливо связывает свою судьбу с Б. Мессерером, взявшим на себя все хлопоты, к которым Белла была никак не приспособлена.

И общественная: А. ставит свою подпись под обращениями в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля (1966), генерала П. Григоренко (1968), по обвинению в «политической безответственности» получает «на вид» от Союза писателей за участие в судьбе А. Гинзбурга и Ю. Галанскова (1968), как может, помогает А. Сахарову, В. Войновичу, Г. Владимову, всем своим опальным друзьям.

И литературная, конечно, но позднесоветское и постсоветское творчество А. за пределами нашего рассказа. Как за этими пределами и дружба с великими деятелями отечественной и мировой культуры, а также бесчисленные награды, которые уже за порогом зрелости были получены А.: ордена Дружбы народов (1984), «За заслуги перед Отечеством» 3-й (1997) и 2-й (2007) степени, Государственные премии СССР (1989) и РФ (2004), Президентская премия (1999), Пушкинская премия фонда А. Тёпфера (1994), премии «Триумф» (1994), имени Б. Окуджавы (2004), журналов «Знамя» (1993) и «Дружба народов» (2000), иные многие.

Возраст, болезни, долголетний чрезмерно вольный образ жизни сказывались, однако, все настойчивее, поэтому, практически потеряв зрение, А. в самые последние годы на людях уже почти не появлялась. И тихо угасла на переделкинской даче, вернее в карете скорой помощи, которая приехала слишком поздно.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: PAN, Корона-принт, 1997; Миг бытия. М.: Аграф, 1997; Нечаяние: Стихи. Дневник 1996–1999. М.: Подкова, 2000; Проза поэта. М.: Вагриус, 2001; Поэзия народов Кавказа в переводах Беллы Ахмадулиной. М.: Дедалус, 2007; Полн. собр. соч.: В одном т. М.: Альфа-книга, 2012; Малое собр. соч. М.: Азбука, 2014; Письма Беллы. М.: Арт-Волхонка, 2017.

Лит.: Алешка Т. Творчество Б. Ахмадулиной в контексте традиций русской поэзии. Минск, 2001; Словарь рифм Беллы Ахмадулиной. Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 2002; Художественный мир Беллы Ахмадулиной: Сб. статей. Тверь, 2016; Мессерер Б. Промельк Беллы: Романтическая хроника. М.: АСТ: РЕШ, 2016; Зубарева В. Тайнопись: Библейский контекст в поэзии Беллы Ахмадулиной. М.: Языки славянских культур, 2017; Завада М., Куликов Ю. Белла: Встречи вослед. М.: Молодая гвардия, 2017.

Ахматова (урожд. Горенко) Анна Андреевна (1889–1966)

«Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

Роман, откуда взяты эти фразы, А. не любила, но сама себя вела ровно по этому правилу, сделав понятное исключение лишь для мольбы о сыне, трижды попадавшем в смирительную ГУЛАГовскую рубашку. Просить же за себя — да ни боже мой, нет, никогда!

Так еще в начале 1920-х, едва стала понятна органическая несовместимость А. с большевистским режимом, она не покинула Россию, но от любого участия в общественной и уж тем более в советской литературной жизни демонстративно отстранилась. Даже О. Мандельштам «ходил» за заступничеством к Бухарину, даже Е. Замятин, М. Булгаков, Б. Пастернак стремились достучаться до Сталина, но не А. Вот и вышло, — говорит Г. Морев, — что «среди крупных русских писателей с дореволюционным „стажем“, оставшихся в СССР, положение Ахматовой было уникальным»[247] — как у «женщины, — процитируем В. Перцова, — запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть»[248].

Ее ведь даже в новорожденный Союз советских писателей не позвали, а сама она не попросилась. И лишь 5 января 1940 года А., — как рассказывает Э. Герштейн, —

торжественно приняли в Союз писателей. Два издательства сразу начали готовить к печати ее книги. Журналы просили стихи для ближайшего номера. Шел разговор об увеличении пенсии, о предоставлении ей квартиры и т. п. Потом эти разговоры стали умеряться.

Сборник «Из шести книг» успел все-таки выйти, и А. Фадеев, А. Толстой, Б. Пастернак вроде бы намеревались представить его к Сталинской премии. Но уже к июлю 1940-го настроение верховного начальства переменилось, и все тот же В. Перцов в «Литературной газете» написал о книге вполне издевательски, так что, — вернемся к словам Э. Герштейн, — «Сталинской премии Ахматовой не дали. Пенсию не увеличили. Квартиру дали только после войны»[249].

В расписании советских ролей она была никем. Но когда 3 апреля 1946 года состоялся большой вечер московских и ленинградских поэтов, весь Колонный зал встал, овацией приветствуя царственное появление А. на сцене. И кто знает, не сыграло ли это событие зловещую роль во всем, что произошло через полгода и что всем теперь известно?

Она и тут ни о чем никого не просила. Хотя ее пытались не то чтобы спасти, но все-таки смягчить участь: А. Фадеев еще осенью 1946-го распорядился вернуть отнятые продуктовые карточки, в январе 1951-го ее — после, впрочем, публикации коленопреклоненной «Славы миру» в «Огоньке» — раньше, чем М. Зощенко, восстановили в Союзе писателей, дали возможность зарабатывать переводами. И казалось, что Оттепель уж точно начнется с ее литературной реабилитации.

Уже 20 октября 1953-го К. Чуковский записал в дневник, что «Ахматовой будут печатать целый томик — потребовал Сурков[250] (целую книгу ее старых и новых стихов)»[251], — и действительно, 21 октября по предложению издательства А. сдает в «Советский писатель» рукопись «Избранного». Однако явилось на свет оно только в ноябре 1958-го, и не в «Совписе», а в Гослитиздате, причем максимально оскопленным: в книжке, — напоминает М. Алигер, —

и всего-то 127 страниц, да из них 32 страницы, т. е. четверть книги — переводы: старые китайцы, корейцы, отрывок из Гюго, стихотворение какого-то осетина, Перец Маркиш, неведомый мне румын Александр Тома, белые стихи Рабиндраната Тагора… Горько и неловко, и ничего не скажешь в утешение[252].

Так оно и дальше пойдет: каждое новое издание (и «лягушка» 1961 года[253], и «Бег времени» 1965-го) будет выходить, продираясь сквозь цензуру и увязая в бесчисленных бюрократических согласованиях. Ее официальный статус еще надолго останется прежним, пресловутое Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» откажутся отменять[254], и ни с 70-летием, ни с 75-летием начальство А. не поздравит[255], зато в неофициальном, но могучем общественном мнении она воспринимается уже как последний великий русский поэт и, наделенная, — по словам Л. Гинзбург, даром «совершенно непринужденного и в высокой степени убедительного величия», «держит себя, как экс-королева на буржуазном курорте»[256].

Ей звонит А. Твардовский[257], и с января 1960 года входит в обычай в каждом первом номере «Нового мира» печатать стихи А. К ней на поклон в Ленинград едет Л. Скорино, заместительница В. Кожевникова, и стихи появляются в «Знамени» (1963. № 1; 1964. № 10). Да всюду они появляются: в «Литературной газете», «Литературной России», «Неве», «Нашем современнике», «Юности», «Звезде», даже в «Огоньке» у А. Софронова, даже в радио- и телевизионной программе — всякий раз по согласованию с ЦК, но появляются же!

С общественным мнением надо считаться, и пусть в 1963–1965-х годах никто из власть предержащих не откликнулся на ее хлопоты о судьбе И. Бродского, в апреле 1965-го А. избирают делегатом II съезда писателей РСФСР:

сначала, — рассказывает Г. Глёкин, — она села где-то сбоку, в задних рядах, а потом не то А. А. Сурков, не то С. В. Михалков почтительно привел ее в первый ряд, за стол президиума, и усадил с правого края, рядом с М. А. Шолоховым. Она сидела в президиуме и исподволь разглядывала правительство. Они ее — тоже[258].

Главное же — А., так и не успевшую получить Нобелевскую премию[259], выпускают в Италию, где награждают премией «Этна-Таормина» (декабрь 1964-го), и в Англию, где она становится доктором honoris causa Оксфордского университета (июнь 1965-го).

Чудовищный контраст — между международными знаками признания, любовью сотен тысяч читателей на родине и до последнего дня полубездомностью, полунищетой.

Как такой же контраст между торопливо-испуганным, именно что забюрократизированным прощанием с ее телом в Москве и, — как вспоминает Б. Друян, — «людским морем»[260] на отпевании в Николо-Богоявленском морском соборе в Питере, истинно народными похоронами в Комарове.

Соч.: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1976 (Библиотека поэта. Большая серия); Соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1989 (2-е изд. — 1990); Десятые годы; После всего; Requiem; Поэма без героя; Биография. Фото (5 кн.). М.: Издательство МПИ, 1989. Собр. соч.: В 6 т. М.: Эллис Лак, 1998–2002; Бег времени. М.: АСТ, 2016; Записные книжки (1958–1966). М.; Torino: Einaudi, 1996.

Лит.: Жирмунский В. Творчество Анны Ахматовой. Л.: Наука, 1973; Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Худож. лит., 1989; То же. М.: Вагриус, 1999; Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Сов. писатель, 1991; Лосиевский И. Анна Всея Руси: Жизнеописание Анны Ахматовой. Харьков: Око, 1996; Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997; Мандельштам Н. Об Ахматовой. М.: Новое изд-во, 2007; Черных В. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. М.: Индрик, 2008; Коваленко С. Анна Ахматова. М.: Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей); Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 1960-е годы: В 2 т. Иерусалим: Гешарим; М.: Мосты культуры, 2014; Анна Ахматова: «Озорство мое, окаянство…»: Рассказы, эпиграммы, афоризмы. М.: Собрание, 2006.

Б

Бабаевский Семен Петрович (1909–2000)

Помимо трех классов хуторской школы, все свои знания Б. получил экстерном: и аттестат о среднем образовании, и, по сути, диплом Литинститута в 1939-м. Немного, прямо скажем, но «писатели, — как горделиво подчеркнуто в его автобиографии, — рождаются не в стенах учебного заведения»[261]. Их жизнь учит, и у Б., дебютировавшего рассказом «Водка довела» на страницах ростовской газеты «Сельский пахарь» (1929), тридцатые годы были отданы журналистике. Работал в редакциях «Красной Черкесии», «Армавирской коммуны», «Молодого ленинца», «Ставропольской правды», «Пятигорской правды», писал на износ, издал первую книжку рассказов «Гордость» (Пятигорск, 1936), на следующий год напечатал «Кубанские рассказы» в журнале «Молодая гвардия» и «Московском альманахе».

Ничем не выделяясь в общем потоке, они прошли незамеченными, как не принесли Б. шумной славы ни служба в армейской печати, ни сборник очерков «Казаки на фронте» (в соавторстве с Э. Капиевым; Пятигорск, 1942). Участь провинциального писателя — не из самых завидных, и Б., вернувшемуся в Пятигорск после демобилизации в звании старшего лейтенанта, не вырваться бы из нее, если бы не счастливая идея первым написать роман уже не о войне, а о том, как вчерашние фронтовики едва ли не играючи восстанавливают разрушенные колхозы.

Ведь, — объясняется с читателями Б., — это было время небывалого душевного подъема, время радостных надежд и свершений… Мы, живые свидетели тех лет, хорошо помним: над Кубанью, над Ставропольем, как и над всей нашей страной, витал тогда дух Победы. Он-то, дух Победы, и создавал у людей настроение праздничное, приподнятое…[262]

Так родился «Кавалер Золотой Звезды» (1947–1948), показавшийся редактору «Октября» Ф. Панферову удивительно своевременным именно своей праздничностью, а что касается литературного качества, то за доведение текста до необходимых кондиций усадили опытного А. Первенцева. И вот вам итог — Сталинская премия 1-й степени (1949), бессчетные переиздания, переводы на 29 языков, восторги в печати, театральные постановки, экранизация, в 1950 году осуществленная Ю. Райзманом, а под занавес еще и опера Ю. Бирюкова (1956)…

Триумф, и еще какой триумф! «Но что делать дальше, чтобы свой авторитет поддержать?» — пересказывает К. Ваншенкин выступление Б. на Втором совещании молодых писателей в 1951 году. —

Стал он думать. Тут его вызывает Жданов, спрашивает, какие планы. Не знаю, отвечает, пока думаю. Жданов ему: а чего думать? Пишите продолжение, материал под рукой. Внял он мудрому совету, написал «Свет над землей» — опять премия.

Да не одна — первой степени за первую книгу «Света над землей» (1950), второй степени за вторую (1951)[263]. Б. зачисляют в правление Союза писателей и редколлегию журнала «Октябрь», избирают депутатом Верховного Совета СССР (1950–1958) — словом, назначают классиком. Однако почет почетом, а с карьерой незадача: в Москву, несмотря на его настойчивые просьбы, Б. не переводят и солидной руководящей должности не дают.

Возможно, поэтому его книги и не попали в уже складывавшийся реестр «секретарской литературы», которая благодаря номенклатурному положению сиятельных авторов была защищена от любой критики. Во всяком случае, начиная со статьи Ф. Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» (Новый мир. 1954. № 4), о «Кавалере Золотой Звезды» если и вспоминают, то почти исключительно как о самом наглядном и самом комичном примере лакировочной и в художественном отношении беспомощной словесности.

Роман «Знамя жизни» — третья часть трилогии о бравом Сергее Тутаринове — остается недописанным (1952–1954), «Кубанские повести» успеха не имеют, так что и сошел бы, пожалуй, Б. в разряд героев минувших времен. Но тут судьба дает ему новый шанс.

В противовес не вполне благонадежным и невесть что возомнившим о себе москвичам власть затевает создание Союза писателей РСФСР с опорой как раз на провинциалов, и Б. наконец-то выписывают в столицу. Недолгий срок он ходит в заместителях у Ф. Панферова в «Октябре», после его смерти (опять, впрочем, ненадолго) становится заместителем по СП РСФСР у Л. Соболева. И дела литературные вроде налаживаются — по крайней мере, чуткий к изменениям конъюнктуры В. Катаев печатает его повесть «Сухая Буйвола» в модной «Юности» (1958. № 3–4).

Однако все действительно ненадолго. В кругу действующих литературных генералов Б. так и не прижился. Его обширные романы «Сыновний бунт» (1961), «Родимый край» (1964), «Современники» (1973), «Станица» (1971–1976), «Приволье» (1980), конечно, исправно издаются и переиздаются, но критики их либо не замечают, либо откликаются безо всякого почтения. Да и власть своей лаской не слишком балует, а роман «Белый свет» в 1967 году и вовсе был задержан из-за слишком суровой критики хрущевского волюнтаризма. «Бабаевский — единственный человек в мире, <который>, когда цензура выбросила у него из повести главы, поехал туда, чтобы поблагодарить цензоров за услугу»[264], — съязвил в дневнике В. Славкин. Тогда как Л. Левицкий заметил:

Кто-то радуется этому. <…> Не перестаю удивляться младенческой наивности этих либеральных олухов. Они никак уразуметь не могут, что запрещение романа Бабаевского открывает лазейку, да что там лазейку — широчайшую дорогу для других запретов. Нет уж, пусть печатают Бабаевского, пусть шествует охранительная графомания таких же, как он. Но пусть при этом публикуют Солженицына, Войновича, Бека — все, что томится в редакционных сейфах, письменных столах или разгуливает по белу свету в рукописных списках[265].

Слова прекрасные, но действительность их опровергла: Солженицын, Войнович, Бек на десятилетия остались в сам- и тамиздате, а Б. — еще раз повторим — как раньше печатали, так и продолжили печатать. Повестью «Улыбинская круча» (1989) он успел безо всякого одобрения откликнуться даже на перестройку, сломавшую жизнь колхозным председателям и парторгам — мамонтам пятилеток.

И успел увидеть опубликованной свою мемуарную книгу «Последнее сказание» (Наш современник. 1997. № 5–6), где его исповедание веры выражено с недвусмысленной четкостью:

Пусть нынешняя власть меня казнит, пусть четвертует, пусть сжигает на костре, я все одно, как тот мыслитель, буду повторять: «И все же она вертится!» Буду говорить и говорить о том, о чем говорил всегда. И особенно о том, что Советская власть — это как раз тот государственный строй, какого мир еще не знал. И я верю: пусть не при моей жизни, а при жизни моих внуков и правнуков, а Советская власть, обновленная, возмужавшая, непременно вернется в Россию.

Сбудется ли? Но «Кавалера Золотой Звезды» и «Свет над землей» в 2015 году в серии «Любимая проза. Сделано в СССР» на всякий случай издало «Вече».

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Худож. лит., 1979–1981; Приволье: Роман. М.: Роман-газета, 1981; Доброта: Повести и рассказы. М.: Сов. писатель, 1989; Кавалер Золотой Звезды. М.: Вече, 2015; Свет над землей. М.: Вече, 2015.

Бакланов (Фридман) Григорий Яковлевич (1923–2009)

Фридманом он и родился, и воевал (1941–1945), и в партию вступил (1942), и учился в Литературном институте у К. Паустовского (1946–1951)[266], и даже свои первые рассказы напечатал в журнале «Крестьянка» (1951. № 1, 10, 12). Однако время — особенно для «лиц еврейской национальности» — было неласковое, и однажды, — рассказывает Б. в одном из интервью, —

я принес свой рассказ в одну редакцию, и мне говорят: «Что такое Фридман? Может быть, этого Фридмана нам из Америки прислали. Давайте придумывайте себе русскую фамилию». И я стал Баклановым[267].

Так, после публикации уже под новым именем рассказа «Алексей Васин» (Огонек. 1952. № 24), пошла жизнь писательская: Б., — вспоминает его вдова, — «старался подрабатывать, брал в журналах рукописи на рецензию»[268], писал очерки для газет и журналов, выпустил первую — еще про деревенскую жизнь — книгу «В Снегирях» (1955), стал в 1956 году членом Союза писателей. Но свой путь в литературе определился не сразу, и о Б. как об одном из зачинателей и лидеров «лейтенантской прозы» заговорили лишь тогда, когда появилась повесть «Южнее главного удара» (Знамя. 1958. № 1).

Посвящение — «Памяти братьев Юрия Фридмана и Юрия Зелкинда, павших смертью храбрых в Великой Отечественной войне» — при первой публикации убрали, не уведомив автора, уже в сверке. Позднее Б. его, разумеется, восстановит и отныне будет особенно неуступчив при прохождении своих произведений через редактуру и цензуру.

А снимать и корежить им было что — и в повестях «Пядь земли» (Новый мир. 1959. № 5–6), «Мертвые сраму не имут» (Знамя. 1961. № 6), и в рассказе «Почем фунт лиха» (Знамя. 1962. № 1), по которому М. Хуциев поставит позднее прекрасный фильм «Был месяц май» (1970)[269], и в других вещах, где дышала «окопная», — как тогда выражались, — правда, противопоставленная казенной лжи и фальши. Роман «Июль 41 года», в котором было описано уничтожение Сталиным офицерского корпуса Красной армии, своей остротой смутил даже редакторов «Нового мира», так что В. Лакшин рукопись Б. вернул, и роман, появившийся в «Знамени» (1965. № 1–2) и почти тотчас же переведенный на английский, датский, финский, французский, шведский, многие другие языки, в СССР был переиздан только спустя 14 лет.

Что же касается «Нового мира», то Б. в нем больше при А. Твардовском не печатался. Но свое расположение сохранил. И к Лакшину, которого через 20 лет позовет уже в «Знамя» своим первым заместителем. И, конечно, к Твардовскому: и жили они в Красной Пахре неподалеку друг от друга, и во взглядах на жизнь, на литературу сходились полностью. Настолько, — вспоминает Б., — что,

когда редколлегию «Нового мира» начали перетасовывать, Твардовский предложил мне стать его первым замом. Идти мне очень не хотелось. Я понимал, что придется забросить собственную прозу — видел, какой он возвращается из редакции, что с ним творится, когда в очередной раз запрещают номер, снимают чье-то талантливое произведение… Но как отказать? Это было невозможно. И вдруг Александр Трифонович пригласил своим заместителем Лакшина. У меня — груз с души[270].

Хотел он, действительно, только одного — писать свое. И шли новые книги — «Карпухин» (1966), «Друзья» (1975), «Навеки — девятнадцатилетние» (1979), «Меньший среди братьев» (1981). И снимались фильмы по его сценариям и по мотивам его прозы: «Чужая беда» (1960), «Горизонт» (1961), «49 дней» (1962), «Пядь земли» (1964), «Салют, Мария!» (1969), «Карпухин» (1971), «Познавая белый свет» (1978), «Разжалованный» (1980). И попробовал он себя в драматургии — не очень успешно, но пьеса «Пристегните ремни», написанная в соавторстве с Ю. Любимовым, все-таки стала спектаклем в Театре на Таганке (1975). И за границу, отписываясь, как все, очерками, ездил: например, в Чехословакию (1959; вместе с И. Эренбургом), в Штаты (1969; вместе с М. Алексеевым), в Канаду (1972), в другие страны.

Власть относилась к Б. двояко. С одной стороны, учитывала, что «лейтенантская проза», так ее спервоначалу напугавшая, на глазах становилась советской классикой. С другой же стороны, помнила, что Б., — процитируем еще раз Э. Бакланову, — «никогда не подписал ни одного грязного письма, ни одной подлой статьи»[271], зато поддержал протестующее против цензуры обращение к IV съезду писателей (1967).

Вероятно, поэтому его в том же году в отместку обнесли орденом при массовой раздаче почестей по случаю 50-летия Октябрьской революции. Но жизнь продолжалась, так что в свой час к боевым наградам Б. прибавились и ордена «Знак Почета» (1973), Трудового Красного Знамени (1983), Дружбы народов, и Государственная премия СССР за повесть «Навеки — девятнадцатилетние» (1982). Когда же грянула перестройка, Б. не только в 1986 году был избран, среди немногих, членом бюро секретариата правления СП СССР, но и стал главным редактором журнала «Знамя»[272], откуда в конце 1993 года добровольно вернулся, что называется, к письменному столу, на творческую работу.

Но это уже новая эра в жизни Б., и о ней надо рассказывать особо. Здесь же достаточно упомянуть, что из партии Б., и вместе с ним все коммунисты редакции, вышел в январе 1991-го, когда российский спецназ штурмом брал телецентр в Вильнюсе. И еще — что журнал «Знамя» как был, так и остается до сих пор по своему духу баклановским.

А самим Григорием Яковлевичем были написаны новые книги — и воспоминания («Входите узкими вратами» — 1996, «Жизнь, подаренная дважды» — 1999), и проза: роман «И тогда приходят мародеры» (1995), отмеченный Государственной премией России (1997), рассказы, повести «Свой человек» (1993), «Мой генерал» (1999). И нельзя, видимо, не сказать, что среди последних работ Б. особо выделяется страстный (и пристрастный) памфлет «Кумир» (2004), который при жизни писателя был размещен на многих еврейских ресурсах, представлен также в сетевой библиотеке Im Werden, но в журнал «Знамя» не предлагался и вышел только в 5-м томе посмертного Собрания сочинений, изданного не слишком массовым тиражом (2012).

Речь в этом памфлете об А. Солженицыне, рассказ которого «Один день Ивана Денисовича» Б. одним из первых встретил восторженной рецензией (Литературная газета, 22 ноября 1962), «Раковый корпус» которого он горячо защищал на дискуссии в ЦДЛ 16 ноября 1966 года и против исключения которого из Союза писателей он протестовал в 1969 году[273].

Однако антилиберальная и фундаменталистская риторика, характерная для Солженицына периода эмиграции и первых лет по возвращении в Россию, отталкивала Б. все сильнее, и «Знамя» в 1990-е годы оказалось едва ли не единственным центральным журналом, не опубликовавшим ни единой солженицынской строки. Когда же в печати появился двухтомник «Двести лет вместе» (2001–2002), Б. пришел в ярость и выплеснул эту ярость в своей книге, где пересмотрены и собственное былое отношение к Солженицыну, и биография нобелевского лауреата, и весь строй его мысли, признанный юдофобским и человеконенавистническим.

Комментарии были бы, наверное, уместны, но не в словарном же очерке.

Соч.: Жизнь, подаренная дважды: Воспоминания, рассказы. М.: Вагриус, 1999; Собр. соч.: В 5 т. СПб.: Пропаганда, 2003; В 5 т. М.: Книжный клуб «Книговек», 2012.

Лит.: Дедков И. О судьбе и чести поколения // Новый мир, 1983. № 5; Оборин Л. О Григории Бакланове // Знамя. 2010. № 5; Бакланова Э. Мой муж Григорий Бакланов // Знамя. 2011. № 1.

Балтер Борис Исаакович (1919–1974)

Уроженец Самарканда, Б. окончил военное училище в Киеве и в январе 1940 года уже командовал ротой на Финском фронте. Был ранен, обморожен, контужен в голову, но вернулся в строй и, пройдя всю Великую Отечественную войну, окончил ее в должности начальника штаба учебно-стрелкового полка, куда был откомандирован после очередных тяжелых ранений.

Надо было бы продолжать офицерскую карьеру. Однако, поступив в 1945 году в Военную академию имени Фрунзе, Б. вскоре был из нее отчислен: по официальной версии — ввиду состояния здоровья, по неофициальной — ввиду пятого пункта в анкете. Боевого отставника-майора, — как вспоминает Б. Сарнов, — пристроили коммерческим директором некоего не слишком крупного предприятия, где ушлые сослуживцы тотчас же списали на него ответственность за собственные финансовые злоупотребления. Так что Б. на какое-то время угодил в тюрьму, откуда, впрочем, вышел по всем статьям оправданным и даже не потеряв полученного на фронте партийного билета[274].

Но опыт лишним не бывает: именно в тюрьме Б., — как рассказывают, — начал писать и, отучившись в Литературном институте у К. Паустовского (1948–1953), навсегда связал себя с литературой. И стал печататься: выпустил книгу рассказов «Первые дни» (1955), а в Абакане, куда Б. на какое-то время убыл после института, были изданы его переложения хакасских народных сказок и сборник исторических повестей «Степные курганы» о прошлом хакасского народа (1955).

Эти издания вряд ли кто перечитывает. И вряд ли их нужно перечитывать, так как — опять сошлемся на мнение Б. Сарнова — «все Борины книги, написанные и опубликованные им до принесшей ему успех повести „До свидания, мальчики!“, и в самом деле были очевидно не талантливы»[275], и лишь «новой своей вещью Борис блистательно перечеркнул так прочно утвердившуюся за ним репутацию очевидно бездарного человека»[276].

По словам Ст. Рассадина, «прозаик Балтер возник внезапно, словно бы взрыв»[277], и взрыв этот произошел в альманахе «Тарусские страницы» (Калуга, 1961), где появилась повесть «Трое из одного города», менее чем через год в переработанном и значительно расширенном виде напечатанная еще и журналом «Юность» (1962. № 8–9) под новым названием, каким стала окуджавская строка «До свидания, мальчики!»[278].

И, — говорит Р. Киреев, — «такой лирической мощи была эта неброская с виду вещь, что сломала все чиновничьи рогатки»[279]. О ней тут же стали писать, и всегда в исключительно восторженных тонах. Ее издали в переводах на несколько иностранных языков. Спектакли по ее инсценировке прошли во многих театрах страны, а в 1965 году режиссер М. Калик поставил по этой повести еще и фильм, тоже неординарный.

Успех, по всем правилам писательской карьеры, надо было бы закреплять новыми заметными публикациями. Но — то ли Б. не был озабочен своей карьерой, то ли просто не открыл пока для себя новые темы — этих публикаций практически не было. Один только — симпатичный, но всего один! — рассказ «Проездом», увидевший свет опять-таки в «Юности» (1965. № 10)…

На хлеб в последнее десятилетие своей жизни Б. зарабатывал переводами по подстрочникам с узбекского, таджикского и хакасского языков. И, естественно, фрондировал, вместе с друзьями подписывая письма протеста — и против цензуры, и против нарушений социалистической законности.

Власть до поры к этим протестам относилась сравнительно снисходительно. Но когда в ответ на «процесс четырех» по делу А. Гинзбурга, Ю. Галанскова и их товарищей в 1968 году протесты поднялись девятым валом, она все-таки взъярилась: от подписантов потребовали покаяния, угрожая в противном случае перекрыть им, как тогда выражались, кислород.

Потребовали и от Б., причем в парторганизации журнала «Юность», к какой он был приписан, ни крови, ни позора никто отнюдь не жаждал: намеревались ограничиться выговором, а Е. Сидоров, руководивший там отделом критики, предлагал и вовсе обойтись только обсуждением. Б. нужно было всего лишь со смирением принимать товарищескую критику и не возражать. Но он возразил: «Я считаю, что, подписав письмо, я поступил согласно со своей партийной и гражданской совестью». И в еще более сильных выражениях, категорически отказавшись назвать тех, кто составил и передал ему крамольное письмо, возражал на бюро Фрунзенского райкома КПСС, куда из «Юности» поступило предложение о выговоре.

Итог понятен: Б. из партии исключили единогласно, подавать апелляцию, как это сделали многие подписанты, он наотрез отказался, так что о доступе к печатному станку можно было забыть.

Он и забыл: ограничив круг своего общения только верными друзьями, работая над повестью «Самарканд», оставшейся, впрочем, недописанной.

Словом, — как сказал Н. Коржавин, — «для читателя он так и останется автором одной книги — повести „До свидания, мальчики!“»[280].

А для истории — еще и запомнившимся примером гражданского неповиновения.

Соч.: До свидания, мальчики: Повесть, рассказы, пьеса, публицистика. М.: Сов. писатель, 1991; До свидания, мальчики!: Повесть. СПб.: Азбука-Аттикус, 2019.

Лит.: Борис Балтер: «Судьей между нами может быть только время»: К столетию со дня рождения. М.: Зебра Е / Галактика, 2019.

Баранович Марина Казимировна (1901–1975)

Доучиться в Екатерининском институте благородных девиц Б. не успела и уже через несколько месяцев после Октябрьского переворота оказалась в Бутырской тюрьме[281]. По «довольно забавной», — как она потом вспоминала, — причине: забрали некоего молодого человека, а с ним записную книжку, где среди прочих были указаны ее адрес и телефон.

«Лагерную „канализацию“, — рассказывает ее дочь Анастасия Александровна, — еще не наладили, так что приходилось либо отпускать, либо расстреливать, — шестнадцатилетнюю девчонку отпустили. <…> Ну а дальше ничего забавного уже не было»[282].

Началась жизнь, внешними событиями отнюдь не изобиловавшая, но в духовном смысле чрезвычайно насыщенная. Б. посещает лекции А. Габричевского по искусствоведению, занимается в театральных студиях у М. Чехова и Е. Вахтангова, читает стихи в «Синей блузе» и в издательстве «Узел», где впервые встречается с Б. Пастернаком, дружит с антропософами и М. Волошиным, знакомится с М. Цветаевой, Р. Фальком, Г. Нейгаузом, М. Юдиной, Н. Мандельштам, В. Шкловским, другими людьми старой, классической культуры. А деньги на пропитание зарабатывает службою в сменявших друг друга конторах, переводами, шитьем[283], сдачей донорской крови, ответами на письма, поступавшие в «Пионерскую правду», много чем еще…

И — это оказалось главным — перепечаткой на машинке. Взявшись уже после войны страница за страницей, часть за частью следовать за Пастернаком, создававшим в эти годы свой роман, а также, — опять сошлемся на воспоминания ее дочери, — уже по собственной инициативе перепечатывать

бесчисленное количество экземпляров стихов из него по мере их появления. Стихи мама сама сброшюровывала и переплетала, — эти светло-зеленые и голубые тетрадки расходились по всей Москве и за ее пределами. <…> В каком-то смысле мама оказалась одной из родоначальниц самиздата, хотя такого термина тогда еще не существовало[284].

Пастернака Б. боготворила, так что однажды он даже обеспокоился, не влюблена ли она в него. И, — продолжим цитировать А. Баранович-Поливанову, —

когда мама рассмеявшись ответила отрицательно, он обрадовался и сказал, что боялся этого. Мама действительно была из тех, у кого каждое чувство могло показаться постороннему преувеличением и чрезмерностью. Было восторг и поклонение огромному и любимейшему поэту, так же как и у других ценителей его таланта[285].

Сопоставимый по накалу восторг Б. пережила еще дважды. Так, прочитав в 1957 году первое русское издание А. де Сент-Экзюпери («Земля людей»), она настолько увлеклась этим писателем, что перевела почти все его книги. Что-то удалось даже опубликовать (например, «Военного летчика» в шестом номере журнала «Москва» за 1962 год; появились в печати и переведенные ею роман «Южный почтовый», что-то из публицистики и писем), но большая часть переводов разошлась по стране, как и пастернаковская «Тетрадь Юрия Живаго»: в ее машинописи и ее самодельных переплетах.

И еще одна новая, судьбоносная, как раньше говорили, встреча — А. Солженицын, с которым она и познакомилась совсем вроде бы случайно, и общалась совсем не часто, но избирательное родство возникло сразу же и уже навсегда. Во всяком случае,

в последние годы жизни, кроме небольшой полки с книгами, репродукций «Сикстинской мадонны» и «Тайной вечери» и фотографий (не считая семейных) Сент-Экзюпери и Солженицына над кроватью и еще Евангелия, всегда лежавшего на тумбочке, у нее почти ничего не было. А по поводу упомянутой карточки Александра Исаевича, то Солженицын оказался в какой-то мере прав, заявив общим друзьям после первого знакомства с мамой: «Кажется, я вытеснил из ее сердца Пастернака»[286].

Но это в последние годы жизни, оказавшейся длинной и, наверное, все-таки счастливой. Конечно, и ее мытарили, и она знавала нужду, и ее таскали на допросы в середине 30-х, в конце 40-х, во второй половине 60-х. И только «чудом, — говорит Анастасия Баранович-Поливанова, — в нашей семье никто не погиб в тюрьме или лагере <…> все держалось на волоске, но она осталась на свободе»[287].

И, оставшись на свободе, прожила эту жизнь так, как должно, — в ладу со своим нравственным законом, ни на день не покидая тот круг, о котором можно прочесть у Пастернака и в романе, и в стихах:

Мы были музыкой во льду.

Я говорю про ту среду,

С которой я имел в виду

Сойти со сцены, и сойду.

Соч.: Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. М.: МИК, 1998.

Лит.: Баранович-Поливанова А. Оглядываясь назад. Томск: Водолей, 2001.

Баркова Анна Александровна (1901–1976)

С восьми лет, — если судить по позднейшим воспоминаниям Б., — ею владела «одна мечта о величии, славе, власти через духовное творчество»[288].

Честолюбие, как видим, зашкаливало уже в начале жизни. Зашкаливало и чувство обиды на весь Божий мир и Божий замысел. Еще в гимназии, униженная хотя бы тем, что в ней же служил швейцаром ее отец[289], Б. зачитывается Достоевским, Ницше, Пшибышевским, «проклятыми поэтами», а вместо сочинения на вольную тему подает учителям «Признания внука подпольного человека».

Возможно, в другое, более спокойное время ей удалось бы перерасти, изжить свои подростковые комплексы. Но в Иваново-Вознесенск приходит революция, понятая как очистительная гроза, как возможность отомстить всем и сразу, поэтому Б., оставив гимназию, облачается в пролетарскую блузу и под псевдонимом Калика Перехожая начинает сотрудничать с местной газетой «Рабочий край». Появляются стихи, которые А. Воронский, редактировавший тогда газету, с самыми лестными характеристиками переправляет А. Луначарскому, и тот, заинтригованный донельзя, приезжает в Иваново-Вознесенск, чтобы лично познакомиться с «пролетарской Ахматовой», а в 1921-м приглашает ее в Москву.

Так что Б., став одним из секретарей наркома просвещения, на два года поселяется в его кремлевской квартире: ее стихи успевает заметить даже А. Блок, известность растет, выходит первый, оказавшийся единственным, сборник стихов «Женщина» (1922) с предисловием Луначарского, который вполне допускает, что «товарищ Баркова сделается лучшей русской поэтессой за все пройденное время русской литературы».

Все, словом, более чем отлично. Однако натуру прирожденной строптивицы не изменить: переписываясь с подругами, Б. в самых саркастических тонах рассказывает о шокирующем ее быте кремлевских обитателей, а в одном из писем и вовсе признается в мечте поджечь эту квартиру.

Но ведь квартира не где-нибудь, а в Кремле! Перлюстрированное письмо кладут на стол Луначарскому — и Б. оказывается на улице: «Сгорела жизнь в одну неделю. / Поднять глаза невмоготу. / Какою жгучею метелью / Меня умчало в пустоту?»

Времена, впрочем, стоят еще сравнительно вегетарианские, поэтому сердобольная М. Ульянова даже пристраивает Б. на какое-то время в «Правду», стихи идут в «Красной нови», «Новом мире», «Красной ниве», «Печати и революции», включаются в престижную антологию «Русская поэзия XX века», составленную И. Ежовым и Е. Шамуриным. Но гордыня и неуживчивость держат Б. вдали от тогдашнего литературного сообщества, ее отношение к совдеповской действительности становится все непримиримее, а разговоры все несдержаннее.

И вот результат: за прочитанное соседке стихотворение с неприязненной оценкой Сталина Б. в декабре 1934 года арестовывают. Она будто предвидела свою судьбу и еще в 1921-м, отвечая на очередную анкету, заметила, что для поэта «быть может, лучшая обстановка — каторга», а 2 марта 1935-го уже из Бутырки обратилась к наркому внутренних дел Ягоде с просьбой: «В силу моего болезненного состояния и моей полной беспомощности в практической жизни наказание в виде ссылки, например, будет для меня медленной смертью. Прошу подвергнуть меня высшей мере наказания»[290].

Ее тем не менее не расстреляли, раз за разом подвергая вот именно что медленной смерти: Карлаг в 1935–1940 годах, затем, после нескольких лет на свободе, когда Б. работала уборщицей, бухгалтером, ночным сторожем в Калуге и там пережила месяцы фашистской оккупации, в 1948-м новый приговор к 10 годам ИТЛ с последующим поражением в правах на 5 лет.

Инта, потом, еще ближе к Полярному кругу, Абезь… И все по доносам, только за стихи, за разговоры.

Освободившись в 1956 году, Б. переезжает от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей в поселок Штеровка под Луганском, где уже 13 ноября 1957 года ее, вместе с солагерницей В. Санагиной, арестовывают в третий раз. И опять за то же, и новый приговор на 10 лет, которые она отбывает в Сиблаге, потом в Озерлаге и наконец в мордовской Потьме.

Реабилитируют Б. только 15 мая 1965 года, и лето она проводит в той же Потьме, в Зубово-Поляновском доме инвалидов, с тем чтобы при содействии, — как рассказывают, — А. Твардовского и К. Федина осенью вернуться в Москву. Ей выхлопотали комнату в коммуналке[291], ее приняли в Литфонд, обеспечив хоть какой-то пенсией, а вот стихи… О публикации стихов по-прежнему не может быть и речи, и Твардовский, которому Б. отсылает поэму «Цементный истукан» про то, как Сталин, сходя с пьедестала, преследует бывшего зека, на ее письмо даже не ответил, поручив, — по словам Л. Аннинского, — отказать сотрудникам.

Но созданы уже антиутопии в прозе (повести «Как делается луна», «Восемь глав безумия»), но пишутся по-прежнему стихи, и самооценка Б., как в юности, высока — так, отвечая на слова одной из редких читательниц, что ее стихи не хуже ахматовских, она лишь усмехнулась: «Не хуже Ахматовой? Это для меня не комплимент».

Вот и выходит, что только вера в себя, в свое предназначение ее и держала, видимо, на этом свете. И еще, конечно, желание передать потомкам свой страшный опыт и свое трагическое миропонимание.

Стать выше ненависти? Стать выше 30 лет своего рабства, изгнанничества, преследований, гнусности всякого рода? Не могу! Я не святой человек. Я — просто человек. И только за это колесница истории 30 лет подминала меня под колеса. Но не раздавила окончательно. Оставила сильно искалеченной, но живой[292].

Так сказано в одном из поздних писем. Но и в стихах о том же: «Эта книга — раскаленный уголь, / Каждый обожжется, как прочтет!»

Прочли Б. — благодаря трудам, прежде всего, Л. Таганова, других ивановских литературоведов — уже много лет спустя после одинокой кончины поэта. Книги Б. и теперь издаются, правда не часто, но они доступны, и каждому, для кого это важно, откроется еще и эта строптивая, эта смятенная душа:

Вы, наверно, меня не слыхали.

Или, может быть, не расслышали.

Говорю на коротком дыханье,

Полузадушенная, осипшая.

«Расслышат ли, — спрашивает современный исследователь, — Баркову в наступившем столетии? Кто знает»[293].

Соч.: Избранное: Из гулаговского архива. Иваново: Ивановский гос. ун-т, 1992; «…Вечно не та». М.: Фонд Сергея Дубова, 2002; Восемь глав безумия: Проза. Дневники. М.: Фонд Сергея Дубова, 2009.

Лит.: Таганов Л. «Прости мою ночную душу…»: Книга об А. Барковой. Иваново: Талка, 1993; Бремо К. Анна Баркова: Голос из бездны. Иваново: Изд-во Ивановского ун-та, 2011; Качалова Л. Творчество Анны Барковой 1920–30-х годов в культурной парадигме эпохи. Saarbruken: LAP LAMBERT Academic Publishing, 2012.

Бахтин Михаил Михайлович (1895–1975)

Основные труды Б. были написаны задолго до Оттепели. Написаны и, как ему казалось, почти никем не прочитаны. К концу 1950-х он уже обвыкся в Саранске, мирно читал лекции и, дожидаясь скорого выхода на пенсию, заведовал кафедрой в местном университете. Поэтому как же, должно быть, Б. был изумлен, когда в ноябре 1960 года получил письмо, где В. Кожинов от своего имени и «от имени связанной совместной работой и дружбой группы молодых литературоведов» (С. Бочаров, Г. Гачев, П. Палиевский, В. Сквозников) мало того что назвал его работы имеющими «поистине всемирное научное значение», так еще и запросил сведений для посвящаемой ему статьи в первом томе «Краткой литературной энциклопедии», а также сообщил, что журнал «Вопросы литературы» будет счастлив опубликовать любое новое ли, давнее ли бахтинское сочинение.

Смущенный донельзя Б. в ответном письме, датированном 26 ноября, от чести попасть в энциклопедию попытался было мягко отказаться:

Помещение такой статьи обо мне выглядело бы неоправданным и даже странным, так как опубликованные мои работы не дают для этого достаточных оснований, а то, что по тем или другим причинам находится под спудом, вообще не подлежит обсуждению.

И к предложению вернуться к активной научной деятельности он поначалу готов тоже не был, ибо, — сказано им в письме от 30 июля 1961 года, — привык уже находиться «в состоянии мрачного и тупого бездействия».

Однако В. Кожинов, в особенности после поездки вместе с Г. Гачевым и С. Бочаровым в Саранск летом 1961-го, проявил себя не только напористым, но еще и талантливым продюсером, развернув беспримерную в своем роде войсковую операцию по утверждению скромного кандидата наук из Мордовии в роли национального гения и чуть ли не публичной знаменитости[294].

Он и в престижной «КЛЭ» биобиблиографическую статью-справку о «саранском затворнике» пробивает[295]. И под письмом о необходимости срочного выпуска «Проблем творчества Достоевского» собирает подписи трудно совместимых друг с другом Л. Гроссмана, В. Ермилова, В. Виноградова, А. Долинина, В. Кирпотина, Л. Тимофеева, Л. Пинского, Б. Рюрикова, В. Шкловского. И чтобы ускорить движение заявки в издательстве «Советский писатель», подговаривает своего приятеля — итальянского филолога-коммуниста В. Страда — припугнуть совписовское начальство тем, что миланское «Эйнауди» эту книгу будто бы вот-вот издаст[296]. И несет наконец в «Литературную газету» составленное им письмо, где К. Федин, академик В. Виноградов и переводчик Н. Любимов решительно настаивают на скорейшем издании «выдающегося исследования о Рабле, принадлежащего одному из интереснейших наших литературоведов — Михаилу Михайловичу Бахтину» (23 июня 1962 года).

Итог известен — книга о Достоевском с чуть измененным названием и в новой редакции выходит в 1963 году, книга о Рабле — в 1965-м[297], и даже С. Михалков от лица Московской писательской организации поддерживает ее выдвижение на соискание Государственной премии СССР (1966)[298].

Сам Б. в этих хлопотах, разумеется, не участвует. Но «состояние некоторой депрессии и апатии»[299] у него напрочь уходит, творческое вдохновение возвращается, и он не только перерабатывает заготовки прежних лет, но и пишет новые труды, становясь после публикации программной статьи «Слово в романе» (1965. № 8) одним из центральных авторов журнала «Вопросы литературы».

И, это тоже очень важно, Б. знакомится с книгами новых для себя писателей (А. Солженицына[300], Б. Слуцкого[301], иных многих), ведет интенсивную переписку, принимает паломников. Среди них прежде всего нужно назвать В. Турбина, который, впервые побывав в Саранске летом 1962 года, добровольно берет на себя обязанности, — как он шутит, — бахтинского «ординарца»[302].

…Ужасно не хотелось бы, чтобы вокруг Вас, как вокруг Льва Николаевича Толстого, начали кипеть какие-то страсти и обиды, — пишет он Б. 22 сентября 1963 года. — Мне кажется, что внутри младшего поколения все хорошо стабилизировалось: Вадим <Кожинов> проталкивает, Сергей <Бочаров> редактирует, а я хлопочу с чайником и плиткой, исполняя роль расторопного завхоза, — так сказать, «личарда верный». Вокруг нас, проталкивающих, редактирующих и хлопочущих по хозяйству, щебеча, суетятся миловидные девушки и дамы, придавая всему необходимый лирический беспорядок и оттенок уюта…[303]

Идет, словом, продолжившись уже и в Москве, живое общение, которого Б. долгие десятилетия так недоставало. И как-то сама собою образуется, — уже без всяких шуток заметил Г. Гачев, — своего рода «живая церковь»[304], где в цене не только философские прозрения Учителя, но и реплики, брошенные им мимоходом, словно бы между делом[305]. Среди них каждый, разумеется, выбирает свое, то, что ему на душу ложится. Скажем, А. Журавлева запоминает, что «от Горького распространившееся презрительное отношение к мещанству совершенно несправедливо и бессмысленно», так как «именно этот массовый человек есть хранилище исторического опыта существования человечества»[306]. А вот В. Кожинов утверждает, будто именно бахтинские «проговорки» подтолкнули его к мысли о корневом и неустранимом различии между русской и еврейской ментальностями.

С годами ученики Б., уже и тогда настороженно присматривавшиеся друг к другу («В Москве, — свидетельствует И. Уварова, — говорили — почвенники намерены сделать из Бахтина свое знамя»)[307], разойдутся совсем уж круто. Но пока они вместе — и в стремлении поверить реальность культуры идеями Б., и в попытках хоть как-то облегчить жизнь стареющего учителя, вырвать его, в частности, из неуютной саранской среды.

И здесь тоже род войсковой операции, втянувшей в себя самых разных людей. Б., в ту пору еще даже не члену Союза писателей[308], добывают, начиная с 1963 года, путевки на лето в Дом творчества «Малеевка». Благодаря И. Андроповой, одной из студенток В. Турбина, к хлопотам удается подключить даже могущественного председателя КГБ СССР, так что в 1969 году «неслабым, — как говорит С. Бочаров, — манием руки Андропова» Б. с супругой «семь месяцев провели в закрытой Кунцевской больнице»[309].

Тут бы, казалось, все тем же «манием руки» выдать наконец Б. жилье в столице и московскую прописку[310]. Однако то ли власти у Андропова не хватило, то ли он отвлекся на другие занятия, но прямиком из шикарной кремлевской клиники Б. перевозят в дом престарелых в подмосковном Климовске, и перспективы выглядят столь удручающими, что Ю. Лотман в сентябре 1970 года всерьез — «грех нам, что Бахтин так живет» — обдумывает планы забрать беспомощного и безденежного Б. в Тарту, с тем чтобы вскладчину, «добровольно отяготив себя сбором 10 р. в месяц», оплачивать для него съемную квартиру вместе с медицинским и бытовым обслуживанием[311].

Кто знает, могло бы и срастись, однако 14 декабря 1971 года Е. Бахтина, верная спутница мыслителя, скончалась. Б. несколько месяцев проводит в переделкинском Доме творчества, пока — уже после составленного Вяч. Вс. Ивановым письма К. Федина председателю исполкома Моссовета В. Промыслову — в конце июля 1972 года не получает наконец разрешение на прописку, а в сентябре не переселяется в купленную за свой счет однокомнатную квартиру в кооперативе «Советский писатель»[312].

Жить ему оставалось два с половиной года — в болезнях, но и в ореоле славы, ставшей к этому времени благодаря переводам на десятки языков действительно всемирной.

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М.: ИМЛИ РАН, 1996–2011.

Лит.: Конкин С., Конкина Л. Михаил Бахтин: Страницы жизни и творчества. Саранск: Мордовское книжное изд-во, 1993; Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М.: Прогресс, 1996; Бочаров С. Об одном разговоре и вокруг него; Событие бытия: М. М. Бахтин и мы в дни его столетия // Бочаров С. Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры. 1999. С. 472–520; Михаил Бахтин: pro et contra: В 2 т. СПб.: Изд-во РХГИ, 2002; Чудаков А. Диалоги с Бахтиным; М. М. Бахтин о «Поэтике Чехова» // Александр Павлович Чудаков: Сборник памяти. М.: Знак, 2013. С. 166–190; Коровашко А. Михаил Бахтин. М.: Молодая гвардия, 2017. («Жизнь замечательных людей»).

Безыменский Александр Ильич (1898–1973)

Над своим самым знаменитым стихотворением «О шапке», напечатанным 9 апреля 1923 года в «Правде», Б. поставил двойное посвящение «Троцкому. Молодежи» и получил благодарный отклик.

Как от комсомола, взявшего своим гимном «Молодую гвардию», переведенную Б. с немецкого языка, и избиравшего его делегатом всех своих съездов, а в 1926 году даже удостоившего званием почетного комсомольца, так и от Троцкого, который в предисловии к сборнику «Как пахнет жизнь» (1924) и первому изданию стихотворной эпопеи «Комсомолия» (1924)[313] именно Б., а отнюдь не Маяковского признал лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи: «Из всех наших поэтов, писавших о революции, по поводу революции, Безыменский наиболее органически к ней подходит, ибо он от ее плоти, сын революции, Октябревич»[314].

Соревнования с Маяковским, снисходительно сравнившим стихи соперника с «морковным кофе», Октябревич, впрочем, не выдержал, как и сам Троцкий не устоял в схватке со Сталиным. Первое «Собрание сочинений» Б. появилось, однако же, еще в 1926 году, его книжки шли бурным потоком, их суммарный тираж скоро превысил миллион экземпляров, и — выразительное подтверждение успеха — не на чьи-нибудь, а именно на его стихи Шостаковичу в 1927 году поручили написать Вторую симфонию «Посвящение Октябрю»[315].

Что же касается амплуа «любимца Троцкого», которое кому угодно могло бы стоить жизни, то, — рассказывает Соломон Волков, —

когда в 1929 году в его сатирической пьесе «Выстрел» (музыку к ленинградской премьере которой написал Шостакович) бдительные товарищи усмотрели выпады против Сталина, автор обратился к самому вождю за защитой и получил от него индульгенцию: «Выстрел», написал Безыменскому Сталин, можно считать образцом «революционного пролетарского искусства для настоящего времени»[316].

Так что Б., хоть и не был никогда удостоен Сталинской премии, не то что репрессиям, но даже и поношениям в печати не подвергался: пространно и мирно писал себе в рифму о Ленине, о Дзержинском, о ДнепроГЭСе, в годы войны служил спецкором газет «За честь Родины» и «Во славу Родины», а после войны в «Гневных строках» (1949) и в «Книге сатиры» (1954) успешно изобличал как отдельные негативные явления в нашей жизни, так и, разумеется, происки международного империализма.

И в 50-е, и в 60-е книги Б. по-прежнему продолжали бесперебойно выходить, «Вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе» по-прежнему привычно звучало по радио и на всех парадных сборищах, а сам Б. («Волосы дыбом, зубы торчком. Старый мудак с комсомольским значком», — как припечатал его Сергей В. Смирнов) постепенно становился все более и более никому не нужным. Отличившись в годы оттепели лишь единожды — выступлением на писательском собрании 31 октября 1958 года, где заявил, как и все, что «Пастернак своим поганым романом и своим поведением поставил себя вне советской литературы и вне советского общества».

Итог… Его на склоне дней подвел сам Б. то ли автоэпиграммой, то ли автоэпитафией:

Большой живот и малый фаллос —

Вот всё, что от меня осталось…

Хотя осталось, впрочем, и от Б. одно сочинение, которое до сих пор нравится, кажется, всем — еще в 1935 году переложенная им на русский язык французская песенка «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…».

Вот кто бы мог подумать?

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1989.

Лит.: Пресняков О. Поэт из страны Комсомолия: Об А. Безыменском. М.: Сов. писатель, 1964.

Бек Александр Альфредович (1903–1972)

Б. называл себя «беседчиком». «Он, — вспоминает А. Кондратович, — вообще любил слушать и спрашивать»[317], хотя не сразу понял, что это тоже дар, пусть особого рода, и что этот дар можно превратить в профессию.

Сын царского полковника медицинской службы, Б. в 16-летнем возрасте вступил в Красную Армию, там в дивизионной газете начал печататься, потом немножко поучился на университетском истфаке в Екатеринбурге, поработал на кожевенном заводе в столице, под диковинным псевдонимом «Ра-Бе» (то ли рабочий Бек, то ли ребе) сотрудничал как рабкор с «Вечерней Москвой» и «Правдой», занимался даже литературной критикой: «Представляете, я был еще левее РАППа!»[318].

Выпустил в общем пару брошюр и (в соавторстве с первой женой Л. Тоом) книжку по социологии чтения «Лицо рабочего читателя» (М.; Л., 1927), но всё как-то без азарта, без вдохновения. Пока в 1931 году не оказался в орбите горьковского проекта «История фабрик и заводов»: стал ездить в Кузбасс и Донбасс, записывать рассказы ударников и командиров производства и — вот где дар впервые пригодился — научился, по словам В. Шкловского, «вскрывать людей как консервные банки»[319].

Все его наиболее заметные книги так либо иначе основаны на мастерской работе с чужим словом, с устными воспоминаниями, а случалось и исповедями доверившихся ему людей. Такова даже биографическая повесть о покойном к тому времени основателе школы русских доменщиков М. К. Курако, первоначально опубликованная в «Знамени» (1934. № 5), а потом в трансформированном виде (почему-то под псевдонимом И. Александров и при участии А. Григорьева) не раз издававшаяся в серии «Жизнь замечательных людей» (1939, 1953, 1958).

Я исподволь распутывал узлы и узелочки, — писал Б. в дневнике, — находил сведущих людей, выспрашивал, сказанное одним проверял у других, собирал, накапливал подробности, действовал по испытанной своей методике, для которой все не придумаю определения. Следовательская? Исследовательская?[320]

Таким «беседчиком» Б. и на фронте был. Товарищи по «писательской роте» московского ополчения охотно вспоминают о нем, как о «бравом солдате Бейке» — вроде бы глубоко штатском очкарике, смешном и чудаковатом, чуть ли не недотепистом. Однако, — как рассказывает служивший с ним Б. Рунин, — «он мог с самым наивным видом подсесть к любому товарищу по роте и, настроив его своей намеренной детской непосредственностью на полную откровенность, завладеть всеми помыслами доверчивого собеседника…»[321].

Так с солдатами. Но так же, уже осенью 1941 года вооружившись корреспондентским удостоверением «Знамени», Б. вел себя и с командирами. Сутки в декабре провел, ни на шаг не отходя от полковника Афанасия Белобородова, оборонявшего ближние подступы к Москве, и все, что он увидел, что услышал и запомнил, стало повестью «День командира дивизии». Сблизился с комбатом Баурджаном Момыш-Улы, и вышла повесть «Панфиловцы на первом рубеже» (Знамя. 1943. № 5–6), которая, прирастая продолжениями и боковыми сюжетами, стала первой частью книги «Волоколамское шоссе».

Ее и в войсках читали, и переиздали более сорока раз, и перевели позднее на десятки языков, и изучали на офицерских курсах и в военных академиях разных стран, но ни Сталинской премии Б. не получил, ни орденов, как другие военкоры. Возможно, еще и потому, что слишком безыскусным, на первый взгляд, казалось повествование Б., открывавшееся фразой: «В этой книге я всего лишь добросовестный и прилежный писец».

Генерал Белобородов эту безыскусность — синоним правды — оценил по достоинству и на рукописи очередного бековского очерка, задержанного военной цензурой, не только наложил резолюцию: «Все правильно, так командовал, как здесь написано», — но и заверил свою подпись дивизионной печатью. Тогда как, — по словам А. Рыбакова, —

Момыш-Улы, которого Бек прославил на весь мир, стал его злейшим врагом. Он считал себя соавтором «Волоколамского шоссе». Он измучил Бека экспертизами и тому подобными вещами, отнимавшими у писателя время и рвавшими ему душу[322].

С романом «Талант» («Жизнь Бережкова») того хуже. Когда он, начатый еще до войны, был в 1948 году предложен к печати в «Новом мире», прототип главного героя — конструктор авиационных двигателей генерал А. А. Микулин обвинил писателя в клевете и в случае публикации пообещал ему ноги переломать, а редакцию разогнать к чертовой матери. Пошли, — как тогда говорили, — «сигналы», так что «вето на публикацию „Жизнь Бережкова“ накладывал сам Л. Берия»[323], и в свет она прорвалась только через восемь лет, после смерти могущественных заступников Микулина.

И, наконец, «Сшибка», как в первоначальной редакции назывался роман, в главном герое которого угадывался сталинский нарком И. Ф. Тевосян. К октябрю 1964 года, когда «Новый мир» одобрил рукопись, Тевосян был уже покоен, так что в бой за поруганные, как ей показалось, честь и достоинство своего мужа вступила его жена — «старая партийка» О. Хвалебнова.

Она, — свидетельствует один из руководителей Отдела культуры ЦК А. Беляев, — подняла на ноги всех, она написала письмо министру черной металлургии, его заместителям, крупным хозяйственникам-металлургам, ученым, предсовмина Косыгину, члену Политбюро ЦК КПСС А. Н. Кириленко, ведавшему вопросам развития этой области промышленности, она написала и руководителю КПСС Л. И. Брежневу…[324]

Итог? Б. шесть раз менял название романа — со «Сшибки» на «Новое назначение», предложенное А. Твардовским, потом на «Онисимова», на «Историю болезни», на «Солдата Сталина», на «Человека без флокенов». Б. вписывал в текст сцены теперь уже с участием Тевосяна, названного по имени, а самые рискованные удалял… И «Новый мир» сначала при А. Твардовском, потом при В. Косолапове сражался вместе с ним, да и с «Москвой», куда Б. попытался предложить крамольный роман, тоже ничего не вышло[325]. Всё впустую, пока его текст, бродивший в самиздате и к тому времени известный едва ли не всем столичным литераторам, не проник на Запад.

Понимая, что публикация в одиозном издании НТС кладет крест на дальнейших попытках напечатать роман на родине, Б. встревожился, и, — вспоминает В. Лакшин, — «принес письмо в „Лит. газету“ — неловкое, наивное, с протестом против публикации в „Гранях“»[326].

Дело, однако, было сделано, и слава Богу, ибо, — свидетельствует Б. Рунин, — умирающий Бек все-таки держал эту свою книгу в руках, правда, вышедшую не в Москве, а в Мюнхене, но ведь книгу! А принес ее Беку в больницу (об этом мало кто знает) не кто иной, как тогдашний оргсекретарь Московского отделения Союза писателей Виктор Ильин, бывший генерал КГБ, сам просидевший несколько лет на Лубянке[327].

И пройдут еще годы, прежде чем Г. Бакланов поставит «Новое назначение» в первый же номер, который он подписал как главный редактор журнала «Знамя» (1986. № 10), а посвященная разбору этого романа статья Г. Попова «С точки зрения экономиста» (Наука и жизнь. 1987. № 4) станет читаться как один из первых бестселлеров перестройки.

Теперь, когда из жизни ушла Т. Бек, много сделавшая для сохранения памяти о своем отце, вспоминают его реже, чем он того заслуживает. Но собрание сочинений выпущено, персональный сайт http://alexanderbek.ru/ работает, «Волоколамское шоссе», «Новое назначение», да и другие книги Б. выходят.

Значит, есть на свете и справедливость. Жаль только, что сам Б. в этом уже не убедится.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1991–1993; М.: ПЕН-центр, 1991; Волоколамское шоссе: Роман. М.: Вече, 2019.

Белинков Аркадий Викторович (1921–1970)

В отличие от многих и многих сверстников, Б. в детстве и отрочестве горя не знал: рос среди книг в обеспеченной еврейской семье, где «никого не раскулачили, никого не лишили, никого не арестовали»[328], набрал еще школьником фантастическую эрудицию, с блеском поступил в ИФЛИ (1939), откуда перешел в Литературный институт в семинар И. Сельвинского (1940) и, по причине врожденного порока сердца, не попал даже в действующую армию.

В общем личных причин ненавидеть советскую власть у него не было. А он ее с младых ногтей ненавидел или, скажем лучше, презирал — как аристократы духа презирают хамов, возомнивших себя хозяевами жизни.

И скрывать свое презрение Б. не считал нужным. Поэтому 30 января 1944 года за ним пришли.

Почему? Потому что он был невоздержан в разговорах. Потому что в противовес социалистическому реализму придумал свой художественный метод — «необарокко». И потому что в качестве дипломной работы намеревался предложить «Черновик чувств»[329] — роман вроде бы еще без прямых политических деклараций, но прочитывавшийся, — свидетельствует В. Саппак, однокашник Б., — как сочинение «внутреннего эмигранта»[330].

Б., приговоренному за все это к восьми годам лагерей[331], тут бы образумиться. Но он и в Карлаге, таясь и все-таки не сумев укрыться от «всевидящего глаза», продолжил писать — рассказ «Человечье мясо», пьесу «Роль труда», вступительную главу к роману «Россия и Черт», где, — процитируем его признательные показания на допросе, — «клеветнически утверждал, что Советская власть — дрянь», и «самое страшное не в том, что убийцы захватили власть в государстве, а то, что народу они свои, родные и любимые…»[332]

Так что приговор от 28 августа 1951 года еще строже — 25 лет ИТЛ с последующим поражением в правах, и вряд ли Б. дожил бы до конца срока, но грянул реабилитанс, и пусть не в первых рядах, а только 16 июня 1956 года его, «учитывая состояние здоровья», все-таки выпустили[333].

Б. вернулся в Москву, получил-таки диплом Литинститута, некоторое время даже преподавал в нем, но за прозу больше почти не брался, сосредоточившись отныне на исследовании писательских судеб. Писал внутренние рецензии для «Нового мира», составлял биографические статьи для «Краткой литературной энциклопедии», и в их числе (совместно с О. Михайловым) очерк об А. Блоке (1962)[334], а главное — поздней осенью 1960 года выпустил книгу «Юрий Тынянов».

Антисоветский дух и в ней чувствовался, и написана она была на грани проходимости, но все же пока еще на грани, с использованием всех наличных средств иносказания, поэтому издание в «Советском писателе» вышло под редакцией бдительной Е. Книпович, а осторожный обычно В. Шкловский свою рецензию в «Литературной газете» (8 апреля 1961 года) назвал одним словом «Талантливо»[335].

Б. на ура принимают в Союз писателей (1961; рекомендации В. Шкловского, Е. Книпович и Ю. Оксмана), книгу по предложению Р. Орловой чуть ли даже не выдвигают сгоряча на Ленинскую премию, а в среде просвещенных читателей к нему приходит слава, ибо, — вспоминает М. Чудакова, — «никто, в сущности, из пишущих о литературе <…> не сделал такого прорыва, как Белинков, никто не сумел выжать все возможное из ситуации, просуществовавшей всего несколько лет»[336].

Можно ли назвать и это, и последующие сочинения Б. историко-филологическими? Да, безусловно, но, — как в дневниковой записи от 28 июня 1964 года заметил К. Чуковский, — главной задачей была другая — «при помощи литературоведческих книг привести читателя к лозунгу: долой советскую власть»[337]. Его удел отныне, — говорит и Л. Чуковская, — «публицистика, для которой художник — лишь трамплин»[338].

Еще в 1959 году Б. пришел к выводу, что «можно писать книги, которые стоят того, чтобы их писать» и что «пришло время решительных, резких, недовольных и остро профессиональных книг»[339]. Проба следует за пробой, и уже во втором, переработанном издании книги «Юрий Тынянов» (1965)[340] ирония везде, где удалось, сменяется желчным сарказмом, а эзопова речь прямой. Что же касается презрения к власти, то оно дополняется еще более лютым презрением к советской интеллигенции — к тем, кто этой власти подчинился и попытался либо служить ей, либо от нее спрятаться.

Так рождается книга «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». Подавая в 1963 году на нее заявку, Б. вначале, возможно, еще надеялся и тут обмануть цензуру, но книгу все равно написал так, что надеяться было уже не на что. Литературовед окончательно уступил место «политическому писателю», и, — как заметил Ст. Рассадин, — «он был судьей, он был очень злым судьей и очень жестоким судьей. С моей точки зрения чрезмерно жестоким судьей. Он не хотел входить в драму того же Олеши, он его припечатал»[341].

К лету 1967 года более чем 900-страничная машинопись, раскалывая первых читателей на непримиримых сторонников и еще более непримиримых противников, ушла в самиздат, 18 июня об этом плаче по бесславно погибшей русской интеллигенции сообщила итальянская газета «Эспрессо»[342]. А спустя всего полгода фрагменты белинковской фрески для всех неожиданно появились на страницах ничем до того не знаменитого журнала «Байкал», что в Улан-Удэ (1968. № 1, 2).

Власть, конечно, спохватилась быстро: третий фрагмент из запланированных уже не был напечатан, Б. заклеймили в «Литературной газете» (15 мая и 5 июня 1968 года), журнальную редакцию покарали, издательство «Искусство» многократно пролонгировавшийся договор на книгу об Олеше расторгло. И тогда Б., воспользовавшись поездкой по частному приглашению в соцстраны, бежит — сначала в Вену и, наконец, 28 июня 1968 года прибывает в США. С жаром бросается работать — пробует преподавать в университетах, пишет облитые горечью и злостью статьи и открытые письма, задумывает журнал «Новый колокол»[343].

Однако… Чтобы не подбирать обиняков, скажем сразу: заграница его не приняла. Университетские филологи — потому что, — как говорит О. Ронен, — он был чересчур политизирован, ригористичен, и «аполитичная поэзия, „Я помню чудное мгновенье“, была в его системе лишь результатом того, что Пушкину запрещали писать политические стихи»[344]. Что же касается эмигрантов первой волны, то, вполне принимая проклятия по адресу большевистского режима, они не приняли ни белинковских обличений русской интеллигенции, ни его, назвав их русофобскими, рассуждений об изначально будто бы подлой природе «страны рабов, страны господ». А тут еще характер — заносчивый, неуживчивый, интеллектуально высокомерный…

Так что статьи и открытые письма Б. появлялись в западной прессе лишь в извлечениях и пересказе[345], а книгу «Сдача и гибель советского интеллигента» вдове удалось напечатать уже после смерти автора только в 1976 году, да и то в Мадриде, где русская типография была дешевле, ничтожным тиражом, практически за собственный счет, в итоге чего, — вспоминает Н. Белинкова, — «часть тиража осела в университетских библиотеках на Западе. Остальную — удалось просунуть под „железный занавес“»[346].

В годы низвержения коммунистических идолов интерес к трудам и судьбе Б. вспыхнул, конечно, с новой силой. И воспоминания о нем опубликовали, и навсегда, казалось бы, утраченный «Черновик чувств» нашли, и неизданные ранее на родине книги выпустили.

Перечитывают ли их сейчас — эти книги, эти статьи, где горечь и злость доведены до максимально крайнего предела?

Соч.: Юрий Тынянов. М.: Сов. писатель, 1960, 1965; Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша. М.: РИК «Культура», 1996; Россия и Черт. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2000.

Лит.: Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком: В два голоса. М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Белов Василий Иванович (1932–2012)

В зрелые годы Б. старался почаще бывать в своей родовой Тимонихе и книги писал о том, как, в отличие от городского раздрая, мил и дорог ему лад деревенской жизни.

Но это в зрелости, а в юные годы он из этого лада, из этой засасывающей среды стремился вырваться всеми правдами и неправдами. Настолько, что после срочной службы в армии (1952–1955) уехал в Молотов (ныне Пермь), был там, работая столяром на заводе, переведен из кандидатов в члены партии (1956)[347], и это, — как не без лукавства вспоминает Б., — «членство в КПСС в какой-то мере подсобило» ему «выпрыгнуть за частокол, отгороженный крестьянину-колхознику, общественному изгою, бесправному и даже беспаспортному»[348].

Но что-то в Молотове, видимо, не срослось, поэтому Б. вернулся в родные края, побыл литсотрудником районной газеты «Коммунар» и то ли восемь, — как он утверждает, — то ли одиннадцать, — как говорят биографы, — месяцев отработал первым секретарем Грязовецкого райкома ВЛКСМ. Однако стихи уже писались, после полуслучайного дебюта в питерском журнале «Звезда» (1956. № 5) печатались в газетах, в альманахе «Литературная Вологда», так что путь лег не в совпартшколу, а по рекомендации Я. Смелякова в московский Литинститут, в семинар поэзии к Л. Ошанину (1959–1964).

Во властители дум он там еще не выбился, но писал много и всяко разно: от «халтурной», — по признанию Б., — поэмы «Комсомольское лето» до автобиографических записок секретаря сельского райкома ВЛКСМ «Страшнее всего — тишина», которые если чем и привлекают сейчас внимание, то эффектным пассажем: «Черт возьми! Идет сорок второй год советской власти, а под ногами у нее до сих пор путается всякая нечисть вроде бога!» (Молодая гвардия. 1960. № 3. С. 194)[349].

Быль, правда, молодцу не в укор, тем более что писаться начало уже и другое, с осознанным «деревенским» акцентом: в «Нашем современнике» вышла повесть «Деревня Бердяйка» (1961), стихи были изданы книгой «Деревенька моя лесная» (Вологда, 1961), а проза продолжена сборниками «Знойное лето» (Вологда, 1963), «Речные излуки» (М., 1964).

Б. еще студентом приняли в Союз писателей (1963), о нем заговорили, и новомирская рецензия И. Борисовой «День за днем» (1964. № 6) явилась важным знаком признания. Не хватало лишь прорыва, и он случился в январе 1966 года с появлением повести «Привычное дело» на страницах петрозаводского журнала «Север»[350].

Эту повесть, до того отклоненную «Нашим современником» и вроде бы «Новым миром»[351], многие поныне считают и самым сильным произведением Б., и самым безусловным шедевром объявившей о себе «деревенской прозы». Во всяком случае, журнальная книжка пошла нарасхват[352], опомнившиеся новомирцы даже — в нарушение всех журнальных правил — хотели перепечатать эту повесть у себя[353] и на публикацию откликнулись восторженной статьей Е. Дороша «Иван Африканович» (1966. № 6), а в «Правде» (3 марта 1967 года) появление нового таланта приветствовал Ф. Кузнецов[354].

И это, надо сказать, вносит существенные коррективы в позднейшие слова Б. о том, что на пути к читателям ему будто бы — «под дикий свист вселенской злости» — пришлось прорываться «через еврейские заслоны и комиссарские посты».

Что касается «комиссаров», то напомним, что они никаких особенных препятствий публикациям Б. никогда не чинили, а со временем ввели его в бюро Вологодского обкома партии, сделали народным депутатом СССР «по списку КПСС» (1989) и под занавес даже избрали членом своего ЦК (1990–1991). А евреи…

Так уж вышло, но первую славу Б., как и всей деревенской прозе, создали если и не одни евреи, то вообще подозрительное в его глазах интеллигентское сословие. И суровая Л. Чуковская восторгалась «Привычным делом»[355], и требовательные Е. Дорош, И. Соловьева, И. Виноградов, Ю. Буртин, иные многие либералы писали о Б. с исключительной доброжелательностью.

А вот поди ж ты!.. Когда в «Новом мире» еще при А. Твардовском печатались «Плотницкие рассказы» (1968. № 7) и «Бухтины вологодские завиральные» (1969. № 8), Б. бывал в редакции часто. И вспоминает он об этом вроде бы с благодарностью, но не забывает упомянуть и про «некоторую специфичность» взглядов своего редактора А. Берзер, и что с Ю. Буртиным он приятельствовал, так как «считал его русским». Что же до остальных своих непрошеных друзей, и отнюдь не обязательно этнических евреев, то в ход шли понятные тогда эвфемизмы — «татары», мол, или «французы».

Конечно, советская власть любые националистические выпады в печать не пропускала, и до известной степени заменой не у одного Б., а у многих деревенщиков стало резкое обличение космополитической городской цивилизации, напрочь будто бы забывшей о своих корнях. Так что пройдут шестидесятые, пройдут семидесятые, и только роман «Все впереди» (Наш современник. 1986. № 7–8) окончательно разорвет симфонию Б. и либералов, верующих в его талант, ибо в этом романе, — называет С. Семанов вещи своими именами, —

раскрывается духовно-нравственная ущербность образованных горожан, впервые в художественной форме поднимается вопрос о растлевающем влиянии иудейско-масонской идеологии, ее гибельности для русского человека[356].

Теперь уже и трилогия о коллективизации (Север. 1972. № 4–5; Новый мир. 1987. № 8, 1989. № 3, 1991. № 3–4; Наш современник. 1994. № 1–2, 1997. № 9–10, 1998. № 2–3) будет прочтена как книга о навязанном инородцами геноциде крестьянства, когда, — цитата, — «масоны и евреи во главе с Лениным облепили революцию как мухи» и когда, — еще одна цитата, — Сталин «лишь орудие в чужих масонских руках. <…> Он бросил под ноги ленинским апостолам миллионы мужицких душ. Иначе его давно бы отстранили от руля великой страны».

Трудно, конечно, сказать со всей определенностью, но не исключено, что именно в силу этой устоявшейся репутации антисемита и националиста Б., щедро награжденному орденами и медалями, отмеченному Государственной премией СССР (1981), советская власть даже под занавес так и не дала звания Героя Социалистического Труда — как дала она это звание другим деревенщикам — В. Распутину (1987), С. Залыгину (1988), В. Астафьеву (1989), Е. Носову (1990).

Всем хорош писатель, но чудит. И, побывав в народных депутатах, Б. в 1990–2000-е годы уже как публицист с редким постоянством обличал перестройку, пытаясь одурманенному народу открыть глаза на очередную «троцкистскую революцию, на масонов и мировой заговор против России»[357].

С ним спорили и с ним соглашались. Его риторику не принимали во внимание. Но лучшие книги Б. продолжали перечитывать. И сейчас перечитывают.

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М.: Классика, 2011–2012.

Лит.: Селезнев Ю. Василий Белов: Раздумья о творческой судьбе писателя. М.: Сов. Россия, 1983; «Кануны» В. Белова. М.: Сов. писатель, 1991; Смолин А. Василий Белов — классик русского рассказа. Вологда: Книжное наследие, 2007.

Беляев Альберт Андреевич (р. 1928)

Сейчас Б. все забыли. Не очень даже ясно, жив ли он и, если жив, то где обретается. По слухам, в Германии[358], как и многие бывшие, но вряд ли возможно на эти слухи полагаться.

А между тем на протяжении тридцати лет именно этот, — сошлемся на оценку Л. Левицкого, — «литературный надсмотрщик или, точнее говоря, надсмотрщик литературных надсмотрщиков»[359] если и не управлял теченьем писательских мыслей, то решал, могут ли они быть обнародованы и с какими поправками, с какими изъятиями, кому занять ключевую должность в литературном мире, а кому ее лишиться, кто заслуживает поощрения, а кто, совсем наоборот, травли.

Происхождения Б. по советским меркам обычного: его отец, слесарь по металлу из города Грязи, в 1937-м получил 15 лет лагерей и строил железную дорогу Воркута — Котлас, что не помешало сыну закончить Архангельское мореходное училище (1949), вступить в партию (1950), три года ходить штурманом на судах Мурманского арктического пароходства, дорасти до должностей первого секретаря Мурманского горкома (1953–1956), а затем и обкома (1956–1959) ВЛКСМ.

Параллельно он, дебютировав еще в 1953 году, сочинительствовал — выпустил сборники морских рассказов «В дальнем рейсе» (Мурманск, 1959), «Море шумит» (Мурманск, 1961), иные прочие. И параллельно же учился — до 1958 года заочно на факультете иностранных языков Архангельского пединститута и очно в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС (1959–1962). Причем учился, надо думать, неплохо — во всяком случае, английским овладел и уже осенью 1961 года был на два месяца направлен руководителем молодежной делегации в США.

А дальше, — эпически повествует Б., — в феврале 1962 года «меня вдруг вызвали в ЦК КПСС к секретарю ЦК КПСС, члену политбюро М. А. Суслову», и тот, внимательно расспросив 34-летнего аспиранта, сделал ему предложение, от которого не отказываются: «У Отдела культуры ЦК КПСС есть мнение предложить Вам потрудиться инструктором в секторе художественной литературы. Как Вы к этому предложению отнесетесь?»

«Это для меня высокая честь. Сумею ли я оправдать доверие?»[360] — ответил Б. и всей своей последующей карьерой это доверие, вне сомнения, оправдал. Прежде всего, и знание языка тут пригодилось, как неутомимый боец идеологического фронта, автор пышущих контрпропагандистским жаром книг «Смятенные души» (1963), «Литература США и действительность» (1965), «Социальный американский роман 30-х годов и буржуазная критика» (1969), «Идеологическая борьба и литература» (1975, 1977, 1982, 1988), «Авгуры из Нового и Старого света» (1980), «Вся чернильная рать…» (1983).

На разоблачении измышлений, нам чуждых, Б. и докторскую диссертацию построил (1976), и лекции об этом читал, и учебное пособие «Актуальные проблемы современной идеологической борьбы» (1985) издал. Начальство его в этой роли ценило, а писатели… Что касается писателей, то они и ненавидеть Б., и трепетать перед ним по-настоящему начали тогда, когда он — в должности завсектором (1966–1972), затем замзавотделом культуры ЦК (1973–1986) — стал куратором всей художественной литературы в стране.

Вернее, не так. Большинство писателей, к власти не близких, чаще всего и не подозревало, что неожиданный переход с милости на гнев у журнальных и издательских редакторов объяснялся тем, что на ту или иную сомнительную верстку глянул Б. и велел навести порядок. И А. Кондратович применительно к прохождению материалов «Нового мира» об этом пишет, и старые литгазетовцы не забыли ни как полосы отправляли на контроль в Отдел культуры, ни как Е. Кривицкий, который вел тогда литературный раздел газеты, чуть что хватался за телефонную трубку, чтобы провентилировать у «Альберта», годится ли такой-то автор в дискуссию и приемлем ли такой-то заголовок для такой-то рецензии.

Б. не сам решал, конечно, какой быть литературе, но он точнее и раньше других угадывал, какой бы ее хотела видеть высшая власть. И во всё входил, до всего ему было дело, так что, — как многие вспоминают, — даже весьма сановные писатели не рисковали выступить где-нибудь на съезде или ответственном пленуме, не завизировав у него предварительно свою речь.

«Альберт Андреевич по своей природе был человеком неагресивным, незлобным», — рассказывает работавший рядом с ним Н. Биккенин, и это, наверное, так[361]. Но дружба дружбой, а служба службой, и не столь уж важно, кому он лично симпатизировал — либералам или охотнорядцам, — важнее, что держать в узде он норовил и первых, и вторых. А они ему отвечали взаимностью — от создателей «Метрополя» до Ст. Куняева, который однажды сказал в сердцах:

Альберт Беляев был одним из самых подлых и мерзких партийных чиновников, которых я видел на своем веку. Хотя бы потому, что он был чистокровным русским северной закваски, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами и голубыми глазами, с послужным списком, в котором значилась служба на Северном флоте, с книжонкой рассказов об этой службе, за которую его приняли в Союз писателей. А душа у него была карьеристская и насквозь лакейская[362].

Чужая душа — потемки, конечно. И что-то вроде признаний Адуева-младшего приходит на ум, когда читаешь воспоминания Б. о себе и о своих товарищах-цекистах оттепельного призыва:

Это были молодые люди из провинции, совершенно не знакомые со сложными лабиринтами политической жизни столицы и особенно ее верхушки. Мы были полны надежд на лучшее будущее, на то, что партия очистится и отделит себя от сталинизма и его преступлений против собственного народа…[363]

Возможно, все возможно. «Но, — продолжает Б. свою исповедь сына века, — я мог действовать только в жестких рамках установок свыше. Я подчинялся партийной дисциплине»[364].

А когда власть при Горбачеве переменилась, подчинился и ей: в 1986 году, спланировав, как на запасной аэродром, из ЦК в кресло главного редактора газеты «Советская культура», он за несколько лет превратил ее в один из флагманов перестройки. Теперь его стали ненавидеть уже и несгибаемые товарищи по партии, например Ю. Изюмов, едко заметивший, что былой

пламенный трибун <…>, чутким нюхом уловив, куда дует ветер, стал резко разворачивать газету на антикоммунистический курс. И довольно долго в ней редакторствовал, разумеется, убрав из названия газеты слово «советская»[365].

Недавно это было. И газета помнится, а ее редактор забылся.

Соч.: Идеологическая борьба и литература: Критический анализ американской советологии. М.: Худож. лит., 1975, 1977, 1982, 1988; Литература и лабиринты власти: от «оттепели» до перестройки. М.: Korina-Ofset, 2009.

Лит.: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 238–249.

Берггольц Ольга Федоровна (1910–1975)

Ретивей комсомолки, чем Б., в 1920–1930-е годы почти что и не было: мало того, что писала стихи исключительно правильные, так еще и предлагала, например, изъять сборник детских стихов Д. Хармса и А. Введенского из библиотек (газета «Наступление», 16 и 22 марта 1932 года), ополчалась на С. Маршака («Литературный Ленинград», 5 октября 1936 года), воевала на собраниях с «уклонистами» и «накипью нэпа», срывалась по первому звонку в командировки по стране и всюду находила повод ликовать и восторгаться поступью социализма. Говорила в автобиографии, что даже с поэтом Б. Корниловым, первым своим мужем, она разошлась «просто-таки по классическим канонам — отрывал от комсомола, ввергал в мещанство, сам „разлагался“»[366].

Жила, что называется, страстями и любовников, среди которых возникал в том числе зловещий Л. Авербах[367], в молодости и не только в молодости меняла стремительно, что давало повод заподозрить ее чуть ли не в «сексуальном психозе»[368]. Столь же страстные самообличения, равно как нет-нет да и просыпающиеся несогласия с линией партии, прячутся от постороннего глаза в дневник, но на поверхности и там стойкий оловянный солдатик Сталина, приветствующий террор, жертвою которого стали и товарищи Б. по писательской организации, и даже ее бывший муж: «Ну, то, что арестован Борис Корнилов, — не суть важно. <…> Арестован правильно, за жизнь»[369].

Эта запись в дневнике сделана 16 апреля 1937 года. Но через месяц приходит черед и самой Б.: 16 мая ее исключают из Союза писателей, 29 мая из кандидатов в члены ВКП(б), а в ночь с 13 на 14 декабря 1938 года арестовывают за то, что она будто бы входила в группу, готовившую террористические акты против тт. Жданова и Ворошилова.

Могло бы закончиться совсем плохо, но ей, 5 июля 1939 года освобожденной «за недоказанностью состава преступления», хватило и 197 суток в тюрьме — для того, чтобы не прозреть, но, по крайней мере, усомниться. Эти драматические переживания досконально исследованы в книгах и статьях, прежде всего, М. Золотоносова, Н. Громовой и Н. Соколовской, как всесторонне описана в литературе и героическая деятельность Б. в дни ленинградской блокады. Поэтому позволительно, вероятно, отослать читателя к соответствующим трудам и сосредоточиться на послевоенном времени, в которое — это тоже важно — Б. вошла без правительственных наград, если не считать, конечно, медали «За оборону Ленинграда» (1943), положенной всем блокадникам.

Ее статус в эти годы двоится. С одной стороны, героиня, пусть даже ее блокадные стихи не поощрены официально, с другой — запойный алкоголик, и на писательских собраниях фарисейски обсуждают меры, призванные «спасти больную, а не просто распущенную Ольгу Берггольц»[370]. С одной стороны, лауреат Сталинской премии 3-й степени за поэму «Первороссийск» (1951), с другой — друг опальной А. Ахматовой и вообще вечный возмутитель спокойствия, норовящий поставить под сомнение незыблемые скрепы советской литературы.

Так, уже через месяц с маленьким после смерти Сталина она печатает в «Литературной газете» (16 апреля 1953 года) статью «Разговор о лирике», где восстанавливает понятие лирического героя и доказывает право советских поэтов на самовыражение. И ничего вроде бы страшного, но после изрядной паузы Н. Грибачев, С. В. Смирнов, Б. Соловьев, И. Гринберг, почуявшие крамолу, возражают ей яростно, и Б. отвечает им с непотускневшей страстью сначала в статье «Против ликвидации лирики» (Литературная газета, 28 октября 1954 года), потом в речи на II съезде писателей. Дальше больше: едва коммунистам был прочтен закрытый доклад Хрущева ХХ съезду, как 21 марта 1956 года Б. выступает на закрытом партийном собрании с предложением отменить постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», а 15 июня и с еще большим напором уже требует этой отмены в Москве на совещании, посвященном литературам стран народной демократии.

Ее одергивают: мол,

мыслями относительно постановления ЦК надо делиться с ЦК, а не на собрании. <…> Считаю, что ничего в позициях социалистического реализма сдавать нельзя. Надо давать отпор тем, кто пытается извращать решения ЦК по идеологическим вопросам (А. Прокофьев)[371].

Грозным упоминанием в закрытом письме ЦК «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов» ее вынуждают даже покаяться, и Б. кается[372], но все равно больше не желает «годить» и трусить — оправдывает разруганный Ждановым рассказ М. Зощенко «Похождения обезьянки», защищает роман В. Гроссмана «За правое дело», отбивает у правоверных критиков «Собственное мнение» Д. Гранина, хлопочет о реабилитации Б. Корнилова и друзей своей мятежной юности. А главное — на фоне запоздалого реабилитанса публикует в «Новом мире» (1956. № 8) стихотворение «Тот год» о том, что «со дна морей, с каналов / вдруг возвращаться начали друзья. / Зачем скрывать — их возвращалось мало. / Семнадцать лет — всегда семнадцать лет. / Но те, кто возвращались, шли сначала, / чтоб получить свой старый партбилет».

Вот так — трагическим конфликтом между стремлением к правде, максимально возможной тогда гласностью и ставшим уже архаическим преклонением перед Лениным, Партией, Революцией — и живет ее гражданская лирика 1950–1960-х годов. У строгих ценителей эта лирика, и по тематике, и по поэтике непоправимо советская, энтузиазма не вызывает. Благодарная Б. за помощь в самые трудные времена А. Ахматова относилась к ее творчеству, мягко говоря, сдержанно, а о трагедии в стихах «Верность» (1954) так и вовсе сказала: «Я не могла бы прочитать ее, даже если бы мне платили 10 руб. за строку»[373]. Ю. Оксман от чести считаться поклонником поэзии Б. уклонился[374], тогда как Л. Гинзбург заметила: «Она умная и даже даровитая женщина, но совсем не поэт»[375], — и заподозрила ее в попытке «получить сразу все удовольствия. То есть совместить свободу мысли с печатабельностью и по возможности преуспеянием. Из этого обычно не получается ни того, ни другого»[376].

Возможно, это и правда. Но рядовые, скажем так, читатели Б. обожали — и ее блокадные стихи, и любовные, и философические, и те, где так явственен и так всем понятен был мучительный процесс высвобождения из-под идеологических догм. Поздние сборники стихов Б. расходятся мгновенно, а повесть «Дневные звезды» (1959) и ее экранизация в 1966-м воспринимаются как один из безусловных символов Оттепели.

Ей, — замечает П. Антокольский, — всё прощается, настолько бесспорно внутреннее излучение. Излучение моральной правды. Все эти определения суть псевдонимы искренности, которая бьет через край, и, в конечном счете, она — хлеб всякого искусства, его почва и цвет, растущий на этой почве[377].

Да и начальство, когда талант Б., истощенный алкоголем, уже ослабевал, а перерывы между пребываниями в клинике становились все короче, поделилось с ней своими щедротами: двухтомники в 1958 и 1967 годах, орден Трудового Красного Знамени в 1960-м, орден Ленина в 1967-м.

Зато просьбе поэтессы похоронить ее на Пискаревском кладбище, где упокоены останки 470 тысяч жертв блокады, все-таки не вняли. Простились с нею на Литераторских мостках Волкова кладбища, а через тридцать лет на могиле Б. наконец-то поставили фундаментальный памятник.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1990; Ольга. Запретный дневник. СПб.: Азбука, 2010, 2011; Предчувствие: Стихотворения. М.: АСТ, 2013; «Не дам забыть…» СПб.: Полиграф, 2014; Блокадный дневник. СПб.: Вита Нова, 2015; Никто не забыт, и ничто не забыто. СПб.: Азбука, 2016; Мой дневник: В 2 т. М.: Кучково поле, 2016–2017.

Лит.: Оконевская О. «И возвращусь опять…»: Страницы жизни и творчества О. Ф. Берггольц. СПб.: Logos, 2010; «Так хочется мир обнять»: О. Ф. Берггольц. Исследования и публикации: К 100-летию со дня рождения. СПб. Издательство, 2011; Золотоносов М. Охота на Берггольц. Ленинград 1937. СПб.: ИД «Мiръ», 2015; Громова Н. Ольга Берггольц: Смерти не было и нет. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017, 2020.

Берзер Анна Самойловна (1917–1994)

Окончив МИФЛИ за день до начала войны, Б. почти сразу же угодила в сибирскую эвакуацию, где трудилась на лесоповале и элеваторе, а вернувшись в Москву, была в 1944 году принята на работу в «Литературную газету». И вскоре начала печататься — взяв для своей газеты интервью у В. Гроссмана о готовившейся к печати, но так и не вышедшей «Черной книге», а первой рецензией в газете «Сталинский сокол» откликнувшись на записки партизанки Т. Логуновой «В лесах Смоленщины», появившиеся в последних номерах «Нового мира» за 1945 год.

Писала о многом — и о проходных, давно всеми забытых вещах, и с особенной страстью, годами уже позднее, о дебютных шагах Ч. Айтматова, В. Богомолова, В. Максимова, Ф. Горенштейна… Это, собственно, и был главный дар Б. — открывать и всеми силами поддерживать новые таланты. И совершенно понятно, что этот дар никак не мог реализоваться ни в «Литературной газете» при В. Ермилове (1946–1949)[378], ни в «Советском писателе» при Н. Лесючевском (1950–1953), ни в «Знамени» при В. Кожевникове (1954–1956), ни в «Москве» при Н. Атарове (1957–1958). Зато в полном объеме развернулся в «Новом мире», куда Б. одним из редакторов отдела прозы пришла в 1958 году вслед за А. Твардовским[379].

— И здесь надо понимать, что, — как иронизирует В. Войнович, —

в тогдашнем «Новом мире» было много смешного. Например, распределение по чинам и этажам: в кабинетах первого этажа располагались сотрудники от рядовых до заведующих отделами, а на втором — важное начальство, члены редколлегии. Сотрудники первого этажа были, понятно, более доступны авторам, которые числились как бы тоже рядовыми[380].

И Ася, как ее почти все называли, сразу же стала воплощенным символом первого этажа. Где можно думать не только и не столько о судьбе журнала (для этого есть второй этаж, ведущий каждодневную войну с ЦК и цензурой), а исключительно о судьбах нетитулованных авторов, которых еще надо, как тогда выражались, «пробивать» через начальство. И она пробивала — интригуя и выстраивая иной раз хитроумные комбинации: кому из руководителей показать рукопись в первую очередь, а кого по возможности обойти, и как сделать так, чтобы рискованный текст напрямую и в нужное время, под нужное настроение попал именно к Твардовскому.

Не все, конечно, и ей удавалось — на журнальные страницы так и не прошли ни «Софья Петровна» Л. Чуковской, ни «Воспоминания» Н. Мандельштам, ни «Крутой маршрут» Е. Гинзбург, ни «Свежо предание…» И. Грековой, ни «Путем взаимной переписки»[381] и «Чонкин» В. Войновича, ни «Зима 53-го года» Ф. Горенштейна, ни рассказы Л. Петрушевской, а когда Б. принесла «Затоваренную бочкотару» В. Аксенова, главный редактор, — как свидетельствует его заместитель А. Кондратович, — и вовсе пожал плечами:

— Это же плохой писатель, — <…> Мол, что я буду читать.

— Начинал он интересно.

— И начинал неинтересно[382].

Зато те, кого все-таки напечатали, именно по отношению к Б. преисполнялись самой сердечной благодарностью.

<…> Не видать бы Ивану Денисовичу света, если б А. Берзер не пробилась к Твардовскому и не зацепила его замечанием, что это — глазами мужика. Не пустили б моего Денисовича три охранителя Главного — Дементьев, Закс и Кондратович, —

вспоминает А. Солженицын[383]. «Дорогой Анне Самойловне, без которой эта книга конечно не увидела бы света», — пишет Ю. Домбровский на титульной странице первого издания «Хранителя древностей». Или вот В. Некрасов[384] сообщает В. Семину в письме от 10 января 1966 года:

Пока есть на свете наша Ася, нам еще есть что делать. Если бы Вы знали, как она обвела вокруг пальца всех с моей последней вещью. Ведь Твардовский был категорически против, а редколлегия смотрела ему в рот и поддакивала… И вот, пожалуйста, победила всех![385]

И В. Шукшин[386], и Ю. Трифонов, и В. Белов[387], и В. Астафьев, и Ф. Искандер — все они, и не только они, безусловно предпочитали «первый» этаж «второму», что не могло не вызывать неудовольствия у членов журнальной редколлегии[388]. А вот Твардовский неизменно и высоко ценил Б. Правда, как-то вчуже, всегда, даже в дневниках, называя ее не Асей, как все вокруг, но только по имени-отчеству, Анной Самойловной, «вскипал, если кто-то хвалил ее в застольной беседе»[389], а говоря о Солженицыне, ревниво изумлялся «странной, большей близости его к Анне Сам., чем ко всем нам…»[390] И относительно совпадения взглядов Б. со своей собственной, то есть «новомирской» позицией Твардовский отнюдь не обольщался, однажды даже признавшись в сердцах:

Вообще эти люди, все эти Данины, Анны Самойловны и <неразборчиво> вовсе не так уж меня самого любят и принимают, но я им нужен как некая влиятельная фигура, а все их истинные симпатии там — в Пастернаке, Гроссмане и т. п. — Этого не следует забывать[391].

Разумеется, все эти несовпадения в характерах, в поведении, все эти расхождения во взглядах, во вкусах не имели большого значения и шли даже на пользу журналу в обычное время. И вдруг приобрели особый смысл в феврале 1970 года, когда, протестуя против увольнения сразу четырех членов редколлегии (А. Кондратовича, В. Лакшина, И. Виноградова, И. Саца), Твардовский покинул «Новый мир».

И втайне, надо думать, надеялся, что «первый» этаж последует за «вторым». А они остались. И Б. осталась с новым начальством тоже.

Вспоминая те драматичные дни, В. Лакшин допускает, что все дело в неясных для рядовых редакторов перспективах с трудоустройством, с близкой пенсией (Анне Самойловне было тогда уже 53 года). Но можно предположить, что в этой ситуации сыграло роль еще и нежелание «бросить» своих любимых авторов в беде, и — снова процитируем Лакшина —

А. С. Берзер стала центром кружка, решившего выдвинуть сотрудничество с Косолаповым, как высокую идейную задачу, продолжение «миссии». Она явно переоценила свои силы, думая, что сможет сохранить прежний журнал без Твардовского и с новой редколлегией. А практически лишь помогла совершить угодный начальству плавный переход журнала в новое качество, чтобы никто не подумал, что с уходом Твардовского и старой редколлегии произошло в литературе нечто тяжелое и трудно поправимое[392].

Хватило этих надежд, впрочем, ненадолго. Уже через год, резко отрицательно высказавшись о готовившейся к печати рукописи романа О. Смирнова, нового заместителя нового главного редактора, Б. вынуждена была уйти из «Нового мира». И, — как отмечено в дневниковой записи Л. Левицкого от 14 февраля 1971 года, — «по одной судьбе известному совпадению случилось это 12 февраля — тютелька в тютельку через год после того, как А. Т. подал заявление об уходе. Тоже „по собственному желанию“»[393].

Жить ей оставалось еще почти четверть века. Б. время от времени печаталась как рецензент, написала трогательный очерк о В. Гроссмане, работала над книгой «Сталин и литература», но так и не успела довести ее до ума. А умерла, — рассказывает Л. Петрушевская, —

в полном одиночестве, никого не затруднив своей слепотой, слабостью, нищетой. Только малое число преданных друзей допущено было в ее дом. Она умерла гордым, независимым человеком, умерла такой, какой была, не изменившись. Святой путь и мгновенная смерть[394].

Соч.: Прощание // В конволюте с: Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. М.: Книга, 1990; Сталин и литература // Звезда. 1995. № 11.

Бобков Филипп Денисович (1925–2019)

Отслужив в действующей армии, и, судя по боевым наградам, отслужив доблестно, Б. был направлен в Ленинградскую школу военной контрразведки СМЕРШ, а по ее окончании получил звездочки младшего лейтенанта на погоны и назначение в центральный аппарат Министерства государственной безопасности.

Тут, на Лубянке, с 23 октября 1946 года по 29 января 1991 года и протекли лучшие десятилетия его жизни: при Меркулове, Абакумове, Игнатьеве, Берии, Круглове, Серове, Шелепине, Семичастном, Андропове, Федорчуке, Чебрикове и Крючкове[395].

Что ни фамилия, то веха в истории страны, и можно лишь надеяться, что эта история в лицах будет когда-нибудь написана: с опорою не только на рассекреченные документы, но и на личные свидетельства. Хотя… Вот Б.: мемуары он оставил, и обширные, но что в них сказано?

Не все принятые мной или с моим участием решения были безупречны. Во многих случаях я совсем не так поступил бы сегодня. Но это будут уже оценки с позиции нынешнего времени, хотя и в прежние годы я никогда не изменял ни требованиям совести, ни законам государства[396].

И остается лишь гадать, о каких решениях идет речь, кто принимал участие в их осуществлении и кто от них пострадал.

Тут у Б. своего рода этический императив:

Я придерживаюсь мнения, что, если человек занимал высокий пост, вовсе не обязательно рассказывать все, что ему стало известно благодаря его положению. Мало ли какие велись разговоры… Думаю, высокое положение обязывает о многом умолчать[397].

И еще, в одном из интервью 2002 года:

Я неукоснительно придерживаюсь гиппократовского принципа «не навреди!» — профессиональная этика не позволяет мне разглашать сведения, которые, уже не являясь секретными, могут в то же время нанести кому-то моральный ущерб[398].

Причем, — в третьем уже месте к досаде историков подчеркивает Б., — «самое печальное, когда раскрывают агентов»[399].

Так что ни имен, ни паролей, ни явок. Одни благоглупости — вроде того, как огорчило его еще в 1946 году своей несправедливостью постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» со злобными нападками на «остроумные афоризмы Михаила Зощенко, замечательные стихи Анны Ахматовой»[400]. Или того, как он был возмущен варварским разгоном «бульдозерной выставки» 15 сентября 1974 года. Или того, как пытался погасить скандал, зимой 1979 года развернутый Ф. Кузнецовым вокруг неподцензурного альманаха «Метрополь»:

Ничего страшного, несмотря на то, что альманах не грешил патриотизмом, мы в нем не находили <…> и просили не разжигать страсти и издать этот сборник, такой вопрос, считали мы, лучше решить по-писательски[401].

В конце концов, если верить Б., из произведений литературы и искусства КГБ вообще почти никогда ничто не запрещал; «запрещения шли совсем из других учреждений: из отделов ЦК, по линии Главлита…»[402].

Список личных благодеяний Б. обширен: он и А. Вознесенского будто бы успокаивал после «выплеска „царского гнева“» в 1963 году, и О. Табакову помогал получить квартиру, и М. Плисецкой в 1950-е, равно как А. Пугачевой в 1970-е, обеспечивал беспрепятственный выезд за рубеж, и Е. Евтушенко в 1972 году возвращал тамиздат, отобранный на таможне, а что касается В. Высоцкого, то его «в нашем управлении очень любили, а в Московском он выступал с концертами по нескольку раз в год. Пел, что хотел»[403].

Читаешь мемуары, и возникает впечатление, будто едва ли не у всех тогдашних «звезд» — от Б. Ахмадулиной до Ю. Любимова — был на всякий случай припасен телефонный номер главы политической контрразведки: и стоит лишь позвонить, попросить о встрече, как все проблемы тотчас же разрешатся. Одним словом, — суммирует Б., — «никого мы зазря не притесняли и не отталкивали от себя».

А между тем… И разгул карательной психиатрии, и притеснения священнослужителей всех вероисповеданий, и гонения на диссидентов, и зажим «отказников», и профилактика, то есть запугивание или подкуп всех, кому нехорошо было жить на Руси, приходятся как раз на годы, когда Б. рос, рос и дорос до должности руководителя 5-го («идеологического») управления КГБ и звания генерала армии. Причем, — как он вспоминает, — работать приходилось по 15–18 часов в сутки, а спать не более 4–5 часов.

Труд самоотверженный, хотя сведения о нем отрывочны. Известно, например, что в марте 1956 года Б. участвовал в локализации сталинистских волнений в Грузии, а 13 мая того же года одним из первых прибыл на дачу А. Фадеева, чтобы разобраться в обстоятельствах его смерти. И это он в сентябре 1958 года был в качестве заместителя директора круиза на теплоходе «Грузия» направлен на Всемирную выставку в Брюсселе — ту самую, где в павильоне Ватикана всем желающим бесплатно раздавались экземпляры «Доктора Живаго» на русском языке. И это Б. уже в 1961 году дирижировал пресс-конференциями Ю. Гагарина во время его победного турне по всему миру. И это он, наконец, предложил идею масштабного воздействия на западное общественное мнение, организуя — руками таких агентов, как В. Луи, — информационные (и дезинформационные) вбросы конфиденциальных сведений в европейские и североамериканские СМИ.

И ведь это, вне сомнения, лишь малая часть забот Б., без личного участия которого не могли пройти ни изъятие романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» в 1960-м, ни арест А. Синявского и Ю. Даниэля в 1965-м, ни противодействие А. Солженицыну и А. Сахарову, ни понукание инакомыслящих к принудительной, по сути, эмиграции, ни иное многое, определявшее жизнь советского общества в 1950–1980-е годы.

Стоит внимания и то, что уже при Ю. Андропове Б. стал своего рода публичным лицом КГБ: «я, — 28 ноября 2013 года рассказал он в интервью телеканалу „Дождь“, — иногда два-три раза в день выступал в разных аудиториях»[404] — в МГУ и МВТУ, в консерватории и Политехническом музее, вплоть до Академии наук и Большого театра. О чем говорил? «Ну как о чем говорил? Говорил о жизни, о внутренних вопросах, которые были. О том, что и как. Трудно сейчас все вспомнить»[405].

Вполне понятно, что такие заслуги были отмечены большими звездами на погонах, десятками орденов и медалей, а под занавес еще и членством в ЦК КПСС (1986–1990), депутатскими полномочиями в 1986–1992 годах. И понятно, что свой кабинет на Лубянке Б. покинул тоже с почетом: президент М. Горбачев определил его в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР, а олигарх В. Гусинский годом спустя назначил руководителем Аналитического управления АО «Группа „Мост“». Случилось Б. уже в 2000-е годы побывать и экспертом в Институте социально-политических исследований РАН, и советником генерального директора РИА «Новости», и вице-президентом Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка, и с 2008 года вновь генеральным инспектором Министерства обороны РФ.

О деятельности Б. на всех этих постах известно примерно столько же, сколько и о его службе в органах госбезопасности. Он, разумеется, охотно давал интервью, писал (или диктовал?) мемуары, но говорил в них только то, что хотел сказать. То есть почти ничего.

Соч.: КГБ и власть. М.: Ветеран МП, 1995; Как готовили предателей: Начальник политической контрразведки свидетельствует… М.: Алгоритм, 2016.

Лит.: Кашин О. Человек с глазами-сверлами // Русская жизнь. 2008. 12 августа.

Богомолов Владимир Осипович (1924–2003)[406]

Жизнь Б. полна загадок. Не вполне ясна даже его подлинная фамилия: то ли он — по отчиму? по отцу? — Войтинский, то ли Богомолец, то ли на самом деле Богомолов. И о том, был ли он фронтовиком, служил ли в СМЕРШе и в контрразведке МГБ СССР, был ли награжден боевыми орденами[407], сиживал ли, наконец, в тюрьме (по одной версии — в конце войны во Львове вместе с оуновцами, по другой — после войны на Дальнем Востоке), тоже до сих пор спорят. Обнародованные документы конфликтуют между собою, личные свидетельства писателя в важных деталях не совпадают друг с другом, воспоминания современников предлагают самые различные версии[408]. Во всяком случае, положенного всем ветеранам ордена Отечественной войны он в 1985 году не получил, в официальном справочнике «Отчизны верные сыны. Писатели России — участники Великой Отечественной войны» (М., 2000) его биографии нет, и на портале «Память народа» данные слишком скупы. Утверждают даже, что Б. неизменно избегал необходимости заполнять личный листок по учету кадров: в Союз писателей, несмотря на постоянные приглашения, так и не вступил[409], отказался получить орден Трудового Красного Знамени (1984) и премию «За достойное творческое поведение в литературе» имени А. Синявского (2001). Что говорить, если и его сын, родившийся в 1956 году, был зарегистрирован Суворовым по фамилии матери[410].

Сюжет, что называется, для конспирологического романа. Но пока этот роман не написан, скажем о том, что не вызывает сомнений: уже дебютный рассказ «Иван» (Знамя. 1958. № 6)[411] был оценен как прорывный, и снятый по нему А. Тарковским фильм «Иваново детство» (1962), хоть и не стал одним из лидеров проката в СССР, но получил главные призы на международных кинофестивалях в Венеции (1962), Сан-Франциско (1962) и Акапулько (1963).

Успех начинающего кинорежиссера, конечно, но и начинающего писателя тоже. Впору голове закружиться, и, — как 10 октября 1962 года «совершенно секретно» докладывал в ЦК КПСС председатель КГБ В. Семичастный, — Б.

без согласования с соответствующими организациями направлял по почте свою повесть «Иван» в адреса восьми иностранных издательств (Бразилии, Швеции, Швейцарии, Финляндии, Австрии, Аргентины, Италии и Дании)[412].

Указанная корреспонденция была, разумеется, изъята, с Б. по-отечески побеседовали в Союзе писателей и в Идеологическом отделе ЦК, поэтому больше таких рискованных проб он уже не совершал.

В них, собственно, и нужды не было: рассказ не только инсценировали, включали в антологии и коллективные сборники, но и более 200 раз по общему счету издали на сорока языках. Другие нечастые, чтоб не сказать совсем редкие публикации Б. прошли менее заметно, но повесть «Зося» (Знамя. 1965. № 1) была в 1966 году тоже очень удачно экранизирована М. Богиным, и картину посмотрели почти 23 миллиона советских зрителей.

В том, что считалось общественной жизнью, Б. упрямо не участвовал, на собраниях не светился, в полемики не вступал, хотя в июне 1967 года подписал коллективное письмо IV съезду писателей в поддержку А. Солженицына и с протестом против цензурного произвола[413]. Мало кто и знал, что все эти годы он собирал материал для многофигурного и остросюжетного романа о доблестном труде советских контрразведчиков на излете войны.

Замысел, судя по всему, возник еще в 1951 году, октябрем которого помечена богомоловская запись: «Задумал написать приключенческую повесть для юношества. Тема старая, а повесть будет новая». Летом 1964-го Б. прибавил: «Действие разрастается и все больше занимает мои мысли. Сделано вчерне 22 листа»[414]. И вот в начале 1971 года пришло время предлагать рукопись журнальным редакциям: сначала в «Юность», где печатать согласились, заключили авансовый договор (который был Б., впрочем, просрочен), но потребовали неприемлемых для автора купюр, потом в «Знамя», где текст сразу же вернули, и наконец в «Новый мир».

Там тоже стали мешкать, причиной чего, — по словам Б., — явились перестраховочные отзывы экспертов сразу из ГРУ и из КГБ. Вероятно, это так, но судьбу романа решили не чекисты, а цекисты. И здесь, помимо рассказа самого Б. о доброхотной помощи хорошо известного литераторам И. Черноуцана, есть письменное свидетельство не упомянутого им Н. Биккенина, в ту пору заведовавшего сектором Отдела пропаганды ЦК. Это к нему летом 1974-го Б. будто бы принес «машинописный экземпляр рукописи», и это он, мгновенно все прочитав, вызвал на Старую площадь автора и «позвонил при нем в редакцию». «Никаких замечаний и вопросов у меня не было, — рассказывает Н. Биккенин. — Это был тот случай, когда в мои действия никто не вмешивался: ни смежные отделы, ни соседи, ни мои начальники. Взял на себя, и хорошо».

Так роман «В августе сорок четвертого…» (другое название «Момент истины»[415]) и вышел в трех книжках «Нового мира» (1974. № 10–12). «Ждали, — еще раз сошлемся на Н. Биккенина, — реакцию Суслова и Андропова», и «первой, нарушив „заговор молчания“, выступила с похвальной рецензией „Правда“»[416], чему тоже были причины: член Политбюро К. Т. Мазуров

очень заинтересованно отнесся к роману, рекомендовал его М. В. Зимянину — тоже белорусскому партизану, редактору «Правды». А Михаил Васильевич был «на ты» с Ю. В. Андроповым, еще с довоенной поры, со времен их общей комсомольской юности, и переговорить с председателем КГБ для него не составляло проблемы.

Так «началось, иначе не могу сказать, триумфальное шествие романа. Он нравился всем. <…> Не было газеты и журнала, которые не опубликовали бы рецензий»[417].

Роман бесчисленное множество раз переиздавался, а в литературной среде роились слухи, один другого красочнее. Что военное ведомство и КГБ закупили для своих целей 30 тысяч экземпляров первого книжного издания. Что Андропов будто бы подсылал к писателю порученца за автографом, а тот наотрез отказал. Что Б. избегал интервьюеров и категорически запрещал себя фотографировать. Что «Момент истины» в 1975-м хотели выдвинуть на Государственную премию СССР, но Б. и тут уклонился. Единственное, что он согласился взять, так это просторную квартиру в писательском доме по Безбожному переулку.

Новый роман «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…», который Б., воспользовавшись формулой В. Ходасевича, определил как «автобиографию вымышленного лица», был уже в работе, и эта работа так до смерти автора и не была закончена, хотя он годами водил журнальных редакторов за нос обещаниями вот-вот, ну буквально на днях сдать полный текст в производство. В печати появились, правда, повесть «В кригере» (Новый мир. 1993. № 8), еще пара фрагментов, если не считать памфлета «Срам имут и мертвые, и живые, и Россия…» (Книжное обозрение. 9 мая 1995), громящего роман Г. Владимова «Генерал и его армия»[418], но это, собственно, и всё.

Так что прощальный роман, собранный вдовой из беловых и черновых бумаг, вышел в свет, когда прах писателя был уже давно — и с воинскими почестями! — упокоен на Ваганьковском кладбище. Рассказывают, будто вдова, знавшая о фобиях Б., хотела на его могиле поставить «памятник без лица»[419]. Но этого все-таки не случилось: православный крест сменен теперь гранитной пирамидкой, на которой, помимо фамилии, дат жизни и смерти, высечены слова «Момент истины». Фотографии, впрочем, нет.

Соч.: Соч.: В 2 т. М.: Вагриус, 2008; В августе сорок четвертого… СПб.: Амфора, 2010; Жизнь моя, иль ты приснилась мне… М.: Книжный клуб 36,6, 2012, 2014; Момент истины. М.: Книжный клуб 36,6; То же. СПб.: Азбука, 2020; Иван. М.: Речь, 2015; Иван. Зося. В кригере. СПб.: Амфора, 2016; Иван. Зося. М.: Детская литература, 2017.

Лит.: Кучкина О. «Момент истины» Владимира Богомолова // Нева. 2006. № 1; Лазарев Л. «В литературе тоже есть породы» (О Владимире Богомолове) // Знамя. 2007. № 5; Левитес В. «Хорошие слова»: Тридцать четыре года рядом с Владимиром Богомоловым (о нем и немного о себе) // Знамя. 2013. № 12; Огрызко В. Факты без ретуши. М.: Лит. Россия, 2021. С. 124–139.

Бондарев Юрий Васильевич (1924–2020)

Хотя имя Б. жестко сцеплено в нашем сознании с понятием «лейтенантской прозы», он всю войну прошел сначала солдатом, потом сержантом, а звание младшего лейтенанта получил лишь по окончании Чкаловского артиллерийского училища в декабре 1945 года. И тут же по совокупности ранений был демобилизован, успев догнать сверстников в литинститутском семинаре сначала у Ф. Гладкова, потом у К. Паустовского (1946–1951)[420].

С 1949 года пошли первые журнальные публикации, сразу же замеченные, так что в Союз писателей Б. приняли еще в 1951-м, до выхода дебютного сборника рассказов «На большой реке» (1953). Но всерьез о нем заговорили, когда в печати появились повести о поколении 20-летних фронтовиков: «Юность командиров» (1956), «Батальоны просят огня» (Молодая гвардия. 1956. № 5–6)[421], «Последние залпы» (Новый мир. 1959. № 1–2).

По ним, еще не распознав в Б. своего, разумеется, ударила нормативная критика: мол, окопная правда, ремаркизм, «какая-то смутность идейная и художественная нечеткость» (Комсомольская правда, 25 апреля 1958 года). Однако на то и Оттепель, чтобы подобные отзывы воспринимались уже не как приговор, а как многообещающий аванс. Б. приглашают представлять молодежь в редколлегии так и не вышедшего третьего выпуска «Литературной Москвы» (1957), а спустя два года системный, как сейчас бы сказали, либерал С. С. Смирнов, став главным редактором «Литературной газеты», на пост руководителя раздела русской литературы взамен ретрограда М. Алексеева выберет именно Б.

Он все еще свой в этом кругу: в редакции начальствует над В. Лакшиным, Л. Лазаревым, В. Берестовым, Б. Сарновым, Г. Владимовым, Ст. Рассадиным, Б. Окуджавой, другими вольнодумцами, чуть позже печатает в газете едва ли не единственную положительную рецензию на аксеновский «Звездный билет» (29 июля 1961), пишет рекомендации В. Аксенову и В. Лакшину в Союз писателей. А самое главное — в «Новом мире» проходит, «ободрав, — по словам В. Лакшина, — бока о цензуру», антисталинистский[422] роман «Тишина» (Новый мир. 1962. № 3–5)[423].

Понятно, что такие автоматчики партии, как ростовский писатель М. Соколов, публично заклеймили «Тишину» как «чуждое социалистическому реализму чтиво» (май 1962 года), а председатель КГБ В Семичастный 10 июля 1962 года доложил в ЦК, что Б. в своем романе «с ненавистью описывает образы чекистов, представляет их читателю тупыми, грязными и невежественными, произвольно распоряжающимися судьбами людей»[424]. Зато — опять-таки Оттепель, время относительного плюрализма — К. Паустовский статьей «Сражение в тишине» в «Известиях» не просто дал бондаревскому роману восторженную оценку, но и ответил его критикам: «Каждая попытка оправдать культ — перед лицом погибших, перед лицом самой элементарной человеческой совести — сама по себе чудовищна»[425].

Пути писательские, однако же неисповедимы, и через семь лет после «Тишины» Б. — и не в гонимом «Новом мире», а у В. Кожевникова в «Знамени» — печатает роман «Горячий снег», где впечатляют и батальные сцены, и то, что, — сошлемся на оценку С. Шаргунова, — Б. впервые «дал художественно пластичный и яркий образ Сталина, проницательного и твердого полководца»[426].

Многие бывшие единомышленники Б. были шокированы этой переменой убеждений, но еще больше шокировала их созданная по его сценарию (вместе с О. Кургановым) киноэпопея «Освобождение» (1968–1971), своей помпезностью отвечавшая всем требованиям заказчика — ЦК КПСС, но никак не соответствовавшая личным воспоминаниям ветеранов войны.

Зато пошли чины — с 1971-го и на долгие годы он первый заместитель председателя правления СП РСФСР, секретарь правления СП СССР (1971–1991), председатель правления Российского общества любителей книги (1974–1979), депутат Верховного Совета СССР от Карачаево-Черкесской автономной области (1984–1989). Что же до наград, то они пошли еще гуще — Ленинская премия за «Освобождение» (1972), Государственная премия РСФСР за сценарий фильма «Горячий снег» (1972), по Государственной премии СССР за романы «Берег» (1977) и «Выбор» (1983)[427], к скромному, когда чинов еще не было, «Знаку Почета» (1967) прибавились ордена Ленина (1971, 1984), Трудового Красного Знамени (1974), Октябрьской Революции (1981), Отечественной войны 1-й степени (1985) и — как вишенка на торте — звание Героя Социалистического Труда.

Писал он в поздние советские десятилетия много и книг выпустил, вместе с переизданиями, немерено: так, — подсчитал В. Вигилянский в уже перестроечной статье «Гражданская война в литературе» — только за пять лет с 1981 по 1985 год за Б. числится 50 изданий общим тиражом 5 868 000 экземпляров, да не простых изданий, а по большей части в высокогонорарной «Роман-газете» или в столь же высокогонорарных книжных сериях «Библиотека советской классики», «Библиотека Победы» или «Школьная библиотека»[428].

Расходились ли они? А почему же не расходиться, ведь львиная часть тиражей мастеров так называемой секретарской прозы оседала в бесчисленных массовых библиотеках, и к тому же многие его читатели и критики считали, что, в отличие от других литературных генералов, Б. — истинный художник слова, чьи новые произведения, от романов до миниатюр, отличаются сгущенной образностью и наклонностью к философствованию.

За это положение в литературе надо было, разумеется, платить, так что Б., конечно, подписал обращение «классиков» с осуждением А. Сахарова и А. Солженицына (Правда, 31 августа 1973), умел найти незаемные слова для похвалы начальства, а в Союзе писателей слыл покровителем черносотенцев, хотя сам к ним вроде бы не принадлежал. Что же касается идеалов писательской юности, то бескомпромиссный борец с «культом личности» стал неутомимым борцом с «культом потребления» — сначала, конечно, западным, а затем и доморощенным, калечащим чистые души советских людей.

Последние три десятилетия жизни Б. драматичны. Он выступает против перестройки с трибуны XIX партийной конференции (29 июня 1988 года), подписывает «Слово к народу», которое назвали идеологическим обеспечением путча ГКЧП (Советская Россия, 23 июня 1991), в 1989-м демонстративно выходит из состава учредителей советского ПЕН-центра, так как в его списке есть те, «с кем я в нравственном несогласии по отношению к литературе, искусству, истории и общечеловеческим ценностям», выходит из редколлегии «Нашего современника» в знак протеста против публикации солженицынского романа «Октябрь Шестнадцатого», а в 1994-м столь же демонстративно отказывается из рук Ельцина принять орден Дружбы народов, направив президенту телеграмму: «Сегодня это уже не поможет доброму согласию и дружбе народов нашей великой страны».

Но это, что называется, идеология, хотя в Союзе писателей России, который считается державно-патриотическим, тоже тогда все шло не гладко. Сначала Б. смещает старинного друга С. Михалкова с поста председателя, потом более молодые «заединщики» и его смещают тоже, а между ним и С. Михалковым годами тянется «спор хозяйствующих субъектов» вокруг писательского имущества.

Здесь всем этим малоприятным историям не место. Лучше сказать, что новые романы Б. сочиняются и печатаются с прежней энергией: «Искушение» (1992), «Непротивление» (1996), «Бермудский треугольник» (1999), «Без милосердия» (2004). Одна только беда — помня давние книги, новые романы Б. уже не замечают. Ни верховная власть, которая строптивцу предпочла общение сначала с В. Астафьевым, затем с Д. Граниным. Ни критики, ни читатели, чей круг интересов в эти годы радикально изменился.

Б. воспоминания бы написать о пути на вершину советского писательского Олимпа и о крутом спуске с него, но он этих воспоминаний не оставил.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М., 1984–1986; Собр. соч.: В 6 т. М.: Книжный клуб «Книговек», 2013; Берег. М.: Вече, 2014; То же. М.: Эксмо, 2015; То же. СПб.: Амфора, 2015; Горький пот войны. М.: Родина, 2020; Батальоны просят огня. М.: Эксмо, 2015; То же. М.: Клуб семейного досуга; Эксмо-Пресс, 2019; То же. М.: Детская литература, 2021; То же. М.: Вече, 2018, 2022; То же. М.: Эксмо, 2022; Горячий снег. СПб.: Амфора, 2014; То же. М.: Эксмо, 2013, 2015; То же. М.: ОлмаМедиаГрупп, 2015; То же. М.: Комсомольская правда, 2015; То же. СПб.: Амфора, 2015; То же. М.: Эксмо-Пресс, 2019; То же. М.: Вече, 2020; То же. М.: Детская литература, 2021.

Лит.: Михайлов О. Юрий Бондарев: Очерк творчества М.: Сов. Россия, 1976; Коробов В. Юрий Бондарев: Страницы жизни, страницы творчества. М.: Современник, 1984; Идашкин Ю. Юрий Бондарев. М.: Худож. лит., 1987; Горбунова Е. Юрий Бондарев: Очерк творчества. М.: Сов. Россия, 1989; Федь Н. Художественные открытия Бондарева. М.: Современник, 1989.

Бородин Леонид Иванович (1938–2011)

Быть бы ему Леонидом Феликсовичем Шеметасом — по отцу, но отца, родом из сосланных в Сибирь литовцев, в том же 1938-м арестовали и приговорили к расстрельным, как можно было догадаться, 10 годам без права переписки. Так что мать снова вышла замуж, все документы сына переправила на отчима, и, — вспоминает Б., — «в доме не сохранилось ни единой, даже самой пустяковой, вещицы, принадлежавшей отцу»[429]. Зато появилась фотокарточка на стене у детской кровати — «Сталин. Боже! Как я любил его лицо! Как я любил смотреть на него. Просто смотреть — и все! Ни о чем при этом не думая»[430].

Естественно, что, став, — по собственному признанию, — «очень сознательным пионером, очень сознательным комсомольцем», Б. и свой первый шаг в жизни сделал по призыву партии — поступил учиться в спецшколу МВД в Елабуге (1955). Однако законопослушности более чем на год юному строптивцу не хватило. Как не хватило ее и на истфаке Иркутского университета — с первого же курса вылетел и из ВЛКСМ, и из студентов «за попытку создания полуподпольного студенческого кружка, ориентированного на выработку идей и предложений по „улучшению“ комсомола и самой партии…»[431]

И замелькали записи в трудовой книжке: рабочий-путеец на Кругобайкальской железной дороге, бурильщик на Братской ГЭС, проходчик рудника в Норильске. Высшее образование в Улан-Удэнском педагогическом институте он все-таки получил (1958–1962), и жизнь вроде бы наладилась: получил назначение директором школы на станции Гусиное Озеро в Бурятии, обзавелся семьей… Однако в 1965-м «рванул из Сибири»[432] в Ленинград писать диссертацию о философии Н. Бердяева, а так как сразу не срослось, стал директором школы в Серебрянке Лужского района.

Все слава Богу? Нет, не все, потому что месяцем ранее, 17 октября 1965 года, Б., дав присягу, вступил в военизированные ряды ВСХСОН, подпольного Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа, программа которого заключалась в трех лозунгах: христианизация политики, христианизация экономики и христианизация культуры. И, — пишет Б., — «аспирантура и вообще всё, что так или иначе могло иметь отношение к карьере, то есть к успеху в жизни „на виду“, — все потеряло смысл и ценность»[433].

Место бойцу определили во взводе контрразведки, но И. Огурцов и другие вожаки ВСХСОН поощряли креативные идеи, так что Б., предложив проникнуть в Союз писателей, чтобы разлагать его изнутри, «как-то совершенно походя <…> накатал десяток рассказов, в половину авторского листа каждый, и отправил в районную газету „Лужская правда“. И они пошли. Рассказ в месяц»[434]. Готова была уже и повесть, предназначавшаяся для журнала «Нева», но…

Аресты начались 4 февраля 1967 года, Б. взяли 18-го, а 14 марта — 5 апреля 1968 года всхсоновцев судили, причем — в отличие от разворачивавшихся тогда же процессов над правозащитниками — этот прошел почти незамеченным. Как с удовлетворением доложил в ЦК КПСС председатель КГБ Ю. Андропов,

данные о практической враждебной деятельности «ВСХСОН» в ходе судебного процесса не получили широкой огласки. Отдельные слухи о нем, распространившиеся за рубежом, являлись домыслами буржуазных корреспондентов, которые, вследствие продвинутой заранее через возможности Комитета госбезопасности в западную прессу выгодной для нашей страны информации, не имели сенсационного значения[435].

Выгодная для властей информация состояла, по-видимому, в том, что люди И. Огурцова действительно готовили вооруженный государственный переворот, и это либеральную интеллигенцию отпугнуло, во-вторых же, оказались будто бы не только националистами, но еще и антисемитами, а хуже этого клейма, пусть даже ложного, у нас не бывает. И, — говорит Б., —

словно стряхнувшие с души очарование клятвенно принятой идеи, члены организации, отсидев свои небольшие сроки, не только не продолжили «дела», но и вообще ни в каких оппозиционных бултыханиях принципиально более не участвовали[436].

Не то что Б., чей путь борьбы за национальное и православное преображение России был только начат.

Отсидев положенную «шестерку» в Дубровлаге и Владимирской тюрьме, 18 февраля 1973 года он вышел на свободу и, человек «с повышенной социальной чувствительностью»[437], тут же включился в работу над нелегальным журналом В. Осипова «Вече». А когда его прикрыли, затеялся выпускать собственный «Московский сборник», и хотя подготовленные им три номера «не имели ни малейшего эффекта»[438], все равно, — вспоминает Б., — «был круг единомышленников и своя жизнь, были квартиры, где мы общались — отводили душу»[439].

Одной из таких квартир, и об этом очень подробно рассказано в автобиографическом повествовании «Без выбора», была роскошная мастерская И. Глазунова, на чьи средства, собственно говоря, и жили тогда русские националисты. Диссидентами они себя не считали, правозащитников в идейном смысле сторонились, но по-человечески с ними контактировали. Во всяком случае, публикацией своих зрелых уже вещей в «Посеве» и «Гранях» Б. обязан диссидентам, и в первую очередь Г. Владимову.

Антисоветскими, в строгом смысле слова, эти произведения не назовешь. Но они были несоветскими с наклонностью к православию и декоммунизированной великодержавности, и это властям, к рубежу 1970–1980-х годов разгромившим правозащитное движение, показалось вдруг страшной угрозой.

Вдруг, потому что в это же самое время, отделяя овец от козлищ, власть канонизировала деревенскую прозу, тоже несоветскую, но отнюдь не бунтарскую. Так что одним ревнителям национального самосознания пошли литературные премии, ордена, а позже и геройские звания, а Б., сторожевавшего тогда на Антиохийском подворье в Москве, 13 мая 1982 года арестовали и впаяли ему как рецидивисту по максимуму: 10 лет заключения и 5 лет ссылки.

Тремя годами ранее ему, правда, как и многим активистам тогда, предлагали уехать «по-доброму», но он мысль об эмиграции отказывался даже рассматривать[440]. Поэтому и получил свое — тюрьму, куда ему, кстати сказать, пришло известие о премии Свободы Французского ПЕН-центра, а вслед за этим исправительно-трудовую колонию Пермь-36, откуда он уже и не чаял выбраться.

Так бы, вероятно, и случилось, кабы не перестройка. Прошение о помиловании Б. писать не стал, но на свободу все-таки был выпущен. И пошел вроде бы успех: журнальные редакторы, издатели, переводчики за его старыми и новыми произведениями выстраивались в очередь, пошли поездки по стране и в Соединенные Штаты, В. Крупин пригласил его заведовать прозой в редакцию «Москвы», а в 1992-м и вовсе передал обязанности главного редактора. Пошли и награды, в том числе заметные — орден преподобного Сергия Радонежского 3-й степени (2002), премия А. Солженицына (2002), «Ясная Поляна» (2007). Что еще? Вел семинар прозы в Литературном институте, побывал даже по назначению президента В. Путина членом Общественной палаты РФ (2006–2008).

Значит, все сбылось? Как бы не так, и последние десятилетия своей жизни Б. провел в глубоком сокрушении. Из национально-религиозного возрождения великой России, чему он отдал всего себя, ничего толком не вышло. И с единомышленниками незадача: власти он, как и в молодые годы, не потрафлял, либералов считал своими противниками и с агрессивным крылом национал-патриотов душевной близости никак не чувствовал. Так что В. Новодворская точно назвала его «своим среди чужих, чужим среди своих» и еще «Дон-Кихотом Байкальским, рыцарем Прощального образа»[441].

Впрочем, на Суде небесном каждый ответит только за себя. И автобиография Б., вопреки всем разочарованиям, завершается словами:

О себе же с честной уверенностью могу сказать, что мне повезло, выпало счастье — в годы бед и испытаний, личных и народных — ни в словах, ни в мыслях не оскверниться проклятием Родины. И да простится мне, если я этим счастьем немного погоржусь…[442].

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М.: Изд-во ж-ла «Москва», 2013.

Лит.: Штокман И. Л. Бородин — слово и судьба. М. Издательство, 2000; Солженицын А. Леонид Бородин — «Царица смуты»: Из «Литературной коллекции» // Новый мир. 2004. № 6. С. 149–158; Иванов И. Русское подполье. Пути и судьбы социал-христианского движения. М.: Традиция, 2015.

Бочаров Сергей Георгиевич (1929–2017)

Послужной список Б. укладывается в несколько строчек: в 1952 году он окончил филологический факультет МГУ, в 1955-м — университетскую аспирантуру, в 1956-м защитил кандидатскую диссертацию на тему «Психологический анализ в сатире» и в том же году на всю оставшуюся жизнь пришел на работу в Отдел теории академического Института мировой литературы.

Наполнением судьбы стали статьи, книги, выступления на научных конференциях.

Хотя и то надо вспомнить, что впервые Б. обратил на себя внимание не ученым трудом, а появившимся 17 марта 1954 года в «Комсомольской правде» задиристым письмом «Замалчивая острые вопросы», где он (вместе с такими же аспирантами В. Зайцевым и В. Пановым, молодым преподавателем школы рабочей молодежи Ю. Манном и студентом А. Аскольдовым, будущим постановщиком фильма «Комиссар») попытался взять под защиту нещадно охаиваемый в печати и с трибун новомирский очерк В. Померанцева «Об искренности в литературе».

«Писали мы эту статью, — вспоминает Ю. Манн, — вдвоем с Сергеем Бочаровым, набросав предварительно план; каждый свою половину, а потом все свели вместе»[443], и напечатать ее удалось исключительно благодаря содействию былого однокашника авторов А. Аджубея, в то время — зам. главного редактора «Комсомольской правды». И вот вроде ничего особо подрывного в этом тексте не было, однако он так ясно противостоял призывам к всенародному озлоблению, что смельчаков (и Б. в их числе) заподозрили в ревизионизме, а на специально проведенное в МГУ собрание приехал глава Союза писателей А. Сурков с докладом «Об усилении идеологической борьбы…».

Больше ни в прямую полемику с властным дискурсом, ни в какие бы то ни было отношения с властью Б. старался не входить. Помнил, возможно, совет В. Шкловского уступать дорогу автобусу, чтобы, не отвлекаясь даже на защиту докторской диссертации, заниматься только тем, что Бог ему на душу положил. То есть литературой, пониманием ее глубинной сути, и в этом смысле рубеж 1950–1960-х стал определяющим и для Б., и для его соседей по поколению, чьи дарования и чьи разнородные индивидуальности развернутся в полном объеме уже позже, в 1970–1980-е.

Считая себя скорее семидесятником, Б. в зрелые свои годы и к шестидесятым, и к своим работам ранней поры относился без большого почтения. «Это не я написал»[444], — говорил он, — по свидетельству Л. Соболева, — даже о прославившей его книге «Роман Л. Толстого „Война и мир“» (1963). Но так увидится уже из удаленной перспективы, а тогда… Тогда они (и Б., и В. Кожинов, Г. Гачев) вместе выбирались из-под обломков самовластья, «из исторического кошмара, который только что был осознан»[445]. Вместе открывали М. Бахтина для себя и для русской (мировой, конечно же) культуры. И вместе — по призыву, как ни удивительно, «амбивалентного» Я. Эльсберга — работали над уже полузабытым, а тогда прорывным трехтомником «Теория литературы: Основные проблемы в историческом освещении» (1962–1965), где в первом томе Б. разместил обширную статью-книгу «Характеры и обстоятельства» и где, — по словам Д. Бака, — перед читателями впервые после долгого перерыва «предстало не литературоведение, а литературовидение»[446].

Теперь в это трудно поверить, но в течение нескольких оттепельных лет все образованное сословие, не меченное клеймом сталинизма, при всем уже и тогда явственном разномыслии[447] держалось действительно вместе: И. Глазунов и Э. Неизвестный, В. Солоухин и А. Вознесенский, поэтому, — вспоминает Б., — «в те 60-е бывало так, что за одним столом исполняли свои песни Юз Алешковский <…> и Николай Рубцов»[448].

Оттепель оборвется, и иллюзорное единство поколения оборвется тоже; окончательным водоразделом, — как не раз безоценочно упоминал Б., — станет дискуссия «Классика и мы» 1977 года. Но еще и до нее былые друзья (или, может быть, все-таки соседи?) разойдутся по враждующим станам. Все, кроме Б., и, может быть, только ему удастся, — по характеристике М. Эпштейна, — остаться «ничейным» и «вселюбимым»[449].

Сам же Б. об этой уникальности своей позиции скажет по-другому: «<…> Так получилось, что я всегда находился между двумя идеологическими лагерями, будучи вхож и в тот, и в другой, что давало мне возможность видеть ситуацию изнутри»[450]. И что давало ему, — приведем еще одну ключевую цитату, — возможность отрефлектировать свою собственную гражданскую позицию:

Мы хотели совмещать либеральное и консервативное, права человека с русской идеей — и совмещали как-то, хоть и сумбурно. Популярное ныне понятие либерального консерватора еще не было сформулировано, и мы искали чего-то такого на ощупь[451].

Б. — отнюдь не публицист по своей природе, так что ни призывов разделить его убеждения, ни пресловутой шестидесятнической (по происхождению) «остроты», шестидесятнических эзопова языка и фиг в кармане его как ранние, так и поздние работы не содержат. Воздерживался он и от полемики, лишь изредка, совсем изредка давая отпор тому, что казалось ему помрачением сильного ума, как, например, «благочестивому пушкиноведению» В. Непомнящего[452].

Гораздо существеннее тот пример, какой подают его книги, и его опыт проживания в литературе и литературой как сферой, где всё в нашей жизни — и телесной, и духовной — открывается. Пушкин, Боратынский, Гоголь, Толстой, Тютчев, Достоевский, Платонов, как и отобранно малое число писателей-современников — первоочередные собеседники в этом постижении мира, и говорить с ними, — по убеждению Б., — надо на том же языке, на каком они говорят.

В извечном споре о том, что есть филология, Б., и с годами все непреклоннее, доказывает, что она, оставаясь строгим знанием, в идеале является прежде всего творчеством и частью литературы, такой же неотъемлемой, как поэзия или проза. Ну вот, например: «Нескромно буду утверждать, что филолог — это писатель, и если он не работает с собственным словом, то и исследуемое литературное слово ему не откроется; может быть, он и литературовед, но он не филолог». И еще раз, и снова: «Согласимся: филологическое дело — занятие личное, как писательство»[453].

Может быть, это и слишком сильно сказано, и есть области филологии, методологически и стилистически далекие от писательства. Однако, читая, а теперь уже и перечитывая книги Б., и мы

согласимся, что наша филологическая история имеет своих художников (художников слова!), и они-то определяют ее лицо. Это некое вертикальное измерение нашего дела, обеспеченное личностями филологов[454].

И недаром Б. стал первым лауреатом сугубо писательской Новой Пушкинской премии (2005), а в формуле присужденной ему премии Солженицына акцентированно выделено именно творческое, писательское начало: «За филологическое совершенство и артистизм в исследовании путей русской литературы; за отстаивание в научной прозе понимания слова как ключевой человеческой ценности».

Так что наука двинется, конечно, вперед, но труды Б. будут и переиздавать, и читать, как, — по свидетельству школьных учителей, — нынешние пытливые старшеклассники до сих пор читают давнюю, вышедшую почти 60 лет назад невеликую по объему книжку о романе Льва Толстого «Война и мир».

Соч.: Роман Л. Толстого «Война и мир». М., 1963, 1971, 1978, 1987; О художественных мирах. М.: Сов. Россия, 1985; Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры, 1999, 2013; Пушкин: Краткий очерк жизни и творчества / В соавторстве с И. Сурат. М.: Языки славянской культуры, 2002; Филологические сюжеты. М.: Языки славянских культур, 2007; Генетическая память литературы. М.: РГГУ, 2012; Вещество существования. М.: Русскiй Мiръ; Жизнь и мысль, 2014.

Лит.: Литературоведение как литература: Сб. в честь С. Г. Бочарова. М.: Языки славянской культуры; Прогресс-Традиция, 2004.

Брик Лиля (урожд. Каган Лили Уриевна) (1891–1978)

Все ключевые даты в биографии Б. связаны с Маяковским.

В июле 1915 года они познакомились. 14 апреля 1930 года Маяковский застрелился, и в соответствии с его предсмертной запиской Б. стала одной из, наряду с матерью и сестрами, наследниц поэта[455]. А 24 ноября 1935 года она по совету своего очередного мужа, комкора В. Примакова, написала письмо Сталину, и тот откликнулся.

Это было, собственно, уже второе ее письмо вождю. Еще 22 января 1931 года она обращалась к Сталину с просьбой написать предисловие (хотя бы «несколько слов») к Собранию сочинений Маяковского, но ответа не получила[456]. В этот же раз письмо было, — как говорят, при участии первого заместителя наркома внутренних дел Я. Агранова[457], — составлено толковее, и сталинский карандаш безошибочно подчеркнул в нем три вполне конкретных пункта: незавершенное издание Полного собрания сочинений Маяковского и отсутствие его книг в продаже, организация музея-квартиры в Гендриковом переулке и переименование Триумфальной площади в Москве и Надеждинской улицы в Ленинграде в площадь и улицу Маяковского.

После опубликования сталинской резолюции в «Правде» 5 декабря 1935 года Маяковский был раз и навсегда объявлен лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи, его книги стали издаваться миллионными тиражами, все пожелания Б. выполнены, а сама она оказалась не только защищенной от ударов судьбы, но — как владелица половины авторских прав на наследие поэта — еще и очень богатой[458].

Главным содержанием ее жизни, помимо любовных радостей, стала интенсивная переписка с младшей сестрой Э. Триоле, очень удачно вышедшей замуж за поэта и члена ЦК французской компартии Л. Арагона.

И, конечно же, салон.

О нем всякое говорили. Еще Б. Пастернак, — по воспоминаниям А. Гладкова, — квартиру в Гендриковом переулке называл «отделением московской милиции»[459]. Да и А. Ахматова упоминала, что в этом салоне «половина посетителей — следователи»[460].

Но это довоенные годы, когда по Москве ходила предостерегающая эпиграмма: «Вы думаете, что Ося Брик — / исследователь русского языка? / А на самом деле он шпик / и следователь ВЧК»[461], и сама Лиля имела удостоверение сотрудника ГПУ под номером 15 073[462].

Свидетельства послевоенных и, в особенности, оттепельных лет не так отчетливы. Известно лишь, что опасные разговоры в квартире Б. старались не затевать. Скорее всего потому, что

политика ей все же была чужда. Во-первых, потому, что Лиля на самом-то деле была мещанкой, лишенной какой бы то ни было подлинной идейности. Во-вторых, политика была опасна. А Лиля никогда не лезла на рожон[463].

Известно, например, — по воспоминаниям Вяч. Вс. Иванова, — что она прервала общение с Пастернаком в конце 1940-х годов из-за его «политической неосторожности»; в свою очередь тогда же Пастернак отказался встречаться с приехавшими в СССР Триоле и Арагоном из-за их связей с коммунистическим движением[464].

В любом случае, маловероятно, что за ней не следили и что куда надо не шли донесения о том, кто в этом салоне собирается и о чем говорит.

И кто только не бывал в доме Б.: от И. Эренбурга и В. Шкловского до актрисы Л. Орловой, С. Кирсанова или К. Симонова, а М. Плисецкая именно там познакомилась с будущим мужем Р. Щедриным. И кто только из признанных знаменитостей к ней, — по словам В. Сосноры, — не «напрашивался», но особую сласть, — процитируем Л. Гинзбург, — эта «великосоветская львица»[465] видела в открытии новых талантов, и здесь список ничуть не менее впечатляющ: П. Коган, М. Кульчицкий, Б. Слуцкий, Н. Глазков — это еще до войны, а после нее А. Вознесенский, В. Соснора, Н. Матвеева, Э. Лимонов, С. Параджанов, бывали и Б. Окуджава, и Ю. Ким, и иные многие…

Словом, — утверждает А. Вознесенский, — «у нее был уникальный талант вкуса: она была камертоном нескольких поколений поэтов»[466]. Ни разу не зашел к ней, несмотря, — как он говорит, — на приглашения, лишь Е. Евтушенко, заметивший спустя годы, что в Б. «была натужная фальшивинка равнодушной покровительственности и незаслуженно изображаемого величия»[467].

Что же до тех, кого Б. пригрела, то вот Б. Слуцкий:

Надо было только раз увидеть Лилю Юрьевну, чтобы туда тянуло уже, как магнитом. У нее была поразительная способность превращать любой факт в литературу, а любую вещь в искусство. И еще одна поразительная способность: заставить тебя поверить в свои силы. Если она почувствовала, что в тебе есть хоть крохотная, еще никому не заметная, искра Божья, то сразу возьмется ее раздувать и тебя убедит в том, что ты даровитей, чем на самом деле[468].

Причем, и это тоже очень важно, в своей любви эгоистичная, как принято считать, Б. была деятельна и предприимчива. Это она писала письма «на самый верх» и добилась встречи с председателем КГБ А. Шелепиным, чтобы «невыездную» М. Плисецкую сделать «выездной», и, — говорит В. В. Катанян, — «Америка, а затем и весь мир увидели Плисецкую»[469]. Она сражалась за освобождение С. Параджанова из заточения. Она снабдила Э. Лимонова при отъезде в эмиграцию рекомендательными письмами к Л. Арагону, дочери М. Шагала, помогла установить связь с Т. Яковлевой и ее влиятельным окружением[470]. И, — как вспоминает В. Соснора, — на протяжении 17 лет

она опекала и берегла мою судьбу и была мне самым близким, понимающим и любящим другом. Таких людей в моей жизни больше не было. Она открыла мне выезд за границу, ввела меня в круг лиги международного «клана» искусств — кто это, я частично писал в книге «Дом дней», — весь мир[471].

Но это салон, а была еще и публичная жизнь, связанная с изданиями Маяковского и книг о нем. И вот из этой-то жизни, где в годы Оттепели сталинская охранная грамота действовала уже не всегда, Б. любыми способами стремились изгнать. Здесь многое сошлось — и понятная ревность сестры поэта Людмилы к незаконной славе Б. и ее непропорционально будто бы высокой доле в деньгах, и аллергия на футуристическое прошлое Маяковского, что преследовала нормативное литературоведение, и, разумеется, латентный, а то и почти не прикрытый антисемитизм, свойственный многим сильным тогда фигурам в ЦК и Союзе писателей.

Так что бои за доброе имя Б. и ее права шли постоянно. И в 1958 году, когда резкому осуждению властей подвергся том «Литературного наследства», где впервые были напечатаны 125 писем, записочек и телеграмм поэта, адресованных «Ее Лиличеству». И в 1968-м, когда журнал «Огонек» разразился тремя подряд обширными статьями, дискредитирующими Б. и еврейское окружение поэта. И в 1972-м, когда, вопреки протестам Б. и ее заступников, закрыли Библиотеку-музей Маяковского в Гендриковом переулке…

Бои шли с переменным успехом — при участии друзей-писателей, при вызове Л. Арагона как последнего аргумента королевы[472]. И — хрупкая, бывшая или только прикидывающаяся беззащитной, иногда жалкая и даже смешная — Б. в этих боях не то чтобы всегда побеждала, но всегда умела отстоять себя.

И жертвою века ли, обстоятельств ли, чужой ли воли она никогда не была. Она, скажем суммируя, вообще во всем с первого до последнего дня управляла своей жизнью и оборвала ее тоже по собственному решению. Так что согласно завещанию, — рассказывает А. Парнис, —

под Звенигородом, в поле, недалеко от излучины реки был рассеян прах Л. Ю., а на краю поля установлен огромный валун, на котором выбиты три буквы — Л. Ю. Б. Если читать их по кругу, то получается ЛЮБЛЮБЛЮБ… Как на кольце Л. Ю., которое ей подарил поэт[473].

Соч.: Брик Л. — Триоле Э. Неизданная переписка (1921–1970). М.: Эллис Лак, 2000; Пристрастные рассказы. Н. Новгород: Деком, 2011.

Лит.: Ваксберг А. Лиля Брик: Жизнь и судьба. М.: Олимп; Русич, 1998; Катанян В. Распечатанная бутылка. Н. Новгород, 1999; Катанян В. Лиля Брик: Жизнь. М.: Захаров, 2002; Ганиева А. Лиля Брик: Ее Лиличество на фоне Люциферова века. М.: Молодая гвардия, 2020. (Жизнь замечательных людей).

Бродский Иосиф Александрович (1940–1996)

Недоучка, закончивший, и то с трудом, только семь классов[474], он за годы после школы с 1956 по 1963-й поменял 13 мест работы, да и на них в общей сложности числился всего два года и восемь месяцев. Пусть даже не тунеядец, но уж точно летун. И понятно, какую аллергию этот, — по воспоминаниям А. Сергеева, — «ражий рыжий парень», «широкоплечий, здоровенный»[475], вызывал у благонравных советских граждан, и особенно у тех, чьи петлички в васильковой окантовке. Пуще же всего распаляло то, что и друзей Б. выбирал исключительно склонных к антиобщественным проявлениям, а к недругам и, в первую очередь, к начальству любого сорта относился высокомерно, отеческих увещеваний не слушал, а отвечал на них заносчиво, что называется, через губу. Словом, нарывался.

Такого, конечно, хотелось если и не наставить на путь истинный, то проучить. Поэтому и послеживать за Б. начали совсем рано. Прочитал 14 февраля 1960-го на «турнире» молодых поэтов стихи про еврейское кладбище в Ленинграде — цыкнули не только на него, но и на устроителей вечера. Напечатал пять стихотворений у А. Гинзбурга в неподцензурном «Синтаксисе» — осенью того же года вызвали в компетентные органы и предупредили «о необходимости изменить образ жизни»[476]. Пофантазировал с приятелями о том, как славно было бы захватить самолет и перелететь на нем то ли в Афганистан, то ли в Иран — в январе 1962-го два дня продержали в тюрьме. И комсомольская печать подтянулась — в ленинградской «Смене» пошли статьи, где в зловещем контексте упоминался «„непризнанный гений“, здоровый парень, сознательно обрекший себя на тунеядство» (22 мая 1962).

Сажать по-настоящему было пока еще вроде не за что, однако досье в КГБ распухало, и «Василий Сергеевич <Толстиков, первый секретарь Ленинградского обкома партии> распорядился»[477], так что указ о борьбе с лицами, ведущими «паразитический образ жизни», оказался как нельзя более кстати. Поэтому и события 1963 года прочитываются сейчас как хроника заранее объявленной расправы: арест на улице по обвинению в избиении «случайных прохожих», душеспасительные беседы с участковым и Н. Косаревой, первым секретарем Дзержинского райкома КПСС, фельетон «Окололитературный трутень» в газете «Вечерний Ленинград», прокурорское «представление о выселении из Ленинграда» и, наконец, единогласное решение секретариата Ленинградской писательской организации — «в категорической форме согласиться с мнением прокурора о предании общественному суду И. Бродского», а также «просить прокурора возбудить против Бродского и его сообщников уголовное дело».

Мог ли он спастись? Нет, — думает Д. Самойлов, уже 26 сентября 1962 года при первой встрече с Б. отметивший в нем органическую «неприспособленность к отлившимся формам общественного существования и предназначенность к страданию. Дай бог ему сохраниться физически, ибо помочь ему, спасти его нельзя»[478]. Однако… Мог бы ведь, наверное, сделать вид, что трудоустроился, записавшись литературным секретарем к кому-то из благожелательных членов Союза писателей — как, например, А. Найман к А. Ахматовой или С. Довлатов к В. Пановой. Так нет же, этой возможностью он пренебрег и более того: уже в последние недели перед арестом согласился уехать в Москву, чтобы спрятаться при помощи друзей в психиатрической лечебнице имени Кащенко, но и там выдержал всего несколько дней[479], вернулся в опасный для него Ленинград — вопреки трезвому расчету и даже вопреки инстинкту самосохранения, но повинуясь исключительно собственной воле. И не в последнюю очередь — своей страсти и ревности.

Дальнейшее описано многократно: заключение под стражу 13 февраля 1964 года, предварительное заседание суда 18 февраля, трехнедельная судебно-психиатрическая экспертиза[480], приговор 13 марта, ссылка в Норинскую, неслыханная по масштабу борьба за его освобождение и, наконец, 23 сентября 1965 года возвращение к вольной жизни.

К этому времени Б. был уже всемирно известен: стихи прозвучали по забугорному радио, напечатаны в эмигрантских изданиях, собраны Г. Струве в неавторизованную книгу «Стихотворения и поэмы» (Нью-Йорк, 1965). Остановка была лишь за легализацией на родине, где у него были пока опубликованы лишь «Баллада о маленьком буксире» в пионерском журнале «Костер» (1962. № 11), переводы с испанского в антологии «Заря над Кубой» (М., 1962) и два стихотворения в коношской районной газете «Призыв» (14 августа и 23 сентября 1965).

От него ждали, по-видимому, покаяния или хотя бы трудоустройства, «как у всех». Однако ничего этого делать Б., разумеется, не стал, лишь по заявлению — да и то не по своему, а от его имени написанному Б. Вахтиным[481] и поддержанному рекомендацией К. Чуковского — согласился вступить в группком литераторов при Ленинградском отделении СП РСФСР, что, — по словам Л. Лосева, — «позволило избежать в дальнейшем обвинения в тунеядстве»[482].

А вот печататься в России он был вроде бы совсем не прочь. Показал, например, свои стихи А. Твардовскому, но тот написал на подборке: «Для „Н. М.“ решительно не подходит — А. Т.»[483]. С «Юностью» по настоянию В. Аксенова и Е. Евтушенко, тогда членов редколлегии, дело вроде бы сладилось, но Б. Полевой потребовал снять одну строчку «Мой веселый, мой пьющий народ» из стихотворения «Народ» — и Б. вообще наотрез отказался от публикации. Ясное дело, что при такой неуступчивости и с книгой «Зимняя почта», которую Б. предложили сдать в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель»[484], ничего хорошего получиться не могло.

Зафиксируем: Б. готов был печататься в советской России — но только на своих условиях. Тогда как и власть тоже была готова (или делала вид, что готова) печатать его — но опять-таки лишь на своих условиях. Компромисс был невозможен, поэтому и классический сюжет о бодании теленка с дубом мог привести лишь к одному: к расставанию со страной, которое и свершилось 4 июня 1972 года.

О том, что было дальше, о том, как и чем жил этот, — по его собственной аттестации, — «еврей, русский поэт и американский гражданин»[485], 22 октября 1987 года увенчанный Нобелевской премией, написаны десятки книг, многие тысячи статей.

Свой последний приют Б. нашел в Венеции на кладбище Сан-Микеле, а его книги переиздаются ежегодно, прочитываясь как стихи, драматургия, эссеистика, проза последнего великого русского поэта.

Соч.: Соч.: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1997–2001; Большая книга интервью. М.: Захаров, 2000; Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб.: Вита Нова, 2011 (Новая Библиотека поэта); Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб.: Лениздат, 2018.

Лит.: Иосиф Бродский: Труды и дни. М.: Независимая газета, 1998; Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998; Гордин Я. Перекличка во мраке: Иосиф Бродский и его собеседники. СПб.: Пушкинский фонд, 2000; Ефимов И. Нобелевский тунеядец. М.: Захаров, 2005; Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. СПб.: Ж-л «Звезда», 2006, 2010; Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей); То же. СПб.: Вита Нова, 2010; Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск: ИД СК-С, 2012; Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М.: Время, 2018; И. А. Бродский: Pro et contra. М.: РХГА, 2022.

Бубеннов Михаил Семенович (1909–1983)

Всем лучшим в своей жизни Б. обязан лично товарищу Сталину.

Мало кем замеченный провинциальный беллетрист в довоенное время, мало чем отличившийся сотрудник дивизионной и армейской газет в дни Великой Отечественной, он после демобилизации поселился в Риге, откуда и направил в журнал «Октябрь» первую книгу романа «Белая береза». Ее в 1947-м напечатали, и на полученный гонорар осенью того же года Б., — как рассказывает его приятель И. Дроздов, — «снял угол в частном доме где-то под Москвой».

Как вдруг телефонный звонок: «Здравствуйте, Михаил Семенович! С вами говорит Сталин. Прочитал ваш роман „Белая береза“. Замечательную вы написали книгу! Мне думается, это лучшая книга о войне. Поздравляю вас, товарищ Бубеннов. От души поздравляю!» А после паузы пошли еще и участливые вопросы: «Как вы живете, Михаил Семенович? Есть ли у вас квартира? Какая у вас семья?» Услышав в ответ, что квартиры нет, Сталин будто бы молвил: «Такой писатель, как вы, достоин того, чтобы иметь хорошие условия жизни. Я позвоню в Моссовет, попрошу предоставить вам квартиру. Завтра наведайтесь к председателю Моссовета — он что-нибудь для вас сделает».

Б. наведался и уже через малое время поселился в престижном доме напротив Третьяковки. В квартире, — продолжает мемуарист, —

четыре комнаты, и кухня больше любой из комнат, а по коридору можно кататься на велосипеде. Сталин же подарил ему и дачу в поселке «Внуково». Умел «отец народов» одаривать, щедрость проявлял восточную[486].

В достоверности этого рассказа можно, разумеется, усомниться. Однако же вот и Д. Шепилов вспоминает, что

Сталин интересовался жизненным путем Бубеннова. Поддержал его роман на первую премию. При обсуждении этого вопроса на Политбюро Сталин интересовался его здоровьем. Узнав о болезни Бубеннова, предложил мне организовать его лечение. «И не под Москвой. На юг его отправьте и лечите хорошенько»[487].

И уж что действительно точно известно, так это то, что после Сталинской премии 1-й степени (1948) переиздания «Белой березы» на языках народов СССР и стран народной демократии хлынули бурным потоком, а Б. проснулся не просто богатым, но был еще и введен в редколлегию журнала «Новый мир», где, по свидетельству современников, неустанно «бодался» с либеральничающими главными редакторами — сначала с К. Симоновым, затем с А. Твардовским[488].

И тайны из своих «боданий» не делал. Наоборот. Стоило, например, «Новому миру» опубликовать роман В. Катаева «За власть Советов» (1949. № 6, 7, 8), как Б., выждав несколько месяцев, отправил уничтожающую этот роман статью в «Правду». И снова очередной звонок:

— Говорит Сталин. Здравствуйте, Михаил Семенович! Из «Правды» мне дали вашу статью о Катаеве. Очень вы хорошо написали. В статье содержится анализ не только романа «За власть Советов», но и стиля писателя, его художественного метода, если вообще у таких писателей есть художественный метод.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович, но статья большая, и я напрасно послал ее в «Правду».

— Да, верно, статья большая, но, я полагаю, редакция найдет для нее место. Попрошу, чтобы напечатали без особых сокращений[489].

Она такой и вышла — несколькими подвалами в двух номерах газеты (16 и 17 января 1950 года), причем с подстрочным примечанием: «Редакция „Правды“ полностью согласна с оценкой романа В. Катаева „За власть Советов“, данной в публикуемой сегодня статье тов. М. Бубеннова». Так что всем было понятно, кто на самом деле стоит за этой беспрецедентной публикацией, как тремя годами позже никто не сомневался, по чьему личному распоряжению в той же «Правде» (13 февраля 1953 года) появилась разгромная статья Б. о романе В. Гроссмана «За правое дело», напечатанном, напомним, опять-таки в «Новом мире», где Б. состоял членом редколлегии.

Так сложилась репутация сталинского фаворита; ведь М. Булгакову и Б. Пастернаку вождь звонил по одному разу, а тут, получается, трижды. И этой репутации было достаточно, чтобы Б. сходили с рук и самые вызывающие непотребства в быту, и самые вызывающие публичные провокации. Да вот, один лишь пример, 27 февраля 1951 года «Комсомольская правда» поместила его наиболее, пожалуй, знаменитую статью «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы?», сразу оцененную читателями как юдофобская («Нередко за псевдонимами прячутся люди, которые антиобщественно смотрят на литературное дело и не хотят, чтобы народ знал их подлинные имена. Не секрет, что псевдонимами очень охотно пользовались космополиты в литературе»). 6 марта Б. репликой возразил К. Симонов в «Литературной газете», 8 марта за Б. в «Комсомольской правде» вступился М. Шолохов, после чего 10 марта Симонов не только публично ответил Шолохову, но еще и пожаловался Г. Маленкову. Дискуссия была остановлена, и, — как вспоминает Симонов, — в марте 1952-го на одном из заседаний Комитета по Сталинским премиям Сталин брюзгливо сказал: «В прошлом году уже говорили на эту тему, запретили представлять на премию, указывая двойные фамилии. Зачем это делается?.. Зачем насаждать антисемитизм?»

Прошел, однако же, еще год, Сталин умер, и звезда его любимчика закатилась так же стремительно, как и всходила. Сталинскую премию за вторую книгу «Белой березы» (1952) он получить уже не успел, от ключевых позиций в литературе его оттеснили, на II съезде писателей (1954) не избрав даже одним из 36 членов президиума правления. Началась растянувшаяся на десятилетия опала, которую не прервали ни обиженные письма Б. в родной ЦК, ни написанные им на нужную тему романы «Орлиная степь» о покорении целины (Октябрь. 1959. № 7–10), «Стремнина» об индустриализации Сибири (Москва. 1970. № 1–2).

Как он переживал эту опалу, свидетельств у нас нет. Но стоит внимания, что собрания сочинений Б. на склоне дней все-таки дождался и что «Белая береза», совсем, казалось бы, забытая, теперь время от времени переиздается в книжной серии с говорящим названием «Сделано в СССР».

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Современник, 1981–1982; Светлая даль юности. М.: Современник, 1986; Белая береза. М.: Вече, 2009, 2012, 2014.

Булгакова (урожд. Нюренберг) Елена Сергеевна (1893–1970)

28 февраля 1929 года, на масленицу, Елена Сергеевна познакомилась с Михаилом Афанасьевичем, 4 октября 1932 года они оформили свой брак, а 10 марта 1940 года Булгаков скончался, и время, простершееся между этими событиями, — главное, чем Б. нам памятна. Но ее жизнь оказалась длинной, и нелишне вспомнить, что женская (читай: любовная) биография Маргариты продолжилась и после смерти Мастера. Уже к концу 1940-го она — то ли поочередно, то ли почти одновременно — вступила в романтические отношения с А. Фадеевым и В. Луговским, каждый из которых был моложе ее на восемь лет.

Не входя, разумеется, в деликатные подробности, Б. в позднейших разговорах с друзьями не раз давала понять, что она тем самым чуть ли не выполняла своего рода завещание мужа, который, умирая, будто бы сказал ей: «Веселись, Люся, — и живи, даже когда меня не будет»[490].

Кто знает, вкладывала ли она в эти отношения свою душу. Можно лишь вспомнить, что, пересказывая в дневнике свои разговоры во сне с покойным Булгаковым, она допустила и такие выразительные обмолвки: «Спрашивает: „А значит тот… тебя не удовлетворяет?“ — „Ффу!..“ Он доволен». И еще: «А он? — Хороший любовник. Я так тоскую без тебя!»[491]

Как бы там ни было, если тайная связь с Фадеевым оказалась краткосрочной, а еще вернее сказать, пунктирной и никак не проявилась в его творчестве, то союз с Луговским вышел на публичную поверхность во время эвакуации в Ташкент; он посвятил своей «Инфанте» поэмы «Сказка о сне», «Крещенский вечерок», «Первая свеча», а она перепечатала почти все его поэмы ташкентского периода своей рукой на машинке.

Впрочем, увлечения увлечениями, но все рукописи Булгакова были ею уже к тому времени перебелены, любовно переплетены и содержались в образцовом порядке как наивысшая ценность. И все вокруг знали, что, как ни бывала она порою, — по словам булгаковского биографа А. Варламова, — «тщеславна, капризна, порой неискренна и даже лжива, по-своему жестока и безжалостна», как ни «любила наряды, украшения, обожала быть в центре внимания, особенно мужского»[492], Б. всегда оставалась верна своему долгу вдовы и наследницы великого писателя.

Уж на что Л. Чуковская, совершенно ей иноприродная и не скрывавшая в Ташкенте своей неприязни к этой «даме с большим перцем»[493], и та вынуждена была в итоге признать, что «одна ее заслуга огромна и — бесспорна: сохранила всего Булгакова. <…> Верила в их <сочинений Булгакова> будущее, когда не было надежд»[494].

И хоть надежд действительно не было, поклявшись напечатать всего Булгакова, Елена Сергеевна, подрабатывавшая машинисткой в Союзе писателей, а позднее переводившая по случаю Г. Эмара, Ж. Верна и А. Моруа[495], предпринимала всё новые и новые попытки. 7 июля 1946 года она через А. Поскребышева передает письмо Сталину:

Дорогой Иосиф Виссарионович, я прошу Вашего слова в защиту писателя Булгакова. Я прошу именно Вашего слова — ничто другое в данном случае помочь не может. <…> Имя Булгакова, так беззаветно отдавшего свое сердце, ум и талант бесконечно любимой им родине, остается непризнанным и погребенным в молчании. Я прошу Вас, спасите вторично Булгакова, на этот раз от незаслуженного забвения[496].

Сталин не ответил, а в ЦК ей фарисейски рекомендовали обращаться непосредственно в издательства. И так годами, но слезы вдовы и камень точат. Поэтому не сразу, совсем не сразу и уже после смерти тирана хоть шатко и валко, но дело пошло: В. Каверин на II писательском съезде первым вслух напомнил, что «сделал Михаил Булгаков для нашей драматургии» (1954), М. Яншин в Театре имени Станиславского поставил «Дни Турбиных» (1954), «Искусство» выпустило под одной обложкой «Дни Турбиных» и «Последние дни» (М., 1955), К. Симонов оживил работу комиссии по булгаковскому наследию (1956), сначала в Сталинграде (1957), а потом и в Александринском театре — тогда Ленинградском академическом театре драмы им. А. С. Пушкина (1958) пошел «Бег».

Уже по этому перечню видно, что Б. билась не в одиночку. Но и без нее ничто бы не происходило, так что «Жизнь господина де Мольера», попавшая под нож в составе запрещенного третьего выпуска «Литературной Москвы» (1957), выходит все-таки отдельным изданием (М., 1962), за нею следуют «Записки юного врача» (М., 1963), «Театральный роман» (Новый мир. 1965. № 8) и сборник «Драмы и комедии» (М., 1965), «Избранная проза» с «Белой гвардией» (М., 1966), «Мастер и Маргарита» (Москва. 1966. № 11; 1967. № 1), «Записки на манжетах» (Звезда Востока. 1967. № 3)…

Последнее, что сделала Б. в этой жизни, — с продуманной тщательностью составила (вместе с С. Ляндресом) сборник «Воспоминания о Михаиле Булгакове», в 1967 году передала его в издательство, и нет ее вины в том, что книга вышла только в 1988-м.

Бои, словом, и на склоне ее дней продолжались. Многое, конечно, появлялось на белый свет с оскорбительными купюрами, многое при жизни Б. так на этот самый свет и не пробилось. Но известность Булгакова, — свидетельствует В. Лакшин, — все равно «нарастала как шквал»[497], легенда о Мастере опережала и поторапливала публикации, и неотъемлемой частью этой легенды явилась сама его Маргарита.

Да и как могло быть иначе, — говорит М. Чудакова, — если стало известно, что это ей, ей в первую очередь, ее вере в гений своего мужа, ее страстному стремлению обнародовать несколько десятилетий остававшиеся в рукописях произведения обязаны мы были тем, что Булгаков вошел в нашу жизнь[498].

И покоятся они на Новодевичьем кладбище вместе — под огромным ноздреватым камнем «голгофа», который ранее лежал на могиле Гоголя, но — опять-таки хлопотами Елены Сергеевны — еще в 1952 году был перенесен на могилу его законного наследника.

Соч.: Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990.

Бурлацкий Федор Михайлович (1927–2012)

Б. — из вундеркиндов или, как это слово переиначили позже, из киндер-сюрпризов. Во всяком случае, рассказывают, что в 1950 году, впервые приехав из Ташкента в Москву, он самоуверенно заявил: «Я окончил институт за два года. Мне нужен только один год в аспирантуре»[499].

Так все и вышло: через год диссертация была, действительно, защищена, Б. взяли на работу в Президиум Академии наук, его потенциал заметили, и вскоре 25-летнего интеллектуала-марксиста пригласили еще и в штат главного партийного журнала «Коммунист», поскольку, — вспоминает сам Б., — «в то раннее послесталинское время уже активно велся поиск новых людей, которые могли бы поддержать линию Хрущева, прийти на смену сталинским кадрам».

Судьбоносным оказалось и его включение в состав группы из 423 представителей советской элиты, которые ранней осенью 1956 года были усажены на теплоход «Победа» и, с заездами в европейские порты и столицы, за месяц проплыли от Одессы до Ленинграда.

Я, — процитируем Б., — впервые увидел Европу, ее архитектуру, ее дороги, ее театры, людей, отношения между людьми. Все, что писалось у нас о Западе, выглядело дикой ложью. Домой вернулся законченным западником, понимая, какой колоссальный исторический путь нам надо пройти для того, чтобы сблизиться с другой половиной человечества[500].

И оказалось, на то и Оттепель, что западники, мечтавшие придать заскорузлой системе человеческое выражение лица, тоже востребованы партийными властителями. По крайней мере, теми из них, кто занимался не столько идеологией, сколько отношениями СССР с окружающим миром. Как, например, член Президиума ЦК О. Куусинен, как секретарь ЦК Б. Пономарев, руководивший там Международным отделом. И как Ю. Андропов, ведавший тогда отделом по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

Вокруг них и стала постепенно собираться каста особо доверенных советников[501] или, как они себя сами называли, «духовных аристократов», в которую входили Г. Арбатов, А. Черняев, Г. Шахназаров, А. Бовин, В. Загладин и в которую одним из первых вошел Б., в 1960 году приглашенный Ю. Андроповым на работу в ЦК в роли сначала консультанта, а потом и руководителя группы консультантов.

Реальной власти у них не было, но была возможность нашептывать и подсказывать — то вставляя либеральные пассажи в доклады и статьи вождей, то, собравшись на правительственных дачах, методом мозгового штурма подавать власти нетривиальные идеи и проекты, а то и просто освежать гуманистической риторикой основополагающие партийные документы. Так в 1961 году, — рассказывает Б., — «после крепкой вечерней пьянки» они «буквально часа за полтора» сочинили для новой Программы КПСС Моральный кодекс строителя коммунизма, «который в Президиуме ЦК прошел на „ура“»[502] и который десятилетиями потом вынуждены были заучивать миллионы пионеров и комсомольцев. И так уже в 1964 году Б. почти удалось подбить Хрущева на новую «конституцию, президентскую, с двухпалатным парламентом, с Конституционным судом, судом присяжных».

«Нас страшно торопили: когда представите проект?»[503] — вспоминает Б. и… сожалеючи разводит руками: не успели, Хрущев в одночасье лишился власти, Андропов, не входивший в группу партийных заговорщиков, тоже какое-то время «висел на волоске» — и Б. поспешил покинуть своего покровителя — то ли «просто решил бежать с тонущего корабля», то ли «не верил в то, что такой ограниченный человек, как Брежнев, способен установить свою власть надолго»[504], и, соответственно, рассчитывал, что скорее раньше, чем позже, вернет себе привычную роль просвещенного консильери при готовом к просвещению крестном отце.

Но второй раз, видимо, не входят ни в ту же реку, ни в тот же политический спектакль. Внешне у Б. всегда все было прекрасно: он занимал статусные должности в привилегированных академических институтах, заведовал кафедрой марксистско-ленинской философии в Институте общественных наук при ЦК КПСС (1971–1989), исполнял обязанности политического обозревателя сначала в «Правде»[505], а потом в «Литературной газете». И много писал — по преимуществу, правда, не о советской политической реальности, а о Макиавелли, маоистском Китае и франкистской Испании, эзоповым языком обличая тоталитаризм и рассчитывая на понимание умных читателей, «но, — ехидно замечает Д. Травин, — узок был их круг, и страшно далеки были эти умные читатели от народа»[506].

Публичный успех случился лишь однажды, когда Б. в соавторстве еще с одним политическим обозревателем «Правды» Л. Карпинским опубликовал в «Комсомольской правде» (30 июля 1967) статью о том, как театры страдают не от идеологической даже, а от чиновничьей цензуры и по-чиновничьи дуроломных эстетических вкусов. Статья «На пути к премьере»[507] разгневала начальство, ее авторов и публикаторов наказали — не выталкивая, впрочем, из круга официальной элиты. Так что жизнь номенклатурного вольнодумца продолжалась, и в 1989 году Б., как многие шестидесятники с именем, стал народным депутатом СССР, а в марте 1990 года был даже избран главным редактором «Литературной газеты», ничем, однако же, кроме барских привычек на этом посту не прославившись. И более того — его царедворство и оглядчивость настолько контрастировали с революционными настроениями тогдашних литгазетовцев, что сразу после путча 1991 года коллектив единодушно отправил Б. в отставку — за то, что эти три августовских дня он провел на курорте, даже не попытавшись вернуться в Москву, и, — как заявил Ю. Щекочихин, — «по существу оккупированная газета осталась без главного редактора»[508].

Что потом? Преподавание на факультете политологии МГУ, в Гарварде (1992) и Оксфорде (1993), сочинение мемуаров о работе в Кремле, выпуск 7-томного собрания сочинений. И отчетливая гражданская позиция, сформулированная еще в 2006 году: «Я просто не вижу реальной альтернативы президенту Путину. Я предложил бы вынести на всенародный референдум вопрос о возможности избрания в порядке исключения президента на третий срок в связи с бедственным положением народа», ибо «мы вступили в период стабильности лишь одной ногой», а за третий срок Путина «дело будет прочно поставлено на рельсы, с которых уже не сойти»[509].

Соч.: Русские государи: Эпоха реформации. М.: Шарк, 1996; Никколо Макиавелли: Советник государя. М.: Эксмо-пресс, 2002; Никита Хрущев и его советники. М.: Эксмо-пресс, 2002; Реформы и реформаторы. М.: Собрание, 2008.

Бурлюк Давид Давидович (1882–1967)

Профильное образование этот сын агронома-самоучки, родившийся на хуторе Семиротовка нынешней Сумской области, получил совсем не плохое: прошел курс в Казанском и Одесском художественных училищах, изучал живопись в мюнхенской Королевской академии и в парижской Школе изящных искусств Кормона. А вернувшись в Россию, стал, — по собственной аттестации, — «отцом российского футуризма»: участвовал в скандальных художественных выставках и еще более скандальных сборниках «Садок судей» (1910), «Пощечина общественному вкусу» (1912), «Дохлая луна» (1913), «Молоко кобылиц» (1914), «Взял» (1915), иных прочих.

Как и всякий авангардист, считал себя гением, хотя запомнился и в историю вошел не столько вполне посредственными картинами и стихами, сколько эпатажным поведением и неустанной продюсерской активностью: «с уверенностью, — как заметил Дон-Аминадо, — опытного дрессировщика»[510] организовывал и проводил самые возмутительные коллективные акции, а В. Маяковский так и вовсе считал «Додичку» своим ближайшим другом и «действительным учителем».

И, опять же как почти всякий авангардист, революцию Б. принял и воспел, постаравшись, однако же, от ее эпицентра убежать подальше: сначала в Сибирь и на Дальний Восток, оттуда на два года в Японию (1920–1922) и наконец в Штаты, где тоже пытался насадить «пролетарский футуризм» и в течение сорока пяти лет играть роль центрового в эмигрантской художественной среде.

Без особого, впрочем, успеха. Зато Б., едва ли не единственный среди эмигрантов, может рассматриваться еще и как деятельный, хотя кратковременный фигурант Оттепели, так как весной-летом 1956 года именно ему первому разрешили побывать в Советском Союзе. Почему именно ему? Сыграла роль, надо думать, общеизвестная близость к канонизированному Маяковскому. Но еще в большей степени артикулированно просоветская позиция «бурлящего Бурлюка» — уже за океаном он написал поэму к 10-летию Октября, а поэме о Толстом дал название «Великий кроткий большевик», оставил живописные полотна типа «Ленин и Толстой», «Дети Сталинграда», «Советская жатва», сотрудничал с газетой «Русский голос», слал десятки прочувствованных писем знаменитым знакомцам и незнакомцам в Россию, охотно шел на контакты с советским посольством. Так что, — вспоминает А. Громыко, работавший в Нью-Йорке, — «у советских товарищей, которые встречались с ним в США, сложилось твердое убеждение, что это человек, которого социальная буря перенесла на чуждую ему почву»[511]. Тем более что за годы, проведенные в США, Б., — по наблюдению И. Эренбурга, — «стал почтенным, благообразным: ни лорнетки, ни „беременного мужчины“»[512].

Ну как такого не пустить на родину? Денег на билеты в оба конца у него не было, и, благодаря хлопотам Л. Брик, В. Катаняна, Н. Асеева, С. Кирсанова, весь двухмесячный визит был полностью оплачен Союзом писателей СССР.

Это был триумф — как Оттепели, сделавшей железный занавес хотя бы отчасти проницаемым, так и самого Б. Ему выделили шикарный «люкс» в гостинице «Москва» и пригласили повосторгаться первомайским парадом на Красной площади[513]. Он, кроме Москвы, побывал в Ленинграде и в Крыму, посетил Спасское-Лутовиново и Ясную Поляну, завел новые дружбы и восстановил старые. Б. Пастернак, правда, сославшись на разыгравшуюся экзему, встречаться с ним отказался: «Что у меня, — сказал он В. Шаламову, — общего с Бурлюком: нарисуют женщину с одной рукой и объявляют свое произведение гениальным. Я давно, слава богу, избавился от этого бреда»[514].

Но Б. хватало и других собеседников: Н. Асеев, Р. Фальк, С. Коненков, И. Эренбург, К. Чуковский, В. Шкловский, М. Плисецкая… А центральным событием визита стал вечер 10 мая в Гендриковом переулке, когда в Библиотеку-музей Маяковского пришло столько народу, что была вызвана, — как рассказывают, — даже конная милиция, и побывавший там К. Кедров, тогда 14-летний, вспоминает «невероятное количество „искусствоведов в штатском“, словно не наставник Маяковского приехал, а разведчик Рейли».

Надо отметить, что сам «доитель изнуренных жаб», выступая на этом вечере, начальство не напугал. «Долго и много, — продолжает К. Кедров, — ругал капитализм и Америку»[515]. А говоря о всем прочем, осторожничал и путался; например, Семена Кирсанова, который вел встречу, — по свидетельству Л. Сергеевой, — «упорно называл Сергеем», а о Маяковском

мог вспомнить лишь то, что давал начинающему и всегда голодному поэту каждый день деньги на еду. А когда Маяковский начал печататься и стал известным, то Бурлюк на поэте зарабатывал доллáры[516].

Так что рапорты от тех, кто следил за ним, шли, можно предположить, самые благоприятные. И все равно классики соцреализма обеспокоились не на шутку. Во всяком случае, скульптор Е. Вучетич еще 3 мая написал лично К. Ворошилову:

<…> Кому-то, вероятно, очень понадобилось, чтобы Давидка Бурлюк приехал в Советский Союз именно теперь, когда эстетско-формалистические тенденции снова вспыхнули в нашем искусстве. Я не знаю, какие «откровенные» беседы проведет Бурлюк с нашей молодежью, я только знаю, что для воспитания человека на высоких моральных принципах не всегда хватает четверти столетия, а для превращения его в ничтожество часто бывает достаточно одной пьяной ночи, которую великолепно может организовать и провести нынешний миллионер и американский подданный Давид Бурлюк[517].

К гостю с Нью-Йоркщины, помимо статусных друзей, действительно потянулись и неформалы. Вот вспоминает художник-авангардист И. Шелковский:

Неисповедимыми путями Володя <Слепян> раздобывает нужный номер телефона и уславливается о встрече с прославленным отцом русского футуризма. Хмурым весенним утром мы <…>, судорожно вцепившись в обвязанные бечевкой холсты, поднимаемся по ковровым лестницам на нужный этаж. Еще совсем недавно за знакомство с иностранцем могли посадить и даже расстрелять. Но вот заветная дверь. Бурлюк радушен, гостеприимен. Он благосклонен и поощряющ. Бурлюк в восторге, что молодые художники в России после стольких лет «железного занавеса» его помнят и знают. Вместо обещанных пятнадцати минут мы проводим в многокомнатном номере чуть ли не полный день. Перед нами, начиная с В. Катаева, проходят те, кому назначено рандеву, друзья мэтра. В промежутках Бурлюк поставляет нам информацию о новейших течениях в живописи (Джексон Поллок)[518].

Что ж, роль просветителя Б. явно льстила. Но он ведь хотел вернуться в Россию не лекциями, а стихами и картинами. А с этим при всей вроде бы благожелательности властей не вышло ничего. Совсем ничего: ни строчки не напечатали, ни одной картины не вынули из запасников[519].

Упорствуя, Б. вместе с женой в августе 1965 года приехал в СССР еще раз. С ним по-прежнему были любезны, провели формальные встречи в Библиотеке-музее Маяковского и Министерстве культуры, но вечеров уже не устраивали и, главное, опять — ни публикаций, ни надежды на выставку. Так что в одном из интервью Б., конечно, сказал: «В этом году нам выпало счастье снова побывать на родной земле в качестве почетных гостей. Мы тронуты до слез такой заботой». А в дневнике осталась запись:

Россия отстала, Россия в живописи и литературе вся под пятой старых, провинциальных вкусов, отворачивалась от жизни Запада. Без Запада жить нельзя. Изоляция вредна экономически и эстетически[520].

Сейчас-то, спустя десятилетия, когда его прах по завещанию давно развеян над Атлантическим океаном, выставки Б. на родине изредка проходят и книги издаются. Но это уже жизнь после жизни.

Соч.: Фрагменты из воспоминаний футуриста. Письма. СПб.: Пушкинский фонд, 1994; Стихотворения / В конволюте со «Стихотворениями» Николая Бурлюка. СПб.: Академический проект, 2002 (Новая Библиотека поэта: Малая серия); Письма из коллекции Денисова. Тамбов, 2011; Филонов: Повесть. М.: Гилея, 2017.

Лит.: Евдаев Н. Давид Бурлюк в Америке: Материалы к биографии. М.: Наука, 2008; Личность в истории культуры: Давид Бурлюк. М., 2012; Деменок Е. Давид Бурлюк: Инстинкт эстетического самосохранения. М.: Молодая гвардия, 2020. (Жизнь замечательных людей).

Буртин Юрий Григорьевич (1932–2000)

Сын сельского врача и сельской учительницы, Б. и распределение после ЛГУ получил в глухую провинцию, став на восемь лет учителем в школе для взрослых на станции Буй Костромской области. По всем задаткам ему светила, конечно, аспирантура, однако помешала врожденная строптивость, благодаря которой все университетские годы он был у начальства под подозрением: то за дерзкий выпад против перехваленного «Кавалера Золотой Звезды» С. Бабаевского, то за неканоническое прочтение шолоховского «Тихого Дона» или «Страны Муравии» А. Твардовского.

На станции Буй молодой кандидат в члены партии тоже, впрочем, отличился: в 1958 году на выборах в Верховный Совет призвал голосовать не за спущенного сверху кандидата, а все за того же А. Твардовского, в котором раз и навсегда увидел и великого поэта, и народного заступника.

Поступок, конечно, мальчишески глупый, так как А. Твардовский и без того прекрасно проходил в депутаты по другому, правда, избирательному округу. Но рассвирепевший обком счел инициативу Б. «ревизионизмом», и в партию его, разумеется, не впустили. Зато А. Дементьеву, запомнившему смутьяна еще по Ленинградскому университету, было что рассказать в редакции «Нового мира», где Б. и стал с тех пор печататься.

Дебютной стала развернутая рецензия на роман Ф. Абрамова «Братья и сестры» (1959. № 4). И это опять-таки на всю последующую жизнь определило и наклонность Б. к прямому публицистическому высказыванию в духе Добролюбова, и его пристрастную любовь к писателям, говорящим не об интеллигентской, а о народной, по преимуществу крестьянской, жизни. Разночинец по происхождению, народник по базовым своим установкам, Б. писал, и не только в «своем» журнале, о В. Солоухине (Новый мир. 1960. № 7), В. Тендрякове (Дон. 1962. № 10), Е. Дороше (Вопросы литературы. 1965. № 2), А. Яшине (Новый мир. 1969. № 10), крошил фальшивые сочинения псевдодеревенщиков типа М. Алексеева (Новый мир. 1965. № 1), тянулся, уже попозже, к дружбе с явившимися на белый свет подлинными деревенщиками. И они отвечали ему взаимностью, хотя иные из них (В. Белов, например) никогда не забывали, впрочем, о том, что папа Б. был по метрике все-таки Гиршем Бенционовичем[521].

Но это попозже, а пока было ясно, что со станции Буй надо выбираться. В 1962 году Б. поступает в очную аспирантуру Института мировой литературы, готовит под руководством все того же А. Дементьева диссертацию о поэмах, конечно же, Твардовского. Однако, — процитируем самого Б., —

осенью 1965 года <…> на заседании сектора ИМЛИ, где ее уже рекомендовали к защите, я посчитал своей моральной обязанностью в традиционном благодарственном слове упомянуть и сотрудника этого сектора А. Д. Синявского, в тот момент уже арестованного. Мне была дана на размышления неделя и предложена дилемма: либо по истечении этого срока я беру свои слова обратно, либо моя защита отменяется, а диссертация, ввиду обнаружившихся в ней серьезных идейных изъянов, возвращается мне для глубокой переработки[522].

Прирожденный, напомним, строптивец, несмотря на уговоры А. Дементьева, от своих слов, конечно, не отказался. Поэтому требуемые изъяны в диссертации были тут же найдены, и не остепененному Б. пришлось полтора года кантоваться на службе в «Литературной газете», прежде чем в июне 1967 года он получил наконец приглашение вести раздел рецензий в отделе публицистики «Нового мира».

Должность, конечно, скромная, и порученная Б. рубрика «Политика и наука» была, — по его словам, — в журнале «маловыразительной, каким-то обязательным привеском». Однако убежденности и энергии нового старшего редактора достало на то, чтобы едва ли не каждую заказанную им рецензию превратить в концентрированное выражение новомирской идеологии. Удивительно ли, что этот «милый, и умный, и дельный парень», — как Б. при приеме на работу аттестовал Твардовский, — очень быстро стал в журнале одним из закоперщиков, и его уже предполагали ввести в состав редколлегии.

Как вдруг катастрофа: зимой 1970 года А. Твардовского вынудили уйти из «Нового мира», и Б., в отличие от многих коллег, тотчас же ушел из редакции.

После смерти журнала и его редактора, — вспоминает Б., — из меня самого тоже как бы вытекла жизнь, потеряв на какое-то время смысл и интерес. Кроме необходимости зарабатывать деньги, делать вдруг стало нечего. Тем более что, вкусив «новомирской» свободы, я был уже навсегда «отравлен» ею, вследствие чего после ухода из журнала не мог заставить себя довольствоваться рамками разрешенной полуправды и на полтора десятка лет, до перестройки, выпал из периодической печати[523].

Спасением с 1973 года стала сначала постылая, а потом уже и любимая работа в редакции литературы и языка издательства «Советская энциклопедия», где от ведения раздела советской литературы он — опять-таки ввиду строптивости — был отстранен, зато с энтузиазмом взялся за подготовку уникального многотомного словаря «Русские писатели», ставшего реальным делом лишь в начале 1980-х. «Для него, — рассказывает работавшая в той же редакции Н. Громова, — словарь был своего рода Дворцом просвещения», и, конечно, скептически подтрунивая, например, над «великим путаником» Достоевским, с особым вниманием Б. отнесся к таким же, как и он сам, народолюбцам XIX века: «вынимал из-под земли писателей-самоучек, учителей, врачей, путешественников, адвокатов… Когда-то для него таким был „Новый мир“»[524].

А для себя… Для себя продолжал, не рассчитывая уже на скорые публикации, исследовать творчество Твардовского, стал деятельным участником историко-философского кружка М. Гефтера, помогал движению крымских татар, подписывал письма протеста, сосредоточился, в 1980-е уже годы, на критическом прочтении марксистской теории и ее воплощения на советской практике.

Ждал, как сейчас говорят, перестройки. А когда она настала, вернулся в публицистику: печатался в «Московских новостях» и «Общей газете» у Е. Яковлева, в «Огоньке» у В. Коротича, в «Известиях» при И. Голембиовском, сошелся с А. Сахаровым в его мечтах о «конвергенции», редактировал газеты «Демократическая Россия» и «Гражданская мысль», пытался помочь Г. Явлинскому в формировании социал-демократической оппозиции по отношению к неотвратимо складывавшемуся в стране «номенклатурному капитализму».

Словом, несмотря на череду инфарктов, горел и других надеялся зажечь, считался, по социологическим опросам еще 1988 года, одним из двадцати лидеров общественного мнения в стране. Однако мнения мнениями, но страну развернули совсем иным курсом, так что Б., вначале горячо поддерживавший Горбачева, вскоре стал его столь же горячим противником, потом отказал в доверии Ельцину, резко критиковал гайдаровские реформы и ваучерную приватизацию, а назначение Путина на должность и. о. президента России и вовсе успел квалифицировать как государственный переворот.

Б. как публициста, как историка вроде бы по-прежнему ценили, однако, — говорит Д. Фурман, — «оттиснутый обезумевшими от запаха власти и денег „прорабами перестройки“ <…> в постперестроечную эпоху он оказался „не у дел“», «оказался в роли свободного публициста-пенсионера». И время его ушло, и сам этот тип — «интеллигента-разночинца 19 века, страдающего за народ и пытающегося его просветить и пробудить» — ушел тоже. Но кто знает, — спрашивает Д. Фурман, —

возможно, через какое-то время в новых формах тип секулярного народнического святого возродится. Чем скорее и в чем больших масштабах это произойдет, тем будет лучше для нашей страны[525].

Соч.: Возможность возразить. М.: Правда, 1988 (Библиотечка журнала «Огонек»); Новый строй: О номенклатурном капитализме. М.: Эпицентр; Харьков: Фолио, 1995; Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-традиция, 2003.

В

Вампилов Александр Валентинович (1937–1972)

Жизни В. было отпущено всего 35 лет, и жизни драматической. Достаточно сказать, что 17 января 1938 года, то есть менее чем через шесть месяцев после рождения сына, его отец, по национальности бурят, а по профессии директор школы в поселке Кутулик, был по подозрению в «панмонголизме» арестован и 9 марта расстрелян согласно приговору «тройки» Иркутского областного управления НКВД.

В семье, в которой на иждивении матери — учительницы математики — осталось четверо детей, было вроде бы не до чтения, тем более что и учился своенравный подросток, — как рассказывают, — очень даже так себе. Но дух дышит, где хочет, и в 1955-м В. со второго захода поступает на историко-филологический факультет местного университета и уже с третьего курса начинает печататься в многотиражке «Иркутский университет» — с рассказами «Персидская сирень» (1 ноября 1957), «Стечение обстоятельств» (4 апреля 1958).

На первых порах авторство как бы расслаивается: в областной газете «Советская молодежь» он работает (1959–1964) и соответственно публикует всякого рода заметки, очерки, фельетоны под собственной фамилией, а проза — уже и в альманахе «Ангара» — идет под псевдонимом А. Санин. Под ним появляется и первая его книжка «Стечение обстоятельств» (Иркутск, 1961) — в общем-то симпатичная, но пока еще не более того. И кто знает, выработался бы он в серьезного прозаика или нет, но — опять же дух дышит, где хочет, — В., совсем вроде не театрал, неожиданно для всех пишет одноактные комедии «Воронья роща» и «Сто рублей новыми деньгами», впоследствии переименованные в «Историю с метранпажем» и «Двадцать минут с ангелом» и объединенные в пьесу «Провинциальные анекдоты».

Тут уже и первые удачи пошли — в декабре 1962 года В. приглашают на семинар драматургов в Малеевку, журнал «Театр» в 1964-м публикует его пьесу «Дом окнами в поле», а на Читинский семинар молодых писателей Сибири и Дальнего Востока в 1965-м он приезжает с полноформатной комедией «Прощание в июне».

Этот семинар, где В. уже навсегда сдружился с В. Распутиным, Г. Машкиным, В. Шугаевым, другими многообещающими сибиряками, вошел в историю. Возникла, — как тогда говорили, — «Иркутская стенка», к которой, когда В. в том же году поступил на Высшие литературные курсы, примкнули и иные близкие по духу сочинители-провинциалы — например, соседствовавший с ним в студенческом общежитии поэт Н. Рубцов. Неумеренно пьянствовали, конечно, повесничали, гусарствовали, что твой Долохов, однако и работал В. без спешки и без малейшей потачки конъюнктуре, что называется, на разрыв аорты: пьесы «Старший сын» (1965)[526], «Утиная охота» (1967)[527], «Прошлым летом в Чулимске» (1971), и ни одна из них не тронута идеологической заразой, ни в одной нет сакральных слов «Ленин», «партия», «коммунизм».

Обычная, будто и нет никакой советской власти, жизнь российской провинции, обычные, даже заурядные персонажи, и конфликты самые что ни на есть бытовые, все какое-то вневременное — словом, не за что зацепиться. Возможно, именно поэтому завлиты и режиссеры пьесы В. дружно хвалили, но о постановках на столичной сцене и разговоров не было. А если он возникал (например, в ермоловском театре), то его тут же пресекали: «„Утиная охота“ Вампилова — мрак и клевета», — говорил в апреле 1968-го на открытом партийном собрании в Министерстве культуры СССР начальник Управления театров Н. Тарасов[528].

Прорваться удалось только в глухой провинции у моря — в 1966 году Русский драматический театр в Клайпеде поставил «Прощание в июне», и В. даже дал по этому поводу интервью газете «Советская Клайпеда», ставшее в его жизни единственным. Прибалтика, кстати сказать, окажется более чуткой и к «Утиной охоте», которая появится сначала в латышском переводе на сцене Латвийского национального театра в Риге, а позже увидит свет в Рижском театре русской драмы.

После «Старшего сына» в Иркутском драматическом театре (1969) и успеха «Прощания в июне» на провинциальных сценах (1970) решающим обещал стать 1972 год — в марте прошла премьера «Провинциальных анекдотов» (под названием «Два анекдота») в Ленинградском БДТ, «Прощание в июне» наконец-то принял к постановке и московский Театр имени Станиславского, «Прошлым летом в Чулимске» — Театр имени Ермоловой, и эта пьеса была готова к публикации в альманахе «Ангара», а Ленфильм заключил с В. договор на сценарий «Сосновые родники». Как вдруг…

17 августа, за два дня до своего 35-летия, В. вместе с другом отправился по Байкалу в Листвянку, и в нескольких десятках метров от берега их моторная лодка, наткнувшись на топляк, перевернулась. Друг уцепился за днище, стал звать на помощь и спасся, а В. попытался вплавь добраться до берега и, уже почувствовав под ногами дно, — как вспоминают очевидцы, встал, раскинул руки и плашмя упал в воду: не выдержало сердце.

А дальше… Видимо, у нас действительно любить умеют только мертвых: в октябре того же года В., уже посмертно, удостоили премии Иркутского комсомола имени Иосифа Уткина, и не совсем уж сразу, конечно, но публикации и постановки пошли все стремительнее. И в стране, и за ее пределами, где вампиловские пьесы перевели на английский, болгарский, венгерский, иврит, испанский, китайский, монгольский, немецкий, норвежский, польский, румынский, сербский, словацкий, французский, чешский и другие языки.

Теперь Иркутский ТЮЗ, куда его при жизни и близко не подпускали, носит имя В., астрономы назвали в его честь малую планету № 3230, в родном Кутулике действует Дом-музей, в Иркутске открыт Культурный центр, мемориальные доски и памятники установлены в Иркутске и Черемхове, по Байкалу ходит теплоход «Александр Вампилов», памяти автора «Утиной охоты» посвящены ежегодные театральные фестивали, пьесы В. экранизированы, а в 2018 году о нем самом даже сняли художественный кинофильм «Облепиховое лето» с А. Мерзликиным в главной роли.

Что ж, так тоже бывает: подлинная слава к драматургу, писавшему в Оттепель и об Оттепели, пришла не вовремя, как к большинству «шестидесятников», а спустя десятилетия. И одним из знаков стала установленная во дворике московского театра «Табакерка» скульптурная композиция, где мирно беседуют Виктор Розов и Александр Володин, а между ними стоит Александр Вампилов, с которым они при жизни, возможно, и не были знакомы.

Соч.: Избранное. М.: Согласие, 1999; Драматургическое наследие. Иркутск: Иркутская обл. типография № 1, 2002; Утиная охота: Пьесы. Рассказы. М.: Эксмо, 2011; Старший сын: Пьесы. СПб.: Лениздат, Команда А, 2014; Утиная охота: Пьесы. СПб.: Азбука, 2022.

Лит.: Стрельцова Е. Плен утиной охоты. Иркутск, 1998; Смирнов С., Нарожный В. Недопетая песня: Девять сюжетов из творческой лаборатории Александра Вампилова. Иркутск, 2005; Румянцев А. Вампилов. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей); Плеханова И. Александр Вампилов и Валентин Распутин: Диалог художественных систем. Иркутск, 2016.

Васильев Аркадий Николаевич (1907–1972)

В. знают сегодня по преимуществу как отца Агриппины (род. в 1952), печатающейся под именем Дарьи Донцовой. А между тем этот литератор, начавший в 1929 году свой путь следователем ОГПУ, заслуживает и иного внимания. И не только как журналист ТАСС в годы войны и автор многократно переиздававших рассказов о Фрунзе и трилогии «Есть такая партия». И даже не только благодаря также выдержавшему несколько переизданий роману «В час дня, ваше превосходительство…» (1970), где главный герой — чекист под прикрытием — проникает в штаб генерала Власова.

Для историков литературы важнее, что В. на протяжении многих лет был секретарем парткома (1961–1962), а позднее (1967–1971) парторгом МГК КПСС в Московской писательской организации и (вместе с З. Кедриной) выступил общественным обвинителем на судебном процессе А. Синявского и Ю. Даниэля в феврале 1966 года[529], а позднее руководил истреблением диссидентов в писательских рядах.

Ю. Оксман назвал его «черносотенцем», А. Кондратович — «автором дешевых романов о чекистах». Дарья Донцова, и это вполне понятно, всегда вспоминает об отце с умилением. А книги В… Его книги более 25 лет не привлекают ни издателей, ни, надо думать, читателей.

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1975; В час дня, ваше превосходительство… М.: Воениздат, 1994.

Вигдорова Фрида Абрамовна (1915–1965)

«Написать о Фриде нужно, — сказала Н. Мандельштам. — Люди должны знать, чем была Фрида», чтобы понять, как

из недр журналистики, газет, писательских секций и дискуссий на незапоминаемые темы вдруг появилась эта женщина — совсем другая, ни на кого не похожая и думающая о вещах, о которых в ее исконной среде не думает никто[530].

Тут, как и всегда, тайна, конечно. Тем более что начало пути у В. было для того времени вполне эталонным. В 17 лет, закончив педагогический техникум в Москве, она уехала учительствовать в Магнитогорск, а вернувшись в столицу, чтобы закончить литфак МГПИ им. Ленина (1937), занялась журналистикой и писала, тоже по преимуществу о школе, о воспитании детей, статьи для «Правды», «Комсомольский правды», «Литературной» и «Учительской» газет. В период борьбы с космополитами ее из «Комсомолки», правда, поторопились уволить[531], но уже в следующем, 1949 году вышла ее первая повесть «Мой класс», и эти скромные, как гласил подзаголовок, «записки учительницы» имели бурный успех: их многократно переиздали в Москве и в областных центрах, выпустили, не считая переводов на европейские и языки народов СССР, еще и в США, в Японии, почему-то в Малайзии, расхвалили в журналах[532], а на XIII пленуме ССП (1950) назвали лучшей среди книг на школьную тему.

В. незамедлительно приняли в Союз писателей, за «Моим классом», за «Повестью о Зое и Шуре», которую она написала от имени Л. Космодемьянской (1950), последовали новые романы и повести: «Дорога в жизнь» (1954), «Это мой дом» (1957), «Черниговка» (1959), «Семейное счастье» (1962), «Любимая улица» (1964).

Это хорошие книги, и их, высоко оцененных С. Маршаком, К. Чуковским, Ю. Трифоновым, другими строгими читателями, наверное, могло бы быть больше. Но В., — и это первое, что ее отличило, — уже и завоевав писательский статус, не рассталась с газетной поденщиной: так же, как в юности, срывалась в дальние края по письмам из редакционной почты, чтобы всей стране рассказать о людях, попавших в беду.

И только ли рассказать? Нет, — и это гораздо более редкая особенность В. — чтобы, проведя независимое журналистское расследование, добиться не только публикации своих очерков, но и конкретной помощи тем, кому плохо, покарать их обидчиков, восстановить попранную справедливость. На это ей никакого времени не было жаль. И удержу ей не было тоже — В. научилась с командировочным удостоверением входить в чиновные кабинеты, писать письма в любые инстанции, пользоваться всякой возможностью для того, чтобы добро и правда восторжествовали.

Ее стали называть скорой помощью. Да В. и была ею, вмешиваясь, уже без просьб, а по собственной инициативе, в судьбы всех, кто, по ее понятиям, нуждался в поддержке. Сгустились в 1957 году тучи над В. Дудинцевым — и В. с безбоязненной речью выступает в его защиту на писательском собрании. Надо сквозь бюрократические рогатки пробить для бездомной Н. Мандельштам московскую прописку и жилплощадь — и В. берется за изнурительные хлопоты[533]. Попробовала ее подруга Е. Вентцель силы в прозе — и В. делает все для того, чтобы рассказ «За проходной» появился в «Новом мире», а имя И. Грековой стало известно всей читающей России[534].

Сюжеты, что и говорить, разные, но корень у них один — деятельная доброта, не предусматривающая какого бы то ни было вознаграждения. Что и ввело В. в дружеский круг А. Ахматовой, К. Паустовского, К. Чуковского, Л. Чуковской, Т. Хмельницкой, Е. Эткинда, Н. Галь, лучших людей страны. Что и стало поводом пригласить ее к участию в легендарных «Тарусских страницах». И что объясняет, почему именно к ней «было совершенно естественно обратиться», когда процесс над И. Бродским стал уже неотвратим. По свидетельству А. Раскиной, дочери В., «Анна Андреевна Ахматова попросила свою подругу Лидию Корнеевну Чуковскую поговорить с Ф. А., чтобы та занялась делом Бродского». Яков Гордин вспоминает, что в декабре 1963 года ленинградцы, профессор-литературовед Ефим Эткинд и поэт Глеб Семенов, дали ему деньги на проезд, чтобы он поехал в Москву и поговорил с Вигдоровой. Они передали с ним письмо, где объясняли Ф. А. сложившуюся ситуацию. Ни почте, ни телефону они, естественно, довериться не могли, так как оба эти средства связи находились под наблюдением КГБ[535].

И, разумеется, В. взялась за дело — с обычной для нее, а потом уже и удвоенной, удесятеренной энергией[536]. Причем безо всякой поддержки, так как в «Литературной газете» командировку ей вроде бы оформили, но «специально предупредили, чтобы в дело молодого ленинградского поэта-переводчика» она «не вмешивалась» и могла рассчитывать только на себя.

Вот она только на себя и рассчитывала, атакуя власть никогда не лишними ходатайствами и — главное — на основе своих записей в суде создав не обезличенную стенограмму процесса, а, — по словам Л. Чуковской, — «документ, соединяющий словесную живопись с безупречной точностью»[537].

Этот документ в тысячах машинописных копий разошелся по стране, пересек государственные границы, звучал в передачах «вражьих голосов» и со страниц западных СМИ[538]. Власть, понятно, рассвирепела, об утечке столь конфиденциальной информации, — как 11 сентября 1964 года записывает в дневник Л. Чуковская, — было доложено лично Хрущеву[539] и, — по свидетельству Р. Орловой, — «вскоре стало известно, что правление московской организации Союза писателей готовит дело об исключении Вигдоровой из Союза»[540].

Но, — продолжает Р. Орлова, — «дело не состоялось — в октябре свергли Хрущева; растерялись и литературные чиновники — куда повернут новые власти?»[541] А менее чем через год в возрасте 50 лет В. умерла, месяца не дождавшись освобождения И. Бродского из ссылки.

Ее фотография всегда — в Ленинграде и в Нью-Йорке — стояла на письменном столе или книжной полке в его комнате.

«Светлой памяти Фриды Вигдоровой» А. Галич посвятил песню «Уходят, уходят, уходят друзья…», а А. Гинзбург — «Белую книгу», составленную из документов по делу Ю. Даниэля и А. Синявского. По словам П. Литвинова, от записей В. идет и «Хроника текущих событий», ибо именно «вот эта документальность стала основой политического правозащитного Самиздата».

Ее книги и сейчас переиздаются, а значит, прочитываются новыми поколениями. Но вряд ли будет преувеличением сказать, что в российскую историю В. вошла не столько книгами, сколько явленным ею примером достоинства и ответственного гражданского поведения.

Соч.: Мой класс. М.: АСТ, 2014; Девочки: Дневник матери. М.: АСТ, 2014, 2018; Учитель: Повесть // Звезда. 2016. № 4; Право записывать. М.: АСТ, 2017.

Лит.: Чуковская Л. Памяти Фриды. М.: Гудьял-Пресс, 2000.

Виноградов Игорь Иванович (1930–2015)

Его отец, родом из крестьян, сделал завидную партийную карьеру: побывал секретарем Саратовского обкома по идеологии, заместителем Ю. Андропова в отделе ЦК по связям с соцстранами, ответственным секретарем журнала «Проблемы мира и социализма» в Праге. И сын поначалу тоже вроде бы в него пошел: активист в школе, комсорг курса на филфаке МГУ, куда он поступил в 1948-м, секретарь факультетского бюро ВЛКСМ во время учебы в аспирантуре, а тут еще как послесловие к смерти вождя объявили сталинский призыв в партию, так что В. уже в 23-летнем возрасте стал кандидатом в члены КПСС.

На этом, впрочем, его путь во власть и закончился, поскольку В., — как он вспоминает, — задолго до XX съезда осознал вдруг себя не верноподданным романтиком, а слепоглухонемым манкуртом, устыдился и… в параллель с работой над диссертацией принялся за свое мировоззренческое самообразование: перечитывал Ленина, читал Плеханова, стенограммы партийных съездов и конференций, сверял свои взгляды на искусство с революционно-демократическим каноном. Что же касается послужного списка, то после аспирантуры В. успел поработать в аппарате Союза писателей, даже издал в 1958 году свою диссертацию отдельной брошюрой «Проблемы содержания и формы литературного произведения», по ней же успешно защитился, чтобы связать себя с преподаванием теории литературы на родном факультете.

Однако же не навсегда, ибо В., по его словам, все время «тянуло в живую драку»[542]. Уже в 1957 году он дебютировал как критик в питерской «Звезде» откликом на очередной роман Н. Вирты — и получилась «довольно резкая статья против соцреалистической фальши»[543]. Была и штатная работа в редакции журнала «Молодая гвардия», но она оказалась недолгой, с мая 1959 по февраль 1960-го, — не то место. А вот «Новый мир» после возвращения в него А. Твардовского оказался именно «тем», «своим» местом, и, начиная с сентября 1958 года, В. становится одним из «фирменных» новомирских авторов.

Творческая манера В. выработалась уже тогда: техника комментированного пересказа анализируемых текстов, глубокая основательность аргументации и, что почти всегда бывает при такой установке на фундированность, некоторая тяжеловесность, может быть даже вязкость стиля. Добролюбовская, знаете ли, традиция, и подход к литературе тоже добролюбовский — как к линзе, полезной прежде всего тем, что она укрупняет реальные проблемы действительности. Поэтому, о чем бы ни писал В. в начале своей авторской биографии — «Чудотворной» В. Тендрякова (1958. № 9), романах К. Симонова (1960. № 6) и Г. Николаевой (1962. № 8), пьесе И. Друцэ (1960. № 11), позабытых ныне сочинениях М. Жестева (1959. № 1), Ф. Колунцева (1962. № 7) или об очеркистике В. Овечкина (1964. № 6) и Е. Дороша (1965. № 7), — он неизменно писал о том, как исправить эту самую действительность или, по крайней мере, читательское отношение к ней.

Смысл этих статей, хоть и изложенный эзоповым языком, без перевода доходил до читателей. И до начальства тоже — во всяком случае, — рассказывает В., — почти весь 50-тысячный тираж его книги «Как хлеб и вода. Искусство в нашей жизни» (1963) был «послан под нож», потому что тогдашний глава МГК КПСС Н. Егорычев обнаружил там

одно место с очень прозрачным портретом Хрущева, как некоторого чудовищного тирана, который только играет из себя некоторого либерала и свободолюбца, а на самом деле, в общем…[544]

Став членом Союза писателей (1962), В. в эти годы работал в Институте философии (1961–1963) и в Институте истории искусств (1963–1965), пока не был приглашен в редколлегию «Нового мира» ведать в ней разделом прозы (1966–1967), а затем критики (1967–1970).

Это время, неоспоримо, стало ключевым в его интеллектуальной биографии. И потому что В., доказывавший в стартовой статье о повести В. Тендрякова «историческую неизбежность <…> освобождения людей от пут религиозного мировоззрения, несовместимого с единственно достойным человека научным взглядом на мир» (1959. № 8), все отчетливее сдвигался теперь в сторону христианских ценностей, уроков русской религиозной философии: от Добролюбова, условно говоря, к Бердяеву и «Вехам». И потому что, разуверившись в возможности словом перестроить всю систему общественных отношений, он упирал теперь не на социальную активность, не на обреченную борьбу и уж тем более не на компромиссы с правящим режимом, а на «тихий окопный героизм», «стоическое мужество неучастия», «готовность к сопротивлению „выродкам“, к отказу сотрудничать с ними в системе „массового порядка“, когда он восторжествует» (1968. № 8).

Страницы «Нового мира» конца 1960-х стали в этом смысле еще и полем необъявленной, да не всеми и замеченной полемики между двумя ведущими идеологами журнала. Между В. с его «стоическим этосом» и В. Лакшиным, который был уверен, что «любые попытки переменить жизнь проповедью индивидуального самосовершенствования доказали в ходе истории свое бессилие» (1968. № 9) и что нужно, соответственно, держаться принципов «нравственного реализма» с его готовностью для пользы дела к компромиссам и тактическому лавированию.

До прямого столкновения этот спор вроде бы не дошел. Однако вот выразительный пример: когда 22 августа 1968 года в «Новом мире» по распоряжению райкома вынуждены были провести собрание, поддерживающее ввод войск в Чехословакию, В. (как, впрочем, и А. Твардовский) участвовать в нем отказался. Ибо полагал, что «выступить с поддержкой действий власти — это значит поставить крест на всем том, что делал „Новый мир“», и что

нам важнее сейчас лучше погибнуть и закрыться даже, если нас закроют, чем вступить на этот путь, где нас ждет немного, не больше полугода или года, и все равно нас прихлопнут. Но только это будет уже совсем другой конец. Лучше погибнуть вот так[545].

Собрание тем не менее провели[546] — и «Новый мир» продержался еще почти полтора года. А когда в начале 1970 года из редакции удалили четырех членов редколлегии, то В. Лакшину и А. Кондратовичу были предложены синекурные должности в других журналах, тогда как В. оказался выброшенным на улицу с волчьим билетом, и не сразу, совсем не сразу ему удалось трудоустроиться.

Вин/оградо/ва не случайно будто бы не берут на работу, — 26 августа 1970 года записал в дневник В. Лакшин. — Над ним висит обвинение в передаче поэмы за границу. Чертова сила! Передают слова, будто бы сказанные А/ндроповым/: он сравнивал меня и В/иноградова/. (Л/акши/н развивает взгляды нам неприемлемые, но лично честен, а Вин/оградов/ — почти рядом с Син/явским/.) Этого не хватало[547].

И хотя позднее В. не раз объяснял, что никакого отношения к зарубежной публикации поэмы А. Твардовского «По праву памяти» он не имел, около 15 лет его жизни прошли уединенно: восемь лет он проработал в Институте истории искусств, три-четыре года в Институте общей и педагогической психологии АПН, выпустил книгу «Искусство. Истина. Реализм» (1975), эпизодически читал лекции во ВГИКе, вел мастерскую критики на журфаке МГУ… Но о современной литературе уже не писал и в периодике демонстративно не печатался, так что коллега И. Золотусский даже заметил как-то, что молчание В. значит больше, чем болтовня иных-прочих.

И так — до перестройки. В 1985 году он принял крещение, в 1986-м опубликовал в «Знамени» статью «Белинский и Достоевский: арифметика революции и алгебра философии», где, — как он утверждает, — слово «Бог» впервые в подцензурной печати было напечатано с большой буквы, побыл с января по сентябрь 1987-го заведующим отделом прозы в «Новом мире» у С. Залыгина[548], выступал даже в роли доверенного лица митрополита Питирима на выборах в Верховный Совет, в 1988–1989 годах вел постоянную рубрику «Литературная жизнь. Что произошло?» в «Московских новостях», читал лекции в Литературном институте, в университетах Женевы, Милана, Венеции и Неаполя…

Многим, очень многим, словом, занимался, пока в 1992 году по предложению В. Максимова не возглавил журнал «Континент», переведенный из Парижа в Москву и — в споре как с консерваторами, так и с либералами[549] — ставший, уже при В., трибуной идей христианской демократии, так, к его вящей печали, в России и не прижившихся.

История этого, виноградовского «Континента» еще будет написана. А кончается она грустно: словами, которые, объявляя в 2010 году о прекращении издания, сказал В.: «Мы свои силы потратили полностью…».

Соч.: По живому следу. Духовные искания русской классики. М., 1987; Духовные искания русской литературы. М., 2005.

Лит.: Биуль-Зедгинидзе Н. Литературная критика журнала «Новый мир» А. Т. Твардовского (1958–1970 гг.). М.: Первопечатник, 1996; Чупринин С. Критика — это критики: Версия 2.0. М.: Время, 2015; Иванова Н. Преодоление гравитации: Игорь Виноградов и шестидесятники // Знамя. 2016. № 8.

Винокуров Евгений Михайлович (1925–1993)

Нам уже не узнать, отчего кадровый чекист Михаил Перегудов зарегистрировал в загсе сына не под своей фамилией, а дал ему фамилию и имя своей жены-«партийки» Евгении Винокуровой, которая дослужится позднее до должности первого секретаря райкома ВКП(б). И даже десятилетия спустя, — как вспоминает его невестка Т. Винокурова-Рыбакова, — отец В. на расспросы только «посмеивался и уходил от ответа»[550].

Пусть это так и останется семейным секретом. Тем более что взрослую жизнь В. начал, как почти все его сверстники в ту пору: сразу после девятого класса он в 1943 году был призван в армию и, закончив артиллерийское училище, в неполных 18 лет стал командиром артиллерийского взвода. Воевал на 4-м Украинском фронте, в Карпатах, войну закончил в Силезии. Наград, кроме медали «За Победу над Германией», капитан В. не снискал, но фронтовой опыт запечатлелся в стихах, с которыми его после демобилизации в 1946 году без экзаменов приняли в Литературный институт.

Занимался он там у Л. Тимофеева, П. Антокольского, Е. Долматовского, а

весной, это уже 1947 год, — рассказывает Т. Рыбакова, — в Литинститут приехал Эренбург — послушать поэтов-первокурсников. Женя читал последним. «Этот последний будет поэт», — сказал Эренбург, — а из остальных выйдут хорошие читатели[551].

Так, собственно, И. Эренбург и написал, представляя В. в 1948 году читателям журнала «Смена»: «Кажется, одним поэтом стало больше». И действительно: публикации в периодике умножились, был с такими же, как он, литинститутцами К. Ваншенкиным и В. Солоухиным сложен, хотя так и не выпущен сборник «на троих», в 1952 году появилась первая собственная книга «Стихи о долге», за ней вторая, третья, четвертая… а всего на счету у В., которого Ст. Рассадин не без едкости назвал «безотказно печатающимся»[552], никак не меньше пятидесяти изданий, и это еще не считая сборников статей и переводов.

Судьба из самых благополучных, хотя первым в своем поколении он так никогда и не числился — ни на фоне быстро набравших административный вес и обросших наградами С. Наровчатова, М. Луконина, М. Дудина, Е. Исаева, ни в сравнении с соперничавшими друг с другом Б. Слуцким, Д. Самойловым, А. Межировым. Прекрасные стихи у В. были, были и облетавшие страну хиты — песня про Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой (написано еще в 1953-м, положено А. Эшпаем на музыку в 1958-м) или афоризм: «Художник, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться».

Однако… «Хороший поэт, но знаете что? В его стихах нет тайны», — однажды о В. сказала А. Ахматова[553], и это же ощущение, что В. при всей своей наклонности к философичности скорее «хорошист», «четверочник», не покидало ни критиков, ни читателей.

Что называется, при всем уважении. А уважать В., который, — по словам Н. Коржавина, — «не совершил ни одного дурного поступка», и в самом деле было за что — став членом партии еще в 1952 году, «он, — говорит Е. Евтушенко, — никогда не протестовал против режима, но глубоко его презирал и не допускал в стихах ни малейшей ему похвалы», так что был одним из немногих печатавшихся поэтов, у кого «не было даже упоминания обязательного для прославления имени вождя»[554]. И да, — свидетельствует Г. Красухин, —

он не подписывал никаких писем в защиту гонимых, но и от коллективных, погромных уклонялся. <…> «Пора залечь на дно!» — говорил об этом Винокуров, и действительно — дозвониться до него в такие периоды было невозможно. В доме на улице Фурманова (теперь Нащокинский переулок) никто не брал трубку. <…> И поднимался «со дна» он не на следующий день после публикации чего-либо мерзопакостного, — выдерживал паузу, чтобы все это выглядело правдоподобно[555].

Писательские власти этой хитростью, разумеется, не обманывались, но всерьез В., как и таких же, как он, не трогали: не нарывается, не дерзит, знает правила, и стихи достойные, и работник прекрасный.

И он, при всех увесистых гонорарах за стихи, статьи и переводы, позволявших существовать вполне безбедно, действительно почти всю свою жизнь где-нибудь состоял на службе. В молодости, когда после института долго не мог никуда устроиться, читал стихи в кинотеатре «Форум» перед вечерним сеансом, вел литобъединение на заводе Лихачева, где первым, кстати сказать, открыл талант Б. Ахмадулиной. А с 1954-го стал постоянным и, вероятно, самым авторитетным среди заведующих отделами поэзии в московских редакциях: и в «Октябре» при М. Храпченко[556], и в «Молодой гвардии» при А. Макарове, и в еженедельнике «Литературная Россия», и с 1971 года особенно долго в «Новом мире» при В. Косолапове и С. Наровчатове.

Были, — рассказывают, — попытки его повысить в замы главного или вовсе сделать секретарем Союза писателей. Но от этих заманчивых предложений, за которые надо было бы непременно расплачиваться своим душевным спокойствием, а то и совестью, В. уклонялся с той же неуклюжей грацией, что и от чести произнести идеологически выдержанную речь или подписать что-нибудь антидиссидентское. А вот в тесных редакционных комнатах, где отбирают стихи, приемлемые для публикации, но все же не постыдные, был на своем месте.

Как на своем месте был и в Литературном институте, где многие годы вел семинар поэзии. Студенты, — как вспоминает О. Николаева, — отнюдь не обязательно были страстными поклонниками его поэтического дара и к его педагогическим маневрам относились зачастую не без юмора. Однако же юмора любовного, так как ценили и точные советы опытного мастера, и его добронравие, готовность прийти на помощь, когда она требуется[557].

Вот и так, оказывается, можно было прожить в приснопамятные советские годы: выверяя каждый шаг и избегая, — по словам Н. Коржавина, — «всякого рода демонстраций»[558], но ни единой долькой не отступаться от лица и в меру отпущенного дара высказать в стихах все то или почти все то, что хотелось сказать.

Под конец жизни В. познал и официальное признание — трехтомник в 1983–1984 годах, Государственная премия СССР (1987), и одиночество, потерю привычного общественного интереса к литературе вообще и к его стихам в частности.

Этот интерес и сейчас, увы, не восстановился, поэтому остается только надеяться, что и новым изданиям стихов В. настанет свой черед.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1983–1984.

Лит.: Николаева О. «У нас был гениальный семинар» // Вопросы литературы. 1991. № 1; Евгений Винокуров: Жизнь, творчество, архив. М.: РИК Русанова, 2000; Рыбакова Т. «Счастливая ты, Таня!» М.: Вагриус, 2005.

Вирта (Карельский) Николай Евгеньевич (1905–1976)

Сын сельского священника о. Евгения Карельского, в качестве заложника расстрелянного большевиками при подавлении Антоновского восстания в 1921 году, В. начинал как журналист в газетах Тамбова, Костромы, Шуи, Махачкалы и Москвы, пробовал свои силы в театрах рабочей молодежи, сочинял пьесы, но подлинную известность принес ему роман «Одиночество» (Знамя. 1935. № 10), посвященный как раз этому самому восстанию и, естественно, дышащий по отношению к крестьянам-повстанцам жгучей классовой ненавистью, а карателей М. Тухачевского поэтизирующий.

Этот дебют был оценен по достоинству, так что уже при первой раздаче писателям правительственных наград в январе 1939 года В. получил орден Ленина, а в числе первых произведений, отмеченных Сталинской премией в 1941 году, оказалось и «Одиночество». Дальше премии посыпались одна за другой: и за пьесы «Хлеб наш насущный» (1948), «Заговор обреченных» (1949), и за киносценарий «Сталинградская битва» (1950). В годы советско-финской и Великой Отечественной войны он изредка выезжал на фронт с командировочными удостоверениями, не чьими-нибудь там, а «Правды», «Известий» и «Красной звезды», вел (вместе с М. Алигер) радиорепортаж с парада Победы на Красной площади, и даже слухи за ним следовали самые лестные. Так, — рассказывает А. Ваксберг, — в 1943 году И. Сталин и В. Молотов почему-то именно В. лично будто бы поручили цензурировать Библию на предмет ее соответствия марксистско-ленинской идеологии, и он опять же будто бы лично утвердил ее к печати без каких-либо изменений.

Но бог с ними, с досужими слухами. Можно не обращать внимания и на репутацию В., слывшего в писательских кругах не палачом или изувером, как многие, но, — еще 19 октября 1941 года записывает в дневник К. Чуковский, — человеком «потрясающей житейской пройдошливости»: «он темный (в духовном отношении) человек. Ничего не читал, не любит ни [нрзб.], ни поэзии, ни музыки, ни природы» и «вся его природа — хищническая. Он страшно любит вещи, щегольскую одежду, богатое убранство, сытную пищу, власть»[559].

Главным (во всяком случае, для самого В.) было то, что в театрах страны бесперебойно шли его пьесы, фильмы по его сценариям не покидали экранов, а книги выпускались максимально высокими тиражами и по максимально высоким гонорарным ставкам, так что можно было не только жить по-барски, как не он один жил из литературных вельмож, но, ему показалось, еще и кичиться своим богатством.

И как раз вот эта-то кичливость В. и подвела, когда после смерти Сталина власть начала нечто вроде санации литературного хозяйства, одних сталинских любимцев втихую удаляя с освещенной авансцены, а к другим неожиданно предъявляя строгий счет в том, что на ее, власти, языке называлось проявлениями партийной нескромности.

17 марта 1954 года в «Комсомольской правде» громыхнул фельетон А. Суконцева и И. Шатуновского «За голубым забором», открывший миллионам читателей глаза и на завидную дачу В. в Переделкине, и на поистине царские хоромы, которые он возвел в своем родовом селе.

Оказывается, — 21 марта с изумлением занес в дневник К. Чуковский, — глупый Вирта построил свое имение неподалеку от церкви, где служил попом его отец, — том самом месте, где этого отца расстреляли. Он обращался к местным властям с просьбой — перенести подальше от его имения кладбище — где похоронен его отец, так как вид этого кладбища «портит ему нервы». Рамы на его окнах тройные: чтобы не слышать мычания тех самых колхозных коров, которых он должен описывать…[560]

Такие фельетоны по нормам советских лет без последствий не проходили, и уже 28 апреля «за поступки, несовместимые с высоким званием советского писателя», В. из СП СССР был исключен — вместе с пресловутым А. Суровым[561] и еще двумя «разложившимися» литераторами.

19 февраля 1957 года его, правда, в Союзе писателей восстановили, но новые книги — например, романы «Крутые горы» (1956), «Возвращенная земля» (1960), «Быстробегущие дни» (1964), повести «Кольцо Луизы» (1971), «Побег» (1973) — прежним успехом уже не пользовались. Да и самого В. угораздило опять вляпаться в скандальную историю — на этот раз уже в «Известиях» 1 июля 1964 года появилось письмо работников Торжковской автобазы «Пассажир зеленой „Волги“», рассказавших про то, что машина, которой управляла жена писателя, на трассе задела грузовик автобазы, и В., вместо того чтобы свести дело миром, стал, потрясая лауреатскими медалями, буквально вымогать у водителя этого грузовика 30 рублей для устранения повреждений этой самой «Волги». И «нам, — жаловались газете автомеханики из Торжка, — было стыдно и больно смотреть, как известный писатель торгуется, словно нижегородский купец на ярмарке, желая получить то, что ему явно не положено».

Вот чепуха же вроде бы, но делу о 30 рублях дали ход, и 23 июля «Известия» опубликовали сразу два документа. В первом руководство Московской организации Союза писателей обвиняло В., который

грубо нарушил элементарные нравственные нормы советского общества, что особенно недопустимо для писателя, чья жизнь и деятельность должны быть примером соблюдения и пропаганды морального кодекса строителя коммунизма, провозглашенного нашей партией и принятого всем советским народом.

А вторым документом стало покаянное письмо самого В., заверявшего, что все происшедшее на Торжковской базе —

это моя вина, и только моя, и она не может и не должна лечь черной тенью на наш трудолюбивый писательский отряд, гневно и сурово осудивший мой поступок. Поверьте, все силы и способности в оставшиеся мне годы я положу на то, чтобы, не покладая рук, работать и писать о жизни нашего народа, ради счастья которого мы живем и трудимся.

Так что из Союза писателей В., «принимая во внимание его долголетнюю деятельность в литературе», на этот раз все-таки не исключили, влепив ему строгий выговор с предупреждением. И только вообразите себе, как, испытывая понятное почтение перед Сталиным, который вознес его до небес, должен был В. ненавидеть хрущевский волюнтаризм, унизивший его минимум дважды. Следы этой ненависти в «огоньковской» книжке «Воодушевленный Егор» (1974), где о Хрущеве сказано буквально следующее:

Это был вот уж именно подлец из подлецов, всесветный авантюрист и проходимец. Обязан он был своим положением человеку, перед которым расстилался и раболепствовал, а когда тот умер, при каждом удобном случае не только остервенело поливал его могилу густыми помоями, но и кол осиновый в нее вколотил — вбил да еще похвалялся перед всем миром: вот я какой храбрец (с. 36, рассказ «Бабуля»).

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1982; Одиночество. М.: АСТ, Астрель, 2003; Закономерность. М.: АСТ, Астрель, 2003; Вечерний звон. М.: АСТ, Астрель, 2003; Кольцо Луизы. М.: Вече, 2008.

Владимов (Волосевич) Георгий Николаевич (1931–2003)

Его отец, наполовину поляк, наполовину белорус, оставил семью через полтора года после рождения сына. Да и сам В. рано оторвался от близких, так как поздней осенью 1943 года был принят в суворовское училище пограничных войск НКВД и рос, — как он вспоминает, — «волчонком Берии» сначала в Кутаиси, а с 1946-го в Петродворце под Ленинградом. И совсем тотальным стало одиночество, когда мать — М. Зейфман, преподавательница русского языка в пограничном училище и, соответственно, капитан МГБ, — 15 декабря 1952 года была арестована по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде[562].

Так и выработался будущий писатель, — как говорит Н. Кузнецова, его жена, — в «человека личностного, точнее — единоличного поступка»[563]. Начав еще суворовцем писать стихи, сам и на всю жизнь придумал себе псевдоним в честь любимого Маяковского[564]. Прочитав в газете убийственное постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», по собственной воле вместе с другом и 15-летней приятельницей отправился к Зощенко, чтобы высказать ему слова поддержки[565]. И, закончив в 1953-м юрфак Ленинградского университета, сам, наконец, решил ни дня по этой профессии не работать.

Стихи, правда, ушли, будто их и не было. Зато нахлынул вдруг интерес к театру, вернее к драматургии, и первой публикацией, уже подписанной псевдонимом, стала статья «Женские образы в пьесах Анатолия Софронова» (Театр. 1954. № 11). В дальнейшем В. предпочитал об этой статье не вспоминать, зато следующей — «К спору о Ведерникове» (Театр. 1954. № 12), — посвященной пьесе А. Арбузова «Годы странствий», гордился и открыл ею четвертый том своего собрания сочинений. Что не удивительно, так как уже там, — по позднейшему признанию В., — начала вызревать его

излюбленная тема — один в толпе воин, одинокий человек (в одном случае — собака), «вольный стрелок», исполняющий свой жизненный долг так, как он сам его понимает, зачастую наперекор окружающим, что приводит иной раз к трагическому для него исходу[566].

Запомним эти слова, а пока скажем, что в середине мая 1956-го В. на три года придет редактором в отдел прозы симоновского «Нового мира». Станет вести в журнале «Не хлебом единым» В. Дудинцева, «Собственное мнение» Д. Гранина, «Сентиментальный роман» В. Пановой, «Пядь земли» Г. Бакланова. Продолжит и в «Новом мире», и в «Литературной газете», куда он в поиске более вольных хлебов в 1959-м переберется еще на полгода, писать и о давно ныне забытых книгах, и о К. Симонове (Литературная газета. 4 февраля 1960), и о Дж. Сэлинджере (Новый мир. 1961. № 2), а уже его разгромный отклик на «Сотворение мира» В. Закруткина (Новый мир. 1958. № 11) создаст В. репутацию критика не только с пером, но и со шпагой.

Мелькнул среди владимовских публикаций и рассказ «Все мы достойны большего» (Смена. 1960. № 13). Но он прошел бесследно, так что только повесть «Большая руда» (Новый мир. 1961. № 7), написанная по следам командировки на Курскую магнитную аномалию, стала подлинным дебютом В. в прозе[567]. И дебютом триумфальным, вызвавшим в печати шквал восторженных откликов. В. через два месяца, минуя приемную комиссию, производят в члены Союза писателей, а повесть издают, удачно экранизируют (1964), включают во все, какие есть, рекомендательные списки, пробуют даже выдвинуть на Ленинскую премию.

Писал бы он и дальше так, горя бы не знал. Тем более что в январе 1962 года В. вышел в море на рыболовецком траулере «Скакун», и результатом, возможно, стал бы еще один роман о героике людей труда. Но, — отмечает С. Шнитман-МакМиллин, — «в отличие от „Большой руды“ работа шла медленно и трудно»[568], и ее неожиданно пересек замысел повести о караульной собаке, покинутой в заброшенном советском концлагере. Сначала получился рассказ объемом в 62 страницы, где «изображалась не столько собака, сколько вохровец в собачьей шкуре», и в «Новом мире», — вспоминает В., — этот рассказ «всем очень понравился. Все хотели его печатать»[569]. Однако дело уперлось в Твардовского, который рассказ прочитал после всех, вызвал к себе автора и сказал, что «я могу его тиснуть и в таком виде. Но мне кажется, что вы не использовали всех возможностей, не разыграли сюжет. Здесь таится гораздо большая тема, чем вам сейчас это кажется», так что надо рассказ «несколько особачить», то есть «побольше внести туда живого пса: „проникните в собаку, в ее трагедию, в ее мир…“»[570].

«Пока я это „особачивал“, — продолжает В., — прошел год-полтора примерно. За это время сняли Хрущева и закрылись ворота лагерной темы. Ничего нельзя было в „Новом мире“ о лагере печатать, и Твардовскому осталось только развести руками». А рассказ, еще в первом его варианте, прямо «из комнаты машинисток попал в самиздат»[571]. К этому времени и В. — не исключено, что еще и под воздействием его жены, «безбашенной», как говорят, Н. Кузнецовой, — уже отталкивал от себя мир законопослушной литературы: зимой 1966-го он сочинил вместе с В. Аксеновым и А. Гладилиным резкое заявление двадцати молодых писателей в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, а в мае 1967-го отправил в адрес IV съезда писателей «доблестное безоглядное письмо», которое, — по оценке А. Солженицына, — прозвучало как «гимн Самиздату»[572].

В круг общения В. входят А. Сахаров, генерал-расстрига П. Григоренко, другие диссиденты, и естественно, что за ним начинают послеживать, «промывать, — как он выражается, — мозги» в СП, КГБ и ЦК. Но роман «Три минуты молчания», где героики кот наплакал, зато много горькой правды, наконец-то закончен и — со значительными цензурными изъятиями — все-таки печатается в «Новом мире» (1969. № 7–8).

Присяжные советские критики бросаются на него как по команде фас, «трудящиеся» по той же команде негодуют в газетах, и это В. в общем-то уже безразлично. Если что и огорчает, то пущенный в свободное обращение отзыв А. Солженицына: мол,

морская тема не может, по-моему, сказаться ни на общественном, ни на нравственном, ни на эстетическом развитии России… Морская тема — боковой переулок, и именно поэтому я не в силах в него свернуть… Все самое героическое, что может произойти сегодня на море, — не интересно для нашей духовной истории.

В послесловии к роману В., конечно, ответил, и не без остроумия: «Если море — „боковой переулок“ нашей духовной истории, раковая больница — что же, ее столбовая дорога?»[573] Но был задет и, надо думать, лишний раз почувствовал, что и в своем, казалось бы, кругу, он «по природе — одинокий боец»[574]. Однако единомышленников не выбирают, и с пути однажды выбранного уже не свернуть. «Верный Руслан» выходит в эмигрантских «Гранях» (1975. № 96)[575], множатся письма протеста, «промывание мозгов» сменяется открытой слежкой, обысками и допросами.

Случилась, правда, и попытка удержать В. от разрыва всех и всяческих отношений с советской властью, когда ему предложили в обмен на книжное издание «Трех минут молчания»… нет, не покаяться, на что он, человек чести, не пошел бы, а на страницах «Литературной газеты» мирно побеседовать с Ф. Кузнецовым, уже входящим в генеральские чины, но еще не забывшим о своей либеральной молодости и былой дружбе с В.

«Диалог о прозе»[576] 19 февраля 1976 года состоялся, и роман, как обещали, издали стотысячным тиражом. Но всё впустую: В. был уже отрезанным ломтем и 10 октября 1977 года направил в Союз писателей заявление, где сказано:

Оставаясь на этой земле, я в то же время не желаю быть с вами. <…> Несите бремя серых, делайте, к чему пригодны, — давите, преследуйте, не пущайте. Но — без меня. Билет № 1471 возвращаю[577].

А 12 января 1983 года — после травли, запугиваний, все более настойчивых понуканий со стороны органов — написал Ю. Андропову: «Я готов покинуть Россию»[578].

26 мая его вместе с женой выпустили. Вроде бы для чтения лекций и только на год, но все понимали, что навсегда, и это подтверждено указом о лишении советского гражданства, подписанным 1 июля 1983 года.

И началась новая жизнь — с недолгой работой главным редактором в «Гранях», с яркими выступлениями по радио и в печати, с завершением работы над романом «Генерал и его армия», начатой еще в 1968 году, с триумфом на родине и попытками в нее окончательно вернуться. Но об этих двадцати годах надо рассказывать отдельно, а мы только напомним, что останки В. покоятся сейчас на переделкинском погосте, и книги его, слава Богу, переиздаются и изучаются как безусловная классика.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: NFQ/2Print, 1998.

Лит.: Аннинский Л. Крепости и плацдармы Георгия Владимова. М.: Изд-во МГУ, 2001; Аннинский Л. Удары шпагой: О Георгии Владимове: Воспоминания, переписка // Знамя. 2004. № 2–3; Иванова Н. Сильнее мифа // Литературная газета. 2021. 19 февраля; Шнитман-МакМиллин С. Георгий Владимов: Бремя рыцарства. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2022.

Воеводин Евгений Всеволодович (1928–1981)

Его отец был профессиональным литератором, и сын двинулся по той же стезе: еще студентом Ленинградского университета напечатал в «Огоньке» дебютный рассказ «Беглецы» (1950), а получив диплом о высшем образовании, стал работать в газете «Вечерний Ленинград» (1953).

Пошли и книги, первые из которых были написаны совместно с Э. Талунтисом: «Совсем недавно…» (1954); «Звезды остаются» (1956); «Твердый сплав» (1957), «Жизни быстрые шаги» (1959), «В океанах его пути» (1961), «Наш друг Олег» (1962)… Борозды вроде бы не портящие, но и ничем над ней не возвышающиеся, так что скорее всего В. и не запомнил бы никто, кабы не случай.

В 1963 году Глеб Семенов был в очередной раз снят с должности секретаря Комиссии по работе с молодыми писателями за какой-то «проступок», и на оказавшееся вакантным место, мелкого клерка в общем-то, поставили В.

А тут как раз суд над тунеядцем И. Бродским, где позицию Союза писателей должен был бы представлять Д. Гранин, председательствовавший в Комиссии по работе с молодыми. Но Д. Гранин, который, — по словам И. Ефимова, — «умел прятаться в опасные моменты»[579], от этой чести по обыкновению уклонился. Поэтому за дело взялся В. — и отличился по полной: мало того что, опираясь на конфискованные КГБ стихи и дневник И. Бродского, напрочь отказал ему и в таланте, и в профессионализме («Поэта Бродского не существует. Переводчик, может, и есть, а поэта не существует!»), так еще и сочинил от имени Комиссии официальную справку, ни с кем ее не обсуждая, где были повторены те же обвинения — и в бездарности, и в антисоветской настроенности.

Конечно, будущего нобелиата осудили бы и без этой справки. Но подлог был так возмутителен, что, — говорит Я. Гордин, — «происшедшее объединило — правда, ненадолго — самых разных людей в нашем поколении», и родилось письмо 49-ти, где были выражены и надежда на то, что «справедливость по отношению к И. Бродскому будет восстановлена в законном порядке», и требование изгнать Е. Воеводина из состава Комиссии по работе с молодыми литераторами:

Мы, молодые литераторы Ленинграда, не можем, не желаем и не будем поддерживать никаких отношений с этим морально нечистоплотным человеком, порочащим организацию ленинградских писателей, дискредитирующим в глазах литературной молодежи деятельность Союза писателей[580].

«Собственно, — продолжает Я. Гордин, — этим письмом было начато движение „подписантов“ — людей, подписывавших коллективные петиции в защиту жертв незаконных процессов». Бродский все равно был отправлен в Норенскую, но и участь В. была решена.

На заседании, состоявшемся 26 марта 1964 года, В. пытался отбиваться: мол, он

влез в это дело не только потому, что ему поручил его Секретариат и партбюро, а потому, <…> что я как коммунист не могу принять своим сердцем людей, подобных Бродскому, — я презираю их всем сердцем. И поэтому я и на суде не мог выступать иначе, я говорил это по глубочайшему убеждению[581].

Однако и Е. Эткинд, рассказавший о позорной роли В. в ходе позорного процесса, и теперь уже сам Д. Гранин были неумолимы: за то, что «он обманул общественное доверие, злоупотребил своим положением, ввел в заблуждение суд, Е. Воеводин был единодушно из комиссии изгнан»[582].

Книги у него и потом, конечно, продолжали выходить, и фильмы, преимущественно о пограничниках, по его сценариям снимались, но среди питерских литераторов, хоть сколько-нибудь дорожащих своей репутацией, В. стал изгоем. О нем если и говорили, то как об алкоголике, что было по тем временам еще не так страшно, и как об информаторе КГБ, что уже несмываемо.

И тогда же возникла знаменитая эпиграмма, которая в различных модификациях и с новыми, случалось, фигурантами доживет до наших дней: «Скажи, скажи мне, Родина, / Как ты скрываешь зуд: / Ведь оба Воеводина / Вдоль по тебе ползут»[583].

Соч.: Эта сильная слабая женщина: Повесть, рассказы, очерки. Л.: Сов. писатель, 1987.

Вознесенский Андрей Андреевич (1933–2010)

«Тебя Пастернак к телефону!»

Оцепеневшие родители уставились на меня. Шестиклассником, никому не сказавшись, я послал ему стихи и письмо. Это был первый решительный поступок, определивший мою жизнь. И вот он отозвался и приглашает к себе на два часа, в воскресенье[584].

И началась уникальная для русской поэзии история взаимоотношений мастера в силе и юного подмастерья. В. днюет и почти ночует в квартире на Лаврушинском и на переделкинской даче, говорит с автором о «Докторе Живаго», заучивает «Стихи из романа» и на званых обедах в обществе Б. Ливанова, С. Рихтера, О. Верейского, других знаменитостей читает, в перебивку с Пастернаком, собственные стихи[585].

Эти отношения длились дольше десятилетия, хотя, правду сказать, к концу пятидесятых они стали, кажется, уже нитевидными, и Т. Иванова, ближайшая соседка Пастернака по даче, вспоминает, что в разгар нобелевского скандала «Борис Леонидович грустно шутил: „Андрей, наверное, переселился на другую планету“».[586]

Так ли? Известно, во всяком случае, что в докладной записке от 16 февраля 1959 года председатель КГБ А. Шелепин отметил В. среди постоянных пастернаковских «связей», а сам мастер, угодив в очередной раз в больницу, прислал, — как вспоминает В., — ему записку, где сказано: «Нынешнее совпало с Вашим вступлением в литературу, внезапным, стремительным, бурным. Я страшно рад, что до него дожил».

И действительно, так вышло, что именно тяжелейшие для Пастернака дни и месяцы стали для В. триумфальными. 1 февраля 1958 года он дебютирует в «Литературной газете», 30 сентября там же подтверждает свой успех новой подборкой, в трагическом для Учителя ноябре печатает в «Новом мире» брызжущие оптимизмом стихотворения с выразительными названиями «Ленин» и «На открытие Куйбышевской ГЭС имени Ленина». А дальше… Дальше поэма «Мастера» (Литературная газета, 10 января 1959), которая, — по словам В. Сосноры, — «была как удар бомбы по всей советской поэтике»[587], лихое стихотворение «Гойя» в «Знамени» (1959. № 4)[588], подборка в «Октябре» (1959. № 10) и — дуплетом — первые книжки: «Мозаика» во Владимире и «Парабола» в Москве (1960).

Цензура, литературные чиновники и послушные им критики в В., естественно, вцепились: из подборки в «Октябре» изъяли невинную, казалось бы, «Последнюю электричку», в которой «извращается советская действительность, содержится оскорбительный выпад против всей нашей молодежи»[589], нашли, что в еще более невинном стихотворении о русской бане «натуралистически показывается голое женское тело»…[590]

Ну и т. д., и т. п., и др. Однако же тут-то впервые дает о себе знать незримый ангел-хранитель — то ли высоко в ЦК, то ли еще выше на небесах, — но известность В. только растет. Бюро Владимирского обкома партии налагает строжайшие взыскания на издателей «Мозаики»[591], но В. печатают как ни в чем не бывало, в сентябре 1960-го по рекомендациям С. Маршака и Н. Грибачева (!)[592] принимают в Союз писателей и примерно тогда же выпускают за границу. Сначала для порядка в братскую Польшу, но в 1961-м уже в США, во Францию, далее везде — причем не за мир во всем мире бороться, как это предписано советским классикам, а просто читать полукрамольные стихи.

Столь же «выездной» Е. Евтушенко, может быть, более знаменит, но В. более моден: в апреле 1962-го шокирует тогдашних коммуно-патриотов феерически проамериканскими «Тридцатью отступлениями из поэмы „Треугольная груша“» в «Знамени»[593], 30 ноября того же года он, в отсутствие Евтушенко, «на своих плечах» вытягивает первый большой вечер поэзии в Лужниках[594], и Л. Брик пишет своей сестре в Париж: «Это один из самых талантливых наших молодых. Прочти непременно»[595].

Более того — ни на кого 8 апреля 1963 года разъярившийся Хрущев не кричал так, как на В.: «Мы еще переучим вас! Хотите завтра получить паспорт — и езжайте к чертовой бабушке! <…> Наша молодежь принадлежит партии. Не трогайте ее, иначе падете под жерновами партии!» С кличем «Ату его!» на В. бросаются загонщики чиновного и писательского сословий, его понуждают встретиться с секретарем ЦК Л. Ильичевым, написать умеренно покаянное письмо Хрущеву[596]. Словом, — вспоминает поэт, — «шок безысходности», жестокая опала.

«Я год скитался по стране. Где только не скрывался!» — сказано в мемуарах В.[597] И это, наверное, так, но с небольшой поправкой — опала длится никак не дольше полугода. Уже 13 октября в «Правде» появляются отрывки из поэмы «Лонжюмо», в том же месяце «Юность» публикует «Почту со стихами», включая полный текст «Лонжюмо», — и В. реабилитирован. То есть его по привычке покусывают, но уже не за политику, а по части далеко не столь опасных художественности и морали. И сборник «Антимиры» (1964) выходит, и поэма «Оза» печатается в «Молодой гвардии» (1964. № 10), и Театр на Таганке в начале 1965 года ставит спектакль по его стихам[598], и за границу его командируют по-прежнему, даже к зиме 1965-го выдвигают на Ленинскую премию. Ангел ли хранитель не дремлет, сказывается ли дипломатическая искусность самого поэта или, — как утверждают некоторые современники, — его жены З. Богуславской?

Бог весть, но бесчестных поступков за В. не числится, как не числится и трусости. Друзья, собиравшие в феврале 1966-го подписи под письмом в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, хотели, ради надежды на премию, обойти В. стороной, но, — рассказывает А. Гладилин, — «тайны не вышло. Андрей про письмо узнал и прибежал просто в ярости: как это так, почему вы не даете мне подписать? И подписал…»[599]. Так что и письмо А. Солженицына IV съезду писателей он в 1967-м поддержит, и письмо Л. Брежневу в защиту А. Твардовского в 1970-м подпишет не колеблясь[600].

Самоубийственных дерзостей на его счету, впрочем, тоже нет. И это понятно: во-первых, натура не такова. А во-вторых, слишком ценит В. возможность выпускать свои книги беспрецедентно многосоттысячными тиражами, ценит возможность быть гражданином мира, чувствовать себя своим, принятым в кругу международной политической и культурной элиты.

Конечно, в пору постперестройки фантастические тиражи и у В. стали сходить на нет. Но он сопротивляется неотвратимому падению общественного интереса к поэзии: устраивает выставки своих видеом, учреждает собственную премию имени Пастернака, хлопочет о судьбе молодых поэтов — и пишет стихи, едва ли не до смертного часа пишет. И, — вспоминает З. Богуславская, — последними словами, что он ей уходя прошептал, были «Я — Гойя».

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М.: Вагриус, 2000–2006; Полн. собр. стихотворений и поэм в одном томе. М.: Альфа-книга, 2012; Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб.: Пушкинский дом; Вита Нова, 2015 (Новая Библиотека поэта).

Лит.: Аксенов В. Таинственная страсть: Роман о шестидесятниках. М.: Семь дней, 2009; Вирабов И. Андрей Вознесенский. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Войнович Владимир Николаевич (1932–2018)

Начинал В., как и почти все, со стихов и 31 декабря 1955 года дебютировал под псевдонимом Граков в газете «Керченский рабочий». А дальше Москва, где он, так и не получив высшее образование[601], работал на стройках, на железной дороге и, естественно, ходил в знаменитое объединение «Магистраль» при ДК железнодорожников, иногда даже печатался: «в „Московском строителе“, „Вечерней Москве“, „Московской правде“, а однажды и в просто „Правде“ <…> под рубрикой „Стихи рабочих поэтов“ за подписью „В. Войнович, плотник“»[602], в декабре 1958 года принимал участие во Всесоюзном совещании молодых писателей.

Стихотворную книжку, однако же, не выпустил, зато, устроившись младшим редактором в редакцию сатиры и юмора Всесоюзного радио, буквально за полгода написал штук сорок песен, и некоторые из них («Рулатэ», «Футбольный мяч», «Комсомольцы двадцатого года»), что называется, зазвучали. Но что это в сравнении с бодрой песней «14 минут до старта», которую В., — по его собственному признанию, — накатал буквально за вечер и которую в космосе летом 1962-го дуэтом исполнили А. Николаев и П. Попович, а при встрече космонавтов процитировал с трибуны Мавзолея дорогой Никита Сергеевич?

От бешеной славы и дурных денег, враз обрушившихся на В., можно было свихнуться. Но у него уже была повесть «Мы здесь живем» и… Когда ближе к марту 1961-го вышел январский номер «Нового мира», полной неожиданностью для автора стало, — процитируем его, —

обилие телефонных звонков, писем и рецензий в газетах, восторженная телеграмма от Ивана Александровича Пырьева. Пырьев писал, что повесть ему очень понравилась и он предлагает мне немедленно заключить договор на сценарий. Позвонил театральный режиссер Леонид Варпаховский, предложил написать пьесу: «Поверьте мне, вы прирожденный драматург». <…> Скажу сразу, что дело ничем не кончилось. <…> Первым печатным откликом на мою повесть стала статья Владимира Тендрякова «Свежий голос есть!» в «Литературной газете»[603].

Затем последовали рецензии В. Кардина, Феликса Светова, Станислава Рассадина и других либеральных критиков того времени. Я вошел в обойму молодых писателей, то есть в обязательный список, приводимый почти во всех статьях о состоянии современной литературы[604].

В сентябре 1962-го В. заодно с Б. Ахмадулиной, Г. Семеновым и В. Лакшиным принимают в Союз писателей[605], в декабре того же года он, буквально через несколько дней после хрущевского «избиения младенцев» в Манеже и опять-таки в компании с Б. Ахмадулиной, В. Аксеновым, А. Вознесенским, другими застрельщиками Оттепели, с пародийной раболепностью клянется участвовать в работе воссозданного Комитета партийно-государственного контроля[606]. В феврале 1963 года в «Новом мире» под фанфары выходят рассказы «Хочу быть честным» и «Расстояние в полкилометра»[607], а в апреле-июле 1964-го в «Неделе» печатается коллективный детективный роман «Смеется тот, кто смеется», где В. один из авторов вместе с В. Катаевым, А. Гладилиным, И. Зверевым, Ю. Казаковым, Л. Славиным, В. Аксеновым, Ф. Искандером и Г. Владимовым[608].

Жизнь идет пока что обща, и даже на двухмесячную военную переподготовку в газету «Суворовский натиск» Дальневосточного округа в августе 1964 года рядового В. направляют ровно так же, как лейтенанта А. Вознесенского посылали во Львов, а рядового Е. Евтушенко в Тбилиси.

И всё бы ладно, и В. еще считает себя «человеком аполитичным и лишенным гражданских страстей», однако его все сильнее тошнит от одного «вида всей советской атрибутики — знамен, досок почета, вождей на трибуне Мавзолея, свинарок на первых страницах газет, хоккеистов, фигуристов…»[609]. Сатирические ноты в его текстах нарастают всё отчетливее, а сражения с цензурой отнимают всё больше душевных сил. Водоразделом становится публикация изрядно пощипанной повести «Два товарища» (Новый мир. 1967. № 1), и выведенный из себя В. обращается с негодующим письмом к делегатам IV съезда писателей (май 1967 года) и в дальнейшем будет либо подписывать все антиправительственные заявления, либо от себя лично адресовать властям свое презрение.

Роман о бравом недотепе Чонкине, начатый еще в 1963 году, уже почти готов, так что осенью 1967-го В. заключает договор с «Новым миром» и приносит рукопись, которая среди сотрудников редакции вызывает переполох, а у А. Твардовского приступ бешенства:

Он стоял, опершись на крышку стола, глаза отводил, но говорил раздельно и жестко:

— Я прочел ваше это… то, что вы мне дали. Ну, что можно сказать? Это написано плохо, неумно и неостроумно…

И пошел крошить. Что за жизнь изображена в повести? Солдат неумен, баба у него дура, председатель — алкоголик и…

— И, кроме того, что это за фамилия — Чонкин? Сколько уж было таких фамилий в литературе! Бровкин, Травкин, — он улыбнулся, — Теркин. Нет, мы это печатать не будем[610].

Понимая свою несовместимость с советской литературой даже в самом ее либеральном изводе, В. становится, — как он говорит, — «диссидентом поневоле»[611] и запускает «Чонкина» в самиздат, откуда он, естественно, проникает за границу и, без согласования с автором, печатается в «белогвардейских», — как их называли, — «Гранях» (1969. № 72).

Власть ведет себя, как обычно: и таской, и лаской. В. объявляют строгий выговор, спектакли по «Двум товарищам» почти по всей стране снимают с репертуара, книги выбрасывают из планов, договоры на экранизацию «Двух товарищей» и «Владычицы» расторгают. А с другой стороны, с В. ведут увещевающие беседы, можно сказать, торгуются. И писатель пока еще согласен на компромиссы: дает в «Литературной газете» требуемый отлуп своим «безнравственным» зарубежным издателям, а в благодарность за сговорчивость получает очередное переиздание своих повестей в «Советском писателе» (1972) и заказ на роман «Степень доверия» (авторское название — «Деревянное яблоко свободы») о народоволке Вере Фигнер для высокогонорарной политиздатовской серии «Пламенные революционеры» (1972).

Однако рубикон уже перейден. Публичные высказывания В. становятся всё отчаяннее, а его новые произведения печатаются уже только за границей: «Путем взаимной переписки» (Грани. 1973. № 87–88), «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» (Париж, 1975), «Происшествие в „Метрополе“» (Континент. 1975. № 5), «Иванькиада» (Анн Арбор, 1976), «Претендент на престол» (Париж, 1979).

Выбора у власти не было тоже: в январе 1974-го В. исключают из Союза писателей, 21 декабря 1980 года, буквально подталкивая, вместе с семьей выпускают в Германию, с тем чтобы 16 мая 1981 года лишить советского гражданства[612].

Дальнейшее — тема для другой книги. Достаточно сказать, что и в эмиграции, и по возвращении на родину в 2004 году В. работает, — перефразируем классическую фразу, — как завод, вырабатывающий ненависть к любым формам лжи, насилия и тоталитарного мышления. Вне зависимости от того, проза ли это — повесть «Шапка» (Континент. 1987), романы «Москва 2042» (1986), «Замысел» (Знамя. 1994. № 10–11), «Монументальная пропаганда» (Знамя. 2000. № 2–3), «Малиновый пеликан» (2016), — публицистика ли, — «Нулевое решение» (1990), «Антисоветский Советский Союз» (2002), «Портрет на фоне мифа» (2002) — или публичные протесты против войны в Чечне, гонений на свободу слова или присоединения Крыма к России.

Урок и пример, по сей день актуальные.

Соч.: Малое собр. соч.: В 5 т. М., 1993–1995; Жизнь и необыкновенные приключения солдата Ивана Чонкина. М., 1990, 1996, 1999, 2010, 2015; То же. СПб., 2014; Москва 2042. М., 1999, 2004, 2007; Замысел. М., 1995, 1999, 2003; Запах шоколада: Рассказы. М., 1997; Монументальная пропаганда. М., 2000; Антисоветский Советский Союз. М., 2002; Портрет на фоне мифа. М., 2002; Два товарища: Повести. М., 2007; Деревянное яблоко свободы. М., 2008; Автопортрет. М., 2010, 2017; Малиновый пеликан. М., 2016; Фактор Мурзика. М., 2017; За Родину! Неопубликованное. М., 2019.

Волков Олег Васильевич (1900–1996)

И роду В. был дворянского, и дедушка его владел виллой в Ницце, и отец был помещиком и банкиром, директором правления Русско-Балтийских заводов. Так что будущее перед В., прошедшим курс в Тенишевском училище одновременно с В. Набоковым, открывалось самое безоблачное: либо отправляться, как ему советовали, в Оксфорд, либо продолжить образование на отделении восточных языков Петербургского университета.

Но тут революция. Идею эмиграции семья отвергла сразу, и зря, быть может. Учеба в университете, куда В. «честь честью», — как он вспоминает, — поступил, сначала была отложена, а потом для него, классово чуждого элемента, и вовсе стала невозможной. Как быть?

Рассказывают, что в 1917 году В. поступил в Тверское кавалерийское юнкерское училище и с зимы 1918 года участвовал в Гражданской войне на стороне Белого движения в составе добровольческого конного отряда, сформированного в Торжке. Летом, вырвавшись из окружения, отряд в надежде спасти царскую семью будто бы совершил переход к Екатеринбургу. Но Ипатьевский дом отряд застал уже опустевшим. Впоследствии В. прибыл в Крым, но тогда, когда эвакуация Вооруженных сил Юга России уже завершилась[613].

Недостаток у этой версии только один — сам В. никогда ничего подобного о себе не рассказывал — ни в годы сталинщины, когда такое признание было бы самоубийственным, ни уже в 1990-е годы, когда героическое прошлое присочиняли себе многие.

Многие, но никак не В., щепетильно точный в передаче всего, что случилось на его веку. Поэтому, пока не предъявлены надежные доказательства, скажем вслед за В., что Гражданскую войну семья пережила в родовом селе Пудышево под Торжком. Бедовали, крестьянствовали, а когда их оттуда, — по слову В., — все-таки «вытряхнули», вернулись в Москву. И здесь пригодилось то, что, — как напоминает его дочь Ольга, — «французский был первый папин язык, потом уже он выучил русский, так было принято в дворянских семьях. С матерью папа разговаривал исключительно по-французски, с сестрами и братьями — тоже»[614]. Так что языками он и стал зарабатывать себе на жизнь: переводил в миссии Нансена, у корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», у концессионеров, в греческом посольстве.

И этого, работы на иностранцев, было достаточно, чтобы в феврале 1928-го его в первый раз взяли. Без всяких обвинений, лишь с требованием стать осведомителем, а когда он отказался, закатали в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения). Так оно и дальше пошло: апрель 1929 — ссылка в Тульскую область; март 1931 — опять этапирован в СЛОН; 1933–1936 — ссылка в Архангельск; 1937–1941 — Ухтлаг, а после короткой передышки в марте 1943 — снова Ухтлаг, откуда по инвалидности был освобожден раньше срока и отправлен на вольное поселение; 1951 — пятый арест и приговор к 10 годам каторги, замененных поселением в Енисейском районе Красноярского края.

В общей сложности 27 с лишним лет неволи — то по стандартному обвинению в контрреволюционной агитации, а то и просто так, как социально опасный.

Выдержал ли бы я то, что выдержал тот же Шаламов? — задавался В. вопросом в разговоре с А. Битовым. — Не уверен, не знаю. Потому что ту глубину унижения, лишений, которые ему довелось на Колыме испытать… конечно, мне не приходилось. Меня не били никогда — нет у меня ни одного воспоминания. Ну, угрожали застрелить, это всё было. Но по морде или пинали ногами — этого никогда не было[615].

И едва «оживала надежда на одолимость зла» — в ссылках ли, в интервалах между очередными посадками — В. пытался даже зарабатывать литературным трудом: переводил с русского на французский и с французского на русский для издательства иностранной литературы, печатал под псевдонимом О. Осугин (это речка так называется в Тверской области — Осуга) свои рассказы в журнале «Охотничьи просторы» и альманахе «Рыболов-спортсмен», а в 1951 году чудом выскочила даже книжка «Молодые охотники». Естественно, что после реабилитации в 1955-м и свое будущее он связал с литературой.

Здесь надо бы сказать, что предельно честный по отношению к самому себе В. относительно масштабов своего литературного дара никогда не обольщался и книги в советские годы выпускал хотя и безусловно достойные, но вроде бы не слишком заметные — всё больше о родной природе, охоте и рыбалке, топонимике и архитектуре Москвы и Петербурга. Их ценили, и сразу после появления сборника «„Последний мелкотравчатый“ и другие записки старого охотника» (1957) В. приняли в Союз писателей. Однако легенда о дворянине-сидельце с безупречной репутацией была крупнее его книг, и даже облик седобородого статного старика с мудрыми глазами и завидно чистой русской речью, — говорит протоиерей В. Вигилянский, — «сам по себе был проповедью»[616].

К общественной активности В. отнюдь не стремился, но то, что считал своим долгом, выполнял честно: например, 4 января 1966 года вместе с Д. Лихачевым, Вяч. Вс. Ивановым, В. Солоухиным, другими литераторами принял участие в знаменитой передаче ленинградского телевидения «Литературный вторник», где впервые пошел публичный разговор о необходимости вернуть русским городам, улицам и площадям их исторические имена. И на приглашение войти во Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры откликнулся охотно, хотя спустя какое-то время оттуда вышел, почувствовав, что за ширмой патриотических лозунгов дела творятся и идеи распространяются далеко не всегда благовидные.

Предпочел и за сбережение исторического наследия, и за спасение Байкала, русских лесов и рек бороться в одиночку — статьями, выступлениями перед слушателями, своей прозой. И всегда помнил, что он, ровесник века, обязан рассказать о собственном опыте, похожем на опыт сотен тысяч других соотечественников и ни на что не похожем.

Энергично как «внутренний» рецензент поддержав в 1963 и 1966 годах издание книги В. Шаламова («<…> рассказы Шаламова написаны мастерски, по лаконичности своей и емкости сравнимы с лучшими классическими образцами»)[617], В. и сам в то же примерно время совершил первую попытку обнародовать свою лагерную прозу — предложил в «Новый мир» повесть «Под конем», которая А. Твардовским напечатана, однако же, не была: мол, не время.

Материал между тем копился, тем более что, — свидетельствует М. С. Волкова, вдова писателя, — «у него чудом сохранились еще с лагерных времен маленькие записные книжки — дневники, написанные по-французски. Их при новых арестах изымали, а потом частично возвращали»[618]. И В., «хотя и так всё прекрасно помнил», этим дневником воспользовался, когда уже в конце 1970-х дописывал «Погружение во тьму» — главную свою книгу.

Она на годы должна была лечь под спуд, пока Б. Окуджава тайно не вывез рукопись в Париж, где ее и издали в 1987 году — сначала по-русски и почти сразу же по-французски. Неприятности ожидались, конечно, изрядные, но в России уже вовсю разворачивалась перестройка, так что «Погружение во тьму» и у нас в 1989 году вышло — в первом варианте с цензурными купюрами, а потом уже и без всяких купюр. Наградой старому писателю стали французский орден «За заслуги в области литературы и искусства» (1991), Государственная премия России (1991) и Пушкинская премия, которую присуждал германский фонд А. Тепфера (1993).

А Олег Васильевич, олицетворяя собой «ушедшую до времени под воду, как платоновская Атлантида, историческую Россию»[619], доживал свой век, окруженный всеобщим почитанием. Он ничего никому не забыл и, заполняя незадолго до кончины так называемую тургеневскую анкету, на вопрос: «Кого вы больше всего ненавидите из исторических деятелей?» — ответил: «Ленина — Сталина — Гитлера». Когда же его спросили о любимом герое в истории и действительности, сказал так же однозначно: «Тот безымянный батюшка, что, презрев угрозу расстрела, служил в ночном соловецком лесу»[620].

Соч.: Век надежд и крушений. М., 1989, 1990; Погружение во тьму. М., 1989, 1992, 2000, 2009, 2014; Городу и миру. М., 2001; Северная Пальмира. М., 2006; Москва дворянских гнезд. М., 2007; Берег крутой, берег пологий. М., 2012.

Лит.: Битов А. Одноклассники: К 90-летию О. В. Волкова и В. В. Набокова // Новый мир. 1990. № 5.

Володин (Лифшиц) Александр Моисеевич (1919–2001)

И на фронте воевал, и сценарный факультет ВГИКа он закончил (1949) под родной фамилией Лифшиц. А потом дошло дело до дебюта в печати.

В альманахе «Молодой Ленинград» приняли мой первый рассказ, — вспоминает В. — Я, воодушевленный новостью, пришел в издательство со своим шестилетним сыном Володей. Редактор, смущаясь, заговорила о моей неподходящей фамилии. И предложила мне стать Володиным, в честь моего сына. И я им стал[621].

Сначала действительно как прозаик, и в 1954 году даже книжка появилась, названная совсем уж непритязательно — «Рассказы». Товарищи по партии, в которую и В. зачем-то вступил в 1949 году[622], встретили этот сборник без всякого энтузиазма. «Тут недалеко и до „Нового мира“, и до той померанцевской линии, которая естественно потерпела полное осуждение. Нельзя сбиваться на сплошное отрицание всего положительного», — на совещании молодых ленинградских литераторов заметил поэт А. Решетов. А прозаик Ю. Помозов обратил внимание (чье? видимо, начальства) на то, что

тягостное впечатление создается после прочтения его книги. Его герои живут мелкими страстишками, в рассказах почти не чувствуется примет нашего времени — времени великих свершений нашего народа…[623]

Про великие свершения В. и дальше словечка не проронит, ни в чем и нигде не потрафив правящей идеологии. Однако в Союз писателей его приняли (1955) и без работы не оставили: редактором сначала на студии «Леннаучфильм», потом на «Ленфильме». Из прозы В. ушел, правда, надолго, сосредоточившись на драматургии, и его биография, отнюдь не изобилующая неожиданными поворотами, почти на полвека превращается в хронику театральных, а позднее и экранных премьер.

Притом по большей части триумфальных. И хотя «Фабричную девчонку» Г. Товстоногову поставить в БДТ вроде бы не дали, но она, для начала проблистав в Ставрополе (1956), уже на следующий год прорвалась на сцены московского Театра Советской Армии и ленинградского Ленкома, чтобы за короткий срок собрать урожай в 37 театрах страны.

Не без проблем, конечно, и, — рассказывает В., — «начиная с первой, мои пьесы, чем дальше, тем больше, систематически ругали: в прессе и с трибун, в момент появления и много времени спустя, и даже до того, как кончена работа, впрок». Но, будем объективны, его спектакли все ж таки с репертуара не снимали, а брань на вороту не виснет, лишь электризуя впечатление, какое производили на публику «Пять вечеров» в БДТ и «Современнике» (1959), «В гостях и дома», поставленные А. Эфросом в Театре имени Ермоловой (1960), «Моя старшая сестра» у Г. Товстоногова (1961), «Назначение» у О. Ефремова (1963). То же и в кино — уже фильм «Звонят, откройте дверь», снятый А. Миттой, получил «Золотого льва святого Марка» на Венецианском фестивале (1966), а многие позднейшие картины — вплоть до «Осеннего марафона» Г. Данелия (1979) и «Пяти вечеров» Н. Михалкова (1978) — при первом же появлении на экране воспринимались как классические и давали превосходные сборы.

Его «реальным миром», — говорит Г. Елин, — в течение десятилетий были премьеры и фестивали, восхищенная любовь первых звезд экрана и сцены, «МХАТ, БДТ, „Современник“ и все другие театры, главрежи коих считали приход к ним Александра Моисеевича праздником»[624]. Вот ведь более, кажется, чем достаточно для того, чтобы войти в роль если не властителя дум, то преуспевающего, хорошо обеспеченного и обласканного молвой баловня судьбы. А он… Он, «всегда, — как вспоминает Валерий Попов, — в одном и том же потертом сером костюмчике, ветхом свитерке», «неказистый, взъерошенный», «всегда перед кем-то извиняющийся»[625], всю жизнь чувствовал себя неудачником: «Мне главное — жить незаметным человеком…», «Я всегда чувствую себя человеком из очереди, одним из тысяч и тысяч»[626]. И даже так: «Я не хочу быть человеком из „лимузина“. Я хочу быть — как будто меня из трамвая только что выкинули».

Тут тайна характера, ставшая позицией. И она лишь в малой степени объясняется тем, что он, — как сказано в «Записках нетрезвого человека», — каждое утро принимал «рюмашку-другую», и так многие десятилетия. В конце концов, один ли В. в оттепельную и застойную эпохи страдал этой пагубной привычкой? Но он, может быть, единственный, кто с пышных банкетов сбегал в дешевые рюмочные, целовал ручку не примадоннам, а подавальщицам, дружил с самыми пропащими забулдыгами и, — еще раз вернемся к воспоминаниям Валерия Попова, — «считал правильным скорее выпить с малознакомым человеком, чем кому-то сказать: „Простите, я вас не знаю!“»[627]

Над ним, случалось, подтрунивали, но и любили его очень, так что — случай почти уникальный — в бесчисленных мемуарах о литературной и театральной жизни Питера не найти о В. ни одного дурного слова: всегда равен самому себе как в своих текстах, так и в своих отношениях хоть с бомжами, хоть с президентами и олигархами. А в конце жизни В. пришлось иметь дело и с ними — к Государственной премии РСФСР за сценарий «Осеннего марафона» (1981) прибавились полученные в Кремле орден «За заслуги перед Отечеством» 3-й степени (1999) и премия президента России за 1999 год, а также среди других многих наград многотысячная по денежному обеспечению премия «Триумф» (1999), которую В. вручали в Большом театре.

И что же? Да ничего. В Кремль к Б. Ельцину, — как рассказывают, — пришел пешочком с Ленинградского вокзала и, кажется, под хмельком. От Б. Березовского из Дома приемов ЛОГОВАЗа удрал в очередную рюмочную. Случалось, что и денежки, только что полученные, тут же проигрывал подвернувшимся под руку наперсточникам. Вел себя, словом, как всегда, и из жизни, — процитируем предсмертное интервью, — ушел со словами: «Никогда я не верил в себя. Мне стыдно за все, что я написал. <…> Всю жизнь я прожил в стыде, в неловкости, в неуверенности: не получилось, скучно, бездарно, никому не интересно…»[628]

Да и как ушел — в воскресенье, 16 декабря 2001 года, его увезли по скорой в больницу на Крестовском острове, и, — вспоминает примчавшийся туда И. Штемлер, —

худшей больницы в Петербурге в те жуткие годы я не видел. Старое здание было совершенно пустым по случаю воскресного дня. Мертвая тишина, ни одного врача и, как сначала показалось, ни одного больного. Заплеванные коридоры, замазанные краской окна, сквозь которые едва проникал тусклый зимний свет…[629]

Там на следующий день в палате у туалета, «где теплее», В., которому еще в 1995-м присвоили звание «живой легенды Санкт-Петербурга», и умер. Знать не зная и думать не думая, что его работы будут пересматривать и спустя десятилетия и что во дворе московского Театра Олега Табакова установят скульптурную композицию, где беседуют, чего в жизни никогда не случалось, Виктор Розов, Александр Вампилов и В. — главные, быть может, драматурги Оттепели.

Соч.: Пьесы. Сценарии. Рассказы. Записки. Стихи. Екатеринбург: У-Фактория, 1999; С любимыми не расставайтесь. Екатеринбург: У-Фактория, 2005; Осенний марафон. М.: Эксмо, 2005; То же. СПб.: Азбука, 2019; Простите, простите, простите меня: Стихотворения. СПб.: Симпозиум, 2019.

Лит.: Ланина Т. Александр Володин: Очерк жизни и творчества. Л.: Сов. писатель, 1989; О Володине: Первые воспоминания: В 2 т. СПб.: Петербургский театральный журнал, 2004–2006, 2011.

Воронин Сергей Алексеевич (1913–2002)

Сколько-нибудь основательного образования у В. не было: только фабрично-заводское училище и недолгая заочная учеба в Горном институте. В войне он не участвовал тоже: был, — как указывается в биографиях, — осужден за уклонение от службы в РККА и 1937–1945 годы провел в изыскательских партиях, прокладывавших трассы новых железных дорог на Дальнем Востоке, Урале, Поволжье и Кавказе.

Поэтому и первая книга рассказов «Встречи» вышла сравнительно поздно, только в 1947 году. Зато с тех пор перебоев с публикациями и изданиями не было: рассказы, повести, романы «На своей земле» (1948–1952), «Ненужная слава» (1956), «Две жизни» (1961), иное многое. И карьера наладилась: став членом ВКП(б) в 1947 году, В. в 1951–1952 годах заведовал ленинградским корпунктом «Литературной газеты», а в 1956-м пришел в редакцию только что созданного журнала «Нева» сначала заместителем главного редактора, а через год уже и главным редактором — на семь лет, до 1964-го.

Настроен В. как писатель и редактор-коммунист был всегда по-боевому: резко, например, высказывался на собраниях о «ревизионистском» альманахе «Литературная Москва», нападал на И. Эренбурга, Э. Казакевича и В. Дудинцева, а в Питере неустанно боролся, — по его словам, — с «группочкой» (В. Панова, Д. Гранин, Ю. Герман, Д. Дар, И. Меттер, Н. Катерли, А. Горелов), «которая захватывает ключевые позиции», «которая, как это ни странно для нашего времени и строя, командует в издательствах, оказывает давление на газеты и журналы, шумит в секциях»[630]. И понятно, что эта «группочка» писателей с неславянскими зачастую корнями то и дело вставляла В. палки в колеса — и стоило ему прийти в журнал, как

первое, что сделали групповщики, это объявили «голодную блокаду», надеясь, что без их прозы я загублю журнал. В ответ я широко открыл двери редакции писателям с периферии, памятуя, что Русь талантами не оскудела. Прошло время, и журнал стал одним из самых тиражных[631].

Да и как не стать, если визитной карточкой «Невы» при В. оказался отнюдь не неведомый никому шедевр из глубины России, но «антинигилистический» роман «Братья Ершовы» (1958. № 6–7) Вс. Кочетова, недавно вытесненного этой самой «группочкой» из Ленинграда в Москву. Принят был к публикации и многострадальный роман И. Шевцова «Тля», но тут, правда, «неожиданно, как это нередко случалось, идеологический ветер подул в другую сторону»[632] — и не срослось. Зато в 1959–1960 годах на несколько номеров была разогнана вторая книга шолоховской «Поднятой целины»[633], а в 1961 году украшением журнала стал роман Алексея Черкасова «Хмель» (№ 11–12), критиками почти не замеченный, но вызвавший ажиотаж в среде так называемых широких читателей: достаточно сказать, что при переизданиях его тираж еще до смерти автора в 1973 году превысил три миллиона экземпляров.

Но, — продолжим цитировать позднейшие воспоминания В., —

время шло. Групповщина все больше набирала силу. Под «групповщиной» в то время все понимали «еврейское засилье»[634], но тогда не было принято называть вещи своими именами. Побаивались. Надо сказать, что не одни евреи были в групповщине, находились и русские — такие как Михаил Дудин[635].

Так что своего поста, а вместе с ним и власти в литературе, В., чье имя стало уже одиозным, лишился. А писать продолжил, и, с точки зрения власти, небезуспешно, что подтверждается прижизненной библиографией, насчитывающей более 80 отдельных книжных изданий, Государственной премией РСФСР за сборник «Родительский дом» (1976) и орденом Трудового Красного Знамени к 75-летию (1988).

И боевитость, даже практически переселившись в последние десятилетия в деревню Спицыно на берегу Чудского озера, В. сохранил тоже — поставив, в частности, свою подпись в 1969 году под письмом заединщиков «Против чего выступает „Новый мир“?» (Огонек, 26 июля), а в 1990-м под «Письмом 74-х» литераторов с осуждением горбачевской перестройки и гласности.

Его книги и сейчас хоть не часто, но переиздаются, и, наверное, не зря. Ведь репутация репутацией, боевитость боевитостью, но в них действительно есть что-то, заставляющее вспомнить язвительно-сочувственную эпиграмму окрещенного «групповщиком» Михаила Дудина:

Искра божья случайно заронена

В непроглядную душу Воронина[636].

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Современник, 1981–1982; Тихие люди: Повести и рассказы. Л.: Сов. писатель, 1989; Мы никому не мешали: Повести, рассказы. СПб.: Ист. иллюстрация, 1998; Рассказы и сказки. СПб.: Речь, 2013.

Лит.: Емельянов Л. Сергей Воронин: Очерк творчества. Л.: Сов. писатель, 1983.

Воронков Константин Васильевич (1911–1984)

Образцовый советский чиновник, В. служил и в ЦК комсомола, и в Комитете партийного контроля, и в Главном управлении трудовых резервов, и еще много где, а между делом писал сценарии, пьесы, повести и рассказы, по преимуществу для детей, читателями не слишком замеченные, но замеченные, надо думать, партийным руководством. Во всяком случае, именно В. после III съезда писателей (1959) поставили на ответственную должность оргсекретаря правления СП СССР.

Многие литераторы, в особенности когда В. вошел в полную силу, удивлялись: да откуда же он вообще взялся: этот «коренастый, широкочелюстный хамелеон»[637] или — можно ведь сказать и по-другому — этот «холеный, пожалуй, даже красивый, стриженный под полубокс» человек, который «несмотря на белые нейлоновые сорочки, казалось, был всегда одет в ежовскую гимнастерку»?[638] «Говорят, он появился среди писателей во время эвакуации архива, да так и прижился» (А. Вознесенский)[639]. «Рассказывали мне, что когда-то Фадеев выбрал себе в любовницы одну из секретарш СП, тем самым она уже не могла вести простую техническую работу, и на подхват взяли прислужистого Костю Воронкова. Оттуда он вжился, въелся и поднялся» (А. Солженицын)[640].

Это слухи, конечно. И конечно, формально вся власть в «большом» Союзе принадлежала К. Федину. Но он всеми, и самим собой тоже, воспринимался как (полу)живой классик и, соответственно, как deus ex machina, так что по пустякам его не беспокоили, и за всей повседневной жизнью советских писателей надзирал именно В.

Приглядывал, в частности, за похоронами Б. Пастернака (запомнившись В. Каверину своим «неприятным, равнодушно-бабьим лицом»)[641], разбирал кляузы, командовал Литфондом, определял наказание для провинившихся перед властью, решал, кому из писателей можно позволить поездку за границу, а кому отказать. Главное же, разумеется, он ведал кадровыми вопросами, всеми вот этими назначениями и увольнениями, и, например, хроника уничтожения «Нового мира» в конце 1960-х — это еще и хроника мучительных переговоров А. Твардовского с В., при как бы устранившемся К. Федине.

Можно, словом, согласиться с А. Вознесенским, сказавшим, что В. «властью обладал огромной, перед ним пресмыкались»[642]. Поэтому, — спрашивает Г. Бакланов, —

мог ли он при такой должности не стать писателем? Писатель Воронков![643] Чтобы это осуществилось, предложил ему свои услуги Анатолий Алексин: он что-то написал, Воронков — соавтор, он же и организовал обоим премию имени Ленинского комсомола, поскольку был оттуда родом и связей не порывал[644].

Да, действительно, несколько пионерских книжек В. написаны им в соавторстве с А. Алексиным (Мы пишем из Артека. М.: Малыш, 1965; Человек с красным галстуком. М.: Малыш, 1972), и премию Ленинского комсомола они в 1970 году тоже получили вместе — за сценарий безвозвратно забытого ныне кинофильма «Право быть ребенком». Однако же среди соавторов В. побывали и его однофамилица Любовь Воронкова, и Филипп Наседкин, и… Твардовский. Да, да, и Твардовский, по крайней мере, одобривший сценическую композицию, в 1961 году составленную В. по поэме «Василий Теркин» для Театра имени Моссовета.

А полетел со своего поста В. уже в 1970-м, возможно потому, — предполагает Г. Бакланов, — что «лично ходатайствовал» за выезд Анатолия Кузнецова в Англию для работы над романом о II съезде партии, где тот попросил политического убежища и

вскоре он <на восемь лет> был пересажен в кресло замминистра культуры, что по незримой табели о рангах означало понижение. Как же было ему не стараться в новой должности? И он успел-таки запретить в Театре на Таганке спектакль «Живой» по повести Бориса Можаева и проделал это мастерски[645].

Других свидетельств о деятельности В. по руководству отечественной культурой у нас нет. Известно лишь, что в 1977 году он небольшой книжкой выпустил «Страницы из дневника» (М.: Сов. Россия), где нет решительно ничего, кроме панегириков родной советской власти и лично великому Федину[646], а через год был отправлен доживать на вполне пенсионерскую тогда должность директора Театрального музея имени Бахрушина.

Воронцов Владимир Васильевич (1906–1980)

М. А. Суслов и В. вроде бы были женаты на родных сестрах. Это не доказано, хотя многое могло бы объяснить. Во всяком случае, карьеру они делали вместе: в Ворошиловске, как назывался тогда центральный город Орджоникидзевского края (здесь надо помнить, что исконное ставропольское название и городу, и краю для газеты «исконным» не было, а будет возвращено только в 1943-м), В. с 1937 по 1941 год служил ответственным редактором краевой газеты «Орджоникидзевская правда», затем с 1941 по 1947 год был одним из секретарей Орджоникидзевского (и позднее соответственно Ставропольского) крайкома ВКП(б) и несколько лет (с февраля 1939 по ноябрь 1944-го) под началом как раз Суслова.

И то ли они удачно сработались, то ли благоприобретенное родство возымело значение, но, когда Суслов в 1947 году был утвержден секретарем ЦК партии, он, спустя какое-то время, и гипотетического свояка вызвал в Москву. Сначала инструктором Отдела пропаганды и агитации ЦК, чуть погодя назначил заведующим сектором радиовещания, а с 1953 года и вовсе взял к себе в помощники.

Выше по карьерной лестнице В. уже не продвинулся, но позиции Суслова как партийного идеолога с каждым годом укреплялись, так что одновременно рос и аппаратный вес самого В. Что он советовал патрону и в чем ему помогал, надо в дальнейшем изучать по документам, а нам В. интересен тем, что, помимо всех других обязанностей, у него с годами образовалась и своя, личная тема.

Имя этой теме — Маяковский, светлый образ и наследие которого, по глубокому убеждению В., надо было вырвать из-под ига Л. Брик и ее окружения. Так что здесь ближайшим конфидентом и соратником В. стала Людмила Владимировна, старшая сестра поэта, а она мало того что Лили Юрьевну на дух не переносила, так еще и повторяла, что это Брики и их друзья с еврейскими, по преимуществу, фамилиями «загубили хорошего, талантливого человека, а теперь продолжают чернить его честное имя борца за коммунизм»[647].

Первый бой был дан, когда в 1958 году в академической серии «Литературное наследство» вышел 65-й том под названием «Новое о Маяковском», в котором Л. Брик опубликовала 125 писем и телеграмм поэта к самой себе[648]. И уже 7 января 1959 года В. и его постоянный соавтор — партийный журналист А. Колосков в газете «Литература и жизнь» отозвались на эту публикацию чрезвычайно резкой статьей «Новое и старое о Маяковском», протестуя и против вторжения в интимную жизнь Маяковского, и против, соответственно, принижения его облика лучшего, талантливейшего поэта советской эпохи. Спустя два дня Суслову поступило негодующее письмо Л. Маяковской, 27 февраля пришло такое же по тону послание журналиста-международника Ю. Жукова, 6 марта докладная записка министра культуры СССР Н. Михайлова. Но круче всех, что и можно было ожидать от художника слова, еще 10 января в личном письме на имя Суслова высказался Ф. Панферов, оценивший весь том «Лит. наследства» как «галиматью», которую

состряпали такие молодчики, как Катанян, Пицкель, Розенблюм, Февральский под редакцией Виноградова, Зильберштейна, Макашина и Храпченко. Видимо, правильно народ утверждает, что порой и на крупное здоровое тело лепятся паразиты. В данном случае паразиты налепились на образ Владимира Маяковского… и удивительно, что это делается под маркой Академии наук СССР[649].

Первыми дрогнули академики, и 21 февраля под напором А. Метченко, В. Щербины, Д. Благого «и других» на заседании Отделения литературы и языка члены редколлегии «Литературного наследства» В. Виноградов и М. Храпченко (при, отметим, упорствующем И. Зильберштейне, фактическом руководителе издания) свои ошибки признали. Но маховик был уже запущен, и на увещевающе-мирную статью А. Туркова (Новый мир. 1959. № 3) сначала все та же «Литература и жизнь» (10 апреля), а затем и «Литературная газета» (16 апреля) ответили неподписными редакционными отповедями с выразительными названиями — «Против клеветы на Маяковского» и «Против искажения исторической правды». Тут уже стало окончательно понятно, что надо принимать административные меры, то есть, как еще 9 марта предложили Л. Ильичев и Д. Поликарпов, «укрепить состав редакции „Литературного наследства“, отстранив от работы Зильберштейна, как недобросовестного литературоведа»[650].

И плохи были бы дела у историков литературы, не будь Э. Триоле, сестра Л. Брик, замужем за Л. Арагоном, поэтом и членом ЦК французской компартии. Арагон, — как в начале мая проинформировал ЦК КПСС все тот же Ю. Жуков, — «придя в раздраженное состояние», выразил решительный протест, к нему на Старой площади не могли не прислушаться — и все разрешилось относительно малой кровью: редколлегию «Литературного наследства» все-таки «укрепили» правоверными литературоведами, 66-й том, где предполагалась публикация воспоминаний Л. Брик и Э. Триоле, в свет не вышел, но Зильберштейна все-таки оставили на месте.

В., впрочем, не унялся, в октябре 1967 года настояв, вопреки сопротивлению Лили Юрьевны, на переносе музея Маяковского из квартиры Бриков в Гендриковом переулке на Лубянку, в проезд Серова[651]. Но основное сражение развернулось уже в 1968-м, когда в 8-томном собрании Маяковского, вышедшем в «Библиотеке „Огонька“» под редакцией Л. Маяковской, А. Колоскова и самого В., были полностью сняты все посвящения Л. Брик, а в «огоньковских» статьях В. и опять же А. Колоскова «Любовь поэта» (№ 16) и «Трагедия поэта» (№ 23, 26) доказывалось, что Б. — вообще-то самозванка и что настоящее чувство связало поэта в последние годы жизни только с парижанкой Татьяной Яковлевой.

Этот, — как 9 апреля записал в дневник П. Антокольский, — «в высшей степени наглый и грязный пасквиль о „любвях“ Маяковского», направленный «почти неприкрыто против Лили Брик»[652], взбудоражил всю литературную общественность. Вновь гневно высказался Л. Арагон, а в Москве за Лили Юрьевну попытались заступиться и К. Симонов, и С. Кирсанов, и И. Андроников, и Б. Слуцкий[653], но никого из них в печать не пропустили. На жалобы же в инстанции либо не отвечали, либо отвечали глумливо — вот так, например: «Тов. Слуцкому, — процитируем справку Отдела пропаганды ЦК КПСС от 4 июня, — сообщено, что редакциям газет и журналов предоставлено право самим решать вопрос о целесообразности тех или иных статей, не имеющих официального характера»[654].

Скандал, словом, загасили. Но спустя еще 10 лет в той же «Библиотеке „Огонька“» вышло очередное собрание сочинений Маяковского, на этот раз в 12 томах, в комментариях к которому выпады в сторону Л. Брик стали еще более оскорбительными. И тут уже — благодаря то ли симоновскому письму Брежневу[655], то ли очередному протесту Л. Арагона — реакция властей предержащих последовала незамедлительно: из редколлегии изгнали всех авторов «огоньковских» публикаций, в томе, в котором воспроизводились «антибриковские» инсинуации, были сделаны купюры, Макарова, директора Музея Маяковского, уволили, да и самого В. отправили наконец на заслуженный отдых.

Чтобы на покое он смог сосредоточиться на любимом деле — коллекционировании афоризмов и высказываний великих людей, которые издавались и переиздавались объемистыми фолиантами под названиями то «Служение музам» (1976, 1981), то «Симфония разума» (1976, 1977, 1978, 1979, 1980, 1981), то «Чаша мудрости» (1978), то «Могущество знания» (1979), то «Жизнь и книга» (1981).

Ozon, правда, предлагает нам еще и посмертный сборник В. «Стихи» (1984), но купил ли хоть кто-нибудь эту книгу, прочел ли?

Высоцкий Владимир Семенович (1938–1980)

Истинно всенародной слава В. стала на исходе Оттепели. Однако самая первая песня «Татуировка» была им, недавним выпускником Школы-студии МХАТ (1956–1960), написана летом 1961-го. И сам он еще со времен студенчества был «настоящим буйным» или, прибегнем к нынешнему определению, «безбашенным»: много пил, старшим прекословил и особой дисциплинированностью не отличался. За что, разумеется, был наказан: в Театре имени Пушкина, куда он попал по распределению, ему ничего толком не давали играть, с Театром миниатюр тоже не сложилось, в «Современнике» от ворот поворот. Второстепенные роли во второсортных фильмах какие-то деньги приносили, но положения никак не выправляли.

Дурная молва в течение долгих четырех лет будто бежала впереди, и вся надежда оставалась только на Театр на Таганке, куда Ю. Любимов совсем недавно был назначен главным режиссером. И тут показания участников судьбоносного события расходятся. Ю. Любимов впоследствии любил вспоминать, что он, прослушав несколько песен, В. взял сразу. Тогда как Н. Дупак, тогдашний директор театра, утверждает, что всё «было наоборот. Любимов сказал: „Зачем нам еще один пьющий актер?“ Но мне Высоцкий приглянулся скромностью и великолепным чувством ритма. Поэтому я решил оставить его на испытательный срок»[656].

Как бы там ни было, 9 сентября 1964 года В. был на два месяца зачислен во вспомогательный состав труппы, 19 сентября, подменяя заболевшего актера, вышел на сцену как Второй бог в спектакле «Добрый человек из Сезуана», а 14 октября получил и собственную роль драгунского капитана в представлении по лермонтовскому «Герою нашего времени». Талант и необыкновенная страстность молодого артиста дали о себе знать сразу, его задействуют в «Антимирах», в «Павших и живых», в «Десяти днях, которые потрясли мир», ему дают главную роль в «Жизни Галилея», он в роли Хлопуши срывает овации в «Пугачеве» — становится, словом, одной из звезд Таганки.

И вести себя он начал уже как звезда — в ноябре 1965 года его впервые укладывают в больницу на, так сказать, добровольно-принудительное лечение от алкоголизма, и случаи, когда на спектакли его будут привозить из больниц в сопровождении врача, станут отныне повторяться. Ю. Любимов лютует, подписывает приказы о выговорах, об отчислении, но окончательно расстаться с В. он уже не сможет.

Да его и не поняли бы — в параллель театральной растет киношная популярность В., а его песни — спасибо магнитоиздату — катятся по стране. Первые сольные концерты еще в апреле 1965-го проходят в Ленинградском институте высокомолекулярных соединений, а дальше больше — клубные площадки в Москве, в других, куда позовут, городах. Конечно, все это пока полулегально, но пробьет и час официального признания — в июне 1967 года на экраны выйдет фильм С. Говорухина «Вертикаль» с поющим В. в главной роли, почти сразу же за ним «Короткие встречи» К. Муратовой, и в том же июне в Доме актера ВТО состоится большой вечер, да не простой — с участием ведущих актеров Таганки, с ученой лекцией профессора А. Аникста, начатой словами о том, что он едва смог пробиться на этот вечер сквозь толпу, штурмующую здание[657].

Конечно, В. не один тогда вышел на эстраду с гитарой. Однако на песни Б. Окуджавы и А. Галича откликнулась прежде всего интеллигенция, а В. полюбили, кажется, все слои советского общества — от генералов и академиков до уголовников и сантехников. И ведь кого полюбили — полукровку, балованного москвича, который даже в армии не служил, выпускника элитарного столичного вуза, никогда не знавшего ни тюрьмы, ни сумы, о чем он пел с таким знанием дела!.. Но полюбили же — может быть, потому, что, — говорит Ю. Трифонов, —

по своему человеческому свойству и в творчестве своем он был очень русским человеком. Он выражал нечто такое, чему в русском языке я даже не подберу нужного слова, но немцы называют это «менталитет» (склад ума, образ мышления). Так вот — менталитет русского народа он выражал, пожалуй, как никто[658].

Родился миф, и абсолютно всё — запои, слухи о наркотиках, женитьба на Марине Влади, «мерседес», редкий тогда в Москве, — этому мифу соответствовало как нельзя лучше. Что ж, — замечает П. Вегин, — «в мире были битлы, в России — Высоцкий. Они равны по значению, по силе созданного, по силе их влияния»[659]. Недаром же так популярна легенда о том, как В. шел по улице в Набережных Челнах, а его со всех подоконников магнитофоны приветствовали его же песнями.

В. пытались остановить, по крайней мере, придержать — запретами концертов, запущенными «в народ» гадкими россказнями, фельетонами в газетах, но, хоть нападки и приводили его ко все учащавшимся срывам, со статусом любимца нации поделать ничего уже было нельзя. Тем более что В. все удавалось — первые пластинки, и сразу же миллионными тиражами, звездные роли на Таганке, в фильмах «Служили два товарища», «Опасные гастроли», «Маленькие трагедии» и особенно «Место встречи изменить нельзя».

В., правда, хотел, чтобы к нему относились не только как к актеру и автору-исполнителю песен, становившихся все отчаяннее, но и как к профессиональному литератору: брался за сценарии, за прозу, сочинил спектакль «Алиса в стране чудес» для грамзаписи, а песенные тексты отделывал как самоценные баллады или лирические монологи. Поэты-современники дружбу с В. ценили, пытались ему покровительствовать, но… Кроме песенников и нотных сборников пробиться удалось лишь в «День поэзии–1975», да и то всего с одним стихотворением, вдобавок изувеченным.

Поэтому подлинным дебютом стали двадцать стихотворений, вошедших в неподцензурный альманах «Метрополь» (1979), когда век В. на земле был уже измерен. Зато дальше — за посмертным сборником «Нерв» (1981), который составил Р. Рождественский, последовали публикации в «Дружбе народов» (1981. № 5; 1986. № 10), «Литературной Грузии» (1981. № 8), «Авроре» (1986. № 9). Пока еще робкие, но перестройка, когда В. присудили Государственную премию СССР (1987), будто плотину прорвала — хлынули книги, двухтомники и трехтомники, собрания сочинений, безбрежная как самодеятельная, так и профессиональная высоцкиана.

В своей книге «В Союзе писателей не состоял» Вл. Новиков подзаголовком поставил слова «Писатель Владимир Высоцкий» (1991), и это тогда еще звучало вызовом. А сейчас звучит как констатация факта, для всех очевидного. Так что если споры и идут, то лишь о том, крупнейший ли В. русский поэт второй половины XX века или «беззаконная комета в кругу расчисленном светил».

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Время, 2008, 2022; Стихотворения: В 11 т. СПб.: Амфора, 2012.

Лит.: Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М.: Прогресс, 1989; Мир Высоцкого: Исследования и материалы. Вып. 1–6. М.: ГКЦМ В. С. Высоцкого, 1997–2002; Новиков Вл. В Союзе писателей не состоял: Писатель Владимир Высоцкий. М.: Интерпринт, 1991; Золотухин В. Секрет Высоцкого: Дневниковая повесть. М.: Алгоритм, 2002; Новиков Вл. Высоцкий. М.: Молодая гвардия, 2002–2021 (Жизнь замечательных людей; девять изданий + три переиздания в других издательствах); Высоцкий: Исследования и материалы: В 4 т. М.: ГКЦМ В. С. Высоцкого, 2009–2012; Крылов А., Кулагин А. Высоцкий как энциклопедия советской жизни: Комментарий к песням поэта. М.: Булат, 2010; То же. СПб.: Вита Нова, 2010; «Всё не так, ребята…»: Владимир Высоцкий в воспоминаниях друзей и коллег. М.: АСТ, 2017; Смехов В. «Здравствуй, однако…»: Воспоминания о Владимире Высоцком. М.: Старое кино, 2018; Богомолов Н. Бардовская песня глазами литературоведа. М.: Азбуковник, 2019. С. 155–218.

Г

Галансков Юрий Тимофеевич (1939–1972)

Из заочников истфака Московского университета Г. исключили за вольнодумство еще на втором курсе (1961). Недолго проучился он и на вечернем отделении Московского историко-архивного института (1965). И где бы Г. ни работал — электриком в театре, лаборантом в техникуме, разнорабочим в Гослитмузее — смысл жизни у него был один: открытый протест, борьба за свободу — и личную, и для советского народа, и для всего человечества.

«Вставайте, / Вставайте, / Вставайте! / О, алая кровь бунтарства! / Идите и доломайте / Гнилую тюрьму государства!» — звучало у подножия памятника Маяковскому, и,

когда он поднимался на постамент, площадь — свидетельствую — замирала. Не потому, что стихи были гениальные, а потому, что это были те дерзкие слова, которых ждала, с которыми была заодно молодая, не желающая повторять ошибки отцов аудитория. «Человеческий манифест» Юрия Галанскова был знаменем и паролем «Маяковки», —

вспоминает Л. Поликовская[660]. Эту поэму, — говорит А. Даниэль, —

обычно ему не удавалось дочитать <…> до конца: появлялись дружинники, и начиналась потасовка. Вряд ли сам Галансков воспринимал свою декламацию как акт литературной жизни; скорее — как выступление оратора-подпольщика на маевке[661].

Во всяком случае, власть понимала действия Г. именно так: «пацифиста-мятежника», — как он назвал себя в одном из стихотворений, — задерживали, отправляли на психиатрическую экспертизу, подвергали обыскам, а в газетном фельетоне отнесли к «злобствующим отщепенцам», «подонкам», «жалким одиночкам», которые, «не рискуя выйти на белый свет, роются в мусорных ямах, на задворках жизни» (Комсомольская правда. 14 января 1962).

Г. между тем упорствовал: сотрудничал с первенцем самиздата — сборником «Феникс» (1961), отправлял в КГБ вразумляющие письма в защиту политзаключенных, нафантазировал себе некий ВССВР (Всемирный Союз сторонников всеобщего разоружения) и сочинял его программные документы, провел 11 июля 1965 года перед посольством США в Москве одиночный пикет в знак протеста против американской интервенции в Доминиканской Республике, а 5 декабря того же года участвовал в первом «митинге гласности» в Москве…

Уже этот перечень поступков свидетельствует о том, что политические взгляды Г. вряд ли были отчетливыми, зато его человеческие качества оказались безусловно неординарными: ведь, по его глубокому убеждению, «подпольный литератор — обязательно гражданин Родины и человек чести, поэтому он никак не может пройти мимо издевательства над своей Родиной и над ее лучшими сынами»[662].

В силу этой убежденности Г. писал публицистически раскаленные стихи, прозу и меморандумы, составил самиздатский сборник «Феникс-66», куда, помимо его текстов, вошли стихи смогистов, письма О. Мандельштама и Н. Бухарина, статьи А. Синявского, Г. Померанца и Э. Генри, принял участие в подготовке «Белой книги» о процессе над писателями-«перевертышами» и даже заявил о своем вступлении в НТС путем, как он выразился, «самоприема»[663].

Вот на этом терпение власти, завинчивавшей гайки, чтобы затормозить подъем диссидентского движения, окончательно лопнуло. 17 января 1967 года Г. был арестован и, пройдя вместе с А. Гинзбургом, В. Лашковой и А. Добровольским по так называемому процессу четырех, 19 января 1968 года приговорен к 7 годам колонии строгого режима.

Этот срок, наверное, можно было бы скостить, подписав, ссылаясь на действительно тяжкую болезнь, прошение о помиловании. Но он отказался наотрез. Напротив, и в лагпункте 17-а, что в поселке Озерный солнечной Мордовии, Г. принимал участие в акциях протеста, объявлял голодовки, вел себя по-прежнему как человек, право имеющий.

А 4 ноября 1972 года умер в лагерной больнице от перитонита, вызванного неудачной операцией, которую провел лагерный врач-самоучка.

Была его смерть случайной или неслучайной — так вопрос стоять не может. Вся история короткой и яркой жизни Юрия была историей добровольного бесстрашного восхождения на крест. Вечная память тебе, Юрий! Свет, бывший в тебе, не угаснет, ибо это свет добра, истины, жизни, —

сказано в некрологе, который подписали А. Сахаров, А. Синявский, В. Максимов, Н. Горбаневская, А. Гинзбург, другие знаковые фигуры правозащитного сопротивления[664].

И что сохранилось для следующих поколений? Конечно (или все-таки вероятно), стихи. «Галансков, — говорит Ю. Кублановский, — был поэт, поэт даровитый, хотя и не захваченный поэзией полностью. Но в общественной памяти он скорее останется как герой», как, — прибавим еще и высказывание Л. Бородина, дружившего с Г. в лагере, — «рыцарь нелегальщины, воспитанник московской полубогемы, на несколько порядков превосходивший себе подобных мужеством и душевной добротой…»[665]

Соч.: Юрий Галансков. Frankfurt/Main: Посев, 1980; Юрий Галансков. Ростов-н/Д.: Приазовский край, 1994.

Лит.: Процесс четырех: Сборник материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971; Хроника казни Юрия Галанскова в его письмах из зоны ЖХ-385, свидетельствах и документах. М.: Аграф, 2006.

Галич (Гинзбург) Александр Аркадьевич (Аронович) (1918–1977)

Он мог бы выучиться на профессионального стихотворца, но, поступив после окончания девятого класса в Литературный институт (1935), предпочел ходить не туда, а в Оперно-драматическую студию К. Станиславского. Мог бы стать артистом и даже играл у В. Плучека и А. Арбузова, затем, освобожденный ввиду порока сердца от воинской службы, выступал в ташкентской эвакуации и во фронтовых театрах, но, постепенно разуверившись в своих сценических талантах, окончательно выбрал амплуа драматурга.

Началось еще до войны — с экспериментального спектакля «Город на заре», где он в феврале-мае 1941 года не только играл одну из ключевых ролей, но и был одним из соавторов коллективного текста. После Победы, когда, кстати сказать, Гинзбург по совету А. Таирова взял псевдоним, составив его из букв своей фамилии, имени и отчества, — пьесы хлынули бурным потоком, и одна из них — водевильно глуповатая, но смешная комедия «Вас вызывает Таймыр», написанная вместе с К. Исаевым (1948), — что называется, сорвала кассу. Г. позднее окрестит ее «романтической мурой»[666], строгие театралы уже тогда морщились, начальство укоряло авторов в безыдейной пошлости, однако спектакль многие тысячи раз с аншлагами прошел по сценам страны, а когда неизбалованных советских зрителей покорил кинофильм «Верные друзья» (1954), снятый по его сценарию, за Г., и вроде бы навсегда, закрепилась репутация удачливого, хотя не слишком взыскательного драмодела.

Самому Г., в 1955 году ставшему полноправным членом Союза писателей, этой сомнительной славы было, впрочем, мало, как мало утешали и гонорары, быстро превратившие его — особенно по завистливым слухам — в одного из самых обеспеченных писателей страны. Требовался прорыв к иным высотам, и Г. на волне прекраснодушных мечтаний XX съезда извлекает из загашников начатую еще в 1945-м «Матросскую тишину» — пьесу, где вся проблема в том, что патриотическую мистерию, вполне обычную для тех лет, разыгрывают персонажи с подозрительными еврейскими фамилиями[667]. Ее пытались поставить в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола (май 1957)[668], в нескольких других театрах, но по требованию начальства тут же снимали из репертуара. Надеяться оставалось лишь на небольшую школу-студию МХАТ, которая, преобразовываясь в «Современник», сделала ставку не только на идеологически безупречных «Вечно живых» В. Розова, но и на, предположительно, скандальную «Матросскую тишину».

И глухое сопротивление чиновников, возможно, удалось бы преодолеть, не явись в январе 1958 года на генеральную репетицию Г. Товстоногов, которого дирекция МХАТа прочила тогда в художественные руководители нового театра, и не заяви он вдруг, что «нет, не тянут ребята!.. Им эта пьеса пока еще не по зубам! Понимаете?!»[669]

И всё. «Банкета не будет. И цветов не будет, аплодисментов, вызовов на поклон <…>, потому что прежде всего не будет самого спектакля»[670]. И не будет — пока что — нового Г.

Поднаторев в своем ремесле, он по-прежнему кует за пьесой пьесу, за сценарием сценарий, и некоторые из них удачны, как кинофильмы «На семи ветрах» (1962), «Дайте жалобную книгу» (1964), а в большинстве своем очень даже так себе, но денежки приносят исправно. И ведет себя Г., — как вспоминает Ю. Эдлис, — «пижон пижоном — белые носки, трубочкой, по моде, брюки, из кармана свешивалась тонкая золотая цепочка от часов, вид самоуверенный, чуть высокомерный, как полагается любимцу дам»[671]. И у начальства он тоже был на полном доверии, — сочиняя, например, сценарий советско-французского фильма «Третья молодость» о балетмейстере М. Петипа, Г. в 1963-м прожил полгода в Париже, «причем, — свидетельствует его биограф, — без всяких „сопровождающих лиц“ от разного рода творческих союзов и компетентных органов»[672].

Песни, правда, уже писались — и не типа «Комсомольской прощальной», которая после 1947 года звучала из всех радиоточек (мол, «до свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути»), и не те рискованные, но еще приемлемые, что на паях сочинялись Г. вместе с Г. Шпаликовым, а форменная, как ни крути, антисоветчина.

Его бы вовремя тормознуть все тем же компетентным органам, но Г. защищается сценарием фильма «Государственный преступник» (1964) про чекистов, которые ловят фашистское охвостье, и даже получает Почетную грамоту КГБ СССР. Вручение, — как со слов Г. рассказывает доктор физико-математических наук профессор М. Каганов, —

происходило при скоплении зрителей <в клубе КГБ>. Вручал заместитель председателя КГБ. Пожимая руку, вручающий спросил: «Не вы ли автор известных антисоветских песен?». Галич ответил: «Я автор песен, но не считаю их антисоветскими». — «Мы пока тоже», — завершил разговор КГБист[673].

Они, ограничиваясь профилактическими беседами, терпели действительно долго: во всяком случае, не препятствовали полуофициальным и частным концертам, дали Г. возможность зимой 1967-го возглавить сценарную мастерскую при Союзе кинематографистов, снять по его сценарию и выпустить на экран советско-болгарский фильм «Бегущая по волнам», в сентябре того же года поставить на сцене филиала МХАТа его совместную с И. Грековой пьесу «Будни и праздники», сдать в печать сборник «Сценарии — пьесы — песни».

Однако 7–12 марта 1968-го состоялся фестиваль авторский песни в новосибирском Академгородке, и то, что пел там Г., что он там говорил, было воспринято как объявление открытой войны режиму. Местные обком, горком, райком взбеленились, организаторов фестиваля примерно наказали, а в инстанции, вместе с разгневанной статьей ветерана войны Н. Мейсака «Песня — это оружие» (Вечерний Новосибирск, 18 апреля 1968), полетели депеши с требованием незамедлительно пресечь[674].

И пресекли: книга в издательстве «Искусство» была остановлена, спектакль «Будни и праздники» выброшен из репертуара, замысел игровой кинокартины о Федоре Шаляпине сорвался, и только фильм «Вас вызывает Таймыр» по странному недосмотру проскочил на экран (1970). Что же касается секретариата Московской писательской организации, 20 мая 1968 года разбиравшего персональное дело Г., то Г. представил туда письменное объяснение, где сделал вид, что признает свои ошибки:

Я допускаю, что в целом ряде своих песен я оказываюсь небрежен и недостаточно точен в формулировках, применяю порою излишние вульгаризмы и грубости — что (особенно на слух) позволяет истолковать содержание и смысл моих песен превратно.

А старшие товарищи из секретариата сделали вид, что приняли эти объяснения на веру: «Это должно вам послужить уроком» (С. Наровчатов); «Здесь случился какой-то просчет, — конечно, не по ухарству, не по браваде. Просто вы просчитались, и это надо принять вам к сведению» (В. Розов); «Вы поберегите себя. <…> Не портите себе биографию. Вы не знаете, кто сидит в зале, не ублажайте вы всякую сволочь» (С. Михалков)[675].

Обошлось, словом, на первый раз только строгим предупреждением. За Г. были вроде бы готовы еще побороться, но на следующий год он выпустил сборник «Песни» в зарубежном «Посеве», и пути назад уже не было: 20 декабря 1971 года Г. был исключен из Союза писателей, в 1972-м — из Союза кинематографистов и даже из Литфонда, 17 июня 1974 года получил разрешение на выезд по израильской визе, а 25 июня навсегда покинул Россию — с твердой надеждой: «Когда я вернусь…». Впереди были Норвегия, Мюнхен, выступления на Радио «Свобода», краткосрочные поездки с концертами в США и Израиль, нелепая, наконец, смерть в парижской квартире[676].

Его пьесы, кроме «Матросской тишины», идущей в театре «Табакерка», забыты, проза — автобиографическая повесть «Генеральная репетиция», роман «Блошиный рынок», начальные страницы романа «Еще раз о чёрте» — привлекают внимание только историков театра и литературы. Зато остались песни, великие песни. И осталась загадка — отчего этот преуспевающий бонвиван и циник с барственными замашками так резко разломил вдруг свою судьбу?

Друживший с ним Ю. Нагибин полагает, что Г. «вынесло наверх неутоленное тщеславие. <…> Он запел от тщеславной обиды, а выпелся в мировые менестрели… Вот поди ж ты!..»[677]. На этот вопрос, и всякий раз по-разному, отвечал и сам Г. — на концертах, в частных беседах. Например, А. Синявскому он, «сам удивляясь», ответил так: «Да неожиданно как-то так, сам не знаю… — разводя руками вокруг физиономии, похожий на светлого сыча… — Вот так поперло. Поперло, и все»[678].

Соч.: Соч.: В 2 т. М.: Локид, 1999; Возвращается вечером ветер. М.: Эксмо, 2003; Матросская тишина. М.: Эксмо, 2005; Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект; Изд-во ДНК, 2006 (Новая библиотека поэта); Когда я вернусь. СПб.: Вита Нова, 2016.

Лит.: Заклинание Добра и Зла: А. Галич. М.: Прогресс, 1991; Галич: Новые статьи и материалы. Вып. 1, 2, 3. М., 2001, 2003, 2009; Корман Я. Высоцкий и Галич. М.; Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2007; Батшев В. Александр Галич и его жестокое время. Франкфурт-н/М.: Лит. европеец, 2010; Аронов М. Александр Галич: Полная биография. 2-е изд., испр. и доп. М.: Новое лит. обозрение, 2012; Крылов А. Проверено временем: О текстологии и поэтике Галича. М.: Либрика, 2020; Богомолов Н. Бардовская песня глазами литературоведа. М.: Азбуковник, 2019. С. 221–398.

Галь Нора (Гальперина Элеонора Яковлевна) (1912–1991)

За границей Г. не побывала ни разу, на английском и французском — своих рабочих языках — практически никогда и ни с кем не разговаривала. Впрочем, и профессиональной переводчицей она стала только в возрасте за тридцать, хотя к сочинительству тяготела с ранней юности, даже под псевдонимами «деткор Нор-Галь» или «деткорка Норгаль» печатала стихотворения в детском журнальчике «Барабан» и «Пионерской правде» (1925–1927), а в годы обучения в МГПИ имени Ленина попробовала себя как прозаик — «Повесть о друзьях» (Молодая гвардия. 1935. № 3).

Дальше аспирантура, публикации статей о зарубежных писателях в журналах «Интернациональная литература», «Литературное обозрение», «Литературный критик», защита кандидатской диссертации о творчестве А. Рембо (1941), преподавание в Московском полиграфическом институте (1944–1945). И за переводы она взялась исключительно в видах заработка: шла война,

выбирать, — как рассказывает ее внук Д. Кузьмин, — было не из чего, и в конце концов ей дали книгу на английском языке (которого она не знала) и сказали: «Переводите» (чего она прежде не делала). И она положила перед собой эту книгу и словарь, причем на первой странице, согласно ее собственным воспоминаниям, лезла в словарь и за словом has и за словом had, не зная, что это один и тот же глагол to have, — но к тому времени, когда она закончила переводить порученный ей роман (в итоге запрещенный цензурой и напечатанный через сорок лет)[679], английским она владела[680].

Вот Г. и занялась редактированием чужих переводов А. Дюма-отца, Ж. Ренара, Г. Уэллса, других классиков, в иных случаях вынужденно переписывая чуть ли не весь текст, раздражавший ее ошибками и пробелами. Так, в 1947 году согласившись освежить сделанный З. Вершининой еще в 1928-м перевод «Американской трагедии» Т. Драйзера, она практически полностью заменила его своей версией, и издательство поставило ее имя на титульный лист как сопереводчика.

Превратить объемистый роман этого, — как говорила Г., — «стилиста отнюдь не великого» в перл творения все равно не удалось, но выглядел он уже прилично и, многократно переизданный, кормил ее десятилетиями; на гонорары за «Американку», — как рассказывает Э. Кузьмина, дочь Норы Яковлевны, — была куплена квартира в писательском кооперативе у метро «Аэропорт» (1962).

1950–1970-е годы — счастливое время для советских переводчиков: густо выходили не только авторские или коллективные сборники, но и многотомные собрания сочинений зарубежных писателей, готовилась 200-томная «Библиотека всемирной литературы», так что и фантастическая работоспособность Г., и ее высочайшая квалификация были очень востребованы. Она, нередко в соавторстве, создавала новые русские версии произведений Диккенса, Брет Гарта, Э. По, Дж. Лондона, Э. Войнич, однако ее, — вспоминает Р. Облонская, — «прежде всего интересовал мир современный. Писатели, отражающие мироощущение человека двадцатого века, их манера письма были ей всего ближе, интереснее. „Я двадцатница“, — часто говорила Н. Я.»[681].

И счастье, что в ее руки однажды полуслучайно попал «Маленький принц» А. де Сент-Экзюпери. Тоненькую книжку с иллюстрациями самого автора Г. перевела мгновенно, а напечатать сумела только через год: «Новый мир» отказался воспроизводить рисунки Сент-Экса, другие журналы были смущены его абстрактным гуманизмом, так что сказка о малыше, его друзьях и недругах появилась только в «Москве» (1959. № 8), чтобы, понятая как одна из эмблем Оттепели, тут же стать необыкновенно популярной.

За книги французского романтика схватились и другие переводчики, но в сознании публики слава открывателя А. де Сент-Экзюпери останется у Г.: «Планета людей» (1963), «Письмо заложнику» (1972), эссеистика, воспоминания и письма. Как литературные события будут отныне восприниматься практически все ее крупные переводы: романы «Смерть героя» Р. Олдингтона (1961), «Убить пересмешника» Х. Ли (Иностранная литература. 1963. № 3–4; совместно с Р. Облонской), «Посторонний» А. Камю (Иностранная литература. 1968. № 9), «Поющие в терновнике» К. Маккалоу (1980), «Сад радостей земных» Д. К. Оутс (1993) и в этом же ряду «Корабль дураков» К. Э. Портер, переведенный еще в 1976-м, но увидевший свет только в 1989 году. Что же касается любителей фантастики, то они уж точно обязаны Г. знакомством с Р. Брэдбери, А. Азимовым, У. Ле Гуин, Р. Шекли, К. Саймаком, многими другими англо-американскими мастерами.

А в переводческой, и только ли в переводческой, среде за Г. закрепилась репутация арбитра вкуса — в особенности после выхода книги «Слово живое и мертвое» (1972), которая до сих пор переиздается и, соответственно, читается. В ней нет политики, хотя Г., — как вспоминает А. Раскина, — конечно,

не питала никаких иллюзий насчет Советской власти. Но, осуждая творившиеся вокруг беззакония, она не была диссидентом, не участвовала в публичных протестах. Придерживалась принципа: каждый должен делать свое дело на своем месте — то, что он лучше может и умеет[682].

Вот она его и делала, находя одобрение и поддержку не у власти, а у нескольких поколений читателей. И у верных друзей — от коллег-переводчиков В. Топер, М. Богословской и Н. Дарузес (это они еще в 1957 году дали Г. рекомендации в Союз писателей) до Ф. Вигдоровой (это она ходила по редакциям с обрусевшим «Маленьким принцем»), А. Аникста, Л. Разгона и М. Чудаковой.

Прах Норы Яковлевны покоится сейчас в колумбарии нового Донского кладбища Москвы. Но где-то в глубинах космоса плывет малая планета Норагаль, и живет память — в переизданиях ее «Слова живого и мертвого» (1975, 1979, 1987, 2001, 2003, 2007, 2011, 2012, 2015, 2021), в книгах замечательных писателей, которые Г. привела в Россию, в премии ее имени, что с 2012 года присуждается за лучшие переводы короткой англоязычной прозы.

Соч.: Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография. М.: Арго-Риск, 1997; Голоса Пространства: Избранная фантастика в переводах Норы Галь. М.: Новатор, 1997; Звезда по имени Галь. Заповедная зона: Сб. фантастических рассказов. М.: Мир, 1999; Апрель в Париже: Зарубежная новелла в переводах Норы Галь. М.: Рудомино, 2012; Нора Галь: Мама Маленького принца. М.: АСТ, 2019.

Ганичев Валерий Николаевич (1933–2018)

Выпускник истфака Киевского университета (1956), Г. всю первую часть жизни был связан с молодежной печатью. Ей были посвящены его кандидатская (1972) и докторская (1977) диссертации, в этой же сфере он и работал: инструктор ЦК ВЛКСМ и замзав отдела по вопросам печати (1960–1964), заместитель главного редактора журнала «Молодая гвардия» при А. Никонове (1964–1965)[683], при С. Павлове заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ (1965–1968), где, — по словам М. Лобанова, — в своем «номенклатурном положении он мог поддержать тех, кто противостоял космополитическому, под видом интернационализма, нашествию»[684], директор издательства «Молодая гвардия» (1968–1978), главный редактор газеты «Комсомольская правда» (1978–1980).

Карьера шла на взлет, и в кругу единомышленников Г. все увереннее прочили на роль нового Суслова. Может быть, и выдавая желаемое за сущее, однако же не без оснований, так как, — говорит С. Семанов, — «он обладал двумя необходимейшими качествами политического деятеля — решительностью и умением прикрыть реальные дела бюрократической стеной»[685]. И еще — Г. был очень инициативен. Во всяком случае, это он, — по его собственному признанию, — «подготовил»[686], то есть написал текст обращения «Берегите святыню нашу», которое, выйдя в «Молодой гвардии» за подписями С. Коненкова, П. Корина, Л. Леонова (1965. № 5)[687], было прочтено как первый манифест пробуждавшегося русского национализма.

Именно прочтено, даже угадано, так как никакой агрессивности в этом обращении, разумеется, не было, как не было ее и в программных документах Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИК), созданного при деятельном участии Г. в июле того же года. Благородная идея спасать разрушающиеся монастыри и храмы, сохранять наследие старины и национальные традиции воодушевила многие тысячи людей, но, как и следовало ожидать, самыми голосистыми среди них стали убежденные борцы отнюдь не с бесовской советской властью, а с жидомасонским засильем и вестернизированными, то есть либеральными, тенденциями в оттепельной культуре.

Г. в числе публичных спикеров движения, которое назовут национально-патриотическим, тогда не засветился. Его стихия — оргработа, селекция и подбор кадров по принципу идеологической близости, этнического и мировоззренческого родства. Как в издательстве «Молодая гвардия», где, — свидетельствует М. Лобанов, — «при Ганичеве обновился состав заведующих редакций, во многом изменились ориентиры издательства в сторону антисионистской, антимасонской тематики, национально-патриотических проблем, традиционных ценностей русской культуры»[688], а соответственно стал другим и круг наиболее желанных авторов. Так и в «Комсомольской правде» —

может быть, — вспоминает Г., — я был первым русским редактором в этой газете. Но дело в том, что у них была своя специфика: действительно, она была пацифистской, действительно, непатриотической, действительно, там не было русских писателей. Когда я пришел, то где-то 200, а то и больше русских писателей впервые появилось на ее страницах. И Анатолий Иванов, и Василий Белов, там и Бондарев, там и Владимир Фирсов.

Поворот был столь решительным, что едва ли не все звезды «Комсомолки» из нее бежали, по преимуществу в «Литературную газету». Но и век реформатора был недолог: власть в брежневские времена строго держалась трамвайного правила «Не высовываться», и Г. убрали подальше — в «Роман-газету» со штатом из пяти человек.

Опала, конечно. Ссылка.

Однако, — рассказывает Г., — я и не собирался никому жаловаться. Хотя борьба за русское начало во властных и политических структурах для меня заканчивалась, никто не мешал пока мне осуществить ее в других местах. Возможно, литературное поле было самым лучшим из них[689].

И действительно, — продолжим цитату, — первое, что я сделал (на посту главного редактора «Роман-газеты»), — это предложил издать Василия Белова… И пошло! В «Роман-газете» мы стали издавать массу значительных народных писателей… «Роман-газета» — целый период моей жизни — большой, очень важный…

Еще и потому важный, что именно тогда Г., еще в 1976 году принятый в Союз писателей, стал наконец-то писать свои книги: «Тульский энциклопедист» — биографию просветителя А. Болотова, «Росс непобедимый» — роман о выходе России к берегам Черного моря, «Державница» — жизнеописание матушки государыни Екатерины II и — под разными названиями — целую серию трудов об адмирале Ф. Ушакове.

Заметными литературными событиями эти книги не стали, но напомнили и о стойкости великодержавных убеждений автора, и о его деловых качествах, так что в 1994 году Г. избрали председателем правления Союза писателей России, которым он и управлял чуть ли не до самой своей кончины. Стал членом пяти, как минимум, самопровозглашенных академий, вошел, естественно, в члены редколлегий почти всех изданий СПР, получил, опять же естественно, почти все его ведомственные премии и другие знаки отличия.

Об истории этого Союза — единомышленники обычно называют его патриотическим, а противники «фашистским» — еще будут, вне сомнения, написаны академические исследования. Подождем, а пока скажем только о том, что коммунист Г. решительно повел курс на сближение своей организации с Русской Православной Церковью: в 1993 году выступил одним из учредителей и заместителем главы Всемирного Русского Народного Собора, добивался и добился-таки канонизации местночтимого святого Федора Ушакова (2001), неизменно подчеркивал, что «русский писатель не может не быть православным»[690]. Так что к орденам Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», Почета (2006) и Дружбы (2008) прибавились церковные награды, а к премии Ленинского комсомола за работы по истории ВЛКСМ и международного молодежного движения (1978) еще и Патриаршая литературная премия (2014).

Соч.: Листая версты дней. М.: Вече, 2013; О русском. М.: Ин-т русской цивилизации, 2013.

Герман Юрий Павлович (1910–1967)

Бывает, что слава сына затмевает в массовом сознании славу его отца. Таков случай Арсения и Андрея Тарковских. В том же ряду и случай Юрия, Алексея-сына и Алексея-внука Германов.

Между тем и основатель династии, сдвинутый ныне в тень, заслуживает нашего внимания — уже потому, что в 1950–1960-е годы он был одним из тех, чьи книги пользовались ажиотажным читательским спросом.

Начал Г. рано — как водится, стихами и рассказом «Варька» в газете «Курская правда», в 17 лет сочинил роман «Рафаэль из парикмахерской», который вышел в 1931-м, почти одновременно с новым романом «Вступление» про американского ученого, нашедшего счастье в Стране Советов. Правда, если на «Рафаэля» обратили внимание только польщенные парикмахеры, то по «Вступлению» ударили тут же: одна из ленинградских газет назвала роман вылазкой классового врага, а «Литературная газета» разнесла его в статье «Вступление попутчика». И плохи были бы дела молодого писателя, не заяви М. Горький, что этот роман, «несмотря на многие недостатки», «прекрасная книга» (Правда, 6 мая 1932). Все враз поправилось: роман переиздали, В. Мейерхольд поставил его инсценировку на сцене ГосТиМа (1933), а Г., хотя и с правами совещательного голоса, пригласили на I съезд советских писателей (1934).

Потекли будни, вполне праздничные. Г. изобличил германский фашизм в повести «Бедный Генрих» (1934), выпустил семейно-бытовой роман «Наши знакомые» (1936), написал сценарий для ставшего популярным фильма «Семеро смелых» (1936), напечатал в журналах повести о работниках уголовного розыска «Лапшин» (Звезда. 1937. № 12), «Алексей Жмакин» (Литературный современник. 1937. № 10; 1938. № 9), отдал щедрую дань советской агиографии серией рассказов о великом гуманисте Ф. Дзержинском (1938) и был, соответственно, при первой же «раздаче слонов» награжден орденом Трудового Красного Знамени (1939). Войну он прошел фронтовым журналистом без сучка и задоринки, получив майорское звание, ордена Красной Звезды (1944) и Отечественной войны 2-й степени (1946).

Высокий писательский статус подтвердила Сталинская премия 2-й степени за сценарий биографического фильма «Пирогов» (1948). Хотя примерно тогда же у Г. начались и серьезные неприятности. Сперва он был недобро помянут в постановлении ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» как автор подозрительно хвалебной рецензии «О рассказах М. Зощенко» (Ленинградская правда, 8 июля 1946)[691]. И хуже того — в 1949-м, когда борьба с безродными космополитами вступила в острую фазу, начал в «Звезде», где заведовал отделом прозы, приступил к публикации начальных глав собственной повести «Подполковник медицинской службы», где ничто не нарушало каноны социалистического реализма, но главный положительный герой был «провокационно» назван доктором Левиным.

Опомнились, правда, сразу: публикацию прервали на первом же номере, а в третьем напечатали и покаянное письмо автора, и комментарий редакции, признавшей свою грубую ошибку. Помогло, однако, не очень — Г. сгоряча даже исключили из Союза писателей, через несколько дней, после вмешательства А. Фадеева, правда, восстановили[692], но, — вспоминает А. Герман, — «что сделали с папой, не поддается описанию: с ним все издательства расторгли договоры»[693], имущество пришлось распродавать, а от крохотной дачи в Комарове отказываться.

Переводы, работа на заказ выручали мало. Вернуть доверие власти могло только либо что-нибудь колхозно-заводское, либо вошедшее тогда в моду обращение к священным страницам русской истории, и Г. пишет огромный роман «Россия молодая» (1952) о петровской эпохе — пафосный, конечно, но увлекательный, хорошо написанный и до сих пор хорошо читающийся.

А тут время повернуло к Оттепели, которую Г. прожил в общем-то уже беспечально. Даже, соблазненный надеждами XX съезда, в апреле 1956-го подал заявление в партию[694], стал кандидатом и в 1958 года полноправным членом КПСС. Пользовался расположением А. Ахматовой и Д. Шостаковича, дружил с Е. Шварцем, О. Берггольц, Д. Граниным, Г. Козинцевым, И. Хейфицем, Н. Черкасовым, А. Райкиным, другими первыми фигурами эпохи. «Подполковника медицинской службы» наконец-то выпустили отдельной книгой (1956), пошли другие переиздания, и новые произведения писались тоже. Среди них «милицейский» роман «Один год» (1960) и постепенно собравшиеся в трилогию о враче Владимире Устименко романы «Дело, которому ты служишь» (1958), «Дорогой мой человек» (1962), «Я отвечаю за всё» (1965).

Событием в «высокой» литературе эти романы, вероятно, не стали, правительственных наград не снискали и вообще проходили по разряду беллетристики, зато читали их взахлеб, как взахлеб смотрели и снятые по сценариям Г. фильмы «Дело Румянцева» (1956), «Дорогой мой человек» (1958), «Верьте мне, люди» (1964), «Дай лапу, Друг!» (1967).

В кино память об этом великолепном сюжетчике, мастере отточенных диалогов, собственно, и осталась: помнятся и снятые уже после преждевременной кончины Г. «Наши знакомые» (1968), девятисерийный телефильм «Россия молодая» (1981), а «Торпедоносцы» С. Арановича (1981), «Проверка на дорогах» (снят в 1971, выпущен на экраны только в 1986) и «Мой друг Иван Лапшин» (1985) по праву вошли в состав отечественной киноклассики.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. Л.: Худож. лит., 1975–1977.

Лит.: Левин Л. Дни нашей жизни: Книга о Ю. Германе и его друзьях. М.: Сов. писатель, 1981; Колганов В. Герман, или Божий человек: Юрий Герман, Алексей Герман, Алексей Герман-младший.

Герштейн Эмма Григорьевна (1903–2002)

«У меня нет биографии. <…> Вот так сложилось», — сказала уже в старости Г., и ее долгий жизненный путь событиями действительно беден: в тюрьме она не отсидела, карьеру не сделала, в знаменитости не вышла, семью не завела. Начиная с ранней юности и до самой смерти не покидала надолго Москву, где, окончив трехлетний курс по отделению языка и литературы факультета общественных наук МГУ (1924), если и работала, то на должностях все больше незаметных: в газете «За индустриализацию» (1926–1927), делопроизводителем в тресте «Утильсырье» (1927–1928), личным секретарем О. Д. Каменевой, которая, как и ее сановный некогда муж, к тому времени уже «впала в ничтожество» (1929–1930)[695].

Больше записей в трудовой книжке Г. по сути и не было. Перебивалась как машинистка-надомница разовыми заработками, чуть позднее на условиях сдельной оплаты разбирала архивы в Гослитмузее, других бумагохранилищах — словом, всю жизнь едва сводила концы с концами[696], а жила совсем другим. Тем, что в 1928 году она в санатории «Узкое» полуслучайно познакомилась с О. Мандельштамом и его женой и, спустя некоторое время, стала «своей» в кругу А. Ахматовой и Б. Пастернака, М. Петровых и Л. Чуковской, Б. Эйхенбаума и В. Шкловского.

На каких правах? Хотелось бы думать, что на правах друга. Однако, при всем коленопреклоненном почитании мандельштамовских стихов, природную обидчивость ли, чувство ли собственного достоинства со счетов не сбросишь, и уже в самом начале отношений для Г. «стало слишком очевидным, что Мандельштамы хотят иметь во мне не друга, не соратника, не почитателя поэта, а раба, полностью отрекшегося от своей личности и от своей жизни»[697]. Да и Н. Харджиев, десятилетиями по-дружески опекавший Г., не упустит, — как она рассказывает, — возможности напомнить: «„Почему-то к вам все относились, как к чему-то низшему“. Я не доросла, значит, ни до Харджиева, ни до Надьки[698]. Вот они все такие»[699].

Увы, они — поэты, харизматики и эгоцентристы — в самом деле такие. Так что можно либо благоразумно отойти в сторону, либо действительно им служить, и Г. служила бескорыстнее и преданнее, чем кто-либо. Могла бы жестоко пострадать, когда Мандельштам на допросе упомянул ее среди тех, кому он читал свою самоубийственную антисталинскую инвективу. Но, Бог милостив, не пострадала[700], и значит, по-прежнему спасала его рукописи, и значит, — рассказывает Г., — «как только я получила первые деньги, я поехала в Воронеж» — к сосланному и уже обреченному Мандельштаму.

Да и ее одна на всю жизнь любовь к Л. Гумилеву, которую сама же Г. назовет «лишней», что как не служение? Ведь с самого же начала было понятно, что самоуверенный красавец и сердцеед, к тому же еще и на девять лет моложе Эммы Григорьевны, взаимностью на чувства «этой дурнушки» не ответит. Так что знала она все, обо всем догадывалась, но десятилетиями боролась за его освобождение, вернее за череду его освобождений из тюрем и лагерей с такой самоотверженностью, что… лучше воздержаться от комментариев.

А сказать о том, что сжатые, будто пружина, интеллект и темперамент Г. толкали ее и к поиску самостоятельного поля деятельности. Сначала она по совету А. Ахматовой занялась изучением биографии Н. Гумилева («Нелегально, конечно. Ну, не то чтобы нелегально, но — не для публики, даже не для знакомых»)[701]. А потом — по советам на этот раз Б. Эйхенбаума и Н. Харджиева — перед Г. на всю уже жизнь «приоткрылась дверь в мир исследовательской работы, совершенно незнакомой публицистам, пропагандистам и авторам исторических романов»[702]. В январе 1936 года она делает в Пушкинском Доме первый доклад о «кружке шестнадцати», в который входил юный Лермонтов, в январе 1938-го печатает статью о некрасовском «Современнике» в журнале «30 дней», в апреле того же года читает доклад в Лермонтовской комиссии Института мировой литературы…

Работы, как и в дальнейшем, неброские, но все, как говорится, на сливочном масле, на источниках, впервые вводимых в научный оборот, так что ее стали называть «поэтом архивов»[703], и В. Шкловский, отметивший, что Г. «не пишет книги о книгах, а находит новый ход», подытожил: «Это и есть писатель, то есть первоисточник, а не обработчик»[704].

Сказано это было в мае 1943 года, когда Г. в очередной раз отказали в приеме в Союз писателей, несмотря на самые лестные рекомендации Б. Эйхенбаума, Н. Бродского, И. Андроникова, М. Цявловского[705]. Ходатайство В. Шкловского не сработало тоже, так что Г. на птичьих правах и, — как заметила А. Ахматова, — в положении «хуже худого»[706] пришлось прожить еще два десятилетия: в годы войны недолгая служба секретарем у К. Чуковского и опять обрыдшая до смерти машинопись, опять архивы, опять редактирование чужих статей и редкие собственные публикации.

Пока не вышла наконец вынянченная книга «Судьба Лермонтова» (1964) и пока — благодаря личной просьбе А. Ахматовой — не был получен членский билет Союза писателей (1965)[707], а с ним и право купить пусть однокомнатную, зато отдельную квартиру в писательском кооперативе. Богаче она не стала, и круг восторженных почитателей вокруг нее не образовался, как образовался он, например, в Питере вокруг Л. Гинзбург, ее практически ровесницы. Однако можно было выдохнуть и чувствовать, что не только она защищает своих друзей, но и за нее вступятся в случае нужды. Так случилось, правда, только однажды — когда на ее статью «Вокруг гибели Пушкина» (Новый мир. 1962. № 2) кочетовский «Октябрь» откликнулся глумливым фельетоном В. Назаренко «В покоях императрицы» (1962. № 5), и честь Г. отстояли И. Андроников (Литературная газета. 26 мая 1962 года), и А. Ахматова, которая мало того что написала реплику в «Новый мир» (1962. № 7), так еще и подкрепила свою подпись именами авторитетных Вс. Иванова, С. Бонди и С. Маршака.

Жила Г., — как вспоминают друзья и соседи, — вроде бы неунывающе мирной пенсионеркой[708], хотя новостями, конечно, интересовалась и даже в июне 1967 года подписала коллективное письмо IV съезду писателей с протестом против цензуры и в защиту А. Солженицына. С диссидентами и гостями из-за кордона, впрочем, не якшалась, ни в чем предосудительном замечена более не была и лишь в 1986 году издала в Париже книгу «Новое о Мандельштаме. Главы из воспоминаний. О. Э. Мандельштам в воронежской ссылке (по письмам С. Б. Рудакова)».

Название академически непритязательное, но содержание взрывное, можно даже сказать скандальное, многое меняющее в нашем представлении и о Мандельштаме, и о тридцатых годах, так что уже ближе к концу века ей из Петербурга сначала написал, потом позвонил поэт и (тогда) издатель Н. Кононов с предложением выпустить в свет полноценные мемуары.

От таких предложений не отказываются, но Эмме Григорьевне было уже хорошо за девяносто, и Н. Кононову в течение года пришлось раз за разом приезжать в Москву, жить там подолгу, чтобы, соединяя сохранившиеся, оказывается, записи еще довоенных лет с уже готовым очерком «Лишняя любовь» (Новый мир. 1993. № 12) и с новыми важными добавлениями, выстроить объемную книгу, которая принесла Г. оглушительную славу, премии и «Малый Букер», и «Антибукер» одновременно (1998), тысячи обид и тысячи восторгов.

Что ж, иногда в России действительно надо жить очень долго, чтобы и в столь почтенном возрасте проснуться вдруг настоящим писателем, в полную меру реализовавшим свой дремавший десятилетиями литературный потенциал. И чтобы, похоронив всех, кого ты любил и кого ты ненавидел, вынести окончательный приговор и им, и всей эпохе.

Впрочем, окончательный ли? Назвав как-то Эмму Григорьевну «злой»[709], А. Ахматова и тут не ошиблась. Книга у Г. вышла и в самом деле беспримерно злой, до несправедливости пристрастной и очень-очень женской — во всяком случае, сводя счеты с «ничтожеством» и «сатанисткой»[710] Надеждой Яковлевной Мандельштам, она не забывает отметить у своей врагини «заметную кривизну ног»[711], обожаемую, казалось бы, Анну Андреевну Ахматову упрекает в наклонности к «пиршествам тщеславия»[712], а в Ольге Всеволодовне Ивинской видит только «хорошенькую, но слегка увядшую блондинку», «беленькие носочки» у которой были иногда «забрызганы грязью»[713].

Сопоставляя то, что, враждуя друг с другом, передали нам в своих воспоминаниях все эти великие старухи, историки литературы отмечают и предвзятость, и противоречия, и ошибки памяти. А мы… Мы читаем их книги, и мемуары Г. здесь в самом первом ряду, еще и как увлекательные романы, «в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно».

«Кроме литературы, у нее не было другой жизни», — говорит С. Надеев, последний помощник Эммы Григорьевны[714]. Поэтому, разбудив память, она работала едва ли не до последнего дня и, когда уже не в силах была писать, надиктовывала страницы, которые и при ее жизни, и после кончины с благодарностью принимал к публикации журнал «Знамя» (1998. № 2; 1999. № 10, 2002. № 1; 2002. № 8).

Потому что в них всё правда. И всё литература.

Жаль вот только, что научного, текстологически точного и тщательно откомментированного издания мемуаров Г. пока еще нет.

Соч.: Судьба Лермонтова. М.: Сов. писатель, 1964; То же. М.: Худож. лит., 1986; Мемуары. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998; М., 2002; Память писателя: Статьи и исследования 30–90-х годов. СПб.: ИНАПРЕСС, 2001; Вблизи поэтов. Мемуары: Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Лев Гумилев. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Гинзбург Александр Ильич (1936–2002)

Назвав Г. «движителем богемы», В. Аксенов заметил, что

в нормальном обществе такой рыжий и заводной мог бы стать лидером артистического движения, скандальным издателем, хозяином сенсационной галереи, ну, в крайнем случае вождем какой-нибудь вольтеровской революции парадоксов вроде Кон-Бендита[715].

Но это в нормальном обществе, а у нас всё, чем смолоду увлекся Г. — этот недоучившийся студент, немножко актер, немножко газетный репортер, — воспринималось как дело антигосударственное и основание для применения карательных статей УК РСФСР: и дружба с художниками-нонконформистами, и знакомства с иностранцами, и распространение нелегальной литературы, и — это уж точно — издание самого раннего в советской истории неподцензурного поэтического журнала. Строго говоря, «Синтаксис», первый номер которого датирован декабрем 1959 года, и журналом-то, собственно, не был:

пять стихотворений поэта, десять поэтов в выпуске. Пять стихотворений — это два листа, сложенных пополам, это как бы одна маленькая тетрадочка. Десять таких тетрадочек не вкладываются одна в другую, а складываются и — под одну обложку. Обложка мягкая[716].

Однако это именно Г., — по словам А. Синявского, — первым «увидел, что поэты и стихи интересны не только сами по себе, но и в их соединении, связке, синтаксисе»[717], так что журнал Г., — процитируем А. Даниэля, — стал «своего рода Декларацией независимости „второй культуры“»[718].

Власть забеспокоилась, и после появления на свет божий третьего выпуска председатель КГБ А. Шелепин, прибавив к списку злоумышленников еще и ленинградца К. Успенского (Косцинского), 6 июня 1960 года направил в ЦК записку с предложением «в целях пресечения враждебной деятельности <…> провести следствие и привлечь их к уголовной ответственности»[719].

А тут и повод подоспел. 11 июля Г. арестовали за то, что он с документами, в которых были переклеены фотографии, за приятеля попытался сдать выпускные экзамены в вечерней школе[720]. Самый справедливый суд в мире впаял ему два года с зачетом предварительного заключения, и либеральная аджубеевская газета «Известия» тоже не оставила своим вниманием: сначала, когда А. еще ждал приговора, 2 сентября 1960-го ударила фельетоном Ю. Иващенко «Бездельники карабкаются на Парнас», а по выходе на свободу в фельетоне М. Стуруа и В. Кассиса «Дуньки просятся в Европу» (25 мая 1963 года) напомнила о том, что «именно из таких подонков шаг за шагом, месяц за месяцем формируются предатели типа Пеньковского…»[721]

Г. однако же не унялся: создал, — как возмущались фельетонисты, — у себя на квартире салон, где показывали кинофильмы, взятые из западных посольств, пропагандировали абстракционизм и, — добавляет уже Арина Гинзбург, — «много спорили, читали стихи. Писатели, поэты и диссиденты Андрей Амальрик, Боря Шрагин, Наташа Горбаневская, Саша Аронов, Померанц, Есенин-Вольпин и многие другие приходили регулярно. Юлик Ким и Алеша Хвостенко пели песни»[722].

Понятно, что 14 мая 1964 года против Г. опять открыли уголовное дело, изъяли при обыске уйму сам- и тамиздата, однако же 13 июля дело закрыли, попугав, конечно, изрядно. И 2 июня 1965 года под угрозой очередного ареста Г. единственный раз в своей жизни дрогнул — напечатал в «Вечерней Москве» письмо «Ответ господину Хьюгесу», где явно под чужую диктовку с пародийным красноречием задался покаянными вопросами:

Где же сошел ты, Александр Гинзбург, с пути, по которому идет советская молодежь? Как получилось, что твое имя вот уже не первый год треплют редакции «Штернов» и «Шпигелей», «Граней» и «Посевов», что твое имя стало козырем в руках у идеологов Запада, специализирующихся на антикоммунизме? Тебя же растили и воспитывали советским человеком, ты учился, работал, думал… Но всегда ли серьезно задумывался?[723]

Такой, быть может, ценой в боданиях с властью была выиграна пауза длиной в год с четвертью. Ровно до октября 1966 года, когда Г. по следам процесса А. Синявского и Ю. Даниэля выпустил в свет составленную им «Белую книгу». Причем, — как рассказывает М. Розанова, — предъявил он ее urbi et orbi с особым цинизмом:

в один прекрасный день, в готовом виде, положил ее на стол КГБ, а также послал в Верховный Совет и передал для ознакомления ряду депутатов. Я советовала ему выпустить книгу анонимно. Но Гинзбург решил, что выступление в открытую окажется более действенным. Он, конечно, понимал, что его ждет[724].

И дождался: ночью 23 января 1967 года, — по свидетельству Арины Гинзбург, — «с улицы Димитрова вывернула машина, двое выскочили, заломили руки и запихнули на заднее сиденье. Опомниться не успел, как уже сидел промеж двух молодцов»[725].

Так вот и вышло, что время Оттепели истекло для Г. в лагере, откуда он — талантливейший собиратель всех несогласных, «великий, — как говорит А. Даниэль, — изобретатель и великий реализатор главных диссидентских ноу-хау»[726], был выпущен только 22 января 1972 года.

И снова взялся за свое: в апреле 1974-го по просьбе А. Солженицына стал распорядителем Русского общественного фонда помощи преследуемым и их семьям, в мае 1976-го одним из учредителей Московской Хельсинкской группы, был ключевой фигурой и среди организаторов, и среди рядовых правозащитного движения в стране.

А 3 февраля 1977-го он снова сел, конечно, и 13 июля 1978 года получил уже 8 лет в колонии особого режима. Досидеть их, однако, не пришлось, так как в ночь с 27 на 28 апреля 1979 года в нью-йоркском аэропорту Кеннеди Г. вместе еще с четырьмя политзаключенными обменяли на двух советских шпионов.

Борьба с коммунизмом продолжилась еще на два с лишним десятилетия, и когда Г. хоронили в Париже на кладбище Пер-Лашез, сын покойного Александр Александрович сказал: «Папа был веселым, несмотря ни на что, человеком. Он был как спичка, горящий и маленький. Спички догорают до конца. Он и догорел»[727].

Лит.: Орлов В. Александр Гинзбург: Русский роман. М.: Русский путь, 2017.

Гинзбург Евгения Семеновна (Соломоновна) (1904–1977)

Становиться писателем Г., разумеется, поначалу не собиралась. Зачем писать, когда послеоктябрьская действительность и без того сразу же открылась ей своей вдохновляюще солнечной стороной?

Г. и двадцати лет еще не было, когда, закончив Казанский Восточный педагогический институт, она начинает преподавать, преимущественно историю ВКП(б), в казанских вузах, вливается в ряды борцов за дело Ленина-Сталина, держит пламенные речи на собраниях[728], готовит кандидатскую диссертацию, заведует кафедрой марксизма-ленинизма в университете и отделом культуры в газете «Красная Татария», а в 1935–1937 годах даже руководит русской секцией Союза советских писателей Татарии.

И в личной жизни тоже все ладно — муж П. В. Аксенов председательствует в Казанском горсовете, у них двое детей, прекрасная пятикомнатная квартира, своя машина с личным водителем, домработница, в доме полный достаток, будущее безоблачно.

Так что, — напишет Г. десятилетия спустя, — «если бы мне приказали за партию жизнь отдать, я бы сделала это без колебаний не только один, но и три раза подряд».

Как вдруг… По подозрению в «контрабанде троцкизма» арестовывают профессора Н. Эльвова, ее сослуживца, а с ним прихватывают и Г., обвиняя сначала в притуплении политической бдительности (за это пока только строгий выговор), чуть позже в связях с врагами народа (тут уже следует исключение из партии)[729] и наконец в подготовке террористического акта.

16 февраля 1937 года, в день ареста[730], советский рай обернулся для Г. адом: допросы, тюрьмы, этапирование в Москву, в Ярославль, во Владивосток, на Колыму; каторга, новые приговоры и наконец пожизненная ссылка… Удел многих, и — здесь она тоже не была исключением — некоторые из старых колымчан, разделивших тот же удел, и В. Шаламов в их числе, «считали тогда Гинзбург партийным догматиком из элитарного слоя»[731].

Возможно, и так. Во всяком случае, получив 25 июня 1955 года справку о полной реабилитации, Г. незамедлительно возвращается в ряды членов КПСС[732] и…

Я, — 24 ноября 1956 года еще из Магадана пишет она своему сыну Василию Аксенову на материк, — работаю сейчас так много, что даже свыше сил. Дело в том, что в результате отчетно-выборного собрания я оказалась секретарем нашей партийной организации. Обстановка так сложилась, что отказаться было нельзя. И вот сейчас, после двадцатилетнего перерыва, приходится заново привыкать, хоть и не к очень масштабной, но все же партийной работе. <…> Одним словом, энергично «фукцирую». Выбрали меня и делегатом на городскую партийную конференцию[733].

К «труду со всеми сообща и заодно с правопорядком» Г. тянется и позже: как во Львове, где она несколько лет зарабатывала журналистикой, так и перебравшись в Москву. Переводит с немецкого письма композитора Шумана и тексты Б. Брехта к балету «Семь смертных грехов», выпускает автобиографическую книжку «Так начиналось… Записки учительницы» (Казань, 1963), пишет двухстраничные рекомендательные рецензии для журнала «Юность» («Подписывалась, — как вспоминает Е. Сидоров, — псевдонимом „Семенова“, иногда ставила свою фамилию») и там же, в «Юности», печатается как мемуарист: «Единая трудовая…» (1965. № 11), «Студенты двадцатых годов» (1966. № 8), «Юноша» (1967. № 9).

Но это все скорее «ради хлеба насущного». Главным для Г. становится замысел, родившийся, по ее словам, еще в ГУЛАГе:

Запомнить, чтобы потом написать! — было основной целью моей жизни в течение всех восемнадцати лет. Сбор материала для этой книги начался с того самого момента, когда я переступила порог Казанской внутренней тюрьмы НКВД[734].

Замысел реализуется дважды. И не вполне ясно, что же читали в «Юности» и в «Новом мире», куда Г. в январе 1963 года передала рукопись: беллетризованный (и позднее уничтоженный автором) роман «Под сенью Люциферова крыла», написанный, — по свидетельству новомирца Б. Закса, — «в третьем лице, в форме художественной: вместо „я“ везде была „она“, с другим именем. И это было так фальшиво, что это читать было невозможно»[735]. Или все-таки в редакцию был представлен уже канонический, без каких бы то ни было беллетристических ухищрений текст «Крутого маршрута»?

Достоверно известно лишь то, что, — как говорит Г., — «„Юность“ переслала мою рукопись на хранение в Институт Маркса — Энгельса — Ленина, где, как писалось в сопроводительной бумажке, „она может явиться материалом по истории партии“». Тогда как в отделе прозы «Нового мира», — еще раз сошлемся на слова Г., — «к моей работе отнеслись с сочувствием и пониманием», а вот

главный редактор почему-то подошел к ней с явным предубеждением. Мне передавали, что он говорил: «Она заметила, что не все в порядке, только тогда, когда стали сажать коммунистов. А когда истребляли русское крестьянство, она считала это вполне естественным». Тяжкое и несправедливое обвинение.

Обвинение, действительно, тяжкое, и, — по свидетельствам современников, — не раз А. Твардовским повторенное. «Его коробило в этом произведении то, что в героине так сильно сидит советская элитность, что она как бы чувствует себя противопоставленной всей другой арестантской среде, что как бы им так и надо, а меня за что?» — вспоминает Б. Закс[736]. «Книжка матери Василия Аксенова, — пересказывает Ю. Семенов реплику Твардовского, — ужасна тем, что там смакуется, как было хорошо до того, как взяли. Звонит муж (казанский воевода), и в Москве лучшие места бронируются. Значит, когда вам было хорошо, Россия — черт с ней?»[737] И наконец: «Это несерьезно. Это сентиментально-дамская журналистская стряпня. Так будто бы сказал Твардовский», — читаем мы в дневнике Ф. Абрамова.[738]

Итак, шансы на публикацию в России потеряны. Но, — говорит Г., — «как только рукопись попала в редакции популярнейших толстых журналов, началось пятилетнее плавание ее по бурным волнам самиздата». «Москва, — в сентябре 1964 года пишет матери В. Аксенов, — полна слухами о твоих мемуарах. <…> Те, что читали, очень высокого мнения»[739]. «Это, — 15 апреля 1965 года подтверждает в дневнике и А. Гладков, — превосходно, умно, точно, честно. Еще одна из больших книг той „второй литературы“, которая существует еще пока в рукописном виде»[740].

Дальнейшее предсказуемо: после того как первая книга «Крутого маршрута» была кем-то наговорена на магнитофонную пленку и вывезена за границу, в январе 1967 года ее издают в Милане, потом во Франкфурте, текст звучит по «Би-би-си», выходит в переводах на основные европейские языки…

Г., естественно, встревожена[741] и в интервью газете итальянских коммунистов «Унита» сообщает: «Книга издана за границей без моего ведома и согласия». Этого оказывается достаточно — ее, против ожиданий, не трогают, на собраниях и в газетах не клеймят, ниоткуда не исключают, а в 1976 году вместе с сыном даже выпускают по приглашению Французского ПЕН-клуба за границу, где она посещает Париж, Ниццу, Кельн, встречается с М. Шагалом, В. Некрасовым, В. Максимовым, А. Синявским, Е. Эткиндом, Г. Бёллем.

Триумф, хотя запоздалый, конечно, так как дни Г. уже сочтены. И — под занавес — выразительная деталь из воспоминаний ее приемной дочери А. Аксеновой:

До конца жизни мама под подушкой в сумке держала свой паспорт и партийный билет и куда бы она ни выходила — носила с собой. На подтрунивание близких она отшучивалась: «Без бумажки ты — букашка». Чего ей стоил этот паспорт?! Чего ей стоила партийная реабилитация?![742]

Соч.: Крутой маршрут: Хроника времен культа личности. М., 1989, 1991, 1998, 2005, 2008, 2018, 2020.

Лит.: Два следственных дела Е. Гинзбург / Сост. А. Литвин, предисл. В. Аксенова. Казань, 1994.

Гинзбург Лидия Яковлевна (1902–1990)

Г. могла бы, наверное, стать актрисой и в ранней молодости даже выступала (вместе с Р. Зеленой и В. Инбер) на сцене полусамодеятельного одесского театра миниатюр КРОТ (Конфрерия[743] Рыцарей Острого Театра). Однако судьба распорядилась иначе, и, еще зимой 1920–1921 года несколько раз побывав на занятиях поэтической студии Н. Гумилева в Доме искусств[744], Г. в 1922 году окончательно перебралась в Петроград, где поступила на словесный факультет ГИИИ (Государственного института истории искусств).

Там, в кругу Ю. Тынянова, Б. Эйхенбаума, В. Шкловского, других великих филологов-«формалистов»,

не было, — как вспоминает Г., — регламентированной программы. Преподаватели читали о том, о чем сами в это время думали, над чем работали. <…> Суть там была в другом, — в том, что перед студентом сразу, с первых дней, в многообразии индивидуальных проявлений раскрывалась сила и прелесть научного таланта[745].

И талант самой Г. раскрылся сразу же: уже на первом курсе весной 1923 года юная «младоформалистка» представила доклад «О балладе Бюргера „Ленора“ в русских переводах Жуковского и Катенина»[746], будто ровня принимала участие в дискуссиях со своими учителями, а перейдя в разряд аспирантов и научных сотрудников, стала печататься. Вышли статьи о Вяземском (1926), Бенедиктове (1927), Веневитинове (1929), была образцово подготовлена и издана «Старая записная книжка» Вяземского (1929)[747], и будущее, казалось, должно было быть отныне связано с работой в коллективе единомышленников. И с преподаванием, конечно.

Однако ГИИИ был реорганизован, то есть разогнан, учеников же у Г. тогда и появиться не могло, «потому что, — рассказывает Г., — ни один ленинградский вуз не пускал меня на порог»[748]. Случалась, конечно, работа и в штате: в начале 1930-х она преподавала на рабфаке, «во время блокады <…> в качестве редактора Ленрадиокомитета тихо правила чужие военно-литературные передачи»[749], в 1947–1950 годах часть времени проводила в Петрозаводске, где значилась доцентом Карело-Финского университета.

Но это всего лишь эпизоды жизни, про которую можно сказать, что она почти вся прошла в уединении за письменным столом. И деньги себе на пропитание Г. зарабатывала, что называется, фрилансом: сочиняла, — как упоминают биографы, — заказные брошюры то про консервы, то про дирижабли, написала, экспериментируя с формульной прозой, «сознательный — как она говорит, — литературный фальсификат»[750] — детектив для детей «Агентство Пинкертона» (1932), редактором которого в издательстве «Молодая гвардия» стала Л. Чуковская…

По большей же части задания Г. давала себе сама. Подготовила для «Библиотеки поэта» два издания «Стихотворений» Бенедиктова (Малая серия — 1937; Большая серия — 1939), защитила монографию «Творческий путь Лермонтова» в качестве кандидатской диссертации (1940), а самое для себя заветное заносила в записные книжки — род дневника, конечно, но, как очень скоро выяснится, еще и род прозы — Г. назовет ее «промежуточной», а наши современники чаще определяют безразмерным понятием литературы non fiction.

Здесь и оглядка на классический опыт от Вяземского и Герцена до Розанова, и подсоединение к традиции, руководившей опоязовцами — непосредственными учителями Г. Ведь почти все создатели этой могучей филологической школы высмеивали самоценное «филоложество» и нормы стилистически обесцвеченного академического письма, располагая свои занятия как раз на демаркационной линии между строгой наукой и собственно литературой. В конце концов, — говорит Г., —

Шкловский изначально был писателем. Тынянов готовился им стать. Эйхенбаум не стал писателем в тесном смысле слова, но всю жизнь у него было писательское самоощущение, <…> устойчивое отношение к своей научной прозе как к факту литературы[751].

Вот страница за страницей и у Г. еще во второй половине 1920-х годов начал, — по ее признанию, — сам собою складываться «роман по типу дневника или, что мне все-таки больше нравится, — дневник по типу романа»[752], где всему найдется место: и точным наблюдениям практикующего филолога, и свободным размышлениям о жизни и смерти, о судьбе поколения, о сексуальных и гомосексуальных практиках — да обо всем, словом, что приходит в голову «рационалистическому импрессионисту», как она себя однажды определила[753].

И неудивительно, что в литературной среде Г. чувствовала себя столь же естественно, как и в академической, даже стала членом Союза писателей (1935). Однако, — и об этом сказать необходимо, — в отличие от большинства своих современников, равно литераторов и литературоведов, даже в самые кровавые годы она никак и ничем не замаралась. Так что, — отмечают ее биографы, —

по всем стандартам советского XX века социальное поведение Гинзбург отличалось почти исключительной порядочностью: она никогда не отрекалась от друзей и учителей, не славословила палачей и проходимцев и лишь в минимальной степени допускала в свои работы интеллектуальные и речевые штампы официальной идеологии[754].

А на заметке у органов была, конечно. И в 1933-м, когда «прокручивали дело Жирмунского в качестве немецкого шпиона», Г. взяли тоже: не предъявив, — как она вспоминает, никакого обвинения, «преимущественно предлагали (попутно угрожая лагерем) „помочь нам в нашей трудной работе“», а поняв, что «не получилось», «выпустили через две недели»[755].

Второй раз ее стали таскать по допросам уже в конце 1952-го, поскольку в параллель с арестом врачей-вредителей «решено было сочинить дело о еврейском вредительстве в литературоведении», и Я. Эльсберг, «который был не стукачом, а крупным оперативным агентом», навел органы именно на Г., ибо с ее «показаний должен был начаться процесс Эйхенбаума и его приспешников». И опять же у следователей ничего с налета не вышло, и, — процитируем воспоминания Г., — «смерть Сталина (через два с небольшим месяца) спасла меня в несметном числе других жизней»[756].

А дальше Оттепель. И к Г., которой уже никто не мешал и которой уже ничто не мешало, то ли молодость вернулась, то ли пришла, — вспомним ахматовскую формулу, — «могучая евангельская старость». Монография «„Былое и думы“ Герцена» (1957), тогда же защищенная в качестве докторской диссертации, подтвердила ее и без того несомненно высокий научный статус. Книга «О лирике» (1964), воспринятая уже не только филологическим сообществом как значимое событие гуманитарной жизни, дала отсчет ее великому «шестикнижию»: «О психологической прозе» (1971), «О литературном герое» (1979), «О старом и новом» (1982), «Литература в поисках реальности» (1987), «Человек за письменным столом» (1989). А появление в печати «Записок блокадного человека» (1984–1989), переведенных на английский, французский, испанский, немецкий, нидерландский, шведский языки, принесло 82-летней Г. уже и собственно писательскую славу.

Относительно «никто не мешал, ничто не мешало» сказано, может быть, и опрометчиво. Так, ее уже сверстанную вступительную статью к готовившемуся однотомнику О. Мандельштама (1968), где Г. не дала ни одной потачки официальному новоязу, в последний момент все-таки рассыпали, так что публикация состоялась только спустя четыре года и в малоизвестных широкой публике «Известиях Академии наук СССР. Серия литературы и языка» (1972. Т. 31. Вып. 4). Не были — хотя тут власть уж точно ни при чем — сведены, как она мечтала, в единое повествование и множившиеся десятилетиями записи, наброски, черновики к роману с амбициозным названием «Дом и мир».

Это, впрочем, может и к лучшему, ибо, — говорит А. Зорин, — Г.

удалось превратить практически неминуемое поражение в победу. <…> Доверив свои социологические, психологические, антропологические поиски фрагментарной автобиографической прозе, она создала особую форму личностной, внеинституциональной науки и одновременно особую форму литературного высказывания.

Ведь и в самом деле, — процитируем еще раз одну из записей Г., — когда «человек стоит перед вселенной и свободно говорит о вселенной, рассуждая, рассказывая и описывая, — это и есть роман»[757].

В конце пути Г. узнала и официальное признание: к положенной блокадникам медали «За оборону Ленинграда» (1943) прибавилась Государственная премия СССР (1988). Что же касается признания современников, то оно не оставляло ее все последние десятилетия. И в коммуналке по каналу Грибоедова, где она прожила 41 год, и в однушке на проспекте Шверника, куда она переехала в 1970 году, постоянно толклись люди, и какие люди: от А. Кушнера, которому Г. завещает свои авторские права, до А. Битова, А. и М. Чудаковых, С. Бочарова, Е. Шварц, Я. Гордина, Т. Хмельницкой, Н. Кононова… Поэты, филологи, читатели… Причем, — напоминает А. Кушнер, — Г. не только до последнего дня была окружена чуткими собеседниками, но и

любила дружескую беседу за столом, к ужину неизменно подавался графинчик с водкой. Монтень, Сен-Симон, Паскаль, Ларошфуко, Руссо, Пушкин, Толстой, Пруст, Анненский, М. Кузмин, Мандельштам — вот, прежде всего, те имена, которые в том или ином контексте всплывали в разговоре, оказывались созвучными сегодняшней художественной проблематике. Замечательно, что она увидела крушение системы, дожила до головокружительных перемен, перечитала свои вещи опубликованными, и не только в стране, но и на Западе[758].

Нелегкая судьба. Но и счастливая. Может быть, одна из самых счастливых в XX веке.

Соч.: Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство — СПб, 2002, 2011; Работы довоенного времени: Статьи. Рецензии. Монография. СПб.: Петрополис, 2007; Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека. М.: Новое издательство, 2011; Записки блокадного человека. М.: АСТ, 2021; О психологической прозе. О литературном герое. СПб.: Азбука, 2016; Записные книжки. Воспоминания. М.: Эксмо, 2020.

Лит.: Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб.: Звезда, 2005; Савицкий С. Частный человек. Л. Я. Гинзбург в конце 1920-х — начале 1930-х годов. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2013; Баскирк Э. ван. Проза Лидии Гинзбург: Реальность в поисках литературы. М.: Новое лит. обозрение, 2020.

Гладилин Анатолий Тихонович (1935–2018)

В середине 1960-х годов старшеклассники во всей стране писали сочинения на тему «Образ молодого современника в повестях Анатолия Гладилина, Василия Аксенова и Анатолия Кузнецова», а в газетах и журналах взапуски спорили о так называемой «исповедальной прозе», опираясь на все те же три имени.

И имя Г. среди них было первым — во всяком случае, хронологически.

Надо сказать, что, отдавая «Хронику времен Виктора Подгурского» в «Юность», 20-летний студент Литературного института на такой сумасшедший резонанс не мог и надеяться. И в редакции, надо полагать, отнеслись к повести без большого воодушевления. «Валентин Катаев напечатал ее в „Юности“ только через год» (1956. № 9), — вспоминает Г., прибавляя, что критики тоже поначалу замешкались: «всего было две рецензии на нее — в „Московском комсомольце“ и в „Комсомолке“. Такие сдержанные положительные рецензии, не более»[759].

Но в Литературный институт, в журнал, в газеты стали приходить восторженные и негодующие письма, о повести заговорили на комсомольских собраниях и модных тогда читательских диспутах, в «Юности», закрепляя исповедальность как стиль эпохи, спустя несколько лет с триумфальным успехом прошли «Продолжение легенды» А. Кузнецова (1957. № 7) и «Коллеги» В. Аксенова (1960. № 6)[760] — и стало ясно, что в советской литературе случилось событие: «влюбленный неудачник впервые потеснил плечом розовощеких роботов комсомольского энтузиазма»[761].

Особых художественных достоинств в «Хронике», пожалуй, не было, и последовавшие за нею вещи Г., в особенности «Первый день нового года» (1963. № 2) и «История одной компании» (1965. № 9–10) литературно гораздо более состоятельны. Но вот поди ж ты: именно «Хроника» вошла в самый краткий курс истории советской словесности середины XX века и именно она навсегда определила репутацию Г. как писателя яркого, но легковесного, острого, но неглубокого и вообще скорее беллетриста, интересного в первую очередь подросткам и юношеству. И поэтому, может быть, в другие журналы, и уж тем более в «Новый мир»[762], его не брали, так что печатался Г. исключительно в «Юности» — вплоть до тех пор, пока «румяный комсомольский вождь» С. Павлов, — возьмем цитату из мемуарной книги «Улица генералов», — не заявил,

что все у нас хорошо, но вот только воспитанию советской молодежи мешают происки американского империализма и книги Анатолия Гладилина[763]. <…> Всё. Этого было достаточно, чтобы ни сценарий, ни пьеса не увидели света. «История одной компании» была напечатана отдельной книгой лишь через десять лет, а тогда — как современный писатель я перестал существовать. И мне рассказывали, что когда на читательских конференциях главного редактора «Юности» Бориса Николаевича Полевого спрашивали: а почему вы не печатаете Гладилина — Полевой разводил руками и говорил: «Ну что вы хотите, он рано начал, рано кончил. Он исписался, ничего не пишет». А у меня стол пух от новых вещей[764].

К этому времени Г. было всего 30 лет. И он многое успел: и побывать в Париже еще в 1961 году, и поработать в «Московском комсомольце», в «Комсомольской правде», в киножурнале «Фитиль», и объездить как журналист всю страну, и стать безоговорочно своим в либеральной среде (здесь не забыть бы, что чуть позже Г. подпишет и обращение в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля в 1966-м, и протестующее против цензуры коллективное письмо IV съезду писателей в 1967-м). Он, ожидая мгновенного отклика, хотел говорить с современным читателем о современности, а договоры получал только на путеводитель по Балтийскому побережью («Янтарный берег», 1973) и книги о прошлом. И хотя напечатанные в престижной серии «Пламенные революционеры» романы «Евангелие от Робеспьера» (1972) и «Сны Шлиссельбургской крепости» (1974) о народнике Ипполите Мышкине были по гамбургскому счету удачны и их 200-тысячные тиражи разошлись сразу же, чувство глубокой неудовлетворенности своей писательской судьбой уже не покидало Г. до самой его смерти.

Выход виделся только один — «уповать на чужбину», как сказал бы Олег Чухонцев, сам, впрочем, на нее не уповавший. Так что в 1972 году рукопись романа «Прогноз на завтра», — как рассказывает ее автор, — «утекла за границу и была опубликована во Франкфурте-на-Майне, в очень враждебном Советскому Союзу издательстве „Посев“»[765]. А в 1976 году, выпустив под занавес «Два года до весны» в «Советском писателе», «Секрет Жени Сидорова» в «Детской литературе» и издав-таки «Историю одной компании» отдельной книгой, Г. понял, что его «литературная жизнь в Советском Союзе закончена»[766], и по израильской визе уехал навсегда — хотя и не в Израиль, конечно, а во Францию.

Там, в «рабочем поселке Парижске», как он обычно шутил, прошла вторая половина жизни Г. И прошла вроде бы совсем не плохо: возглавив отдел культуры в местном бюро «Радио Свобода», он вел запомнившиеся беседы с В. Максимовым, А. Галичем, В. Некрасовым, А. Синявским, Н. Горбаневской, иными многими, был для всех своим и, более того, всем нужным: я, — вспоминает Г., — «<…> кормил весь русский Париж. Все приходили ко мне за заработком. За моей спиной стояла колоссальная организация — деньги для „Радио Свобода“ выдавал конгресс США»[767].

И книги он, конечно, писал тоже. Их — «Репетицию в пятницу», «Большой беговой день», «ФССР: Французскую Советскую Социалистическую Республику» — стоит перечитать и сегодня, отмечая, как лирические и сентиментальные ноты уступают место сарказму, с каким в этих книгах говорится и о «тамошней» жизни, и о «тутошней». И отмечая, уже по многочисленным позднейшим интервью, как тяготило Г. отсутствие читателей и, следовательно, того самого мгновенного отклика, к которому, как к наркотику, он привык на родине.

Вот, например, фрагмент беседы с Игорем Свинаренко:

Я, когда уехал, то всем говорил: «Ребята, если есть возможность издать хоть одну книгу, сидите и не рыпайтесь. Книга, изданная здесь, на Западе — ничего не значит. А там (в смысле в СССР) — значит». <…>

Если б знать, что будет перестройка, что крамольные книги будут выходить миллионными тиражами…

— То вы бы не выехали?

— Конечно нет![768]

А когда он вернулся — книгами, конечно, но и частыми поначалу наездами в Москву, — то и читателей стали уже отнюдь не миллионы, и их ожидания, их запросы стали радикально другими. Поэтому как новые романы Г. — «Меня убил скотина Пелл» (1991), «Тень всадника» (2000), так и его мозаичное панно «Жулики, добро пожаловать в Париж!» (2007), — хотя и были встречены приязненными рецензиями, но ажиотажа уже не произвели, ничего в составе русской речи не переменили да и переменить уже не могли.

И кто знает — возможно, еще и это застарелое ощущение собственной неуслышанности, а не только мучения, вызванные тяжелой болезнью, заставили Г. поставить точку пули в своем конце?

Соч.: Улица генералов: Попытка мемуаров. М.: Вагриус, 2008; Жулики, добро пожаловать в Париж! М.: Рипол классик, 2010; Меч Тамерлана. М.: Рипол классик, 2010; Тень всадника. М.: Рипол классик, 2010; Репетиция в пятницу. М.: Эксмо, 2018; Тигрушка. М.: Рипол классик, 2020.

Гладков Александр Константинович (1912–1976)

Высшее образование Г. получить не удалось, но уже в 16 лет он занялся театральной журналистикой, а в возрасте едва за двадцать стал одним из ближайших сотрудников Вс. Мейерхольда.

Первая моя должность в ГосТИМе, — рассказывает Г., — именовалась «научный сотрудник». Потом я назывался заведующим научно-исследовательской лабораторией (НИЛом), исполняющим обязанности завлита, преподавателем техникума его имени, литературным секретарем и режиссером-ассистентом[769].

Должности, как видим, менялись, а обязанность оставалась одной и той же — быть при Мейерхольде его доверенным Эккерманом, записывать и ход репетиций, и программные монологи мастера, и реплики, брошенные им на ходу. Укрепилась, второй натурой стала и привычка вообще вести подробный дневник, наряду с чередой любовных увлечений фиксируя в нем новости культурной жизни и даже хронику развернутого в стране террора.

Особого риска, — сказано в записи от 9 мая 1938 года, — я в этом не вижу: если за мной не придут, то ничего не найдут, а если придут, то с дневником ли, без дневника ли — все равно не выпустят. Ведь чем-то наполнить дело нужно, а тут — какой сюрприз — все уже готово — «записывал клеветнические измышления»[770].

С Мейерхольдом его, против ожиданий, не взяли и дневники не конфисковали. Зато 2 апреля 1939 года задержали, а 13 мая приговорили к одному году исправительно-трудовых работ за кражу книг в Ленинской библиотеке[771]. Отбывал ли Г. этот срок или его заменили на условный, свидетельств нет, и соответствующие страницы из его дневника вырваны. Зато мы знаем, что всю вторую половину 1940-го он с азартом пишет пьесу в стихах «Давным-давно» о кавалерист-девице — героине 1812 года.

И 1941-му эта пьеса пришлась удивительно впору. Уже 8 августа бывшие мейерхольдовцы во главе с М. Бабановой читали ее по радио, 7 ноября состоялась (под названием «Питомцы славы») премьера в ленинградском Театре Комедии у Н. Акимова[772], в 1942-м ее сыграли Театр Революции, эвакуированный в Ташкент, и многие провинциальные театры[773], а спектакль, поставленный А. Поповым в Театре Красной Армии, и вовсе был отмечен Сталинской премией 1-й степени (1943).

Самого Г. премией, правда, обделили[774], но членом Союза писателей он, автор нашумевшей пьесы, все-таки стал еще в январе 1942 года в Чистополе, куда как «белобилетник» был эвакуирован и где сблизился с писательской средой, а при Б. Пастернаке играл привычную уже для него роль доверенного и памятливого собеседника.

Положение, казалось бы, упрочилось, как вдруг 1 октября 1948 года Г. был арестован и, осужденный на этот раз за хранение антисоветской литературы, отправлен в Каргопольлаг.

Находился там, — вспоминает Г., — на общих работах, работал в больнице и зав. вещевым складом, но большую часть времени — главным режиссером внутреннего театра, в труппе которого в разное время находились известные актеры, также заключенные: Т. Окуневская, М. Эппельбаум, А. Бойко и др. Поставил там много драматических и музыкальных спектаклей и объездил с ними много лесных лагпунктов в Архангельской области[775].

Словом, — подытоживает мемуарист, —

моя лагерная эпопея была сравнительно благополучной, но все равно это была неволя, тюрьма, тупик, пропасть. Но и на дне этой пропасти жили люди: у них был странный, но устоявшийся быт, черты которого я почти инстинктивно захотел запечатлеть в скупых и обрывистых записях[776].

Понятно, что после освобождения (1954) и восстановления в Союзе писателей (1959) дневниковая летопись Г. продолжилась, а на жизнь себе он зарабатывал поденщиной, изредка пьесами (не слишком удачными) и сценариями (не слишком заметными). Минута славы и относительное материальное благополучие посетили его во второй раз только однажды, когда Э. Рязанов в 1962 году превратил «Давным-давно» в «Гусарскую балладу».

Но и то… Спустя почти 30 лет после смерти своего сценариста Э. Рязанов расширил собственные многократно переиздававшиеся воспоминания за счет главки «Автора!!», где высказал подозрение, что Г. комедию о кавалерист-девице на самом деле не писал, а еще в 1940 году будто бы «получил эту пьесу в тюрьме от человека, который никогда не вышел на свободу»[777].

Возможно, Г. и не знал об этом подозрении, но уж точно не мог не догадываться. Так что надо ли удивляться снедавшему его комплексу неполноценности? Вот ведь вроде и имя у него есть, и дружит он со многими из лучших людей отечественной культуры, но все равно не писатель, а, — как он однажды выразился, — «описыватель». Недаром же в ноябре 1973 года, получив экземпляр только что опубликованных во Франции «Встреч с Пастернаком», которые в СССР ходили в самиздате, Г. записал в дневник: «Я уже тридцать два года член Союза советских писателей, а у меня, кроме трех пьес, ничего не издано. Даже сборника пьес не было. И по существу моя первая книга вышла только в этом году, и где — в Париже»[778].

Конечно, на признание власти он не рассчитывал, хотя с нею и не боролся. «Он, — вспоминает А. Мацкин, — не раз говорил: „Я живу под их пятой, но в другом измерении: я сам по себе, они сами по себе“»[779]. Однако же, — сказано в записи от 24 июня 1963, — всю жизнь мечтал:

Надо постепенно, неотрывно, исподволь все время писать что-то большое. Иначе жизнь не имеет цены, балласта осмысленного труда. Дело не в том, чтобы прославиться или разбогатеть, а в том, чтобы что-то сделать вровень своим силам. Не прожить жизнь силачом, никогда не поднимавшим ничего кроме картонных гирь. Иная (такая, как сейчас) жизнь надоела своей бессодержательной поверхностностью[780].

И до последних дней за «что-то большое» принимался: то за драму о Дж. Г. Байроне, то за биографию Мейерхольда для серии «ЖЗЛ», то за роман, то за грандиозную исповедь сына века на манер «Былого и дум». И ничего толком не закончил, так что его opus magnum стали именно хранящиеся сейчас в ЦГАЛИ шестьдесят томов дневника, по 200–300 машинописных страниц в каждом, где запись занимает обычно от половины до полутора листов плотной машинописи, через один интервал, не считая вклеенных газетных заметок и статей, театральных афишек и тому подобного печатного материала.

Частью, и очень значительной, эти дневники уже опубликованы, но пока все-таки только частью.

Соч.: Мейерхольд: В 2 т. М.: СТД РСФСР, 1990; Не надо бронзы нам — посейте нам траву: Стихи // Новый мир. 1993. № 6; Не так давно: Мейерхольд, Пастернак и другие… М.: Вагриус, 2006; Из дневниковых записей. 1941–1945 // Музы в шинелях: Советская интеллигенция в годы Великой Отечественной войны, 2006; Попутные записи // Новый мир. 2006. № 11; Дневник // Новый мир. 2014. № 1–3, 10–11; 2015. № 5–6; Наше наследие. 2013–2014. № 106–111; Нева. 2014. № 4; 2016. № 6, 10, 11; 2017. № 5, 6, 10; Звезда. 2015. № 1–3; Знамя. 2015. № 5–6; 2016. № 3–4.

Лит.: Крылов Н., Поликарпов В. Жизнь и творчество Александра Константиновича Гладкова. Владимир: Транзит-ИКС, 2012; Михеев М. Александр Гладков о поэтах, современниках и — немного о себе… (Из дневников и записных книжек). М.: ЯСК, 2019.

Гладков Федор Васильевич (1883–1958)

Сейчас его уже почти забыли. Книги не переиздаются более тридцати лет. Читатели? — да какие уж тут читатели… И только историки советской цивилизации напоминают, что Г., родившийся в старообрядческой крестьянской семье, закончивший экстерном учительской институт в Тифлисе (1905) и отбывавший ссылку в Верхоленском уезде (1906–1909) уже членом РСДРП, был некогда баснословно знаменит и числился в самом первом ряду писателей новой социалистической эры.

Да и как не числиться, если его первые же производственные романы «Цемент» (1925) и «Энергия» (1933) эту эру, по сути дела, открыли. Во всяком случае, Г., «человек, — по оценке А. Туркова, — совсем не плохой, но, увы, непомерных амбиций»[781], до самой смерти так думал. «Я, — написал он В. Кирпотину 10 марта 1948 года, — был первый, кто шел впереди советской литературы в борьбе за социалистический реализм (тогда я называл его „пролетарским реализмом“, что по сути дела одно и то же)»[782]. Он, — вспоминает Б. Сарнов, учившийся в Литературном институте в пору гладковского директорства, — «не уставал всякий раз напоминать нам, что подлинным основоположником социалистического реализма был именно он, а никак не Горький»[783]. Или вот еще — А. Храбровицкий пересказывает рассказ Ф. Левина о том, как Гладков возмущался, что Горького называют родоначальником советской литературы: «Горький был за границей, советскую литературу создавали я и Бахметьев! — кричал Гладков»[784].

Причем надо сказать, что до поры до времени власть Г. в этом убеждении поддерживала. На учредительном съезде советских писателей в 1934 году его, в числе совсем не многих, выбрали членом Президиума, при первой раздаче правительственных наград в январе 1939-го наградили орденом Ленина (прибавив в 1943-м орден Трудового Красного Знамени, а в 1953-м еще один орден Ленина), не обошли и двумя Сталинскими премиями (1949, 1950). Г. по партийной разнарядке состоял депутатом Верховного Совета РСФСР, руководил Литературным институтом (1945–1947)[785] и, само собою, во всех докладах и учебниках неизменно переходил из списка в список зачинателей и основоположников.

А других классиков советской литературы, и не только Горького, он искренне ненавидел. Помня, как иронически отозвался о «Цементе» В. Маяковский, распорядился в бытность свою ректором снять портреты «лучшего, талантливейшего» с литинститутских стен[786]. «Успех „Молодой гвардии“, — рассказывает А. Храбровицкий, — объяснял тем, что у Фадеева в руках „все средства пропаганды“. Шолохова называл писателем „сталинского двора“, Леонова — писателем „молотовского двора“»[787].

Так вот, кстати, о Шолохове, всего несколько цитат: он

отвратителен мне своим ерническим отношением к женщине <…> Он пробуждает в читателе самые низменные чувства. Идеализируя старое казачество, он противопоставляет ему большевиков как жалких евреев (1-й том «Тихого Дона») и как бандитов, идиотов, психопатов. <…> Давыдов — мерзкая фигура. <…> Он сумел поставить себя вне критики. Он невыносимо многословен. <…> И я не знаю, что, собственно, в Шолохове — от социалистического реализма[788].

Это не публичные, конечно, высказывания, а в частных письмах. Но власть, надо полагать, и о них знала. Во всяком случае, именно Г. было поручено дать укорот Шолохову, слишком уж разгулявшемуся в своей речи на Втором съезде писателей.

Г., «по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем, — 29 апреля 1958 года записал в дневник К. Чуковский. — Но позвонил Суслов: „вы должны дать Шолохову отпор“. Он выступил, страшно волнуясь»[789]. И сказал вот что:

Как ни тяжело мне было подниматься на эту трибуну, но долгом своей совести, партийным своим долгом я считаю, что необходимо выступить против непартийной по духу и, я бы сказал, мелкотравчатой речи т. Шолохова. <…>

За двумя-тремя верными мыслями, высказанными т. Шолоховым в форме плоского остроумия, следовали совсем неприличные выпады против отдельных лиц, весьма похожие на сплетню или на сведение личных счетов[790].

«На следующее утро, — продолжает К. Чуковский, — ему позвонили: „вашим выступлением вполне удовлетворены…“», но решающую роль в дальнейшей судьбе старого писателя сыграло не это начальственное одобрение, а, так сказать, vox populi.

Поздней ночью на 28 декабря, — пожаловался Г. заведующему Отделом науки и культуры ЦК КПСС А. М. Румянцеву, — писатель Бубеннов М. позвонил мне по телефону и грубо бросил мне фразу, что я возглавляю борьбу космополитов против русских писателей, что русские писатели не простят мне выступления на съезде против Шолохова. Я не придал бы значения выходке Бубеннова (кстати, пьяного), но перед этим звонил неизвестный человек с таким же черносотенным (антисемитским) наскоком. Очень прошу обратить внимание на этот симптоматический факт[791].

И такие звонки, десятки таких анонимных писем преследовали Г. едва ли уже не до могилы. Это, — вернемся к записи К. Чуковского, —

его и доконало, по его словам. <…> «Ты против Шолохова, значит, ты — за жидов, и мы тебя уничтожим!» Говоря это, Гладков весь дрожит, по щекам текут у него слезы — и кажется, что он в предсмертной прострации.

— После съезда я потерял всякую охоту (и способность) писать. Ну его к черту[792].

Сейчас нет нужды разбираться, только ли эта травля омрачила последние годы Г. или сыграла все-таки свою роль его телесная и творческая немощь, равно как и то, что он, — по его собственной оценке, — «как писатель» был «давно уже подвергнут некой изоляции и дискриминации со стороны критики и литературоведения»[793]. Достаточно упомянуть, что сборник воспоминаний о Г. заканчивается рассказом Е. Вучетича, который за четырнадцать дней до смерти своего друга закончил его скульптурный портрет:

Поцеловав свой глиняный портрет в сырой лоб, Гладков тихо, опустив повлажневшие веки, произнес:

— Прощай, Федор Васильевич, дорогой, прощай…[794]

Соч.: Собр. соч.: В 8 т. М.: ГИХЛ, 1958–1959; Собр. соч.: В 5 т. М.: Худож. лит., 1984–1985.

Лит.: Воспоминания о Ф. Гладкове. М.: Сов. писатель, 1978; Пухов Ю. Федор Гладков: Очерк творчества. М., 1983.

Глазков Николай Иванович (1919–1979)

Книга о Г., вышедшая через 27 лет после его смерти, называется просто и хорошо — «Всего лишь гений…». Это он сам обычно так представлялся и даже сочинил в 1949 году будто бы шутливое, но на самом деле программное «Руководство для начинающих гениев», где ясно сказано:

Гений обязательно знает, что он гений, и не скрывает этого от окружающих. Гений обязательно высказывает небывалые, на первый взгляд, безумные мысли. Для гения основная радость жизни состоит в его собственной гениальности. Гений обязательно не признается огромным большинством своих современников, ибо они до него не доросли. Гений поражает толпу не только огромным богатством своего внутреннего мира, но и своим внешним обликом[795].

И современников Г. действительно поражал. Прежде всего, беспечностью, чтоб не сказать безалаберностью, с какою он распоряжался собственной жизнью. Вот вроде и учился всю молодость — на филфаке МГПИ (1938–1940), в Литинституте (1941), в Горьковском пединституте (1942), — но так, кажется, ничего не закончил. И соответственно профессии не имел, поэтому — за вычетом недолгого учительства в сельской школе (1942–1944) и еще более кратковременных синекур в многотиражке «Московский университет» (1944)[796] или в роли секретаря у артиста В. Яхонтова (1945) — пропитание он себе обеспечивал тем, что пилил дрова, подрабатывал грузчиком, носильщиком на вокзале[797].

Блаженный? Сумасшедший? Не исключено, что и так. Во всяком случае, в действующую армию Г. не взяли, поставив диагноз «циклофрения», то есть редкие приступы с промежутками полноценного здоровья в несколько лет. И кто знает, может быть, и свободу он, — как говорит Е. Евтушенко, — сберег «лишь ценой своего спасительного скоморошества»[798], ибо, — свидетельствует уже Н. Коржавин, — «его невписываемость в ранжир можно было всегда объяснить болезнью — присовокупив для наглядности какие-то курьезные, но политически безобидные его высказывания или строки»[799].

А в сталинские годы Г. арестовывать было за что. Всякие группы органам виделись тогда контрреволюционными, он же еще студентом Московского педа придумал (вместе с Ю. Долгиным) неофутуристическое объединение «небывалистов» и даже выпустил два машинописных альманаха — такой, например: «Расплавленный висмут. Творический зшиток синусоиды небывалистов» (1940). И стихи писал, говоря по правде, сомнительные: эксцентричные, шутовские, в плане поэтики невероятно изобретательные, а в плане смысла безусловно предосудительные. Ну вот, скажем: «Мне говорят, что „Окна ТАСС“ / Моих стихов полезнее. / Полезен так же унитаз, / Но это не поэзия». Или того круче: «Господи, вступися за Советы, / Упаси страну от высших рас, / Потому что все Твои заветы / Гитлер нарушает чаще нас…»

О публикациях нельзя было и помыслить. Зато в салоне Л. Брик он был принят как самый дорогой гость, дружил с М. Кульчицким, Б. Слуцким, Д. Самойловым, и, — вспоминает С. Наровчатов, — «мы, его товарищи, его сверстники, знали чуть ли не все его стихи. <…> Среди них попадались настоящие шедевры»[800]. Так что дошедшая до наших дней легенда о Г. — «человек не без некоторого безумия, но сильнейший поэт» (А. Межиров)[801], «великий поэт современной эпохи» (это уже сам Г. о себе) — берет начало именно оттуда: из допечатной эры. Или эры «самсебяиздата», как Г. еще в 1940 году стал называть самопальные, сначала рукописные, потом напечатанные на машинке книжечки своих стихов[802].

Они-то и сейчас памятны, и сейчас составляют основу глазковских изданий. Но тогда… Время шло, жизнь перевалила за войну, и даже Г. стало, вероятно, уже невозможно жить с тем ощущением, с каким прошла первая половина жизни: «Я отщепенец и изгой / И реагирую на это / Тоской / Поэта». Да и к тому же: раз, мол, «мне мир златые горы дать / Не захотел. Мне не понравилось / И надоело голодать». Он, поэт «блестящего таланта и трагической искренности», — 21 февраля 1948 года записал в дневнике Д. Самойлов, — «чувствует страшный тупик, в который зашла „глазковщина“»[803].

Рубежным стало лето 1949 года, когда в журнале «Октябрь» появилось глазковское стихотворение «Миллионеры», где в полном соответствии с установками Агитпропа американскому бездельнику, получившему в наследство миллион долларов, противопоставлялся советский летчик, счастливый тем, что он налетал миллион часов.

Что ж, стихи ничем не хуже тех, что печатались тогда во множестве. Но и не лучше ничем; даже прославленная версификаторская изобретательность Г. и та куда-то подевалась. Ёрник, «юродивый Поэтограда» выучил правила чужой для него игры: «Я воспринимаю Советскую власть, / Как осень и зиму, весну и лето». И естественно, что, принявшись, — по оценке Л. Лосева, — писать стихи «от лица идиота, зазубрившего лозунги начальства»[804], Г. стал появляться на газетных и журнальных страницах все чаще. И в Союз писателей его со временем приняли, и первая книжка не сразу, но подошла — «Моя эстрада» (Калинин, 1957). За нею следующие двенадцать, никем не замеченные, — вплоть до однотомника в издательстве «Художественная литература» (1979).

Г. дважды еще попытался, впрочем, рыпнуться — дал подборочку в неподцензурный «Синтаксис» А. Гинзбурга (1959), попробовал в 1964 году с М. Лукониным переправить в Чехословакию рукопись, стихи в которой, — как доложил в ЦК председатель Госкомпечати П. Романов, —

являются ущербными, имеют неверное политическое звучание, написаны на низком идейно-художественном уровне, пронизаны духом безудержного самовосхваления и прославления собственной гениальности[805].

Однако, — говорит биограф поэта, —

вернуться к себе прежнему не удалось. Все, что составляло острое глазковское своеобразие — ирония, эксцентрика, игра, — было утеряно. Стихи становятся «никакими», приводя на ум раннее глазковское краткостишие: «Что такое стихи хорошие? / Те, которые непохожие. / Что такое стихи плохие? / Те, которые никакие»[806].

Может быть, и правда ему было снова «надо с ума сойти, / Чтоб, как прежде, писать стихи для / Очень умных, но десяти…» И, может быть, лучшим напоминанием о Г. останется сыгранная им в фильме А. Тарковского «Андрей Рублев» (1966) роль «летающего монаха», который на самодельном воздушном шаре попытался подняться в небо, но разбился насмерть.

Соч.: Избранное. М.: Худож. лит., 1989; Самые мои стихи. М.: Слово/Slovo, 1995; Хихимора. М.: Время, 2007.

Лит.: Воспоминания о Николае Глазкове. М.: Сов. писатель, 1989; Винокурова И. «Всего лишь гений…»: Судьба Николая Глазкова. М.: Время, 2006.

Горбаневская Наталья Евгеньевна (1936–2013)

Все, кто встречался с Г., вспоминают в первую очередь ее легкость на подъем и ее подвижность — в молодости и не только в молодости она любила передвигаться автостопом, стремительно меняла города, занятия, компании. Да вот хоть образование взять — из МГУ, куда Г. впервые поступила в 1953 году, она исключалась дважды, пробовала стать почему-то киномехаником в прибалтийском Советске, пыталась поучиться в Тбилиси, пока в 1964-м не получила, наконец, как заочница диплом филфака Ленинградского университета.

С детства писала стихи и всюду все с той же легкостью обрастала друзьями: со студенческой скамьи была знакома с С. Аверинцевым и В. Непомнящим, И. Виноградовым и Н. Светловой (в будущем Солженицыной), захаживала в «мансарду окнами на Запад»[807], вообще сблизилась с поэтами-смутьянами, пользовалась дружеским расположением М. Юдиной и Ю. Лотмана, И. Бродского и А. Ахматовой[808]. Официозом принципиально не интересовалась, стихи для печати почти никогда не готовила[809], но в кругу катакомбной культуры знала всех и ее знали все.

А однажды, — вспоминает Г., —

раздается звонок: «Здрасьте, меня зовут Алик Гинзбург. Я хотел бы с вами познакомиться. Я знаю ваши стихи». Я иду к Алику, узнаю, что он уже издает «Синтаксис». Я говорю: «Я готова перепечатывать». Вместе мы готовим четвертый номер «Синтаксиса», я его знакомлю с Галансковым, все это закручивается. Уже практически готовый был у Алика третий, ленинградский номер — тут приезжает из Ленинграда то ли Илья Авербах, то ли Юра Губерман и привозит стихи Бродского. И мы готовим с Аликом четвертый номер, после чего я уезжаю в археологическую экспедицию[810].

Так оно и дальше пошло. «Я, — сказано в одном из интервью, — никакая не шестидесятница, мы „поколение 56-го года“. Поколение Венгрии, а не XX съезда. <…> Тогда у очень многих были большие надежды. У меня надежд не возникло»[811]. Ее, собственно, сделаем шаг назад, и замели впервые еще в декабре 1956-го по делу студентов МГУ А. Терехина и В. Кузнецова, арестованных за распространение листовок с протестом против советской интервенции в Венгрии. Правда, задержана Г. была всего на три дня и, правда, с непривычки повела себя плохо: дала показания, нужные следствию, и даже выступала на процессе свидетелем обвинения.

Больше ничего в этом роде с нею уже не случалось. Г. работала в Москве библиотекарем, библиографом, техническим и научным переводчиком, но, — по словам Н. Солженицыной, — «так была устроена, что не могла терпеть скотство, — и не терпела»[812]. И это значит сводила вместе таких же, как она, вольнодумцев, перепечатывала и распространяла самиздат («И так, я думаю, от меня не меньше ста экземпляров „Реквиема“ ушло»)[813], а стихи после дебютной публикации в «Синтаксисе» появились еще и в эмигрантских «Гранях» (1962. № 52).

Ее талант ценила А. Ахматова:

В хоре юных женских голосов, раздающихся сейчас в русской поэзии как никогда свежо и разнообразно, голос Натальи Горбаневской слышен по-своему твердо. Это стихи ясные, но в то же время раскованные, несвязанные, то, что в театре называется «органичные» — поэзия шестидесятых годов. Эти стихи окрыляет внутренняя свобода, эмоциональное отношение к миру, глубокое размышление, способное породить и музыку и гротеск. <…> Зная эту молодежь, я возлагаю на нее свои надежды…[814]

Однако, — замечает Л. Рубинштейн, — так вышло, что «ее видимое миру социальное геройство временами заслоняло ее поэтический масштаб»[815]. Г. все время было как бы не до себя, не до выстраивания своей литературной карьеры. Особенно очевидно это стало в 1968 году, когда после кратковременного (15–23 февраля) помещения беременной Г. в психиатрическую больницу имени Кащенко она составила, отредактировала и своими руками перепечатала первый выпуск «Хроники текущих событий», появившийся 30 апреля[816], а 25 августа в знак протеста против подавления «пражской весны» вместе с еще семью смельчаками приняла участие в демонстрации на Красной площади, куда пришла с трехмесячным ребенком в коляске, самодельным чехословацким флагом и двумя рукописными плакатами: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» (на чешском языке) и «За вашу и нашу свободу!» (на русском).

Задержали их спустя несколько минут, но Г. в тот же день освободили как кормящую мать и, признав в результате психиатрической экспертизы невменяемой, передали на поруки. Тогда она всего через три дня отправляет в западные газеты письмо:

Мои товарищи и я счастливы, что смогли принять участие в этой демонстрации, что смогли хоть на мгновение прорвать поток разнузданной лжи и трусливого молчания и показать, что не все граждане нашей страны согласны с насилием, которое творится от имени советского народа. Мы надеемся, что об этом узнал и узнает народ Чехословакии. И вера в то, что, думая о советских людях, чехи и словаки будут думать не только об оккупантах, но и о нас, придает нам силы и мужество[817].

Правозащитная деятельность Г. набирает все большие обороты: она обнародует очерк «Бесплатная медицинская помощь» о карательной психиатрии в СССР, составляет и запускает в самиздат книгу-документ «Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 г. на Красной площади»[818]. И тут терпение властей лопается окончательно: 24 декабря 1969 года арест по обвинению в «распространении заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», Бутырка, классический диагноз «вялотекущая шизофрения», выраженная в «бреде правдоискательства», и по февраль 1972-го принудительное лечение в казанской спецпсихбольнице и Институте судебной медицины имени Сербского.

Понятно, что пришло время эмигрировать. И хотя, — по словам И. Максимовой, — «отъезд затянулся из-за Евгении Семеновны <…>: она не хотела уезжать сама и не давала разрешение на выезд дочери и внуков»[819], 17 декабря 1975 года самолет берет курс на Европу. Начинаются 38 лет жизни Г. в Париже: ее сразу же приглашают в максимовский «Континент» — сначала ответственным секретарем, потом заместителем главного редактора, позднее, и уже до пенсии (2003) берут в «Русскую мысль», где Г. не пропускает ни одного повода откликнуться на события в России.

Стихи уже не только пишутся, но и печатаются — за присланной еще из Москвы книгой «Побережье» (Анн Арбор, 1972) следуют сборники «Три тетради стихотворений» (Бремен, 1975), «Перелетая снежную границу» (1979), «Ангел деревянный» (Анн Арбор, 1983), «Чужие камни» (Нью-Йорк, 1983), «Где и когда» (1986), «Переменная облачность» (Париж, 1986), а после подборки в еженедельнике «Советский цирк» (30 ноября 1989 года) идут журнальные публикации и книги уже на родине.

Стоит, впрочем, отметить, что хлопотать о российском гражданстве Г. не захотела, как не хлопотала она в свое время и о французском. Душой потянулась к Польше: и дружила с поляками, и стала еще в 1999-м постоянным автором и членом редколлегии журнала «Новая Польша», и много переводила, собрав лучшие из переводов в книгу «И тогда я влюбилась в чужие стихи…» (Варшава — Краков, 2006), и приняла в том же году польское гражданство.

Несомненность ее поэтического дара и собственно литературных заслуг подтверждена Русской премией, которую 27 апреля 2011 года Г. вручила Н. Ельцина, вдова первого президента России. Однако помнятся и слова, сказанные о. Сергием Желудковым при проводах в Европу: «Стихи, все это прекрасно, но главное — она мать „Хроники“».[820] И одна из тех, кто на Красной площади в августе 1968 года защищал честь и достоинство русской интеллигенции, а это в нашей стране всегда ничуть не менее актуально, чем стихи.

Недаром ведь и в 2008-м, и в 2013-м, и в 2016-м, и в 2018 годах неравнодушные вновь собирались у Лобного места с лозунгами «За вашу и нашу свободу» — и недаром их всякий раз разгоняли.

Соч.: Последние стихи того века. М.: Арго-Риск; Тверь: Колонна, 2001; [Стихи] // Нева. 2001. № 5. С. 155–156; Русско-русский разговор: Избранные стихотворения. Поэма без поэмы. Новая книга стихов. М.: ОГИ, 2003; Чайная роза. М.: Новое лит. обозрение, 2006; Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади. М.: Новое изд-во, 2007; Прильпе земли душа моя. М.: Русский Гулливер, 2011; Прозой о поэзии. М.: Русский Гулливер, 2011; Избранные стихотворения. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2015.

Лит.: Улицкая Л. Поэтка: Книга памяти: Наталья Горбаневская. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2014.

Горбовский Глеб Яковлевич (1931–2019)

Отца Г., учителя русского языка и литературы, в 1937-м посадили по обвинению в намерении убить сталинского наркома Л. Кагановича. А в 1941-м грянула война, и, — рассказывает Г., нечаянно оказавшийся в деревне под немцами, —

три года оккупации я жил — чтобы выжить… Жил, как звереныш! Не довелось мне быть ни юным партизаном, ни пионером-героем. Отирался возле немецких госпиталей, где вкалывали подсобниками наши пожилые мужики — расконвоированные военнопленные. Ну и я вроде — при них. <…> Война меня кормила из помойки, пороешься — и что-нибудь найдешь[821].

Война, однако же, подошла к концу, а Г. был по-прежнему совсем никому не нужен: беспризорничал, попадал в детские дома и колонию для несовершеннолетних, еле закончил девять классов, побывав в промежутках в ремесленных училищах, пока, призванный в армию, не угодил в стройбат. Где, собственно, и сочинил свою самую знаменитую песню «Когда фонарики качаются ночные…» и где, — как он сам с явным удовольствием вспоминает, — из трех лет службы 296 суток отсидел на гауптвахте за самовольные отлучки из части и другие дисциплинарные правонарушения.

Там, надо думать, окончательно сформировался его характер — ершистый, взрывной и неуживчивый. И там, видимо, окрепло чувство неприкаянности, лютой обиды на судьбу, прошедшее через всю жизнь Г. Недаром ведь и свою позднейшую дружбу с Н. Рубцовым он объяснял этим родством душ:

Когда Николай вдруг узнал, что я — недоучка и в какой-то мере скиталец, бродяга, то проникся ко мне искренним уважением. Не из солидарности неуча к неучу… а из солидарности неприкаянных, причем неприкаянных сызмальства…

Хотя… по возвращении из армии жизнь стала вроде бы налаживаться. Желая получить профессию, Г. даже поучился в полиграфическом техникуме — впрочем, по обыкновению недолго. Работал то там, то сям и 18 декабря 1955 года дебютировал подборкой из девяти стихотворений в волховской районной газете «Сталинская правда». Или, вернее сказать, это было перепечаткой из институтской многотиражки «Горняцкая правда», так как главным для Г. на годы стал круг таких же, как он сам, молодых поэтов — и в ДК «Трудовые резервы» у Д. Дара, и в литобъединении Горного института у Г. Семенова.

Вполне возможно, что среди сверстников, гораздо более начитанных и часто, что называется, из хороших семей, Г. первое время чувствовал себя догоняющим, то есть не слишком уверенно. Но в молодости братство поэтов, при всем соперничестве между ними, и понимается как братство. К тому же, — как он говорит, — «с помощью друзей-горняков», у которых выезды на край света были нормой жизни, он и сам, чуть что, стал отправляться на дальние заработки, так что за несколько лет

удалось мне посетить Ферганскую долину в Средней Азии, Долину гейзеров на Камчатке, Верхоянский хребет в Якутии и нефтепромыслы Северного Сахалина, Тикси и Амдерму, Лену и Амур, а также подножие вулкана Тятя на Курильских островах… Словом, повезло[822].

Из всех странствий Г., естественно, возвращался со стихами. Они мало-помалу начали печататься в коллективных сборниках, в журналах, в 1960 году были изданы книгой «Поиски тепла», а в 1963-м Г. стал полноправным членом Союза писателей. В партию он не вступил, в начальство не вышел, да и к его публикациям власть долгое время относилась не без подозрительности.

Мои стихи, — на склоне дней размышлял Г., — не были диссидентскими: слишком густ был патриотический замес в моем сознании, слишком сильна любовь к Родине. Но они были необычны — по-своему окаянны, своенравны — и уже потому не укладывались в прокрустово ложе официальной поэзии, раздражали блюстителей лжеидеологии той поры[823].

С четвертой книгой — «Тишина» (Л., 1968) — так и вовсе вышел форменный скандал. По ней ударила газета «Советская Россия» (23 мая 1968 года), заявив, что сборник «является патологическим явлением в литературе» и «находится в вопиющем противоречии с идейными, моральными и художественными критериями нашего общества». Еженедельник «Книжное обозрение» (1968. № 21) квалифицировал «Тишину» как «творческий просчет», а по решению коллегии Госкомиздата РСФСР, — рассказывает редактор книги Б. Друян, — «„Тишину“ Горбовского срочно изъяли со складов, из бибколлекторов, из магазинов (то немногое, что не успели распродать) и пустили в типографии им. Володарского под нож, „в лапшу“»[824]. И виновных, само собою, наказали.

А сам Г. ушел в запой: «попал, — сообщает он в автобиографии, — я в больницу, и не в простую, а в натуральную „психушку“. На почве излишнего восторга от издания „Тишины“»[825]. Сюжет, конечно, деликатный, но его в этом очерке не минуть: на протяжении всей свой взрослой жизни Г. был алкоголиком. И лечился («прошел, — говорит, — девять психушек»[826]), и вроде бы избавлялся от недуга на долгие годы, даже выпустил книгу «Исповедь алкоголика» (Псков, 1994), и опять срывался.

Как это сказалось на его творчестве и творческом поведении, пусть разбирается кто-нибудь другой. Нам же достаточно знать, что то ли после истории с «Тишиной», то ли после очередного срыва Г. постарался привести себя в соответствии с тем, чего ждала партия от лояльных советских поэтов. И если в 1964 году он в числе 49 молодых питерских литераторов еще подписывал заявление в поддержку осужденного И. Бродского, то в дальнейшем таких поступков за ним уже не водилось. Правда, и осуждать собственную публикацию в лондонском сборнике «Живое зеркало» (1972), составленном К. Кузьминским, он, несмотря на рекомендации Смольного, все-таки не стал — «хватило, — говорит, — духу не отречься от себя»[827].

Однако, — снова процитируем Г., —

примерно тогда же (перед отъездом Бродского в Штаты) состоялось между нами (Кушнер, Бродский, Соснора, я) как между стихотворцами — отчуждение. Произошло как бы негласное отлучение меня от клана «чистых поэтов», от его авангарда, тогда как прежде почти дружили, дружили несмотря на то, что изначально в своей писанине был я весьма и весьма чужероден творчеству этих высокоодаренных умельцев поэтического цеха. Прежнее протестантство мое выражалось для них, скорей всего, в неприкаянности пост-есенинского лирического бродяги, в аполитичном, стихийно-органическом эгоцентризме, в направленном, нетрезвого происхождения словесном экстремизме, с которым рано или поздно приходилось расставаться, так как душенька моя неизбежно мягчала, предпочитая «реакционную» закоснелую службу лада и смирения расчетливо-новаторской службе конфронтации и мировоззренческой смуты[828].

Сказано витиевато, а если перевести на простой язык, то на «службе лада и смирения» в 1970–1980-е годы жилось бывшему смутьяну совсем не плохо: книга шла за книгой, и не только стихов уже, но и прозы (впрочем, не запомнившейся), появилось около трехсот песен, написанных на его стихи, он охотно гастролировал по городам и особенно воинским гарнизонам. И орден «Знак Почета» ему дали (1981), и Государственную премию РСФСР (1984), и в правление Союза писателей ввели (1985–1991), и монографию о его творчестве издали.

А когда это все кончилось, перестройку Г. не принял. Бранил перемены в стихах и в интервью, на путч ГКЧП откликнулся глумливой частушкой, датировав ее 19 августа 1991 года: «Что за странная страна, / Не поймешь какая? / Выпил — власть была одна, / Закусил — другая!». Хотя после издательского обморока 1990-х, когда книги и у него почти перестали выходить, положение Г., надо сказать, нормализовалось: вышло собрание сочинений в 7 томах, да и денежными наградами на склоне дней обижен он не был: к премии «Ладога» имени его старинного недруга А. Прокофьева прибавилась Новая Пушкинская премия, выданная его старинным товарищем А. Битовым (2000), а за премией правительства Санкт-Петербурга (2005) поспешила мало кому известная, зато высокобюджетная премия Союзного государства (2012).

Впрочем, только ли это имеет значение? Гораздо важнее самоощущение поэта, а оно каким было в молодости, таким и в старости осталось:

Я отношу себя к «татуированным» (в отличие от титулованных) интеллигентам, прошедшим сквозь тернии нравственного одичания, духовного обнищания, раннюю (дошкольную) утрату иллюзий, к горе-романтикам, тонувшим в разливах бытового алкоголизма, употреблявших нецензурные слова, валявшихся на воспитательных нарах, носивших на спине и груди крест обреченности, который на него поставили общество, власти, а также родные-близкие, и все-таки устоявшим, не унесенным прежде срока в бездну тщедушия и утробного, желудочно-кишечного рабства[829].

Соч.: Плач за окном: Повести. Л.: Сов. писатель, 1989; Остывшие следы: Записки литератора. Л.: Лениздат, 1991; Апостолы трезвости: Исповедь алкоголика. Псков, 1994; Окаянная головушка. СПб.: Ист. иллюстрация, 1999; Падший ангел: Стихотворения. Воспоминания. М.: Эксмо, 2001; Собр. соч.: В 7 т. СПб.: Ист. иллюстрация, 2003–2013; Распутица: Избранные стихи. СПб.: Ист. иллюстрация, 2000.

Лит.: Васюточкин Г., Иванов Б. Право на себя — Глеба Горбовского // Петербургская поэзия в лицах: Очерки. М.: Новое лит. обозрение, 2011. С. 39–95.

Гранин (Герман) Даниил Александрович (1919–2017)

Классическая сентенция, что в России нужно жить очень долго, к Г. подходит как нельзя лучше. Герой Социалистического Труда (1989), кавалер высших орденов СССР и РФ, лауреат трех Государственных премий (1976, 2001, 2016), член бюро Ленинградского обкома партии в перестроечные годы и многолетний секретарь Союза писателей, он в свои поздние десятилетия многими воспринимался не только как последний классик XX века, но и как символ российской интеллигенции, ее воплощенная совесть.

В общем-то небезосновательно, хотя жизнь оказалась длинной, и случалось в ней всякое.

Время[830] и место[831] рождения Г., как и его национальность[832], даже год вступления в ВКП(б) не вполне ясны. Достоверно известно лишь то, что, в 1941 году закончив в Питере политехнический институт, он воевал на Ленинградском и Прибалтийском фронтах, сменил «шпалу» старшего политрука на капитанские звездочки, был дважды ранен, получил орден Красной Звезды, а после демобилизации до 1950 года работал инженером в Ленэнерго.

Проза уже писалась, и за дебютными публикациями в еще довоенном «Резце» (1937. № 4, 8) последовали рассказ «Вариант второй» из жизни аспирантов (Звезда. 1949. № 1), повести «Победа инженера Корсакова» (1950) о научном превосходстве СССР над США[833], «Ярослав Домбровский» (1951) о герое Парижской коммуны[834], сборник очерков «Новые друзья» (1952) о строителях Куйбышевской ГЭС, подписанные уже псевдонимом, который Г. взял по просьбе своего однофамильца Ю. Германа.

И разброс интересов молодого автора, и его морально-политическая выдержанность, и пристойный, но не более того художественный уровень — всё пока, словом, как у всех, так что прорывом стали только «Искатели» (Звезда. 1954. № 7–8). За этот роман на входившую тогда в моду тему научного поиска схватились: Г., совсем недавно (1952) вступившего в Союз писателей, произвели в члены правления и СП СССР, и Ленинградской организации, назначили ее секретарем (1954), выпустили в первый для него заграничный вояж на теплоходе «Победа» (1956), а сам роман выдвинули на соискание Ленинской премии 1957 года.

Тогда не срослось, как не срастется в дальнейшем с романами «После свадьбы» (1958) и «Иду на грозу» (1964). То ли конкуренты по официальному литературному счету оказывались повесомее[835], то ли сказывалась раз и навсегда принятая Г. стратегия — вести повествование по самой грани между безусловно приемлемым и в идеологическом плане рискованным. Так, его рассказ «Собственное мнение» о двуличии советских чинуш, напечатанный в «Новом мире» (1956. № 8), подверстали к крамольным «Рычагам» А. Яшина и «Не хлебом единым» В. Дудинцева, с тем чтобы долго, что называется, полоскать и с трибун, и в печати[836]. Да и позднее Г. случалось быть битым, правда всякий раз не до смерти, так что сложилась и репутация честного, но осмотрительного писателя, в равной степени уважаемого что начальством, что либеральной частью ленинградских литераторов.

В сражениях как с космополитами, так и с их наследниками-ревизионистами он не замарался и в роли одного из руководителей писательской организации вел себя, по всеобщему мнению, лучше прочих. Единственным проколом стала история с И. Бродским, от которого Г., руководивший тогда Комиссией по работе с молодыми писателями, попытался опасливо отстраниться, даже дал ему в ответ на запрос из ЦК неблагоприятную характеристику[837], хотя общественным обвинителем на суд, разумеется, не пошел[838], и туда отправился его помощник по комиссии Е. Воеводин. И более того, уже после приговора, выступая на заседании секретариата писательской организации, Г. заявил:

Политическое лицо Бродского было нам известно. Я знаю, что он представлял собою два года тому назад. Сейчас тоже не убежден в том, что он стал думать по-другому. Я бы лично сказал, что его с более чистой совестью надо было судить по политической статье, чем за тунеядство. Но это дело не моей компетенции. У нас таких, как Бродский, вокруг Союза, к сожалению, много и можно говорить, почему этот, а не тот?[839]

Однако резонанс у процесса был оглушительным, и А. Ахматова выразила не только личную точку зрения, когда произнесла: «А о Гранине больше не будут говорить: „это тот, кто написал такие-то книги“, а — „это тот, кто погубил Бродского. Только так“»[840]. У общественного мнения власть не меньшая, чем у начальства, и Г., отлично это понимающий, тотчас привел себя в чувство: уже на следующем заседании он хорошо говорил о таланте Бродского, а от проштрафившегося Е. Воеводина, наоборот, отстранился и, как все, проголосовал за его изгнание из Комиссии по работе с молодыми.

Вот и итог: на очередном собрании в 1965 году ленинградские писатели сменили надоевшего им А. Прокофьева на более миролюбивого М. Дудина, а Г. сделали сначала его заместителем, а потом и своим первым секретарем (1967–1972).

Жизнь пошла опять ровно: Г. много ездил по миру, отписывался небезынтересными путевыми очерками, выпускал новые книги, вел себя независимо — пока это, разумеется, позволяли обстоятельства. Например, воздержался, когда 5 ноября 1969 года из Союза писателей исключали А. Солженицына. Однако то ли сам передумал, то ли нажали на него посильнее, и уже 14 ноября в протоколе появляется новая запись, что Г. «по телефону просил считать свой голос поданным за исключение»[841].

На этом, собственно, Оттепель в очередной раз и закончилась. А жизнь продолжалась, и перечень созданного Г. за свой мафусаилов век, поражая воображение, вынуждает отказаться от подробного рассказа: многие десятки книг, тринадцать экранизаций, публицистические работы и о русской классике, и на политическую злобу дня, участие в огромном количестве гуманитарных проектов. И репутация — уже не «Талейрана»[842], как, случалось, думали о нем в 1960–1980-е годы, когда Г. «все время балансировал между властью и так называемой либеральной интеллигенцией»[843], но «эталона порядочности»[844].

Что ж, в России действительно нужно жить очень долго: дурное забудется, оставшись достоянием только историков литературы, а доброе повысится в цене.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Вагриус, 2007; Собр. соч.: В 5 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2008; Собр. соч.: В 8 т. СПб.: Вита Нова, 2009; Причуды моей памяти: Книга-размышление. М.; СПб.: Центрполиграф, 2010; Все было не совсем так. М.: ОЛМА Медиа групп, 2010; Заговор. М.: ОЛМА Медиа групп, 2012; Мой лейтенант. М.: ОЛМА Медиа групп, 2012; Интелегенды: Статьи, эссе, выступления. СПб.: Изд-во СПбУП, 2015.

Лит.: Финк Л. Необходимость Дон Кихота: Книга о Д. Гранине. М.: Сов. писатель, 1988; Золотоносов М. Другой Гранин, или Случай с либералом // Лит. Россия. 2010. 28 мая года; Золотоносов М. Барон Мюнхгаузен Рыльского уезда // Лит. Россия. 2014. 19 сентября; Огрызко В. Советский литературный генералитет. М.: Лит. Россия, 2018. С. 623–636; Люди хотят знать: История создания «Блокадной книги» Алеся Адамовича и Даниила Гранина. СПб.: Пушкинский фонд, 2021.

Грачев (Вите) Рид Иосифович (1935–2004)

Уже одна только родословная Г. — раздолье для специалистов по семейным травмам. Бабушка, выпускница Бестужевских курсов, была, — как гласит легенда, — столь прогрессивных взглядов, что, не желая иметь ничего общего с царским сатрапом С. Ю. Витте, вырезала лишнее «т» из своей фамилии[845]. Дед, чью фамилию возьмет позднее Г., застрелил, страдая психической болезнью, второго мужа своей жены и жизнь закончил в лечебнице, зато детей успел назвать именами из «Книги Джунглей». Матери Г., — рассказывает О. Юрьев, —

досталось «Маули» (то есть, по новому переводу, Маугли). Но и она, комсомольская журналистка, подруга Ольги Берггольц, придумала своему сыну от случайного знакомого[846] неповседневное имечко «Рид», в честь угодившего в Советской России в «культовые фигуры» американского журналиста («Десять дней, которые потрясли мир»)[847].

Детство в этой взбаламученной среде вообразить нетрудно. Легко представить себе и отрочество — вывезенный из блокадного Ленинграда, Г. восемь лет промыкался в детских домах, потом с 1950 по 1953 год жил в Риге у дяди, профессионального военного, отношения с которым у него сразу же стали мучительно тяжкими.

А дальше юность — отделение журналистики Ленинградского университета (1953–1959), круг таких же, как и он сам, молодых талантов, первые пробы в стихах, в прозе. И, конечно, несчастная любовь, так что Г. даже травился люминалом и вынужден был на год уходить в академический отпуск. Что до профессиональной карьеры, то она с самого же начала не заладилась — год после выпуска прослужив в рижской комсомольской газете, Г. нигде больше толком не работал: чуть-чуть в многотиражке «Советский учитель», чуть-чуть в сортавальской школе рабочей молодежи, еще чуть-чуть на мебельной фабрике…

Большого значения этим неуспехам, равно как и хроническому безденежью, бытовой неустроенности, Г., впрочем, не придавал. Главное, что один за другим шли рассказы, ни на кого не похожие, и они даже начали понемножку печататься: «Песни на рассвете» в коллективном сборнике «Начало пути» (1960), «Дом на окраине» в альманахе «Молодой Ленинград» (1961).

Их заметили. Как вспоминает Б. Иванов, в комнатушку на ул. Желябова[848], которую Г. получил как бывший детдомовец, «потянулась молодая литературная братия». «К 1962 году его слава среди нас была безмерна», — подтверждает А. Битов[849], и только ли среди ровесников была эта слава? Беспомощного молодого гения берет под свою опеку Т. Хмельницкая, интерес к нему проявляют Л. Гинзбург, Н. Берковский, Ф. Абрамов, Д. Дар, И. Серман, а В. Панова и вовсе объявляет Г. «талантом бесспорным, зрелым, надеждой всей русской литературы»[850].

Пора бы и книгу издавать, и она уже готова, уже стоит в плане выпуска на 1963 год, однако издательский рецензент Н. Ходза находит, что «книга лишена сейчас жизнеутверждающей силы, наступательного духа, атмосферы современности», а потому «выпустить книгу Грачева в представленном виде значит не только оказать плохую услугу читателю, но и поставить под удар молодого одаренного писателя»[851].

Другой бы ради книги согласился на компромиссы: что-то убрал, что-то переписал или дописал. Другой, но не Г. Так что, — вспоминает А. Битов, чей дебютный сборник «Большой шар» был в том же издательском плане 1963 года, — «я пошел на то, чтобы в книжку вошло то, что можно было тогда напечатать. Рид же стоял на том, чтобы выпустить книгу на реальном собственном уровне, либо никак. У меня книжка вышла, у него — нет»[852].

Катастрофа? Да, конечно. Еще, казалось бы, не полная — Г. по приглашению Е. Эткинда пишет эссе о П. Верлене и А. де Сент-Экзюпери для сборника «Писатели Франции» (М., 1964), берется за переводы, предлагает (правда, безуспешно) в том же 1964 году повесть «Адамчик» в журналы «Нева» и «Юность», а рассказ «Ничей брат» так даже и проскакивает в журнале «Звезда» (1965. № 12). И книга «Где твой дом» — пусть обструганная цензурой и редактурой, всего восемь рассказов — в 1967 году все-таки выходит, и в Союз писателей его наконец-таки принимают…

Но поздно, поздно… В 1965-м Г. впервые забирают в психиатрическую лечебницу, потом все чаще и чаще. Наследственность ли виновата, жестокое ли избиение дружинниками в ночь с 9 на 10 июня 1965 года, когда, — как запомнилось самому Г., — били кулаком по голове, не оставляя следов, и «в результате — контузия со всеми ее прелестями». У него, — еще 5 января 1966 года заметила Т. Хмельницкая в письме Г. Семенову, — «душевная агорафобия — чувство предельной незащищенности»[853].

Г. пытаются спасти всем миром. С. Довлатов берется собирать на прокорм нищему собрату по трешке в месяц у 26 питерских писателей, а И. Бродский в 1967-м составляет «Охранную грамоту»:

Риду Иосифовичу Вите (Грачеву) для ограждения его от дурного глаза, людского пустословия, редакторской бесчестности и беспринципности, лживости женской, полицейского произвола и всего прочего, чем богат существующий миропорядок; а паче всего — от всеобщего наглого невежества.

И пусть уразумеет читающий грамоту сию, что обладатель ея нуждается, как никто в Государстве Российском, в теплом крове, сытной пище, в разумной ненавязчивой заботе, в порядочной женщине; и что всяк должен ссужать его бессрочно деньгами, поелику он беден, ссужать и уходить тотчас, дабы не навязывать свое существование и не приковывать к себе внимание. Ибо Рид Вите — лучший литератор российский нашего времени — и временем этим и людьми нашего времени вконец измучен.

Всяк, кто поднимет на обладателя Грамоты этой руку, да будет предан казни и поруганию в этой жизни и проклят в будущей, а добрый — да будет благословен[854].

Но поздно, поздно… Во второй половине 1960-х в промежутках между госпитализациями[855] Г., как открылось недавно, завершает перевод или, лучше сказать, переложение книги А. Камю «Миф о Сизифе». Пишет и свое — правда, прозу уже только изредка, а что-то вроде импровизированных трактатов о своей «лютой ненависти к пошлости, ко всему, что деформирует и уродует человеческую личность», о том, что «людей вокруг меня покинула любовь». И жаль, — говорит Б. Иванов, — что эти эссе «одинокий, ослабленный болезнью, он не решается пустить по рукам или предоставить зарубежным журналистам»[856].

«Потом, — подытоживает О. Юрьев, — остается лишь вечное переделывание нескольких „последних текстов“, потом иссякает и оно…»[857]

Вот уж истинно «темен жребий русского поэта». Но закончить стоит не жалкими словами о том, как Г. медленно, хотя и под присмотром двух верных ему женщин, умирал в инвалидном кресле, а сценкой, запомнившейся Г. Горбовскому:

Последняя встреча с этим человеком была у меня… в сумасшедшем доме, куда я попал с белой горячкой. Как сейчас помню: по коридору бывшей женской тюрьмы идет мне навстречу Рид Грачев и, несмотря ни на что, улыбается. Не мне — всему миру[858].

Соч.: Ничей брат: Эссе, рассказы. М.: Слово, 1994; Письмо заложнику. Сочинения. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2013; Сочинения. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2014.

Лит.: Иванов Б. Рид Грачев // История ленинградской неподцензурной литературы: 1950–80-е гг. СПб.: ДЕАН, 2000; Арьев А. Рид Грачев и «Миф о Сизифе» // Звезда. 2020. № 5.

Грибачев Николай Матвеевич (1910–1992)

Биография Г. — услада для советского кадровика. Родом из брянской деревни. Окончил гидромелиоративный техникум и заочно два курса Литературного института. Работал журналистом в партийной печати. Был — в возрасте 24 лет — делегатом I съезда писателей. Участвовал в освободительном походе на Западную Белоруссию, в советско-финской и Великой Отечественной войнах, награжден боевыми орденами. Член ВКП(б) с 1943 года.

То есть социально близок по всем позициям. И писал он тоже правильно, сначала, правда, не очень заметно (сборники «Северо-Запад» в 1935-м «Стихи и поэмы» в 1939-м), зато после войны вышел на простор государственного признания: Сталинская премия 1-й степени за поэму «Колхоз „Большевик“» в 1948 году, а в 1949-м еще одна, уже 2-й степени, за поэму «Весна в „Победе“».

Надо было соответствовать, и Г., избранный в 1948 году секретарем партбюро Союза советских писателей[859], стал одной из главных фигур разворачивавшейся тогда борьбы с космополитами. Начал он, конечно, с Д. Данина, который в одной из статей неосторожно побранил поэму «Колхоз „Большевик“», а теперь в ответ услышал:

Д. Данин, унаследовавший гнусные методы космополитов, в свое время травивших Горького и Маяковского и возвеличивавших Б. Пастернака и А. Ахматову, <…> этот отъявленный космополит, <…> «беспачпортный бродяга» <…> докатился до чудовищной клеветы <…>, облил черной краской всю поэзию, зачеркнул, в сущности говоря, все шесть поэм советских поэтов, напечатанных за год[860].

Досталось и М. Алигер за то, что, перепевая Ахматову[861], она, «забыв о народе, о Родине, обо всем, что свято для советского человека, копается в своей мелкой душонке». И другим поэтам — П. Антокольскому, его ученикам С. Гудзенко, А. Межирову, В. Урину пришлось несладко тоже[862].

Так в печати. Но так же или, — по воспоминаниям современников, — еще свирепее на собраниях, которые вел он в эти годы, запомнившись, например, Ю. Нагибину, как «бледно-потный уголовник»[863]. И понятно, что звезда Г. начинает восходить все круче — его в том же 1949 году прочат на посты редактора «Нового мира» по разделу поэзии или главного редактора «Звезды», затем вводят в секретариат ССП, а в 1954 году рекомендуют на должность главного редактора только создававшегося журнала «Москва». Перспективы сияющие, но к чему они Г.?[864] Ведь у него уже был свой журавль в руках — в 1950 году он возглавил глянцевый журнал «Советский Союз» и — с коротким перерывом на «рабочее» секретарство в Союзе писателей (1954–1956) — руководил им до 1991 года, когда Советский Союз распался, а одноименный журнал закрылся.

Но, пока все было цело, поэтические, прозаические, публицистические книги Г. выходили исправно, число наград росло (четыре ордена Ленина, ордена Октябрьской революции, Дружбы народов, Золотая звезда Героя Социалистического Труда) и титулы только множились — депутат, а в 1980–1990 годах председатель Верховного Совета РСФСР, кандидат в члены ЦК КПСС (1961–1990)… Оставался он, разумеется, и секретарем правления Союза писателей СССР (1959–1991), правда уже не «рабочим», обязанным вникать в литераторскую рутину, а почетным, так что можно было восседать в президиумах и бить в своих выступлениях только по целям, видевшимся ему крупными. Например, по попытке А. Фадеева взять «под защиту группу раскритикованных за идейные ошибки писателей одной национальности» (октябрь 1953)[865], по запущенному О. Берггольц «термину самовыражение» (декабрь 1954)[866], по венгерским фашистам (ноябрь 1956), по Б. Пастернаку (октябрь 1958)[867], по «литературному метастазу ревизионизма» (октябрь 1961)[868], по «нашкодившим» молодым поэтам (март 1963), по «Новому миру» и, конечно же, по А. Солженицыну — здесь Г. был последователен, сначала откликнувшись на публикацию «Одного дня Ивана Денисовича» язвительным стихотворением-басней «Метеорит» (Известия, 30 ноября 1962)[869], потом проголосовав против присуждения Солженицыну Ленинской премии (1964) и, наконец, поставив свою подпись под коллективным письмом с осуждением не только Солженицына, но уже и Сахарова (Правда, 31 августа 1973).

И, пользуясь положением литературного вельможи и званием «автоматчика партии», присвоенным ему Хрущевым, можно было предаться тому, что Г., оказывается, так любил, то есть путешествиям по белу свету. Одно из них в хрущевской свите принесло ему Ленинскую премию за написанную коллективом соавторов книгу «Лицом с лицом с Америкой» (1959), а бессчетное множество других поездок за кордон — «…я жил в Румынии <…> ездил в Корею, вел репортаж из Женевы, бывал неоднократно в Швеции, Финляндии, Дании, Норвегии, Франции <…>, в Уругвае, Аргентине, Чили, Панаме, Перу, в Австралии, на островах Фиджи и Гонолулу, проездом в Индии и Бирме, четырежды в США»[870] — запечатлевались в путевых заметках, или, говоря по-нынешнему, травелогах.

И эта охота к перемене мест, даже учитывая ее контрпропагандистские задачи, образ Г. утепляет. Как утепляют его рассеянные по дневникам и мемуарам современников упоминания о том, что и всему по тем временам авангардному он был, кто бы мог подумать, не так уж чужд. Дал, например, рекомендацию А. Вознесенскому в Союз писателей в 1960 году, а в 1967-м, — как свидетельствует Ф. Абрамов, — «сетовал по поводу того, что „Новый мир“ не печатает двух наших крупнейших поэтов — Евтушенко и Вознесенского»[871]. Или вот еще: В. Турбин в письме М. Бахтину вспомнил, как после ильичевского разгрома книги «Товарищ время и товарищ искусство» Г. увел его в уголок, «и — мир полон тайн и неожиданностей! — стал меня уверять, что он мою книгу читал „с горячим одобрением“, что он ею в общем-то упоен просто, что я пишу как раз так, „как сейчас нужно“»[872]. А когда на исторической встрече с деятелями литературы и искусства в марте 1963 года, Хрущев поставил Р. Рождественскому в пример «поэта-солдата». Г., то, — рассказывает Ю. Семенов, — «во время перерыва к Роберту Рождественскому, который стоял в очереди за кофе, подошел Грибачев, протянул ему руку и сказал: „Ну, не стоит нам дуться друг на друга“. Рождественский молча пожал ему руку…»[873].

Да что говорить, если уже в 1979 году при решении вопроса о том, давать ли Л. И. Брежневу Ленинскую премию за не им написанную «Малую землю», Г., — по свидетельству Н. Биккенина, — был единственным, кто возражал против, и неожиданно резко[874]. И ведь сошло же с рук, как многое сходило поэту и гражданину, чьи строки и сейчас можно прочесть на монументе «Покорителям космоса» в Москве:

И наши тем награждены усилья,

Что, поборов бесправие и тьму,

Мы отковали пламенные крылья

Своей стране и веку своему!

А книги… Книги Г. уже лет тридцать как не переиздаются, и в многотомной антологии Е. Евтушенко «Поэт в России — больше, чем поэт» он среди сотен имен даже не упомянут. Если что и осталось, то тоненькие, между делом и для отдыха сочинявшиеся сказки для самых маленьких — про зайца Коську и комара-хвастуна.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1985–1987; Заяц Коська и его друзья. М.: Самовар, 2008; Сказки нашего леса. М.: Алтей, 2014; Песенка мышонка. М.: Детиздат, 2015; Комар-хвастун. М.: Речь, 2016.

Лит.: Ильин В. Души и мысли поиск. М.: Моск. рабочий, 1980; Огрызко В. Советский литературный генералитет: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2018. С. 637–655.

Григорьян Леонид Григорьевич (1929–2010)

Так сложилось, что знаменитые в будущем писатели чаще всего только начинали свою биографию в Ростове-на-Дону, а потом покидали город. Единственными, быть может, исключениями в годы Оттепели стали прозаик В. Семин и его ближайший друг поэт Г., который и родился в Ростове, и, полуармянин-полуеврей по крови[875], пережил там месяцы фашистской оккупации, и, закончив романо-германское отделение местного университета (1953), долгие годы преподавал латынь в Ростовском медицинском институте (1954–1989)[876].

Студенты его, — судя по воспоминаниям, — любили, друзья тоже. А вот командование «донской писательской роты», как равным образом и обком-горком-райком партии, терпеть не могли. По многим причинам: своенравен, советскими ритуалами пренебрегает, «роту» эту в грош не ставит, зато свою квартиру, где он прожил с 1934 года до самой смерти, держит открытой для всех инакомыслящих или хотя бы не вполне твердых в коммунистической вере ростовчан и заезжих гостей, так что даже и с А. Солженицыным однажды в 1960-е он встречался.

Сюда, в дом 147а по улице Горького, притекал из Москвы или из Питера самиздат и отсюда же растекался по всему городу[877]. Здесь — то наедине с радушным хозяином, то во время хмельных пирушек — толковали о стихах, почем зря крыли Софью Власьевну, обсуждали новости — донские, столичные и те, что от Анатолия Максимовича Гольдберга, обозревателя «Би-би-си».

С таким ни от кого не скрываемым строем мысли и с такими стихами напечататься на Дону у Г. долгое время шансов не было. Самое мягкое, что адресовали ему на собраниях и в газетах, так это обвинения в книжности и аполитичности, в оторванности от того, чем живут строители коммунизма. Дебютными поэтому стали три стихотворения во втором номере «Нового мира» за 1966 год, поддержанные еще одним стихотворением в номере десятом.

Особо прочной связи со столичными публикаторами в ту пору, правда, тоже не установилось, в «Новом мире» при А. Твардовском прошли лишь перевод повести А. Камю (1969. № 5) и еще три стихотворения при В. Косолапове (1970. № 6), в издательстве «Молодая гвардия» появилась тоненькая брошюра «Друг» с предисловием Л. Озерова (1973) да питерская «Звезда» дала подряд несколько подборок (1969. № 2; 1970. № 10; 1973. № 2; 1974. № 8; 1979. № 7). Слишком мало для того, чтобы у Г. возникло чувство собственной самодостаточности, и он даже сказал однажды: «Профессиональным поэтом я себя не считал и не считаю. Стихи мои — более или менее профессиональный дилетантизм»[878].

Однако А. Тарковский, Д. Самойлов, Ф. Искандер, О. Чухонцев, без всякой надежды на успех дававшие Г. рекомендации в Союз писателей, и С. Липкин, И. Лиснянская, Б. Чичибабин, Т. Бек, Ю. Мориц, А. Кушнер, с ним переписывавшиеся, видели в Г. и товарища по судьбам, по стихам, и родную душу. Тогда как у официальных ростовских письменников такого авторитетного признания не было, что и вызывало, естественно, зубовный скрежет, и, наперекор собственной воле, понуждало посторониться, оставить за Г. вакансию едва ли не единственного на Дону поэта-интеллектуала. Поэтому и в Ростове сборник «Перо» все-таки прорвался в печать (1968), хотя был встречен хулою в местных газетах, а «Дневник» (1975), в котором небеспричинно усмотрели «антисоветскую диверсию», был вовсе изъят из продажи — «пролежал, — по свидетельству В. Рыльцова, — на складе два года, после чего был порезан как не разошедшийся».

Рассказывают, что тут уж и обкому, которому скандалы были совсем ни к чему, пришлось прикрикнуть на братьев-писателей, так что книга стихов «Пенаты» вышла (1978). Но это и всё — вплоть до перестройки, ставшей для Г. временем собирать долгожданные плоды. В 1988 году отдельной книгой наконец-то издают сделанный им вместе с О. Тарасенковым еще в конце 1950-х перевод уморительно смешного романа Г. Шевалье «Клошмерль», к «Падению» прибавляются «Калигула» и эссе А. Камю, переводы из Ж.-П. Сартра, как правило, в союзе с ростовчанкой Д. Вальяно, в журнале «Литературная Армения» появляются переведенные Г. стихи армянских поэтов Р. Давояна, Г. Эмина и романы французского писателя армянского происхождения Ваге Кача (1989. № 1–2; 1991. № 3–10), печатаются воспоминания о встречах с Ю. Домбровским, Н. Мандельштам, другими первыми фигурами русской литературы.

Ну и стихи — как новые, так и давние — собираются в сборники, теперь бесчисленные, что выходят в Ереване («Вечернее чудо», 1988), Ростове-на-Дону («Затерянная тетрадь», 1991; «Мчатся тучи», 1993; «Светает», 1994; «Терпкое благо», 1995; «Постскриптум», 1996; «Последняя сверка», 2000), Москве («Вниз по реке», 1998), Омске («Участь», 1999), Таганроге («Внесистемная единица», 2003; «На посошок», 2005; «Одиннадцатая заповедь», 2008)… Приходит, как ни смешно, даже единственная в жизни литературная награда — в 1993 году за второе место на сомнительном конкурсе «За лучшую донскую книгу» ему торжественно вручили мобильный телефон.

Слишком поздно? Как знать, если квартира Г. — инвалида с детских лет, бражника и донжуана, остроумца и эрудита — по-прежнему для всех открыта и в ней сходятся как верные товарищи по Союзу российских писателей, так и молодые поэты, назвавшие себя «Заозерной школой». И если он всю жизнь точно знал, что, — процитируем письмо, которое А. Тарковский еще 21 января 1969 года отослал Г., — «поэзия меньше всего — литература; это способ жить и умирать, это дело очень серьезное, с нею шутки плохи…»

Соч.: Лягу в два, а встану в три… Ростов-н/Д.: Старые русские, 2009; Перевоплощения: Избр. пер. с франц. Ростов-н/Д.: Старые русские, 2010; Веселый шарик на печальном шаре. Ростов-н/Д.: Старые русские, 2012; Из неопубликованного // Prosodia. 2015. № 3.

Лит.: Бек Т. «Надежда на участь зерна» // Знамя. 1998. № 11; Бражкина А. Рабочие материалы для биографии Леонида Григорьяна (2010) // Неофициальный Ростов 1980–1990. https://rostov-80-90.livejournal.com/260925.html#cutid1; Иваницкая Е. Сошел бы без труда за Асмодея… // Нева. 2012. № 9; Козлов Вл. Золотой двадцатый век Леонида Григорьяна // Prosodia. 2015. № 3.

Гроссман Василий Семенович (Иосиф Соломонович) (1905–1964)

Начальные годы Оттепели для Г., подполковника-фронтовика, кавалера боевых орденов и члена правления Союза писателей СССР, прошли совсем не плохо. Роман «За правое дело», реабилитированный после массированной травли в 1953 году, регулярно переиздавался (1954, 1955, 1959), как и двухтомный «Степан Кольчугин» (1955, 1959, 1960), поэтому гонораров хватало, чтобы, не отвлекаясь, работать над новой книгой, которую ждали.

И дождались: 2 апреля 1960 года в «Литературной газете» появилась одна из начальных глав романа «Жизнь и судьба» с указанием, что он будет печататься в журнале «Знамя», а 23 мая того же года с маститым автором был подписан договор на публикацию романа, никем еще в редакции «Знамени» не прочитанного, но уже оплаченного щедрым авансом в 165 870 рублей.

Развернулась, как сейчас бы сказали, пиар-кампания: фрагменты книги печатаются в газетах «Литература и жизнь» (10 июня и 26 августа), «Красная звезда» (15 июля), «Вечерняя Москва» (14 сентября), и — еще до отправки тысячестраничной рукописи в «Знамя» — Г. с просьбою «просто почитать» показывает ее А. Твардовскому[879]. Тот, — см. дневниковую запись от 6 октября, — потрясен:

Вещь так значительна, что выходит далеко и решительно за рамки литературы, и эта ее «нелитературность», может быть, самое главное ее литературное достоинство. <…> В сравнении с ней «Живаго» и «Хлеб единый» — детские штучки[880].

А еще через день, 8 октября, Г. сдал «Жизнь и судьбу» в «Знамя». Ее стали читать, и первый известный нам отзыв принадлежит отнюдь не журнальным редакторам, а заведующему Отделом культуры ЦК Д. Поликарпову, к которому рукопись, видимо, отправили затем, чтобы — по обычаям того времени — «посоветоваться». И Д. Поликарпов, — как скажет К. Чуковский, — «разъярился»[881]. Это сочинение, — 9 декабря докладывает он М. Суслову, —

представляет собой сборник злобных измышлений о нашей действительности, грязной клеветы на советский общественный и государственный строй. В интересах дела представляется необходимым, чтобы редколлегия журнала «Знамя», не ограничиваясь отклонением рукописи, провела с Гроссманом острый политический разговор. Необходимо также, чтобы в этом разговоре приняли участие руководители писательских организаций тт. Соболев, Марков, Щипачев. Важно, чтобы сами писатели дали понять Гроссману, что любые попытки распространения рукописи встретят непримиримое отношение к этому литературной общественности и самое суровое осуждение[882].

Алгоритм тем самым задан: не допустить, чтобы роман увидел еще кто-то, кроме специально уполномоченных лиц. И специально уполномоченные писатели рады стараться: 19 декабря, при отсутствовавшем по болезни Г., проходит расширенное заседании редколлегии «Знамени», где все — и Б. Галанов, и А. Кривицкий, и В. Катинов, и Г. Марков, и С. Щипачев, и другие товарищи — единодушны: «роман, — как по телефону В. Кожевников тут же сообщил Г., — отклоняется как произведение идейно порочное», и автору «настоятельно» рекомендуется «изъять из обращения экземпляры рукописи своего романа и принять меры, чтобы роман не попал во вражеские руки»[883].

Вроде бы все складывается. Но, — как 11 января 1961 года докладывает председатель КГБ А. Шелепин, — по агентурным данным «установлено, что Гроссман, несмотря на предупреждения, намерен дать роман для чтения своим близким знакомым»[884]. Вот как теперь поступить, учитывая, что, — по словам А. Кривицкого, — «„Доктор Живаго“ — просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман В. Гроссмана»[885], и понимая, что, — это мы цитируем уже докладную записку Г. Маркова, «если „Жизнь и судьба“ к несчастью станет добычей зарубежных реакционных кругов, то они немедленно поднимут ее на щит в борьбе против нашей Родины»?[886]

Спасительный совет, — по его собственным воспоминаниям, — подал И. Черноуцан, самый либеральный из работников ЦК, и А. Шелепин за этот совет схватился: произвести, — сказано им все в той же записке от 11 января 1961 года, —

обыск в квартире Гроссмана и все экземпляры и черновые материалы романа «Жизнь и судьба» у него изъять и взять на хранение в архив КГБ. При этом предупредить Гроссмана, что если он разгласит факт изъятия рукописи органами КГБ, то будет привлечен к уголовной ответственности[887].

Так и поступили: 14 февраля сотрудниками КГБ экземпляры машинописи и все черновые материалы к роману были изъяты и в квартире Г., и у его друга, его машинистки, и из редакционных сейфов как «Знамени», так и «Нового мира», а за самим писателем установлена постоянная слежка. Г., конечно, пытается искать правды: 23 февраля пишет письмо Н. Хрущеву, 1 марта встречается с Д. Поликарповым на Старой площади, заявляя, что «он не отрекается от того, что написал, что это было бы нечестно, неискренне после того, как к нему применили репрессии»[888]. И конечно, — как 7 марта 1962 года сообщил в ЦК заместитель председателя КГБ П. Ивашутин, — «по агентурным данным и материалам прослушки Гроссман в кругу своих родственников и близких знакомых продолжает клеветать на социалистический строй, политику Коммунистической партии и Советского правительства»[889].

Терпение компетентных органов не безгранично, и 15 марта новый председатель КГБ В. Семичастный в письме на имя Н. Хрущева предлагает «привлечь Гроссмана И. С.[890] к уголовной ответственности». Однако верховная власть снисходительнее своих сатрапов, и Г. в мае 1962 года дают выпустить сборник повестей и рассказов «Старый учитель», а в июне напечатать в «Новом мире» рассказ «Дорога». Более того: специально рассмотрев этот вопрос, Президиум ЦК еще 22 марта поручает М. Суслову встретиться со строптивым писателем[891].

Не сразу, конечно, но 23 июля встреча все-таки состоялась, и, вернувшись домой, Г. записал то, что он услышал:

Ваш роман опубликован быть не может. <…> Ваш роман враждебен советскому народу, его публикация принесет вред не только советскому народу и государству, но и всем, кто борется за коммунизм за пределами Советского Союза, всем прогрессивным трудящимся и в капиталистических странах, всем, кто борется за мир. <…> Не следует преуменьшать и недооценивать тот вред, который принесла бы ее [книги] публикация. Зачем же нам к атомным бомбам, которые готовят против нас наши враги, добавлять и вашу книгу? Ее публикация поможет нашим врагам. <…> Желаю вам всего хорошего[892].

Вот, собственно, и все. Г. успевает еще создать новый вариант повести «Все течет» взамен реквизированного вместе с романом, но жить ему оставалось чуть более двух лет, и его похороны, — рассказывает Л. Левицкий, —

были постыдными. Хоронили воровато, поспешно, стараясь поскорее разделаться с процедурой, которая может перерасти в политический скандал. Гроб поставили в маленьком конференц-зале Союза писателей, а не в Доме литераторов. Не было даже оркестра. И народу было не густо. Правда, в основном это были приличные люди, но было их слишком мало. Выступления были осторожные. Достойную речь произнес только Эренбург, сказавший, что Гроссман не только трудно умирал, но и трудно жил. Все, кто стояли у гроба, понимали, о чем речь[893].

Не было, — добавляет Б. Ямпольский, — обычного торжественного печального подъема знаменитых похорон, а как-то тихо, таинственно. Одна женщина сказала:

— Так хоронят самоубийц.

Да он и был самоубийца, писал, что хотел и как хотел, и не желал входить в мутную общую струю[894].

Что до будущего, то чудом сохранившийся у С. Липкина экземпляр рукописи был переснят на фотопленку и при помощи А. Сахарова и В. Войновича все-таки вывезен за границу, где роман и вышел в 1980 году, пройдя сначала малозамеченным, но затем набрав статус одного из вершинных явлений русской прозы второй половины XX века.

А 26 июля 2013 года по Первому каналу показали сюжет о том, что представители ФСБ передали Министерству культуры конфискованные рукописи Г., в общей сложности около 10 000 листов.

Соч.: На еврейские темы: В 2 т. Tel Aviv, 1985; Жизнь и судьба. М.: Сов. писатель, 1990; То же. М.: Известия, 1990; То же. М.: Терра — Книжный клуб, 2005; То же. М.: Эксмо, 2013; То же: М.: Комсомольская правда, 2015; Все течет: Поздняя проза. М. Слово/Slovo, 1994; В городе Бердичеве. М.: Эксмо, 2005; Все течет. М.: Эксмо, 2010; Добро вам! М.: Текст, 2018; За правое дело. М.: Сов. писатель, 1989; То же. М.: Терра — Книжный клуб, 2005; М.: Эксмо, 2013; То же. СПб.: Азбука, 2020.

Лит.: Бочаров А. Василий Гроссман: Критико-биографический очерк. М.: Сов. писатель, 1970; Бочаров А. Василий Гроссман: Жизнь, творчество, судьба. М.: Сов. писатель, 1990; Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана; Берзер А. Прощание. М.: Книга, 1990; Елина Н. Василий Гроссман. Иерусалим, 1994; Ланин Б. Идеи «открытого общества» в творчестве В. Гроссмана. М.: Магистр, 1997; Солженицын А. Дилогия Василия Гроссмана: Из «Литературной коллекции» // Новый мир. 2003. № 8); Губер Ф. Память и письма: Книга о Василии Гроссмане. М.: Пробел, 2007; Фрезинский Б. Писатели и советские вожди: Избранные сюжеты 1919–1960 годов. М.: Эллис Лак, 2008; Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. М.: Форум; Неолит, 2015; Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман: Литературная биография в историко-политическом контексте. М.: Неолит, 2016.

Губанов Леонид Георгиевич (1946–1983)

Г. родился гением. Во всяком случае, сам он в этом не сомневался и еще школьником выпустил рукописный сборник «Здравствуйте, мы — гении!», а в неполные 16 напечатался со стихами в «Пионерской правде» (30 марта 1962 года). Эта публикация осталась, разумеется, незамеченной, как и участие Г. в коллективной антологии начинающих стихотворцев «Час поэзии» (1965).

Зато 12 строк, выбранных из 167-строчной поэмы «Полина»[895] и по настойчивой инициативе Е. Евтушенко[896] данных на подверстку в молодежном шестом номере «Юности» за 1964 год, были поняты как взрыв сверхновой звезды. Их осудили в «Литературной газете» (16 июля) и в «Правде» (22 июля), Алексей Марков напечатал громокипящее «Открытое письмо поэтам-дебютантам» (Наш современник. № 9), а журнал «Крокодил» откликнулся несмешным фельетоном «Куда до них Северянину!» (№ 28).

Ужасно, конечно. Хотя, с другой стороны, разносы в дни Оттепели воспринимались читателями, да и редакторами, все-таки не как приговор, обжалованию не подлежащий, а как сильнодействующая реклама: гоним и травим — значит талантлив. Вот ведь и «Юность» устами Галки Галкиной, то есть Г. Горина, за своих авторов заступилась (№ 12). Так что можно было, наверное, отряхнуться и вновь штурмовать печать своими стихами.

Однако Г. выбрал другую судьбу и в январе 1965-го, уже через полгода после этой публикации, в курилке Ленинской библиотеки расклеил объявления с призывом всем непризнанным поэтам вступать в СМОГ — Самое Молодое Общество Гениев, а 19 февраля провел первый вечер смогистов в библиотеке имени Фурманова. Причем — раз уж эпатировать, то эпатировать — явился туда с петлей самоубийцы на шее.

Так оно и дальше пойдет. Приедут смогисты в Ленинград для знакомства с питерскими гениями — скандал, едва не до мордобития. Встретятся в Доме литераторов с поэтами старших поколений — и опять скандал: о малолетних революционерах очень жестко выскажется Ю. Мориц, а Д. Самойлов в дневниковой записи от 23 января 1966 года назовет Г. «отвратительным фашистом»[897].

Фашистом он, конечно, не был, как не был и антисоветчиком. Если чего и требовал, то свободы творчества. И в выступлениях у памятника Маяковского. И при составлении самиздатовских альманахов «Авангард», «Чу!» и «Сфинксы». И во время знаменитой демонстрации 14 апреля 1965 года, когда смогисты прошли к ЦДЛ с самодельными плакатами «Лишим соцреализм девственности!», «Мы будем быть», «Русь — ты вся поцелуй на морозе!» и хотели вроде бы на одном из плакатов написать «Свободу Бродскому!», но так и не собрались.

Принял бы, наверное, Г. участие и в «митинге гласности», устроенном 5 декабря 1965 года в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, однако накануне за распространение листовок, призывающих на этот митинг, его арестовали. И терпение властей стало постепенно лопаться. «Все это дешевка… Ничего вы не завоюете…» — еще 20 июля 1965-го предупредил гениев Л. Лиходеев, фельетонист «Комсомольской правды», а первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов лично прошелся по смогистам в одном из докладов. В. Батшева, ближайшего сподвижника Г., в апреле 1966-го отправили в ссылку «за тунеядство». Других, — как это тогда называлось, — профилактировали, то есть провели с ними вразумляющие беседы. Самого же Г., «эмоционального, — по словам дружившего с ним Ю. Мамлеева, — до истерики, несомненно, интуита», овеянного огнем «священного безумия»[898], положили в психиатричку с классическим диагнозом «вялотекущая шизофрения».

На этом СМОГ, в последний раз заявив о себе на Маяковке 14 апреля 1966 года, собственно говоря, прекратил свое существование. И необыкновенный «Лёнечка», «очаровательный отрок, именно отрок, а не юноша, ибо его синеглазость была рублевско-сказочной, которая если и сохранилась где, так это в далеких северных деревнях» (П. Вегин)[899], как-то стремительно состарился. Много пил, в быту, — свидетельствуют современники, — был непокладист и неряшлив, прожиточный минимум себе обеспечивал продажей самодельных книжечек и случайной работой то пожарного, то фотолаборанта, то дворника.

И писал стихи, конечно. Вернее, даже не писал, отделывая каждое стихотворение, а импровизировал, и, — говорит Н. Шмелькова, — «тому, кто знал его, невозможно было представить, чтобы он томился над какой-либо строкой, рифмой. Стихи вырывались из него потоком»[900].

К стихам Г. многие и относились не столько как к факту поэзии, сколько как к подтверждению незаурядности личности их автора. Вот и И. Дудинский в послесловии к обширному самиздатскому сборнику 1983 года заметил, что успех Г. «определялся все-таки прежде всего его личными свойствами, нежели качеством и масштабностью его поэтических достижений»[901]. И Э. Лимонов констатировал, что «трагическая судьба смогиста № 1 Лёни Губанова перевешивает его творчество»[902].

Умер Г. в одиночестве, и его тело после очередной, надо думать, попойки было обнаружено в квартире далеко не сразу. Грустно. Но легенда о «русском Рембо» живет до сих пор — и книги его выходят, и книги о нем тоже.

Соч.: Ангел в снегу. М.: ИМА-Пресс, 1994; «Я сослан к Музе на галеры…» М.: Время, 2003; Серый конь. М.: Эксмо, 2006; И пригласил слова на пир: Стихотворения и поэмы. СПб.: Вита Нова, 2012; «Меня ищут как редкий цветок…»: Сб. произведений с пер. на итал., франц., серб. и хорват. языки. М.: Пробел–2000, 2018.

Лит.: Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. М.: Обновление, 1992; Алейников В. СМОГ: Роман-поэма. М.: ОГИ, 2008; Про Лёню Губанова: Книга воспоминаний. М.: Пробел–2000, 2016; Батшев В. СМОГ: поколение с перебитыми ногами. Франкфурт-н/М.: Литературный европеец, 2017; «Полина» Леонида Губанова: поэма, пророчество, манифест. СПб.: Пушкинский Дом, 2021.

Д

Данин (Плотке) Даниил Семенович (1914–2000)

Словно предвидя, что будущее рано или поздно выведет его к точным наукам, Д. (еще, конечно, Плотке) поступил не на филфак, а на химфак (1933–1936) МГУ, откуда перевелся на физический факультет (1936–1941), но ни одного из них, впрочем, не закончил, как не успел вовремя закончить и Литературный институт, студентом которого он стал в 1938-м. Тогда же дебютировал на страницах «Знамени» (1938. № 11) пространным (и, разумеется, восторженным) откликом на печатавшиеся в «Правде» главы «Краткого курса истории ВКП(б)», тут-то и приняв навсегда литературный псевдоним, ставший вскоре его новой паспортной фамилией.

Сотрудничал с «Литературной газетой», журналами «Знамя», «Красная новь», «Новый мир», где писал преимущественно о стихах, и даже в годы войны, большую часть которой капитан Д. прослужил в армейской газете «Боевой путь», переписывался с Б. Пастернаком, отсылал в московские редакции статьи, например, о «Василии Теркине», других заметных новинках. Был по рекомендациям П. Антокольского и С. Щипачева, поддержанным А. Фадеевым, принят в Союз писателей (1942), стал кандидатом в члены партии (1944), а после демобилизации (1946) получил в Союзе писателей хотя и скромную, но уже штатную должность заместителя председателя комиссии по теории литературы и критике.

И все бы ладно, не подвергни он, среди многих прочих, сокрушительному осмеянию стихотворцев-фронтовиков А. Софронова и Н. Грибачева, в ту пору еще малоизвестных или, во всяком случае, несановных. Кто же, в самом деле, знал, что вскорости они оба отхватят по Сталинской премии 1-й степени и, заняв ключевые посты в Союзе писателей, захотят сквитаться с обидчиком по полной?

Выждав свой час, они и сквитались. Так что, едва был объявлен крестовый поход против критиков-космополитов, как А. Софронов с партийной трибуны заявил, что Д. будто бы «специализировался на избиении молодых советских поэтов» и «за один год он оклеветал шесть ценных поэтических произведений», а Н. Грибачев с той же трибуны и вовсе оповестил власть, что «во главе критиков-формалистов — буржуазных эстетов стал Д. Данин, унаследовавший гнусные методы космополитов, в свое время травивших Маяковского и возвеличивавших Б. Пастернака и А. Ахматову»[903].

Тем самым получалось, что критики-эстеты — это уже не сбившиеся с пути одиночки, а чуть ли не оформившаяся контрреволюционная организация, и Д. у нее лидер. Обвинение, что и говорить, нешуточное, и в травлю Д. кто только поелику возможно не включился — от обиженных им поэтов С. Кирсанова и М. Луконина до М. Шагинян и Вс. Вишневского, будущего диссидента В. Тарсиса и Л. Лагина, автора сказки про старика Хоттабыча. Били его сильно и дважды (в 1949-м и в 1953-м) доводили дело до исключения из партии, так что Д. пришлось даже на год уезжать геологом-коллектором на Ангару, то есть, по сути дела, скрываться от всевидящего глаза, а по возвращении несколько лет провести, — как он рассказывает, — «на бесфамильной негритянской работе»[904], перебиваясь сочинением внутренних рецензий и неподписных аннотаций.

В критику он уже не вернулся и, в 1956 году перейдя наконец из кандидатов в полноправные члены КПСС, удачно вспомнил о своем базовом образовании: в 1957-м практически одновременно вышли и популярная брошюра «Добрый атом», и вполне респектабельный сборник очерков «Для человека», посвященный истории атомного века. Еще через несколько лет на свет явилась увесистая «Неизбежность странного мира» (1961), которая в статусе классики научно-художественной прозы и переиздавалась несколько раз, и выдвигалась на Ленинскую премию в 1962 году, и была переведена на 11 языков.

Что ж, «эмиграция» в научпоп ничем не хуже бегства поэтов и прозаиков в переводы или в детскую литературу, знакомого нам по многим выразительным примерам. Особенно если учесть, что у Д. действительно открылся и организаторский дар, так что по его инициативе и под его руководством на протяжении 30 лет издавался альманах «Пути в незнаемое: Писатели рассказывают о науке» (1960–1990), сведший на одних страницах П. Капицу, Вяч. Вс. Иванова, Н. Эйдельмана, Я. Голованова, А. Адамовича, Л. Разгона, Ю. Давыдова, десятки других первоклассных авторов.

Жизнь вновь стала полноводной — Д. выпускал биографические книги о Резерфорде (1966, 1967) и Нильсе Боре (1978, 1985), писал очерки о советских и зарубежных ученых, работал как сценарист в научно-художественном кино и спорил о нем в печати, придумал даже кентавристику — область знания, которая объединит, как ему казалось, формулы с метафорами. А об изгнании из литературной критики скорее всего не жалел. Лишь упомянул однажды, что ему

исторически посчастливилось стать в те первые послевоенные годы критиком-неприятелем властительных стиходелов. Счастлив, что КРИТИКА МОЯ УМЕРЛА ВМЕСТЕ С ИХ ПОЭЗИЕЙ[905], никому не нужной. <…> Хоть ненадолго, а проторил свою тропинку во лжи…[906]

Что же касается разговоров о литературе, о политике, обо всем на свете, то они ушли в дружеское общение, в круг единомышленников, где, может быть, и не бросали открытый вызов власти, правящей идеологии, но старались, занимаясь каждый своим делом, держаться от нее на максимальном удалении. Конечно же, — с жесткой самооценкой скажет Д. и в предсмертной книге «Бремя стыда», и в записях, сделанных на склоне дней, —

большинство из нас, за вычетом последовательных диссидентов, были тоже конформистами. Но, право же, не столь непрерывными, как <…> Константин Симонов, Сергей Михалков, Лев Ошанин и другие «начальствовавшие» в писательских сочленениях[907].

И — право же! — в условиях, ничуть не располагавших к независимости, им удалось и душу живой сохранить, и найти пространство для творческой самореализации, и послужить общей для всех культуре.

Чем они и должны быть сегодня помянуты.

Соч.: Избранное. М.: Сов. писатель, 1984; Бремя стыда: Книга без жанра. М.: Раритет-537, 1997; Стихи военных лет // Знамя. 2012. № 5; Строго как попало: неизданное. М. <б. и.>, 2012; Нестрого как попало. М. <б. и.>, 2013.

Лит.: Трубецков Д. Даниил Семенович Данин и его кентавристика. Саратов: ГосУНЦ «Колледж», 2007; Огрызко В. Создатели литературных репутаций. М.: Лит. Россия, 2017. С. 149–165.

Даниэль Юлий Маркович (1925–1988)

Почти всем Д. известен только по словосочетанию, в котором его фамилия, вопреки алфавиту, чаще всего стоит на втором месте: Синявский и Даниэль. И это, быть может, справедливо, но все равно досадно, так как жизнь ему выпала отдельная и, безусловно, заслуживающая внимания.

Дедушка был Ноахом-Менделем Мееровичем (или Меировичем), а отец, родившийся под именем Даниэл-Мордхе, приобрел негромкую литературную известность как прозаик и драматург Марк Наумович Даниэль. Творческий псевдоним отца стал фамилией сына, которого звали Д. уже и в школе, и в армии, куда он был призван в феврале 1943 года.

Служить сначала телефонистом, потом автоматчиком Д. пришлось полтора года: в августе 1944-го он, пройдя за эти месяцы Украину, Бессарабию, Румынию, Литву и Восточную Пруссию, был тяжело ранен и — с искалеченной правой рукой, с медалью «За отвагу»[908] на гимнастерке — после долгих месяцев в госпиталях демобилизован. А дальше в 1946 году поступил на филологический факультет Харьковского университета, позже перевелся в Москву на заочное отделение филфака в областном пединституте.

В 1950 году Д. женился на своей харьковской однокурснице Ларисе Богораз и вместе с нею около четырех лет преподавал русский язык и литературу в Калужской области, пока не удалось найти место учителя в московской школе. И вот там-то — мелочь, но знаковая — ему весной 1956-го доверили, — как рассказывает его ученица Л. Панн, — на собрании педколлектива зачитывать секретный хрущевский доклад XX съезду[909]. Я, — вспоминает Д., —

стал читать. Это было очень трудно. Я все-таки принудил себя не оглядываться на дверь в самых пикантных местах, но заставить себя не понижать голос я не сумел. Это было сильней меня. Мне был 31 год, и лет двадцать я прожил под барабанную дробь казенного восторга, а уж проговаривать вслух какие-то вещи «против» я просто не умел[910].

И кто знает, тогда ли уже пришел ему в голову замысел крамольного рассказа «Руки» или судьбоносной оказалась дружба с молодым филологом А. Синявским, который, по легенде, чуть ли не взял его на слабó, сказав однажды: «Нам с тобой надо спасать русскую литературу»[911]. Но так либо иначе, зарабатывая после ухода из школы себе на хлеб («Он был образцово беден»[912], — свидетельствует Л. Панн) переводами с языков народов СССР, Д. стал писать прозу — сначала в стол, потом — и опять же по инициативе и при посредничестве А. Синявского — для передачи через Э. Пельтье-Замойскую на Запад.

Не мог молчать или, — как сказано будет в одном из его стихотворений из неволи, — «тайно жаждал опалиться»? Какая разница, если Николай Аржак уже родился и под этим именем, начиная с 1958 года, в эмигрантских изданиях станут появляться опасные тексты, а в 1962–1964 годах пойдут и книги.

Написано Н. Аржаком совсем немного: две маленькие повести и два рассказа; «рассказ „Руки“, — заявит он на судебном процессе, — написан примерно в 1956–58 годах, точно я вспомнить не могу. „Говорит Москва“ написано в 1960–61-м, „Человек из МИНАПа“ в 1961-м, „Искупление“ в 1963 году».

Вот и все, но этого было достаточно, чтобы его, как и Синявского-Терца, принялись усердно вычислять, и — рассказывает А. Даниэль, —

конец веревочки стал отчетливо просматриваться уже с начала 1965 г. Несколько месяцев подряд наша собака Кэри лаяла на «случайных прохожих», околачивавшихся под окнами (мы жили на первом этаже). К соседу по коммуналке, милейшему старичку Павлу Ильичу Егорову, приезжали непонятно откуда взявшиеся родственники, которые зачем-то целыми днями сверлили стены; перед смертью сосед признался моей матери, что это были вовсе не родственники.[913]

Да и написанное Д. уже в Лефортовской тюрьме стихотворение «1965-й год» говорит о «бесконечном ожиданье», а заканчивается строкой: «Пускай войдут и заберут».

А. Синявского, как известно, забрали 8 сентября 1965 года на троллейбусной остановке у Никитских ворот. Д. же в это время был в Новосибирске, где пытался наладить вконец испортившиеся отношения со своей переехавшей туда женой. Его вызвали в местное управление КГБ и после трех дней интенсивных допросов велели убираться в Москву, где 12 сентября на выходе из Внукова, собственно говоря, и взяли.

Дальнейшее всем известно: несколько месяцев следствия, громогласный ор советской общественности на собраниях и в печати, полуоткрытый судебный процесс 10–14 февраля 1966 года и приговор — А. Синявскому семь, а Д. пять лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Пошла жизнь лагерная, и если у А. Синявского, — по его воспоминаниям, — она протекала относительно мирно, то Д. оказался арестантом беспокойным, и мытарили его, что называется, по полной[914]. Хотя, нет худа без добра, на Лубянке и в Лефортове сразу же после ареста, а потом и в Дубравлаге он стал вдруг писать стихи, и они при его жизни были собраны в сборник «Стихи из неволи» (Амстердам, 1971)[915], и стоит внимания, что, выйдя в сентябре 1970 года из Владимирской тюрьмы, он ни к стихам, ни к художественной прозе более уже не возвращался. Так что единственной его книжкой в доперестроечном СССР можно считать (или не считать) историческую повесть для детей «Бегство» об Иване Свешникове, пушкинском «Ветошкине», тираж которой подгадал в аккурат к аресту и был, разумеется, уничтожен[916].

Членством в Союзе писателей он так и не оскоромился. Продолжал — и первые два-три года в Калуге, пока его, преступника с неснятой судимостью, не впускали в Москву, и потом, уже в столице — переводить стихи: и средневековую поэзию Востока, и шотландские народные баллады, и В. Скотта, и Дж. Байрона, и Т. Готье, и грузинских, армянских, азербайджанских лириков… Беда в том лишь, что, — как говорит Д. Самойлов, — «он был наказан, но не прощен»[917], так что под своим именем ему не разрешали печатать и переводы. Поэтому в ход шел псевдоним «Ю. Петров», «навязанный ему, — как говорит А. Даниэль, — госбезопасностью», и то

время от времени, когда КГБ считал, что Даниэль ведет себя не так, как должно, двери издательств перед ним закрывались. В этих случаях на помощь приходили друзья: Булат Окуджава и Давид Самойлов, с которыми он был знаком еще до лагеря, но близко подружился уже после освобождения, одалживали ему для переводов свои имена[918].

Осталось сказать лишь о гражданской позиции и гражданском поведении Д. в последние десятилетия его жизни. Ведь, — еще раз процитируем А. Даниэля, —

в первые годы после освобождения некоторые ожидали от Юлия Даниэля, что он, герой самого известного политического процесса в новейшей советской истории, станет теперь активным общественным деятелем, включится в напряженное противостояние диссидентов и властей.

Однако

он вежливо, но твердо отклонял всякого рода посягательства на свою независимость. К общественной активности других проявлял сдержанный интерес, не позволяя себе ни осуждать, ни одобрять ее. <…> Сам же Даниэль диссидентом так и не стал, и я хорошо помню, как одна дама из числа его друзей, отчаявшись втолковать ему, как изменились общественные оценки и общественное поведение за пять лет, которые он провел в заключении, махнув рукой, сказала: «Ну что с тобой толковать — ты же человек эпохи до Синявского и Даниэля!»[919]

Жил, как живется. Обрел покой в браке с И. Уваровой, оброс друзьями, был в их среде, — как вспоминает Г. Медведева, вдова Д. Самойлова, — «„общунчиком“, душой дружеской компании»[920]. И, — пишет в предисловии к однотомнику Д. знавшая его лично Л. Улицкая, —

этот способ существования в тоскливой атмосфере семидесятых-восьмидесятых был не капитуляцией, а утверждением права частного человека распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению. Он, если можно так выразиться, «инкапсулировался», но капсула эта нисколько не напоминала ракушку моллюска или скит отшельника — она была полна чтением, переводами мировой поэзии, общением с избранными друзьями, тем интеллектуальным содержанием, которое мало зависит от предлагаемых жизнью обстоятельств. Это был оазис плодотворного тепла и взаимной поддержки.

Так и есть, наверное. Особенно если учесть надпись, которую сделал Ф. Искандер на своей книжке, подаренной Д.:

Сердце радоваться радо

За тебя — ты все успел,

Что успеть в России надо:

Воевал, писал, сидел!

И совсем напоследок. Рассказывая о своем друге и друге своих друзей, Г. Медведева напомнила, что еще 2 июня 1960 года, то есть задолго до всего,

на полуподпольных похоронах Пастернака Синявский и Даниэль выносили из переделкинского дома поэта крышку его гроба[921]. Фотография эта широко известна: преемники в непокорности, пошедшие дальше в неподчинении установкам официального режима. Эстафета, видимо, не была случайной, воспринятой именно из пастернаковских рук[922].

Соч.: Говорит Москва. М.: Моск. рабочий, 1991; «Я всё сбиваюсь на литературу…»: Письма из заключения. Стихи. М.: Общество «Мемориал»; Звенья, 2000; Свободная охота. М.: ОГИ, 2009; Проза. Стихи. Переводы. М.: ОГИ, 2018.

Лит.: Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989; Панн Л. Юлий // Октябрь. 1995. № 12; Медведева Г. «Существованья светлое усилье» // Знамя. 2001. № 2; Уварова И. Даниэль и все все все. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014.

Дар (Рывкин) Давид Яковлевич (1910–1980)

Его книги в потоке времени не уцелели, но сохранился образ. Вроде даже комический:

маленький черный славный человек с трубкой, муж Веры Пановой (А. Гладков)[923].

Маленький, круглый, рыже-всклокоченный и крупно-морщинистый, со шкиперской трубкой в прокуренных зубах, пыхающий клубами дыма и непрерывно кашляющий… (Д. Бобышев)[924].

Нос картошкой, губчатый, да и все лицо как бы из вулканической пемзы. Длинные волосы, огромный рот, во рту — гигантская трубка, увесистая и постоянно чадящая ароматным трубочным табаком. Дыхание хриплое, астматическое. Движения порывистые, как бы сопротивляющиеся болезни сердца и легких. Речь рассыпчата, невнятна, как бы с природным акцентом, не с акцентом иностранца, а с оттенками пришельца откуда-нибудь с гор, пустыни, словом — из мира одиночества (Г. Горбовский)[925].

В общем, — как сказал хорошо знавший его С. Довлатов, — «вздорный и нелепый, добрый и заносчивый, умный и прекрасный человек. Может быть, последний российский чудак»[926].

И. Бродский, возможно, и польстил Д, в одном из интервью назвав его «прозаиком не прочитанным», ибо «для ленинградцев его писательское дарование заслонялось гениальностью его личности»[927]. Но книги у Д. действительно были. Была и биография: рано начав печататься, он еще в 1933-м в числе 120 советских писателей вместе с Горьким участвовал в поездке на строящийся Беломорканал, издал антифашистский памфлет «Господин Гориллиус» (1941)[928], войну прошел на Ленинградском фронте, получил боевые награды, был ранен и, уже выздоравливая, в Молотове (ныне Пермь) познакомился с никому еще не известной В. Пановой, которая тогда же стала его женою.

После войны книги у Д. тоже выходили, так что в 1948 году он станет членом Союза писателей, тогда же руководителем ЛИТО «Голос юности» при Доме культуры профтехобразования, и возня с молодыми талантами неожиданно на без малого двадцать лет окажется главным делом его жизни.

Заседания студии проходили в ДК, но чаще, — вспоминает Г. Горбовский, — встречались «в шикарной многокомнатной квартире на Марсовом поле», где у мужа многократной сталинской лауреатки была своя

комната малюсенькая, узкая, о которых говорят — «скважина». Почти всю площадь кабинета занимает необъятная тахта под засаленным ковровым покрывалом. На этой тахте он, как футбольный мяч на поле, подвижен, увертлив. Имеет под рукой чайные принадлежности, а также графинчик, сладости, дешевую колбасу — это все угощения для кружковцев, для себя — капитанский табак. О ваших стихах говорит, откинув голову назад, вынув трубку изо рта и чуть ли не плача — то ли от восторга, то ли от разочарования, то ли от едкого табачного дыма[929].

И о чем только не заходила речь на этих посиделках с В. Соснорой, А. Кушнером, В. Марамзиным, И. Ефимовым, Д. Бобышевым, О. Охапкиным, К. Кузьминским, десятками других постоянных и случайных собеседников Д.! Предав, — по выражению Г. Горбовского, — «анафеме литературные рассуждения о любви, о патриотизме, о войне и мире <..>, словоблудие и пресловутую риторику», Д., — как подтверждает С. Довлатов, — «внушал, что литература — занятие подпольное, глубоко личное, требующее от художника особого психического склада», и «из всех наших литературных наставников Дар был единственным убежденным модернистом…»

Хотелось бы, разумеется, знать, как эти убеждения и этот образ жизни соотносились с позицией его сановной жены; ведь, — как вспомнил Д. в письме С. Довлатову из Иерусалима в Нью-Йорк, — «Галина Серебрякова, Леонид Соболев, Александр Дымшиц, Всеволод Кочетов, Николай Грибачев — все они бывали у нас в доме»[930]. Во всяком случае, — говорят современники о Пановой, — «оставаясь в тени, она не мешала ему защищать Зощенко, Пастернака, Бродского, Солженицына, а в начале 70-х — диссидентствующую ленинградскую молодежь»[931]. Рассказывают, например, что Д. будто бы специально приезжал в Переделкино, чтобы извиниться перед Б. Пастернаком за выступление своей жены на позорном судилище осенью 1958-го, и извинение будто бы было принято. И точно известно, что Д. был активным участником кампании в защиту И. Бродского, 19 мая 1967 года направил в адрес IV съезда писателей (делегатом его, кстати сказать, была В. Панова) открытое письмо с требованием «назвать своим подлинным именем такое явление, как бюрократический реализм, которое у нас стыдливо и лицемерно называется социалистическим реализмом», а 13 ноября 1969 года обнародовал свое заявление с протестом против исключения А. Солженицына из СП СССР.

Здесь же, хотя и без всякого желания, придется, видимо, упомянуть об укоренившихся в интернете слухах о том, что Д. в возрасте уже хорошо за сорок будто бы стал активным гомосексуалистом, своих пристрастий не скрывал и, — по свидетельству Г. Трифонова, последнего секретаря его жены, — «гомоэротизм Дара Панову совершенно не тревожил», хотя, даже «будучи очень больной, она, мучаясь приступами ревности, почти еженедельно переменяла в доме женскую прислугу, терзая сценами кухарок и медсестер»[932].

Нас в любом случае там не стояло. Достаточно знать, что В. Панову в 1967 году разбил паралич, а в 1973-м она умерла, и за полгода до этого ее семья выставила Д. из дома на Марсовом поле, так что он какое-то время помыкался по чужим углам, пока ему, — рассказывает Г. Трифонов, — не выделили «крохотную квартирку на окраине города, куда впоследствии и потекли свободные ручейки ленинградского инакомыслия, и где находили себе пристанище молодые поэты и художники, и где закипела, забурлила прежняя энергия Дара».[933] В этой квартирке возле станции метро «Звездная» были написаны и его «Маленькие завещания», в середине 70-х годов изданные в Израиле и США, и неожиданная для всех большая книга о Джоне Ленноне, сохранившаяся только в магнитофонной записи.

Казалось бы, молодость вернулась. Однако, как и В. Панова, «заживо похоронившая» себя после инсульта, Д. заявил: «Я умер в России. От старости и скуки…» — а оставшиеся ему три года жизни после жизни провел, ни с кем уже не сблизившись, не выучив ни иврита, ни идиша, ни английского, в Израиле: подготовил вполне хулиганскую книгу «Исповедь безответственного читателя», печатался в эмигрантских журналах «Эхо», «Грани», «Время и мы», заваливал сотнями остроумных посланий своих корреспондентов по обе стороны океана[934].

А закончить рассказ о Д. уместно, наверное, словами из его письма К. Кузьминскому от 1 октября 1979 года:

Я убежден, что настоящий художник прежде всего творит не то, что Вы называете «тексты», и не полотна, а собственную жизнь. Что главное произведение художника, имеющее наибольшее нравственное значение для человечества — это ЛЕГЕНДА ЕГО СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНИ[935].

Что ж, в этом случае легенда нам и осталась.

Соч.: Исповедь безответственного читателя. Иерусалим: Tarbut, 1980; Дар. СПб.: Петербург — XXI век, 2005; Дар и другие: Письма. Эссеистика. Miscellanium. СПб., 2020.

Дедков Игорь Александрович (1934–1994)

Д., в ту пору еще первокурсник журфака МГУ, о смерти Сталина узнал на лекции по языкознанию, а спустя ровно год, когда безо всяких объяснений «имя Сталина исчезло со страниц газет — а оно очень быстро отовсюду исчезло»[936], едва не сорвал лекцию по зарубежной литературе, предложив почтить память о нем минутой молчания.

Наивного строптивца, у которого, — как он вспоминал с улыбкой, — «было задето как бы чувство справедливости», впрочем, даже не пожурили. По-настоящему факультетское начальство переполошилось только весной 1956 года, после того как, выступая с докладом на комсомольском собрании, четверокурсник Д., стремительно переросший свой «протестный сталинизм», бросил вызов уже не только ему, но и всей тогдашней межеумочной идеологии: «Мы должны внимательно следить за тем, чтобы старые догмы не были заменены новыми, хотя и более прогрессивными. Гарантия отныне — бдительность народа»[937].

Вот тут-то у напуганных партийных кураторов в ход пошли, — рассказывает Д., — привычные обвинения

в мелкобуржуазной распущенности, нигилизме, анархизме, авангардизме, бланкизме, троцкизме, в политической невоспитанности, в политической незрелости, даже в растлении малолетних — в том смысле, что, оказывается, на том собрании мы приняли обращение к младшим курсам[938].

И кончиться этот бунт мог бы совсем плохо — пусть даже не арестом, но именного стипендиата Д. вместе с подельниками могли и из университета исключить, и на срочную службу в армию забрить. Однако же ранняя Оттепель — время полумер, так что дело на него в КГБ, само собою, завели, но доучиться дали, лишь отправили через год по распределению не в аспирантуру или в одну из московских редакций, а в костромскую газету «Северная правда».

Понимая это распределение как род административной ссылки, прижился Д. в Костроме, судя по дневниковым записям, отнюдь не сразу. Лишь мало-помалу пришло ощущение, что в этом старинном городе редкой красоты, с его музеями и превосходной библиотекой, с кругом верных друзей можно выгородить себе «плацдарм свободы — духовный»[939]. И даже в газетной барщине, вроде бы постылой, ему увиделось свое достоинство — достоинство служения:

Ничего не стоит высмеять газеты тех дней, особенно провинциальные… Но лучше подивиться тому, как удавалось иногда донести, пробить правду действительности, заступаться за обиженных, рассказывать о безвестных достойных людях[940].

Одна только беда — Д. тянуло к литературе и в литературу, а своего журнала в Костроме не было, столичные же далече. Поэтому до первой публикации в «Новом мире» (1961. № 7)[941] критические обзоры и рецензии он размещал по преимуществу в «Северной правде», но и их заметили. Верный показатель — ему стали не только заказывать статьи в солидные издания, но со временем еще и «сватать» на престижную работу: то в саратовский журнал «Волга», то уже в московские «Журналист», «Литературное обозрение», даже в «Наш современник»…

Не срослось нигде. От лестных приглашений в Академию общественных наук (1968) или в «Правду» (1977) Д., положим, и сам отказался[942], а вот устройство на работу в международный журнал «Проблемы мира и социализма» (Прага) было в 1974 году остановлено уже на уровне визирования в ЦК: «Дедкова выпустить не можем, — сказали там шеф-редактору журнала К. Зародову. — Знаете ли вы его историю в МГУ?»[943]

Что ж, у органов — и партийных, и карательных — память долгая. И хотя на допросы, как в 1959 году, Д. уже не таскали, послеживать за ним послеживали. Несмотря на то, что он в 1963 году и в КПСС вступил, и чины со временем набрал: заместитель редактора газеты (1971–1976), член Союза писателей (1975), ответственный секретарь Костромской организации Союза журналистов (с 1976). И несмотря на то, что нелегальщины Д. всяко сторонился, с диссидентами не дружил, предпочитая как критик иметь дело с книгами, которые издаются здесь и сейчас — что называется, на грани проходимости.

И сам он стремился писать именно так — на грани проходимости, огорчаясь цензурными вымарками и всякий раз радуясь тому, что удалось свое заветное сказать и о Ф. Абрамове, и о В. Астафьеве, Г. Бакланове, В. Богомолове, В. Быкове, К. Воробьеве, С. Залыгине, Г. Троепольском…

«Староновомирский», как видно уже по этому перечню, состав, исключающий все, что не мечено тавром народолюбия, «морального консерватизма»[944] и, как говорили раньше, критического реализма. И «староновомирский» строй мысли — действительно народнический, ориентированный на ожидания и вкусы демократической читательской толщи, ставящий правду жизни выше всех эстетических критериев и исходящий из веры в то, что и социализм может приобрести человеческое лицо.

Удивительно ли, что, «человек 1956 года»[945], Д. с таким энтузиазмом воспринял начальные шаги перестройки? И удивительно ли, что в ее итогах он так быстро разочаровался, увидев в реформах по Ельцину и Гайдару не стремление облегчить участь рядовых сограждан, а всего лишь замену «зависимости от государства» на «зависимость от тех, кто владеет богатством»[946], и решив, что над народом, над людьми «совершается новое насилие, что у них отбирают лучшее из того, что было достигнуто, а худшее продолжает воспроизводиться в едва обновленных, а то и наглых формах»?[947]

С лета 1987 года, с личной санкции Горбачева[948] получив должность политического обозревателя журнала «Коммунист», Д. жил уже в Москве. И предложения (хотя скорее все же посулы) шли ему заманчивые: стать первым заместителем у С. Залыгина в «Новом мире», возглавить «Вопросы литературы» или «Дружбу народов», занять пост министра культуры в правительстве реформаторов. Однако либо опять же, как это случилось с «Новым миром», не срасталось, либо понималось им уже как жизнь после жизни: «политика, мне бы 30 лет назад в тебя кинуться»[949], а сейчас в душе одна только «опустошающая, всеохватывающая растерянность»[950], «в сегодняшнем мире я чувствую себя отвратительно…»[951], «мое неприятие происходящего никогда не было столь тотальным»[952].

И статьи, и, в особенности, дневниковые записи последних лет — глас вопиющего в пустыне, глас одиночки: былые друзья стали чужаками — и либералы, равнодушные, как он считал, к тому, чем живет простонародье, и деревенщики-народолюбцы, многие из которых соблазнились постыдными, по его убеждению, национализмом и ксенофобией. Так что, — определил Д. свою позицию, — «…не с теми я и не с другими…»[953] А еще в одной записи, уже после роспуска КПСС, добавил: «Наверное, я все-таки коммунист, и не в смысле принадлежности к политической партии, а по своим чувствам, по тому, что считаю справедливым и подлинно человеческим»[954].

Здесь и обычное для Д. стремление идти против течения, и стоицизм, конечно. Во всяком случае, редакцию «Коммуниста» он не покинул и после того, как журнал переназвался «Свободной мыслью», стал в нем первым заместителем главного редактора, сохраняя верность «едва выплывающему изданию» и наотрез отказавшись «подыгрывать новым временам с их законами»[955].

Жизнь, такая короткая, была, впрочем, уже на излете. И как прощание с ней прочитываются строки, занесенные в дневник 9 июня 1992 года:

Господи, прости нас, спаси и помилуй!.. Человек так мал, так утл, но как много всего впитывает он за свою жизнь и все несет это в себе и несет, и это какой-то непостижимо огромный объем жизни, которую непередаваемо жаль, и кажется недопустимым, чтобы ушло вместе с человеком, словно не было никогда[956].

Соч.: Обновленное зрение: Сб. статей. М.: Искусство, 1988; Василь Быков: Повесть о человеке, который выстоял. М.: Сов. писатель, 1990; Любить? Ненавидеть? Что еще?.. Заметки о литературе, истории и нашей быстротечной абсурдной жизни. М.: АИРО — ХХ, 1995; Дневник. 1953–1994. М.: Прогресс-Плеяда, 2005; Эта земля и это небо: Очерки, заметки, интервью, дневниковые записи о культуре провинции 1957–1994 годов. Кострома: Костромаиздат, 2005.

Лит.: Наше живое время: Книга воспоминаний, статей и интервью. М.: Изд-во МГУ, 2013.

Дементьев Александр Григорьевич (1904–1986)

По советской классификации Д. числился сыном кулака, что не помешало ему еще до войны защитить кандидатскую диссертацию по филологии, но затруднило путь в партию, членом которой он после долгих мытарств стал только весной 1941 года. Фамильное, то есть анкетное проклятие (совсем как у А. Твардовского) висело над Д. и позже, и стремление освободиться от него многое, надо думать, объясняет в том, почему он, вернувшись с фронта на преподавательские позиции в Ленинградский университет, принял такое деятельное участие в истреблении коллег — безродных космополитов.

Его статьи и стенограммы его выступлений на партийных собраниях во второй половине 1940-х — начале 1950-х годов, собранные П. Дружининым в книге «Идеология и филология» (М., 2012), лучше не перечитывать: отталкивает палаческая ярость, жертвами которой раз за разом становились и лучшие университетские профессора-филологи, и лучшие питерские писатели. В свете партийных установок тяжко приходилось и классикам — вот Л. Шапорина в дневниковой записи от 8 апреля 1949 года пересказывает, как Д. в докладе на писательском собрании вразумлял,

у кого должен современный поэт черпать свое вдохновение, с кого брать пример: «Пушкин очень многогранен, и еще надо рассмотреть, что нам подходит и что нет. Тютчев, Бенедиктов — реакционные мракобесы. Л. Толстой отчасти тоже реакционен, ну а Достоевский — это, товарищи, не ахти какое достижение. Полноценен Некрасов, Кольцов, Дрожжин и Суриков». Говоря об Ахматовой, он сказал: «Товарищи, надо же прямо сказать, что Ахматова дрянной поэт»[957].

Конечно, Д. не один отметился тогда такими речами. Но в школе ненависти он был, безусловно, первым учеником, если не вовсе застрельщиком. И карьера росла как на дрожжах: Д. одновременно руководил кафедрой советской литературы в ЛГУ (1948–1953), заведовал сектором печати Ленинградского горкома, да и, — отмечает М. Золотоносов, — «писательским начальником <…> сделался с невообразимой скоростью»: 15–16 ноября 1948 года вошел в бюро партийной организации ЛО ССП, 18 ноября был принят в Союз советских писателей, а уже 28 ноября избран ответственным секретарем ЛО ССП[958].

Каким он запомнился в Ленинграде, понятно. И понятно, почему после смерти Сталина самых одиозных деятелей начали в порядке санации постепенно эвакуировать в Москву. Новое назначение уже в 1953 году получил и Д., сменив А. Тарасенкова на посту заместителя главного редактора журнала «Новый мир». И можно лишь гадать, по своей инициативе принял Твардовский это решение или был поставлен, что называется, перед фактом, но безусловно одно — они сработались. Во всяком случае, и самые дерзкие публикации этого журнала шли уже при Д., и в дни первого разгрома «Нового мира» (июль-август 1954 года) он повел себя так, что не потерял ни уважения Твардовского, ни доверия со стороны начальства. А именно: продержавшись до мая 1955-го в замах уже у К. Симонова, стал на три года главным редактором только что созданного журнала «Вопросы литературы» (1957–1958), а в конце 1959-го вновь вернулся в «Новый мир» первым заместителем Твардовского. Впрочем, — напоминает А. Солженицын, — находясь все годы «на полной ставке в Институте Мировой Литературы, он в „Новом мире“ появлялся ненадолго, здесь был не заработок его, а — важная миссия»[959].

С Твардовским они были на ты, звали друг друга по имени. И, — продолжает А. Солженицын, —

даже так установилось, что Твардовский никакого решения не считал окончательным, не столковавшись с Дементьевым, — не убедя или не уступя. <…> Так незаметно один Саша за спиной другого незаметно поднаправлял журнал. <…> Он способствовал, чтобы журнал был и посвежей, и посочней, и даже поострей — но всё в рамках разумного! но стянутое проверенным партийным обручем и накрытое проверенной партийной крышкой![960]

Твардовский, — говорит и Б. Сарнов, —

был «Чапаевым», а Дементьева к нему назначили «Фурмановым». И «Фурманов», в соответствии с этим своим назначением, должен был держать неуправляемого «Чапаева» в ежовых партийных рукавицах, направлять, а порой и поправлять его. И даже воспитывать[961].

Так ли это? Если судить по нечастым собственным выступлениях Д. на «новомирских» страницах, то скорее так: даже и самая его знаменитая статья «О традициях и народности» (1969. № 4) до такой степени переутяжелена догматической риторикой, что хоть и хочется солидаризироваться с ее полемичностью, направленной против агрессивной «молодогвардейской» ксенофобии и национализма, но трудно.

Вполне, впрочем, возможно, что, пересыпая, будто битым стеклом, свои программные статьи цитатами из классиков марксизма-ленинизма, ревдемократов и партийных документов, и Д., и некоторые другие журнальные авторы надеялись тем самым защитить любимый «Новый мир» от подозрений в безыдейности и ревизионизме. Во всяком случае, в преданности Д. журналу не усомнишься. Вот В. Ковский рассказывает, как он однажды, сочувствуя Дементьеву, который разрывался между ИМЛИ и «Новым миром», спросил: «„И зачем вам так разрываться, Александр Григорьевич? <…> Разве нашего сектора вам мало?“ Дементьев странно посмотрел на меня <…>: „Литературный журнал тебе кажется игрой? Но ради этой игры жизни не жалко…“»[962]. А вот и Л. Левицкий вспоминает, что, празднуя в редакционном кругу свое 60-летие, Д. особо «благодарил журнал за то, что он стал в нем лучше. Это — не дежурные слова, а правда»[963].

Но — чтобы правда о духовном самоочищении Д. от грехов молодости стала совсем уж полной — придется учесть и запись в дневнике Твардовского от 12 января 1966 года про

ужасное вчерашнее признание Демента после его возвращения из горкома о его готовности, заявленной там инструктору, выступить в качестве общественного обвинителя на процессе Синявского, <…> хотя уже, казалось <…> что в последние годы, под воздействием разных факторов, в первую очередь — успехов «НМ», лестной причастности к этому «очагу», он решительно эволюционировал в добрую сторону.

Что будет — бог весть, но, может быть, тут-то и хрустнет наш хребет, — размышляет Твардовский, не скрывая своей, как он говорит, «потрясенности». — Если он-таки будет выступать на суде, мы предложим ему уйти из редколлегии до этого, — если он не подает заявление, придется мне принимать некое решение[964].

И сам ли Д. отказался от позорной миссии, слух о которой успел облететь всю Москву[965], власти ли решили передоверить ее З. Кедриной и А. Васильеву, но обошлось. Так что Д., охолонув, продолжал оставаться, — по словам Ф. Абрамова, — «коренником журнальной повозки, тягловой лошадкой „Нового мира“»[966] — вплоть до конца декабря того же 1966 года, когда его и Б. Закса, несмотря на протесты Твардовского, из журнала все-таки выставили. Выходит, что и статью «О традициях и народности» он для «Нового мира» писал уже в статусе вольного автора, одного из старших научных сотрудников ИМЛИ.

Что дальше? Редакторская работа по составлению очередной «Истории советской литературы», посильно деятельное участие в редколлегиях «Вопросов литературы», «Краткой литературной энциклопедии», иных изданий. И угасание, конечно.

Разговоры тихие, медленные, усталые, — 31 августа 1970 года пометил в дневнике В. Лакшин. — Расшвыряли нас в стороны и гасят каждого поодиночке. А. Т. — старый, усталый, жалуется на эмфизему и боль в ноге. Рассказал про Демента, как он, растрепанный, сидит целыми днями у телевизора и все свое хитроумие вкладывает в баталии внутри правления дачного кооператива[967].

Соч.: Статьи о советской литературе. М.: Худож. лит., 1983.

Лит.: Твардовская В. А. Г. Дементьев против «Молодой гвардии» (эпизод из идейной борьбы 60-х годов) // Вопросы литературы. 2005. № 1; Огрызко В. Советский литературный генералитет. М., 2018. С. 713–729.

Демин Михаил (Трифонов Георгий Евгеньевич) (1926–1984)

Его отец красный комиссар Е. А. Трифонов выпустил под псевдонимом Евгений Бражнев книгу стихов «Буйный хмель» (1918, 1922, 1931), пьесу «Шесть пролетов» (1928), романы «Стучит рабочая кровь» (1928, 1930, 1931), «Каленая тропа» (1932, 1934), несколько других книг, двоюродный брат Ю. В. Трифонов стал признанным писателем, и получается, что Д. тоже было не миновать этой участи.

Но прежде он в 16 лет не явился по повестке на военный завод и за нарушение Указа о всеобщей обязательной трудовой повинности получил два года принудительных работ. Оттрубил из них в Краснопресненской тюрьме чуть больше года и 16 августа 1944-го был призван в армию. Неизвестно, успел ли повоевать в казачьих войсках, но известно, что после демобилизации Д. начал работать в дизайнерском бюро Автозавода имени Сталина и брать уроки рисования у художника Д. Моора. Жизнь вроде налаживалась, но тут бывшим осужденным стали давать новые сроки, и Д., без документов ускользнув из Москвы, прибился к уголовникам, освоил профессию майданника, специализирующегося на кражах в поездах и на вокзалах, а со временем обрел почетный статус вора в законе с говорящей кличкой Чума.

И в 1947-м снова сел на пять лет, конечно: поишачил на Колыме, строил железную дорогу Салехард — Игарка, валил лес в саянской тайге. Среди заключенных прославился тем, что искусно «тискал романы» и сочинял блатные песни — ну, типа «Костюмчик серенький, колесики со скрипом / Я на тюремный на бушлатик променял…» Рассказывают даже, что, когда Д. в 1952 году освобождался из заключения, общая сходка — «толковище» — отпустила его из «кодлы», постановив: «Быть тебе поэтом!»[968].

Его определили в ссылку, откуда он самоуправно на несколько недель сбежал было в Москву, но под угрозой нового срока вернулся в Абакан, чтобы, будто вольняшка, менять занятия и места проживания, по рекомендации такого же, как он, «лагерного романиста» Р. Штильмарка послужил даже в аскизской районной газете. И уже под именем Михаила Демина начал печататься — за дебютной публикацией двух стихотворений в игарской газете «Коммунист Заполярья» (30 октября 1955 года) последовал поэтический сборник «Под незакатным солнцем» (Абакан, 1956), в котором, — говорит журналистка из Игарки В. Гапеенко, —

нет воспевания героики социалистического труда, не содержится благодарности руководителям партии и правительства за счастливую жизнь, как это традиционно было принято в поэзии тех лет. Лирический герой стихотворений Демина — явно человек со сложной судьбой, многое испытавший, от того еще больше ценящий жизнь, товарищество, любовь[969].

С этим можно было уже и Москву покорять. Так что, выпустив в столице книгу стихов «Лицом к востоку» (1958) и вступив в Союз писателей (1959), Д. прибывает в первопрестольную, проходит курс обучения на Высших литературных курсах (1962–1964), работает в редакции «Смены», печатается в журналах, издает очередные стихотворные сборники «Параллели и меридианы» (1962), «Белый день» (1967), «Кочевье» и, по совету Ю. Трифонова, сборник рассказов «Мирская тропа» (1966).

Шумной славы они ему не приносят, но жить можно. Если бы не случай — мать Д., побывав в Париже по приглашению родственников, и сыну устроила туда поездку, из которой он, — как вспоминает приятельствовавший с ним Ст. Куняев, — «вернулся каким-то другим: обалдевшим, молчаливым, замкнутым»[970]. «Готовность к прыжку»[971] отметил в своем двоюродном брате Ю. Трифонов и не ошибся. Через несколько месяцев, в конце 1968-го Д., договаривается с Политиздатом, что напишет книгу о парижской эмиграции Ленина, и берет под поручительство Ю. Трифонова писательскую командировку во Францию, откуда уже не возвращается.

У семьи, брошенной на родине, неприятности, Ю. Трифонов на какое-то время становится невыездным. Что же до самого Д., то он женится на кузине Пуппи, вступает по наследству во владение то ли бистро, то ли пекарней и быстро доводит ее до полного краха. Зато идет служба в парижском бюро «Радио Свобода» и пишутся новые книги, уже только проза — повести «И пять бутылок водки», «Неудачник» (Новый журнал. 1969. № 94), «Горькое золото» (Время и мы. 1979. № 46–47), «Перекрестки судеб» (Нью-Йорк, 1983), «Тайны сибирских алмазов» (Нью-Йорк, 1983), автобиографическая трилогия, куда входят романы «Блатной» (Время и мы, 1978, № 27–28), переведенный в США, Италии, Португалии, Израиле и Японии, «Таежный бродяга» (Время и мы. 1978. № 35–36) и «Рыжий дьявол», который увидит свет только в 1987 году, после смерти писателя.

Демин, — откликнулся на его прозу немецкий славист В. Казак, —

пишет живо и захватывающе. Пережитое им самим на свободе, в лагере и ссылке он дополняет рассказами других блатных. В его героях шокирует бессовестность, подлость, отсутствие чувства вины, раскаяния, любых этических норм, проявляющихся в отношении к другим; в частности, к политзаключенным[972].

И об останках Д. Они, — рассказывает О. Трифонова-Тангян, его племянница, дочь Ю. Трифонова, — захоронены на кладбище Кламар в предместье Парижа, вернее подзахоронены в старую могилу г-жи Лермонтовой, с которой его жена, оказывается, состояла в отдаленном родстве.

Соч.: И пять бутылок водки… Тайны сибирских алмазов. М.: Панорама, 1991; Блатной. Новосибирск: Интербук, 1994.

Демичев Петр Нилович (1918–2010)

Д. заглазно звали «химиком». И с полным на то основанием, ибо, закончив Московский химико-технологический институт имени Менделеева (1944) и пройдя все положенные ступени партийной карьеры, он уже в роли секретаря ЦК сначала возглавлял Бюро ЦК по химии и легкой промышленности (1962–1965) и только потом — видимо, как эффективный менеджер, — был брошен на идеологию.

Она в это время менялась, уходя от плохо предсказуемого хрущевского волюнтаризма, и на первых порах не очень было понятно, в какую сторону. Все перемещения во власти поэтому казались знаковыми, и о Д., — взглянем на дневниковую запись, сделанную Л. Левицким в конце марта 1965 года, — тоже судачили: «Кто говорит, что он человек более или менее интеллигентный, кто утверждает, что он — фигура мрачноватая»[973].

С одной стороны, помнилось, что с трибуны недавнего XXII съезда партии (октябрь 1961-го) Д. не только поддержал предложение о выносе Сталина из Мавзолея, но и заявил: «Вся наша партия, весь наш народ сурово осуждают беззаконие и произвол, царившие в период культа личности». С другой стороны, — возражали оптимистам, — Д. уже в новой для себя роли идеолога на первой встрече с главными редакторами в апреле 1965 года потребовал подзатянуть гайки: мол,

непомерно много лагерной темы. Все, кто там побывал, считают себя обязанными написать об этом мемуары или роман. Надо ли смаковать эту тему и раздевать себя перед всем миром? Не слишком ли долго и навязчиво мы о культе личности Сталина продолжаем говорить?[974]

Надеялись, впрочем, на лучшее. В редакциях, в театрах и на киностудиях, на московских кухнях передавали из уст в уста, что Д. «очень деликатный и умный»[975], что он сроду ни на кого не накричал и в разговорах на Старой площади вообще «всячески показывал, как ценит своего собеседника»[976].

Например, А. Твардовский, — по рассказу А. Кондратовича, — «пришел после первой личной встречи с Демичевым в полном восторге». И не в обольщении, разумеется, от его «мхатовского тона и мягкости в обращении», а потому что Д., наперекор цензурному запрету, своей властью разрешил печатать булгаковский «Театральный роман» (Новый мир. 1965. № 8). И мало того, вообще сказал, что «за выбор и опубликование произведений в журнале отвечает редколлегия и никто больше»[977].

17 июля того же года Д. встретился с А. Солженицыным, уже опальным, и «оба мы, — сказано в книге „Бодался теленок с дубом“, — очень остались довольны». Солженицын тем, как ловко он, по лагерным заветам, «раскинул чернуху», ни от чего не отрекшись, но произнеся все ритуальные фразы о коммунизме, а Д., вряд ли совсем уж одураченному, показалось, что его собеседник готов к компромиссу с властью и, значит, «они» (буржуины, естественно) «не получили второго Пастернака»[978].

Ту же склонность к либеральным жестам Д. обнаруживал по первости и дальше: в августе 1965-го, беседуя с Д. Граниным и М. Дудиным, при них звонил в Верховный суд РСФСР, чтобы ускорить рассмотрение дела И. Бродского, в декабре, — по словам Е. Евтушенко, — предлагал ограничиться товарищеским судом над А. Синявским и Ю. Даниэлем.

И вина ли Д. в том, что из этих жестов ничего не проистекало? Возможно, все дело в том, что в хоре брежневского «коллективного руководства» его голос звучал тоньше писка, и — по утверждению работавшей с ним Н. Молевой, — был он, кандидат в члены Политбюро и секретарь ЦК, всего лишь «обычным пустозвоном», который «страстно боялся проронить неосторожную фразу или допустить какую-либо ошибку»[979]. Но еще вернее причину видеть в том, что, искренне симпатизируя и помогая талантам сговорчивым, которые на рожон не лезли и к компромиссам были готовы, подлинных инакомыслов Д. так же искренне понимал как врагов, а с ними никакое примиренчество и потакательство в принципе невозможно.

Поэтому если перед одними — например, перед народной артисткой СССР Е. Образцовой — он представал как истинный интеллигент, «бессребреник <…>, замечательный, дивный человек с чистой совестью»[980], то другие встречали такого же чинушу и держиморду, как все брежневские сатрапы.

Иного, видимо, и быть не могло. Своим (мировоззренчески и поведенчески своим) всё, врагам ничего, кроме ненависти. И, доброжелательно поначалу оценив талант А. Солженицына, 10 марта 1967 года на заседании секретариата ЦК КПСС он уже заявит: «Солженицын — это свихнувшийся писатель, антисоветски настроенный. С ним надо повести решительную борьбу»[981]. И, человек музыкально одаренный, будет, уже в должности министра культуры СССР (1974–1986), всяко вредить строптивице Г. Вишневской, а Ю. Любимов увидит в нем, завзятом театрале, главного недоброжелателя Таганки.

Не удивительно, что и на пенсию его удалят в октябре 1988 года вместе с такими, как он, геронтократами А. Громыко, М. Соломенцевым, В. Долгих, А. Добрыниным. А дальше дожитие. Средств к существованию накоплено не было, роскошную квартиру пришлось сдавать внаем, госдачу отобрали и, — еще раз вернемся к воспоминаниям Е. Образцовой, — «три года на моей даче он жил: мы с Альгисом[982] им первый этаж отдали, а сами на втором расположились», затем приютился у дочери, народной артистки России Е. Школьниковой.

Мемуаров, как и почти все его коллеги, Д. не оставил. Где собиравшаяся им коллекция бюстов Ленина, неизвестно. И где библиотека тоже, а жаль, ведь, — как рассказывает М. Лобанов, побывавший у Д. на Старой площади, —

…весь угол его большого кабинета, как поленницей дров, был завален книгами. Оказывается, это были дарственные книги писателей партийному идеологу. Любопытно было бы собрать эти дарственные надписи воедино: вот был бы портрет верноподданнической литературы[983].

Долматовский Евгений Аронович (1915–1994)

В молодости, как, впрочем, и в зрелые годы, Д. удивительно везло. Придя еще «деткором», как их тогда называли, в «Пионерскую правду», он уже в 15-летнем возрасте напечатал там дебютное стихотворение: конечно же, про героику Гражданской войны[984]. И опыт по комсомольской путевке наживал на строительстве первой очереди московского метро (1933–1934), откуда, сначала на заочное отделение, в 1933 году поступил в Литературный институт. С публикациями тоже сразу заладилось: в 1934-м у второкурсника вышла книжка «Лирика», еще тоненькая, всего 12 стихотворений, но все-таки книжка, через год еще одна («День», 1935), а сразу после выпуска из института (1937) в печати появились весьма своевременная поэма «Феликс Дзержинский» (1937) и вполне себе солидный томик «Стихотворения и поэмы» (1938).

Так что и в Союз писателей его тут же приняли, и командировали на Дальний Восток с ответственным заданием — в роли уполномоченного ССП СССР с нуля создавать там местную писательскую организацию, ну и стихи писать, конечно, все о той же социалистической героике. Он их написал — «Дальневосточные стихи» потоком пройдут по страницам «Знамени» (1938. № 6, 7, 12), а в следующем году появятся одноименными отдельными изданиями сразу и в «Советском писателе», и в московской «Правде», и в хабаровском «Дальиздате».

Но и то надо сказать: пока Д. вдали от Москвы выполнял партийное поручение, его отец, адвокат или, — как отозвался о нем любящий сын, — «пролетарий умственного труда»[985], — был 28 марта 1938 года арестован.

Мог, вероятно, и сын загреметь — хотя бы как член семьи изменника Родины. Но нет, сын у нас за отца не отвечает, и жизнь молодого поэта продолжала идти на подъем, чему подтверждение — орден «Знак Почета», который Д. получил при первой же раздаче правительственных наград. Причем — вот она, сардоническая гримаса судьбы, — указ об ордене вышел 31 января 1939 года, а всего через двадцать дней, 20 февраля, отца Д. расстреляли.

На судьбе сына это, впрочем, никак не сказалось — он был принят в партию (1941), всенародную славу набрал песнями, действительно запоминающимися, и, чувствуя себе «стихотворцем, пристегнутым, что ли, к Красной Армии»[986], участвовал как военкор в походе на Западную Белоруссию, в советско-финской кампании, а с началом Отечественной получил назначение в армейскую газету «Красная Армия». Уже в августе 1941-го попал, однако, в окружение под Уманью, был ранен, взят — еврей и коммунист — в плен, сумел бежать, чтобы, 4 ноября перейдя линию фронта, оказаться перед недреманным оком особистов.

Беда, и еще какая, но опять, — говорит Д., — «…это удивительное и прекрасное скрещение обстоятельств, невероятное мое везение на хороших людей…»[987], так что воинское звание батальонного комиссара хорошие люди ему вернули, и войну он закончил уже полковником, орденоносцем, которого в паре с Д. Шостаковичем привлекали к созданию советского гимна (1943) и которого одаряли своим расположением самые прославленные полководцы.

После войны он работал за семерых: сочинял тексты все для того же Д. Шостаковича («Только два автора — Пушкин и Евгений Долматовский — заставили Шостаковича обратиться к их творчеству неоднократно», — отмечают музыковеды)[988], из автора задорных комсомольских речевок вырос в плодовитого одо- и летописца.

Помню, — рассказывает Л. Ошанин, — как мы втроем, с ним и Михаилом Лукониным, были вместе на строительстве Волго-Донского канала. Вот разница темпераментов — Луконин об этой поездке не написал ничего. Я несколько месяцев не отходил от письменного стола, а когда закончил цикл, получил журнал, где уже было напечатано 15 страниц стихов Долматовского, успевшего написать буквально обо всем, что мы видели…[989]

И доверием начальства, конечно, он пользовался тоже. Преследования безродных космополитов обошли его стороною, Сталинской премией 3-й степени Д. был отмечен в тревожном 1950 году, на смерть вождя откликнулся проникновенным стихотворением «В Колонном зале», и вскоре, — как он сам вспоминал, — «оказался у руля только что созданной Московской писательской организации»[990].

Здесь свидетельств сохранилось немного: ну, был на выборах в Верховный Совет доверенным лицом А. Фадеева и первым примчался на место его самоубийства. Да еще в день, когда начался венгерский мятеж, 20 октября 1956-го санкционировал громокипящее обсуждение дудинцевского романа в ЦДЛ и, когда оно властью было интерпретировано как контрреволюционный митинг, попался под горячую руку самому Хрущеву.

И опять бы Д. не сдобровать. Но он тут же отправился в командировку в бунтующий Будапешт, отписался, как положено, проклятиями по поводу венгерских фашистов, и все сомнения в его преданности отпали. Однако, — уже на склоне лет свидетельствует Д., — «я выпал из номенклатуры и доныне благодарен партии и правительству, что остался просто поэтом, каким хотите, только не руководящим»[991].

Разовыми поручениями власти он и в этой роли, конечно, не пренебрегал: осудил, например, в 1957 году с трибуны писательского пленума «унылый и маленький мирок» поэзии Н. Заболоцкого, записался, хоть слова и не получил, в очередь клеймителей Б. Пастернака на общемосковском собрании 31 октября 1958-го. Но это всё эпизоды, а главным для Д. с середины 1950-х и до конца советской власти стал зов музы дальних странствий. Профессор Литературного института, он то и дело прерывает занятия, чтобы отправиться в очередное путешествие по Европе, которую исколесил почти всю, и, в особенности, по Африке, по Латинской Америке, по юго-востоку и югу Азии. И отовсюду у самого, быть может, выездного полпреда советской поэзии, исправно собираясь в книги, идут дорожные стихи, идут путевые заметки.

Плохо ли? И хоть сколько-нибудь значимых литературных премий он больше не получал, зато орденов за трудовые заслуги собрал полный бант: и Ленина, и Октябрьской Революции, и Трудового Красного Знамени… Правда, критики с репутацией о нем уже даже не упоминали, лихое mot Н. Глазкова про «долматусовскую ошань» передавалось из уст в уста, и лишь А. Синявский иронически аттестовал очередную книгу Д. как «теплые стихи, невысокой температуры, с неясной тенденцией, стихи, избегающие крайностей остроты и тяготеющие к золотой середине» (Новый мир. 1965. № 3).

Такие стихи, естественно, не запоминаются, да и запоминать их незачем, зато и возникали они без труда, и печатались без промедлений. Его литинститутскому выпускнику К. Ковальджи запало в память, как, отвечая на вопрос, пишет ли Д. стихи, тот не без самодовольства сказал: «А как же? Они у меня выделяются, как пот»[992].

Вряд ли их сейчас читают — и лирические репортажи, и роман в стихах «Добровольцы», и даже повесть «Зеленая брама» о жестоком военном опыте автора, и уклончиво осмотрительные мемуары.

А вот песни на слова Д. — «Все стало вокруг голубым и зеленым…», «Любимый город», «Лизавета», «Случайный вальс», «Родина слышит, родина знает…», «Сормовская лирическая», «Если бы парни всей земли…», «За фабричной заставой», «Венок Дуная», иные всякие — слушают, случается, с неизжитым ностальгическим чувством.

Мал, скажете, золотник? Пусть мал, но все равно дорог.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1989–1990; Очевидец: Книга документальных рассказов о жизни автора и его современников в XX веке, в советское время. Н. Новгород: Деком, 2014.

Домбровский Юрий Осипович (Иосифович) (1909–1978)

Янкель-Саул Домбровер, прадед Д., еще в 1833 году был выслан то ли из Литвы, то ли из Польши в Сибирь, но сумел разбогатеть на золотодобыче, хлеботорговле, винокуренном производстве, и дед пошел по его стопам, стал в Иркутске купцом первой гильдии, а отец уже в Москве достиг немалого статуса присяжного поверенного[993].

Завидная родословная, так что и наследника ожидала жизнь, по крайней мере, обеспеченная. Однако в стране случилось то, что случилось, и юноше с клеймом социально чуждого элемента удалось только поучиться, да и то не доучиться на Высших государственных литературных курсах (ВГЛК), прежде чем 28 октября 1932 года его впервые взяли и вскоре выслали в Алма-Ату.

Так оно и дальше пойдет — второй арест в 1936-м, третий в 1939-м, четвертый, уже по «модному» тогда обвинению в низкопоклонстве, в 1949 году. Тюрьмы, этапы, колымские лагеря (1939–1943), откуда он был актирован по инвалидности, тайшетский Озерлаг (1949–1955), поражение в правах — словом, не до литературы. Тем более что и репутация в официальных казахстанских кругах у Д. была соответствующей: «пьяница и пройдоха», «юродствующий богемщик» (Правда. 30 сентября 1946 года), «едва ли не самая зловещая фигура среди антипатриотов и безродных космополитов, окопавшихся в Алма-Ата» (Казахстанская правда. 20 марта 1949 года).

Однако же, если есть талант и воля, творить можно даже в промежутках между расправами — в журнале «Литературный Казахстан» (1938. № 34) печатается первая книга исторического романа «Крушение империи», она же, под названием «Державин», появляется отдельным книжным изданием (Алма-Ата, 1939), а перед последним арестом друзьям и недругам Д. уже известны написанный в лагерной больнице антифашистский роман «Обезьяна приходит за своим черепом»[994], новелла «Смуглая леди» и то ли наброски антиамериканского романа «Дрогнувшая ночь», то ли — как рассказывают, — даже первоначальная, хотя, увы, не выжившая в энкаведешной мясорубке версия романа «Хранитель древностей».

Возвращения в печатное пространство еще ждать и ждать — прежде Д. в мае 1955-го выпустят на поселение в поселке Чуна Иркутской области, 30 мая 1956 года реабилитируют, разрешат вернуться сначала в Подмосковье, потом в Москву, 5 июня того же года восстановят в Союзе писателей, откуда его последовательно исключали и в 1939-м, и в 1949-м. И уж только тогда издательство «Советский писатель» опубликует многострадальную «Обезьяну», собранную по уцелевшим черновикам (1958), а потом подойдет черед заново обдуманного и заново написанного «Хранителя древностей».

А. Берзер, новомирский редактор Д., вспоминает, что А. Твардовский к этой интеллигентской прозе отнесся без большого энтузиазма, просил сместить акценты с частной истории частного человека в сторону истории народной, но роман напечатал (1964. № 7–8). И все, кто хоть что-то понимал в повествовательном искусстве, ахнули.

Повесть Домбровского превосходна, — откликнулся в дневнике А. Гладков. — Она достоверна, как документ — это то время, умна, прекрасно написана, хоть и без каких бы то ни было усилий казаться оригинальным, и так как она естественна и искренна, то ни на что не похожа. Ее не с чем сравнить — рядом с ней и Солженицын кажется слишком литературным: хотя внешне — это, казалось бы, насквозь интеллигентская вещь, а тот «народен». <…> Читал с наслаждением, горечью, волнением. <…> Вот вам и «новая волна» в прозе! <…> Бурного успеха не будет: это слишком умно и тонко для «массового читателя», но успех будет настоящий и прочный[995].

А. Гладков не ошибся. Бурного успеха действительно не было — ни у публики, ни у критики, которая, исключим из общего ряда рецензии И. Золотусского в «Сибирских огнях» (1965. № 10) и Вл. Владимирова в «Просторе» (1969. № 6), и журнальную, и книжную (1966) публикацию этого романа просто обошла молчанием. Что в такой ситуации остается сделать мастеру, уже почувствовавшему свою силу? Только плюнуть и выматериться, как подобает старому лагернику, да, может быть, хлопнуть лишний стакан национальной утешительницы.

И работать, работать — начата, но на полпути брошена историческая повесть «Бронзовые петухи Бенина» о разграблении англичанами этого африканского государства, отдельной книгой выходит повесть в рассказах «Смуглая леди» (1969) о Шекспире и его современниках, для заработка, в котором всегда есть нужда, продолжается изнурительное сиденье над переводами казахских авторов, над правкой чужих киносценариев, над сочинением (вместе с режиссером Т. Вульфовичем) собственного сценария «Шествие золотых зверей» (1978), над всяким иным прочим. И складывается помалу в течение более десяти лет (1964–1975) новая книга об историке Зыбине в атмосфере все тех же 1930-х проклятых годов — роман «Факультет ненужных вещей».

О его публикации в СССР уже и речи быть не могло, так что роман, отпущенный в свободное плавание, в 1978 году вышел в Париже, и Д., — как вспоминает Ф. Светов в пронзительном рассказе «Чистый продукт для товарища»[996], — успел подержать его в руках.

Самоубийственно открытого вызова коммунистическому режиму автор «лучшей, — по оценке В. Шаламова, — книги о тридцать седьмом годе» не бросал, хотя, разумеется, подписывал все протестные заявления своего времени и, естественно, чувствовал себя своим в диссидентском кругу. И власть его вроде бы терпела, но — странная вещь, непонятная вещь — именно после парижского издания «Факультета» пошла вдруг череда неспровоцированных хулиганских нападений на Д., поэтому принято считать, что и скончался он в результате того, что был жестоко избит то ли в фойе Центрального Дома литераторов, то ли рядом с этим домом.

Так ли это, нам уже не узнать. Задуманный на склоне дней исторический роман «Рассказы об огне и глине», роман, — как говорил сам Д., — «о Добролюбове (т. е. о Толстом, Достоевском, Чернышевском, Герцене, Тургеневе)»[997], мы уже не прочтем. Будем перечитывать — и стихотворения Д.; их сохранилось немного, всего около пятидесяти, но среди них есть врезающиеся в память навсегда. И перечитывать его прозу, помня, — по словам Е. Ермолина, — что «Факультет ненужных вещей» — это, может быть, «последний по времени создания великий русский роман», который с течением времени «как-то даже вырос в своей художественной цене»[998].

Будем помнить все это, хотя, увы, согласимся и с Д. Быковым, что судьба привела книги Д. «к полупризнанию, к пылкой любви немногих и почтительному равнодушию большинства»[999].

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Терра, 1992–1993; Избранное: В 2 т. М.: Книжный клуб 36,6, 2009; Рождение мыши: Роман в повестях и рассказах // Дружба народов. 2010. № 11–12; То же. М.: ПРОЗАиК, 2010; Стихи. Графика. М.: МАКС Пресс, 2017; Державин, или Крушение империи. Оренбург: Изд-во им. Г. П. Донковцева, 2018; Поэт и муза. Оренбург: Изд-во им. Г. П. Донковцева, 2019; Смуглая леди. М.: Рутения, 2019.

Лит.: Косенко П. Письма друга, или Щедрый хранитель. Алма-Ата, 1990; Светов Ф. Чистый продукт для товарища // Новый мир. 1992. № 9; То же // Светов Ф. Чижик-пыжик. М.: Эксмо-Пресс, 2002; Жовтис А. Дело № 417 (Ю. О. Домбровский в следственном изоляторе на улице Дзержинского) // Континент. 1999. № 101; Ермолин Е. Последние классики. М.: Совпадение, 2016; Портнова Д. О Юрии Домбровском: Воспоминания // Новый мир. 2017. № 7; Дуардович И. Дело «хранителя древностей» // Вопросы литературы. 2021. № 4; Письма Хранителя: Из переписки Юрия Домбровского с друзьями и коллегами о романе «Хранитель Древностей» и не только // Вопросы литературы. 2022. № 4.

Дорош (Гольберг) Ефим Яковлевич (1908–1972)

В перечне мастеров деревенской прозы имя Д. обычно не упоминается, в трехтомном академическом словаре «Русская литература XX века» (2005) его нет тоже, и это странно.

Конечно, смолоду пройдя обучение живописи и прикладному искусству, он всю жизнь много писал и о художественной культуре, в частности о Древней Руси, о народных ремеслах, был авторитетен в мире музейщиков, и книги «Живое дерево искусства» (1967), «Образы России» (1969) до сих пор актуальны.

И конечно, откомандированный в Кронштадт еще в начале 1930-х, Д. почти полтора десятилетия отдал армейской теме, ей посвятил первые сборники своих рассказов «Маршальские звезды» (1939), «Военное поле» (1941), а в годы войны служил в редакции дивизионной газеты, где повествовал, соответственно, об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах.

Однако, — как десятилетия спустя вспоминал сам Д., — «эти мои рассказы были не столько о воинах, сколько о крестьянах»[1000] в военной форме. Так что именно жизнь советского крестьянства занимала еврея Д. прежде всего и по преимуществу — как в первые послевоенные годы, когда он колесил по стране в качестве разъездного корреспондента «Литературной газеты», так и позднее, когда состоял членом редколлегий журналов «Знамя» (1954–1956), «Москва» (1957–1958), «Новый мир» (1958–1970).

И довольно быстро выбрал свою литературную манеру: писать, полагаясь не на воображение, а на наблюдения, причем на наблюдения, подтверждающиеся и/или уточняющиеся от года к году. Словом, вести, как сейчас бы сказали, постоянный мониторинг провинциальной реальности, причем желательно в одном и том же месте, каким для Д. с 1952 года стал Ростов Великий и его окрестности. Так начался «Деревенский дневник», где только и вымысла, что Ростов Великий остроумно переименован в Райгород, то есть и районный, и райский одновременно, а имена реальных персонажей укрыты под псевдонимами, местными жителями легко, впрочем, разгадывавшимися.

Жизнь как она есть, и ничего кроме. А значит, нет осточертевшей всем лакировки, но нет и того, что можно было истолковать как пугающую начальство (и возбуждающую читательский интерес) клевету на колхозную деревню. Поэтому, когда во втором выпуске «Литературной Москвы» стали печататься начальные страницы «Деревенского дневника», их, — по словам А. Туркова, — «хвалили даже рьяные хулители сборника»[1001]. И позднее, если прилежные читатели «Нового мира» в чем-то и упрекали Д., то в недостатке социальной остроты, тогда как историк М. Рабинович, близкий в последние годы друг Д., отмечал «кажущуюся неторопливость и даже тягучесть» его стиля[1002], а драматург А. Гладков не без раздражения удивлялся, почему «восхищаются скучнейшим Дорошем»[1003].

Сам Д. высоко ценил и «проблемные» очерки В. Овечкина, и плач о безвозвратно уходящей крестьянской Атлантиде, который звучал со страниц поднявшейся на его глазах деревенской прозы, — например, развернутой (и восторженной) рецензией откликнувшись в «Новом мире» на «Привычное дело» В. Белова. Но сам был другим. Во-первых, потому что вопреки всему сохранял, скажем осмотрительно, исторический оптимизм: «Я благодарен судьбе, что она дала мне увидеть, как движется жизнь. И если сравнить то, что было здесь пятнадцать лет назад, с сегодняшним днем, можно сказать — человек стал жить лучше»[1004]. Во-вторых же… «Я выбрал тихую дорогу…» — признался Д. в конце пути, и, вероятно, как раз эта «тихость» сообщала его прозе монотонность, именно что благонамеренную осмотрительность и выводила ее из эпицентра тогдашних общественных и литературных баталий.

Да вот пример. 19 июля 1956 года Д. напечатал в «Литературной газете» статью «Берегите памятники старины», она внимание привлекла, но шума не вызвала. А когда спустя девять лет в «Молодой гвардии» (1965. № 5) появилась решительно о том же говорящая статья «Берегите святыню нашу!», подписанная С. Коненковым, Л. Леоновым и П. Кориным, то она прозвучала как манифест и чуть ли не колокол на башне вечевой.

В чем разница? Именно что в напористой интонации, в восклицательном знаке, переводящем слова в поступок. Тогда как Д. по всей своей природе созерцателя и летописателя к решительным поступкам склонен не был. Он поддержал, конечно, в марте 1966 года коллективное ходатайство о том, чтобы уже осужденных А. Синявского и Ю. Даниэля выдали писателям на поруки, но на этом его личная квота гражданских жестов, пожалуй, закончилась. И когда в феврале 1970-го, вслед на уволенными А. Кондратовичем, И. Сацем, И. Виноградовым и В. Лакшиным, редакцию «Нового мира» покинул А. Твардовский, Д., разумеется, тоже подал заявление об уходе. Но его (вместе с А. Марьямовым) «в порядке партийной дисциплины» попросили задержаться, и он возражать не стал: остался на несколько еще месяцев работать с новым главным редактором и даже напечатал в сентябрьском номере очередную, уже последнюю, порцию «Деревенского дневника».

В. Лакшин в дневниковой записи от 2 ноября 1970 года расценил это как «поступок равнозначный предательству»[1005]. Да «и сам Александр Трифонович и его окружение, — свидетельствует А. Турков, — отнеслись ко всем оставшимся в редакции с необычайной резкостью»[1006].

А дни Д., между тем, уже кончались. Страдая раком мозга, «Ефим, — как вспоминает А. Симуков, — больше года лежал дома — совершенно безжизненным. Что он испытывал, был ли он в сознании?»[1007]

Лучше не гадать, а перечитать его «Деревенский дневник» — к сожалению, давно не переиздававшийся.

Соч.: Дождь пополам с солнцем: Деревенский дневник. М.: Сов. писатель, 1990.

Друзин Валерий Павлович (1903–1980)

Д. начинал как один из первых комсомольских поэтов Иркутска, но, перебравшись в Ленинград (1923), к собственным стихам охладел, занялся критикой, а по окончании ЛГУ (1925) и аспирантуры (1929) еще и преподавательской деятельностью в Саратове (1930–1932), Астрахани (1932–1933), Ленинграде (с 1933). Во время войны служил в армейских газетах и политотделах, где вступил в ВКП(б) (1944), стал майором, получил медали «За боевые заслуги» и «За оборону Ленинграда».

Персона, словом, без особых примет, однако после демобилизации Д. попал, видимо, на глаза тем, кто принимает решения. И пошла карьера — разметав в августе 1946-го редакцию журнала «Звезда», его назначили туда ведать критикой, менее чем через год сделали главным редактором, одновременно бросили на руководство кафедрой советской литературы в Герценовском пединституте, а на XIX партсъезде в 1952 году произвели даже в члены Центральной ревизионной комиссии КПСС, на что стоит обратить внимание, так как выше в партийной иерархии ни один из литературных критиков никогда не поднимался.

За такие щедроты надо было, разумеется, не только платить усердием, но и отличиться рвением. И Д. рад был отличиться — ландшафт «Звезды» стал, за редчайшими исключениями, напоминать пустыню, а у самого Д. пошли статьи с выразительными названиями типа «Разоблачать последышей буржуазного космополитизма и эстетства» (Звезда. 1948. № 2), «Прихвостни антипатриотической группы…» (Советское искусство. 12 февраля 1949 года), пошли доклады и выступления на писательских собраниях, а среди них и на том знаменитом, где 15 июня 1954 года добивали М. Зощенко за его дерзкое поведение на встрече с английскими студентами.

В писательских кругах Д. стали называть «профессиональным литубийцей» (И. Кичанова-Лифшиц)[1008]. И так ли важно, что, — как говорит Я. Гордин, — «вообще, в отличие от профессиональных погромщиков того периода, он не был лично злым человеком. Скорее добродушным. Но, разумеется, что приказывали — делал»?[1009] И так ли важно, — время было, как всегда, непростое, — что под Д., вернее под его должность, постоянно подкапывались, предлагая ключевой пост главного редактора «Звезды» передать то Б. Полевому, то Н. Грибачеву, то А. Первенцеву, то А. Софронову, то В. Кочетову, то еще кому-либо из литературных генералов[1010].

Ни разу не срослось, как ничего не вышло и из попытки А. Суркова летом 1954 года посадить Д. вместо уволенного А. Твардовского в кресло главного редактора «Нового мира»[1011]. Зато репутация верного служаки сложилась, и не удивительно, что Вс. Кочетов через год после своего назначения главным редактором «Литературной газеты» выписал Д. себе в заместители, а на время частых отлучек оставлял его исполняющим обязанности главреда.

Такой, — Л. Лазарев, работавший тогда в редакции, называет Д. «твердокаменным»[1012], — борозды не испортит. Он и не портил, присматривая за тем, чтобы до газетных страниц, заполненных казенной риторикой, не доходило ни одно живое слово.

С. С. Смирнов, придя в марте 1959 года в «Литгазету» на смену Вс. Кочетову, держать Д. в редакции, разумеется, не стал. Но из номенклатуры так легко не вылетают, и Д. побыл какое-то время заместителем председателя правления только что созданного СП РСФСР, а покой обрел в респектабельной роли заведующего кафедрой советской литературы в Литературном институте и профессора МГПИ имени Ленина.

Чем занят был? Писал о книгах В. Саянова, Б. Ручьева, других полузабытых ныне поэтов и, конечно же, о творчестве Вс. Кочетова, изредка и всегда как-то невпопад выступал как полемист в газетах, так что А. Твардовский даже ударил по нему (и его соавтору Б. Дьякову) статьей с говорящим названием «Проповедь серости и посредственности». И, чувствуя, что литература ушла куда-то не туда, Д. ныл, конечно. И конечно, надеялся, что его время еще вернется: «по-видимому, — пишет он А. Дымшицу в октябре 1961 года, — после съезда партии в печатных органах СП будет наведен порядок. Ни „Литгазете“, ни „Юности“ не удастся больше так беззастенчиво топтать принципы социалистического реализма, дезориентировать читателей»[1013]. А то вдруг задирался, лез на рожон — процитируем письмо К. Чуковского дочери от 1 ноября 1964 года, то есть через две недели после падения Хрущева: «В Союзе Писателей выступил Друзин и заявил, что пора призвать к ответу этих хрущевцев: Твардовского и Солженицына»[1014].

Но благословенные сороковые-пятидесятые, когда он был в таком фаворе, все-таки не вернулись. Да и возраст давал о себе знать, и в начале семидесятых Д. отправили на пенсию.

Что осталось? Остался десяток обращенных к нему оскорбительных эпиграмм. И выразительная сценка в мемуарах С. Мнацаканяна:

В холле ЦДЛ перед рестораном, дожидаясь комплексного обеда, часто сиживал маленький старичок с лысиной на верхней части черепа, напоминающей тонзуру католического священника, хотя к религии он не имел никакого отношения. Это был критик Валерий Друзин. Молва нашептывала, что на нем много крови собратьев по литературе…[1015]

Соч.: Вблизи и на расстоянии. М.: Сов. писатель, 1974.

Лит.: Огрызко В. Советский литературный генералитет. М.: Лит. Россия, 2018.

Дувакин Виктор Дмитриевич (1909–1982)

Основоположником новой для России и чрезвычайно важной гуманитарной дисциплины Д. стал, собственно говоря, по несчастью. Прекрасно работал с 1931 года в Гослитмузее, а с 1939-го преподавал — сначала в Московском институте философии, литературы и истории, а после слияния МИФЛИ с МГУ — на филологическом факультете Московского университета. Защитил кандидатскую диссертацию в 1955-м, выпустил книгу «Радость, мастером кованная: Очерки творчества В. В. Маяковского» (М.: Сов. писатель, 1964). Был очень, — как рассказывают, — любим своими студентами, аспирантами, молодыми коллегами и очень любил их тоже.

Настолько, что, когда был назначен суд над отщепенцем А. Синявским, Д. вызвался выступить свидетелем его защиты. И 12 февраля 1966 года произнес на судебном заседании речь, где, в частности, сказал:

Деловые и профессиональные качества Синявского — блестящие… Два года он читал лекции в МГУ, пользовался большой популярностью. Вначале первые лекции я просматривал, потом понял, что это уже не нужно. Я почувствовал, что пришел лектор сильнее меня. У меня было такое ощущение… ну вот в сказке есть такая ситуация: курица вывела на берег своих цыплят, и вот один из них, на вид нескладный, бросился в воду и поплыл, как утенок. Но, как помните, гадкий утенок потом развернулся в лебедя…

Председательствующий Л. Смирнов попытался оборвать его: «Хорош лебедь! Скорее гусь! (Смех в зале.)». Но Д. шутку не принял: «Конечно, можно острить по этому поводу, но я говорю о своем впечатлении о качествах Синявского. Это человек, ищущий истину, искренний и честный в своих исканиях»[1016].

Суд, понятное дело, вынес частное определение, потребовав применить к несговорчивому свидетелю «административные или профилактические меры», и они были приняты: 3 мая 1966 года решением ученого совета филфака МГУ Д. был уволен как «не соответствующий занимаемой должности». «Все это заседание, — вспоминает В. Радзишевский, бывший тогда дипломником, — мы протомились за дверью. Когда вышел Виктор Дмитриевич, Зина Новлянская упрямо замотала головой: „Для нас вы соответствуете“»[1017].

Но это поддержка, так сказать, психологическая, а как с практической?

И тут, — пишет Л. Сергеева, —

после многочисленных писем на имя ректора МГУ, <…> после личной просьбы академиков П. С. Александрова и А. Д. Колмогорова, ректор МГУ, известный математик Иван Георгиевич Петровский принял, как мы теперь понимаем, гениальное решение. Он не мог по уставу университета отменить решение ученого совета филологического факультета. И. Г. Петровский предложил В. Д. Дувакину место старшего научного сотрудника на межфакультетской кафедре научной информации при ректоре, фактической главой которой была замечательная Нора Александровна Нерсесова. Это именно она быстро шепнула Дувакину перед тем, как его пригласили в кабинет ректора: «Вам будут предлагать место на кафедре научной информации. Соглашайтесь! У нас вам будет хорошо». И Виктору Дмитриевичу там действительно было хорошо в этой небольшой комнате, где стоял громоздкий магнитофон с бобинами, — началась новая творческая жизнь В. Д. Дувакина[1018].

Так в Россию по-настоящему пришла устная история, то есть, — сошлемся на академическое определение, — «практика научно организованной устной информации участников или очевидцев событий, зафиксированной специалистами». Если же говорить проще, то Д. вспомнил, как он еще в 1930-е под стенограмму разговаривал о Маяковском с его друзьями, и, вооружившись теперь уже магнитофоном, стал опрашивать тех, кому было что рассказать и чем поделиться: М. Бахтина и Н. Тимофеева-Ресовского, актрису ГОСЕТа А. Азарх-Грановскую и тех, кто был близок А. Ахматовой и О. Мандельштаму, людей очень знаменитых и знаменитых не очень, но сохранивших живую память об ушедшей эпохе.

Более 300 респондентов, более 600 записей!.. И все «это не для публикации, — предупреждал Д. своих собеседников в 1970-е годы. — Мы работаем для XXI века. Мое дело — сохранить, там — разберутся. История все расставит по своим местам»[1019].

Она и расставила: по материалам, собранным Д. и его последователями, подготовлено множество публикаций, выпущены книги, к которым обращаются не только специалисты. Теперь, спустя несколько десятилетий, устная история в полном расцвете — и на телевидении, и в кино, и на просторах интернета.

А ведь с чего начиналось-то — с мысли о том, как бы трудоустроить опального доцента.

Дудин Михаил Александрович (1916–1993)

Биография у Д. на зависть всякому советскому поэту: родился в деревне, учился в текстильной школе-фабрике и на вечернем отделении пединститута в Иванове (1937–1939), там же выпустил свою первую книжку «Ливень» (1940), участвовал в финской и Великой Отечественной войнах, вступил на фронте в Союз писателей (1942), издал в 1943–1944 годах пять сборников, и, несмотря на то что служить ему довелось не столько в окопах, сколько во фронтовых газетах, всю оставшуюся жизнь называл себя солдатом, и его тоже так понимали — как поэта-фронтовика.

Да и стихи у него, как говорится, без сучка и задоринки. Лучше других помнятся написанные в 1942-м «Соловьи» («О мертвых мы поговорим потом…»), да и то их часто путают с одноименными «Соловьями» («Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…») А. Фатьянова. Что же до остальных стихотворений и поэм — а Д. писал много, издал более 70 поэтических книг — то они будто с самого начала предназначались для хрестоматий и школьных утренников, привлекая устроителей и возникающим в них образом, — как говорит Е. Эткинд, — «бесстрашного солдата, преданного друга, приверженного идеям добра, справедливости и чести»[1020], и простотой, даже подчас простоватостью лирического рисунка.

Восхищаться, словом, особенно нечем. Но и бранить не за что. Тем более что Д., став коммунистом в 1951 году, и вел себя никак не хуже других: в расправах над космополитами не участвовал, от публичного осуждения И. Бродского и других строптивцев уклонился, а друзьям, наоборот, помогал, хотя частенько и задевал собратьев-литераторов едкими эпиграммами, на которые был большой мастер.

Центрист? Вероятно. Хороший или, уж во всяком случае, незлобивый, нормальный человек? Безусловно. И неудивительно, что, изгоняя с должности А. Прокофьева, осрамившегося гонениями на И. Бродского, ленинградские литераторы в январе 1965 года именно Д. дружно избрали первым секретарем своей организации. А что, — спрашивает Л. Друскин:

Русский, член КПСС, воевал. <…> Чересчур часто уходит в пьяную отключку, зато характер партийный. <…> А поэт какой? Да никакой! Крепкий профессионал. Стихи ни плохие, ни хорошие — длинные, скучные, патриотичные. Творческой индивидуальностью не обладает[1021].

Володел и княжил он, вместе со вторым секретарем Д. Граниным, впрочем, недолго. И княжил неплохо, 28 мая 1966 года принял, например, в Союз писателей А. Битова, И. Ефимова, А. Кушнера, даже эту протокольную церемонию постаравшись, — по воспоминаниям И. Ефимова, — провести «в дружески-шутовском тоне: „Эх, ребятки, вы да мы, будем вместе топать вперед, дружно, по-товарищески, пока, так сказать, не требует поэта Аполлон…“»[1022].

«„Ребятки“, — продолжим, впрочем, цитату, — сидели с каменными лицами, на улыбки не поддавались, от хлопанья по плечам отшатывались». Да и вообще из призывов жить всем дружно, «обща» — либералам и сталинистам, фрондерам и автоматчикам партии — вряд ли в середине 1960-х могло выйти что-нибудь путное, хотя за плечами Д. и Д. Гранина действительно были, — по словам А. Рубашкина, — «авторитет реальных участников войны и литературная известность». И хотя они, — как сказано там же, — «за свой пост не цеплялись, чиновниками не стали. Даже от зарплаты отказались, чем обидели московских собратьев»[1023].

Так что, «дурного следа не оставив», в декабре 1967 года Д. передал бразды правления совсем уж бесцветному О. Шестинскому. Но сам из номенклатуры не выпал. И более того, стал расти в почетных чинах члена и секретаря общесоюзных и республиканских писательских правлений, председателя ленинградского Комитета защиты мира, депутата Верховных Советов СССР (1975–1985) и РСФСР (1991), председателя Всесоюзного Пушкинского комитета, комиссий по литературному наследию В. Хлебникова (с 1987) и А. Ахматовой (с 1988), а по ходу обрастал орденами, званиями лауреата Государственных премий РСФСР (1972) и СССР (1981), титулом Героя Социалистического Труда (1976).

Заседать в президиумах, вести Пушкинские праздники в Михайловском, быть тамадой на бесчисленных писательских банкетах ему, безусловно, нравилось, как и содействовать разного рода городским начинаниям и проектам. Статус требовал, правда, беспрекословного по-солдатски подчинения партийной дисциплине, и — noblesse oblige — Д. пришлось-таки поставить свое имя под письмом ленинградских литераторов, гневно осуждавших А. Сахарова (Литературная газета, 5 сентября 1973 года).

Самое же неприятное, что ему случалось участвовать и в экзекуциях над товарищами по перу. Так, собравшись 25 апреля 1974 года вместе с другими секретарями исключать Е. Эткинда из Союза писателей, Д. неожиданно обрушился на своего давнего приятеля с обвинениями в сионизме, от которого, мол, «пол-локтя до фашизма», а спустя годы объяснил свое поведение фразой, которая Эткинду показалась странной: «Я тогда еще пил»[1024].

Ну, пил не пил, но пострадавшим эти — к счастью, немногочисленные — эпизоды помнились. Так что, среди прочих, ходила по Питеру и такая эпиграмма: «Секретарь Союза Дудин / Сто очков любому даст: / Этот Дудин, сын Иудин, / Поцелует — и продаст»[1025].

Брань, впрочем, на вороту Д. долго не висла. Так что доживал он свой век человеком уважаемым, стал при развале СП СССР одним из сопредседателей демократического Союза российских писателей, хотя ни перестройку, ни тем более распад Советского Союза не принял: «Я нищим стал: Все растерял по свету, — / Меня уже наполовину нету… / Расторглась жизнь, распались времена… / Предатели сменили имена» («Моя молитва под новый 1992 год»).

И, сибарит, гуляка, ёрник, в предсмертные годы он стал — неожиданно для своего круга — истово верующим: помогал церквам из собственных тающих сбережений, написал книгу покаянных стихов «Дорогой крови по дороге к Богу», выпущенную в 1995-м уже после его кончины.

А похоронить себя завещал рядом с матерью на неприметном погосте в селе Вяземском Фурмановского района Ивановской области.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Современник, 1987–1988; Грешные рифмы. СПб.: Санкт-Петербургский совет мира и согласия, 1992; Дорогой крови по дороге к Богу. СПб.: Печатный двор, 1995; Над пропастью слова и дела. СПб.: Стройиздат, 2001.

Лит.: Лавров В. Михаил Дудин. Л.: Сов. писатель, 1988; «Будьте, пожалуйста!»: Друзья вспоминают Михаила Дудина. СПб.: ж-л «Нева», 1995; Измайлов А. Слово о Михаиле Дудине. СПб.: Северная звезда, 2016.

Дудинцев Владимир Дмитриевич (1918–1998)

Вообще-то Д. — из дворян. Однако его отец — штабс-капитан Семен Николаевич Байков был, по семейной легенде, расстрелян в Харькове красными, и мать, артистка оперетты К. В. Жихарева, снова вышла замуж — теперь уже за землемера Д. И. Дудинцева, который, собственно, будущего писателя и воспитывал.

Эти записи в анкете не помешали Д. закончить Московский юридический институт (1940)[1026] и полгода, получив за это время четыре ранения, повоевать на Ленинградском фронте. Зато они же избавили его от соблазна вступать в ВКП(б). Достаточно было, — как он вспоминал, — упомянуть о рождении в помещичьей семье, чтобы самые настойчивые рекомендатели тут же отступались.

Так беспартийным он до конца войны дослужил в военной прокуратуре в Сибири, а вернувшись в Москву, работал корреспондентом «Комсомольской правды» (1946–1951). И стал свое писать, конечно: в 1952 году выпустил сборник рассказов «У семи богатырей», а в 1953-м напечатал в «Новом мире» еще у А. Твардовского повесть «На своем месте».

Эти публикации, хотя их автора в 1953 году приняли в Союз писателей, прошли почти бесследно, однако в конце 1955 года Д. представил в издательство «Советский писатель» роман «Не хлебом единым», повествующий о столкновении изобретателя Лопаткина со всемогущими бюрократами и тут же оцененный издательским рецензентом В. Сытиным как «глубоко неверный, тенденциозный в плохую сторону». Требование переработать, «просветить роман во имя правды» Д. решительно отверг[1027], решив попытать счастья в журналах.

В «Октябре» ему «отказали с жестами брезгливого возмущения. Все члены редколлегии, — рассказывает Д., — встали, а я там тоже сидел — я тоже встал, и все, стоя, проголосовали против печатания моего романа…»[1028]

Зато в «Новом мире», — продолжает Д., — К. Симонов «схватил роман, как окунь хватает блесну»[1029]. И процесс пошел, хотя не без проблем, разумеется. Во-первых, потому что часть членов «новомирской» редколлегии пыталась предостеречь своего главного редактора от опрометчивого шага, и Д., потеряв терпение, успел даже показать рукопись Э. Казакевичу, составлявшему альманах «Литературная Москва»[1030]. Во-вторых же, — и это пока никем из исследователей не отмечено, — летом 1956 года в редакции «Нового мира» сошлись сразу два очень больших и очень опасных романа: «Не хлебом единым» и пастернаковский «Доктор Живаго».

Надо было выбирать, и мы знаем, что выбрал Симонов, отослав Пастернаку негодующее письмо членов редколлегии с отказом, а роман Д. все-таки отправив в печать (1956. № 8–10).

Как бы отнеслась советская общественность к «Доктору Живаго», появись он вовремя на легальных страницах, гадать незачем. Достаточно сказать, что и дудинцевский роман сразу же вызвал у власти, мягко говоря, настороженность. Публикация еще не завершилась, а Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР уже 26 сентября доложил инстанциям о его «серьезных идеологических недостатках»[1031], и Вс. Кочетов в октябре намеревался напечатать в «Литературной газете» о нем разгромную статью В. Дорофеева. Однако — вот он, вольный дух Оттепели! — «напечатать статью Дорофеева своей властью, минуя редколлегию и отдел литературы, Кочетов, — по словам Л. Лазарева, — не решился»[1032], а коллектив бурно запротестовал — и уже набранная статья не была опубликована!

И более того. Обсуждение в Центральном Доме литераторов 22 октября, вопреки ожиданиям, оказалось для Д. триумфальным: в поддержку романа высказались не только В. Овечкин, В. Тендряков, Н. Атаров, но и иные многие, вплоть до С. Михалкова, а К. Паустовский и вовсе выступил с таким страстным обличением обюрократившейся власти, что эта речь тут же начала бродить по рукам, став одним из первых документов нарождавшегося самиздата.

По убеждению Д., именно эта речь Паустовского судьбу романа и погубила: «Вот что значит неосторожное слово. Как медведь из басни Крылова — убил булыжником комара на лбу пустынника»[1033]. Возможно. Но более вероятно, что и тут обошлось бы, не случись как раз в эти же дни народного восстания в Венгрии, инициированного, — как было доложено Хрущеву, — именно писателями-смутьянами из «кружка Петефи».

Поэтому на оперативном совещании в ЦК дискуссия в московской секции прозы была квалифицирована уже не как заурядное фрондерство, но как «политический митинг», как «сговор антисоциалистических сил». И, — продолжает Е. Долматовский, присутствовавший на этом совещании, — «Никита Сергеевич разбушевался…»[1034].

Оттепель оттепелью, но пахнуло уже и 37-м годом: по стране в течение полутора лет катились партийные собрания, где многозначительно говорилось о «вражеской вылазке» из «литературного подполья»; секретарь ЦК Д. Шепилов, высказываясь публично, «в романе вычитал призыв к оружию»[1035]; тем, кто второпях поддержал роман, пришлось каяться; К. Симонов от своего автора отрекся… И хотя книгу Д. все-таки выпустили, но не массовым, как он надеялся, тиражом, а в количестве смешных по тем временам 30 тысяч, об издании в «Роман-газете» и о разрешении переводов на иностранные языки речи больше не было; зато антисоветчики в Мюнхене, добивая автора, его книгу незамедлительно издали…

А что же сам Д., в котором разгоряченная студенческая молодежь готова была увидеть «своего героя и вождя»?[1036] Он, отдадим писателю должное, не каялся, только доказывал безуспешно, что «его не так поняли, что он не то хотел сказать в своей книге, что его „революционность“, короче говоря, преувеличена»[1037]. И, вероятно, намеревался объяснить все это в предполагавшемся выступлении на писательском собрании 31 октября 1958 года, где линчевали Пастернака, но слова ему не дали, так и оставив на долгие годы в положении литературного изгоя[1038].

Даже и невиннейшая «Новогодняя сказка» прорвалась в печать (Новый мир. 1960. № 1) с немалыми трудами[1039]. Так что спрятался Д. в своем домике на Волге и голос подавал лишь изредка: в марте 1966 года подписал «Письмо 13-ти» с протестом против «попыток частичной или косвенной реабилитации Сталина», а в 1976-м двумя развернутыми рецензиями подряд (Литературное обозрение. № 4 и 5) осудил трифоновские «Другую жизнь» и «Дом на набережной» за «безгеройность» и «капитуляцию» перед мещанством.

Просвещенные читатели встретили обе эти статьи с тягостным недоумением, расценив их как позорную «гибель и сдачу» еще одного советского интеллигента. И, как видно теперь, поторопились, ибо все эти десятилетия Д., верный сознанию своей исторической миссии, писал роман об истинных героях, которые ни от каких, даже подлых, средств не откажутся, лишь бы победить силы зла. Этот роман, анонсированный под названием «Неизвестный солдат» в «Новом мире» А. Твардовского еще в начале 1960-х, был отклонен «Новым миром» уже на заре перестройки в 1986-м: «В. Карпов, — как рассказывает Д., — убоявшись отправил рукопись на рецензию в КГБ. „Печатать нельзя!“ — был приговор»[1040]. Тогда как Б. Никольский год спустя его рискнул-таки напечатать в «Неве» (1987. № 1–4), и «Белые одежды» стали одним из бестселлеров и символов идущего в стране обновления.

Поэтому многострадальный роман, отмеченный Государственной премией СССР (1988), только в том же году вышел восемью высокотиражными изданиями, был переведен на иностранные языки, лег в основу телевизионного сериала (1992), а в 2013 году включен в список 100 книг, рекомендованных школьникам России для самостоятельного чтения.

Миссия, которая диктовала Д. оба его романа, была осуществлена сполна, и хотя их собственно художественные достоинства расцениваются сегодня взыскательными экспертами как проблематичные, и «Не хлебом единым», и «Белые одежды» свое неоспоримое место в истории русской литературы все-таки заняли.

По крайней мере, как очень своевременные книги.

Соч.: Между двумя романами. СПб.: Ж-л «Нева», 2000; Не хлебом единым: Роман. М., 2005, 2006, 2011, 2013; Белые одежды: Роман. М., 2003, 2013, 2014, 2019, 2020.

Дымшиц Александр Львович (1910–1975)

Эрудиту и полиглоту, свободно владевшему тремя языками, а по-немецки писавшему и разговаривавшему как на русском, выпускнику знаменитого словесного отделения Института истории искусств (1930) и самому бы пойти по академической стезе. Однако Д. дебютировал родившимися в соавторстве книжками о комсомольском поэте А. Безыменском (1931) и журнале легальных марксистов «Начало» (1932), в газетно-журнальных баталиях 1930-х годов на рожон не лез, был исключительно правоверен и осмотрителен, составил сборники стихов пролетарских поэтов (1935), С. Надсона (1937), И. Сурикова (1939), С. Есенина (1940) для серии «Библиотека поэта» (1932) и даже, увлекшись устным народным творчеством, защитил кандидатскую диссертацию о фольклоре именно пролетарском (1936).

Соответственно и карьера разворачивалась как по маслу, в 30-летнем возрасте приведя Д., только-только вступившего в ВКП(б), на должность заместителя директора по научной части Института русской литературы АН СССР (1940). И вдруг срыв — 18 марта 1941 года на защите докторской диссертации уже о лучшем, талантливейшем Маяковском официальные оппоненты, — как вспоминает Л. Лотман, — искусно подвели к тому, что молодой карьерист был забаллотирован: «Гиппиус охладил пыл докладчика, Гуковский растерзал его как лев, а Б. М. Эйхенбаум доклевал его останки»[1041].

Материалы, опубликованные в наши дни П. Дружининым[1042], картину этого «побоища»[1043] уточняют, но факт остается фактом: искомую степень Д. удастся получить только в 1966 году, да и то «по совокупности трудов». А между этими событиями была война, во время которой Д. служил журналистом и политработником, получив после Победы назначение на пост начальника отдела культуры Советской военной администрации в Германии, то есть, — говорит Е. Эткинд, — «в составе оккупационных войск он был чем-то вроде министра», «исполнял обязанности Геббельса, — точнее, анти-Геббельса»[1044] и эти страницы, — по всем воспоминаниям, — были единственными безоговорочно светлыми во всей биографии Д. Недаром ведь вдова Б. Брехта, актриса Е. Вайгель спросила: «Знаете ли, чем был Дымшиц для каждого из нас? Он — наш спаситель»[1045].

С такими успехами и выше бы расти, но 1949 год, когда его наконец демобилизовали, не лучшее время для еврея, пусть даже и подполковника, кавалера двух орденов Красной Звезды и ордена Отечественной войны 2-й степени. Вернувшись в Ленинград, Д. перебивается на мелких должностях, сочиняет никуда не пошедшую пьесу «По ту сторону Эльбы» (1949), выпускает монографию о датском соцреалисте М. Андерсене-Нексё (1951). Пишет, словом, все, что готовы печатать, и пишет так, как требуется, — например, за два месяца до XX съезда КПСС откликается прочувствованной статьей «Великий продолжатель дела Ленина» к 76-летию со дня рождения Сталина (Звезда. 1955. № 12).

К первым ролям его и дальше почти никогда не подпустят, зато до конца дней охотно будут назначать заместителем при литературных вельможах, вводить в партбюро, в самые разные редколлегии и редсоветы. И всюду «с ласковым, когда надо, взглядом, обходительный» Д., — как заметит работавший под его началом М. Лобанов, — станет вносить «ноту партийной непреклонности с тактическими комбинациями»[1046]: затормозит «гнусный», — по его определению, — булгаковский «Бег» на пути к сцене и печати, с трибуны писательского пленума веско скажет, что М. Цветаева — «явление крошечное» и что Б. Пастернака «неверно возносить перед лицом молодежи, для части которой он становится знаменем эстетства и жречества в литературе»[1047].

Да вот еще. После успеха альманаха «Литературная Москва» питерцы в 1957 году тоже решили выпустить кооперативный сборник «Литературная трибуна». И все шло более или менее гладко, пока Д., раскритиковав на одном из заседаний «опасные» сочинения Д. Дара, М. Дудина, В. Голявкина, не отнесся с особым негодованием к намерению включить в сборник девять стихотворений О. Мандельштама:

Тут уж я совсем не понимаю, как можно в юбилейном году печатать Мандельштама? Какой тут критерий? Что может последовать за опубликованием стихов? Нездоровый интерес, ненужные разговорчики. С моей точки зрения, <…> опубликование стихов Мандельштама именно к этим датам — по меньшей мере, большая необдуманность, если не сказать большего — грубейшая безответственность[1048].

Сборник, понятное дело, не вышел, как не вышло и многое из того, на что падал проницательный взгляд Д. — в докладах, в статьях, в закрытых обзорах и рецензиях для ЦК, в частных письмах, которые он во множестве рассылал либо по инстанциям, либо влиятельным писательским чиновникам. Перечень тех, кто пострадал от бдительности Д., огромен (тут и М. Бахтин, и В. Некрасов, и Б. Слуцкий, иные многие), а вопрос о том, насколько он был искренен, лучше оставить открытым. Вот он сначала публично похвалил роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», а едва начальство выразило неудовольствие, напечатал об этом романе разносную статью «Правда жизни и краски художника» (Ленинградская правда. 19 декабря 1956 года). Е. Эткинд, с ним тогда еще друживший, изумился, а Д…

Поглядите на те два фонаря, — сказал он, показывая в окно. — На одном из них будете висеть вы, на другом я — если мы будем раскачивать стихию. Дудинцев этого не понимает, ему хочется вызвать бурю. А те, кто хвалит его роман, дураки и самоубийцы. Только твердая власть может защитить нас от ярости народных масс[1049].

Восхищаться такой позицией не стоит, хотя понять и даже найти в ней что-то «веховское», наверное, можно. Но зачем, спрашивается, посмотрев парадные кинофильмы «Н. С. Хрущев» и «Н. С. Хрущев в Америке», Александр Львович и в личный дневник (!) 20 ноября 1959 года заносил восторженные слова: «Великолепно. Человек ленинской силы, воплощение коммунистической России», а на следующий день умножил их в письме к собственной жене: «Волнительно и прекрасно. Когда настоящий, сильный и великий русский человек имеет душу большевика, ленинца, тогда и возможно такое, что делал, делает и — даст бог — будет делать этот человек. Ух и молодчина!»?[1050]

Остается предположить, что многолетняя привычка колебаться с линией партии и одобрять только то, что предписано начальством, стала у Д. второй натурой. Поэтому и самое свое знаменитое сочинение — вступительную статью к однотомнику О. Мандельштама в Большой серии «Библиотека поэта» (1973) — Д. написал так, чтобы стихи властям показались «проходимыми», а логика и стилистика собственного разбора ни в чем не отступала от партийных прописей[1051].

Жизнь, конечно, многоцветна, случались в ней и добрые дела, так что Е. Кацева резонно напоминает, «сколько хороших книг вышло с помощью „внутренних“ рецензий, которые он писал на рукописи, посылавшиеся ему из издательств в уверенной, но обманутой надежде, что он их „зарежет“»[1052]. А, в свою очередь, Ю. Томашевский и вовсе говорит, что «этот литературный генерал, в буквальном смысле слова являвшийся пугалом для либерально настроенной интеллигенции, для возвращения имени Зощенко сделал гораздо больше, чем было возможно на темном рубеже 60–70-х годов»[1053].

Всё так, однако память литературы избирательна, и в ней прежде всего сохранились злополучная статья об О. Мандельштаме и экспертиза, которую Д. по заказу КГБ провел для суда над «антисоветскими клеветниками»[1054] А. Синявским и Ю. Даниэлем.

Соч.: Избр. работы: В 2 т. М.: Худож. лит., 1983.

Лит.: Эткинд Е. Вверх по лестнице, ведущей вниз // Эткинд Е. Записки незаговорщика. СПб.: Академический проект, 2001; Дружинин П. Одна абсолютно обглоданная кость: История защиты А. Л. Дымшицем докторской диссертации // Новое лит. обозрение. 2012. № 3 (115); Огрызко В. «Держусь на одной идеологии»: Драматическая судьба советского критика Александра Дымшица как отражение литературных борений самого кровавого века. М.: Лит. Россия, 2017.

Дьяков Борис Александрович (1902–1992)

Внешне биография Д. выглядит вполне благопристойно: в 1920-е годы он поработал клерком в губернских учреждениях Воронежа, в начале 1930-х занялся журналистикой и — неисповедимы пути человеческие — попал под опеку и в окружение тогдашнего первого секретаря обкома И. М. Варейкиса, чтобы в ближайшие годы так за ним и следовать: Варейкиса переводят в Сталинград — и Д. туда же (1935–1937), Варейкиса бросают руководить Дальневосточным краем[1055] — и Д. перебирается в Хабаровск (1937–1938).

Однако же, пометим для памяти, когда всесильного, казалось бы, Варейкиса в октябре 1937 года арестовывают как активного участника контрреволюционного правотроцкистского заговора, Д. за ним в распыл уже не следует. Напротив, благополучно возвращается в газету «Сталинградская правда», пишет пьесы «Любовь и ненависть» и, совместно с М. Пенкиным, «Мужество» (про оборону Царицына, которой, как все знают, руководил лично Сталин), а когда линия фронта опасно приближается к городу на Волге, сопровождает эшелон с эвакуированными в Пермь, потом какое-то время работает в газете «Уральская кочегарка» и наконец, в разгар войны, получает назначение в Москву — редактором в издательстве «Молодая гвардия».

Ведет он себя, как и подобает советскому патриоту, то есть пишет, опережая А. Фадеева, книгу «Герои Краснодона» (М., 1944), редактирует роман некогда знаменитого писателя-инвалида Н. Бирюкова «Чайка» о некогда знаменитой комсомолке-партизанке Лизе Чайкиной. И, надо полагать, эти заслуги были приняты во внимание, раз Д. сначала направляют в Ленинград руководить местным отделением «Молодой гвардии», а весной 1946 года отзывают в Москву на ответственную работу в ЦК ВЛКСМ, которую сменяет номенклатурная должность главного редактора художественных фильмов в министерстве кинематографии СССР.

Жизнь, словом, удалась, как вдруг… В ноябре 1949 года тень Варейкиса, давно расстрелянного в Коммунарке, нагоняет Д., и все идет, словно по прописям: Лубянка, Сухановка, Бутырка — и 10 лет лагерей по приговору ОСО при МГБ СССР. Озерлаг под Тайшетом — это отнюдь не рай земной, даже если учесть, что начальство было к Д. милостиво, и большую часть времени он провел статистиком медицинской канцелярии и библиотекарем культурно-воспитательной части, а повредив на выкорчевке пней пальцы руки, работал в каптерке и бухгалтерии.

Освободился и был реабилитирован Д. не то чтобы одним из первых, но все-таки без проволочек — 14 июня 1954 года. Вернулся в Москву, восстановился в партии, стал работать — редактором в издательстве «Советский писатель», заведующим редакцией художественной литературы в издательстве «Советская Россия». И в этой роли впервые публично засветился — 30 октября 1958 года явившись в редакцию ялтинской «Курортной газеты», чтобы — вместе с В. Шкловским, И. Сельвинским и заместителем главного редактора журнала «Москва» Б. Евгеньевым — выразить, как сказано в газетном отчете, «гневное возмущение предательским поведением Б. Пастернака, опубликовавшего в буржуазных странах свое художественно убогое, злобное, исполненное ненависти к социализму антисоветское произведение „Доктор Живаго“».

Когда пятью годами позже в журналах «Звезда» (1963. № 3) и «Октябрь» (1964. № 7) была напечатана «Повесть о пережитом», никто об этом эпизоде Д. не напомнил. Зря, наверное. Хотя подлинное объяснение причин того, почему воспоминания об Озерлаге вышли, — процитируем редакционное предисловие, — повестью «о настоящих советских людях, об истинных коммунистах», которые и в лагере «были верны своим партийным идеалам», — конечно, не в том или ином досадном инциденте, а в главной тайне Д.

Она открылась только тогда, когда вслед за «огоньковской» публикацией «Хамелеон меняет окраску» (1988. № 20)[1056] Виталию Шенталинскому удалось в архиве прочесть следственное дело Д. вместе с его многостраничными письмами-исповедями своим хозяевам — Госбезопасности и ЦК ВКП(б). И стало ясно, что Д. — доносчик по призванию и вдохновению, еще в Воронеже доброхотно разоблачивший вредительскую деятельность десятков людей, а в 1936 году официально завербованный в агентурную сеть Управления госбезопасности Сталинградской области под псевдонимом Дятел «для разработки контрреволюционных учетников», и «вскоре все эти лица были арестованы как участники правотроцкистской организации…»[1057].

А дальше, и очень подробно, имена, фамилии, судьбы — вот уж точно: никто из жертв нашим героем не забыт, и ничто им не забыто.

Так на свободе, но так же, когда Дятел общей не ушел судьбы, и в заточении.

В октябре 1950 г. в Озерлаге, на лагерном пункте 02, — пишет Д. очередному гражданину начальнику, — я выдал Органам письменное обязательство содействовать им в разоблачении лиц, ведущих антисоветскую агитацию. Это содействие я оказываю искренне, честно и нахожу в этом моральное удовлетворение, осознание, что я здесь, в необычных условиях, приношу известную пользу общему делу борьбы с врагами СССР[1058].

Это действительно многое объясняет — и в биографии Д., и в «Повести о пережитом», и в вопле, обращенном к тем, от кого зависит его будущее:

Ведь вся моя сознательная жизнь, вся моя работа должны убедить Вас в том, что я заслуживаю политического доверия…

Не допустите, чтобы зря была загублена моя жизнь, мои творческие способности. Я могу, я хочу, я должен принести еще большую пользу…

Окажите мне политическое доверие, и я всесторонне оправдаю его…

Спасите мою жизнь!..[1059]

Ее спасли, и Д. мирно, не боясь возмездия, дожил свой век, уже после ухода на пенсию в 1970 году изредка выпуская книжки с выразительными названиями «Символ веры» (1977), «Свет жизни» (1978), «Мужество любви» (1982), «Потомки Прометея» (1985) и охотно, — как вспоминают, — выступая перед молодежью с рассказами о том, что он, даже находясь в лагере, наряду с негодяями встречал людей, не потерявших веру в силу ленинской правды, в конечное торжество социальной справедливости.

Благодаря Солженицыну он, собственно, в последний раз и прославился, когда 20 февраля 1974 года внес свою лепту в напечатанную «Литературной газетой» подборку откликов «Конец литературного власовца»: мол, «в лаконичных, высокого достоинства строках Указа о выдворении Солженицына за пределы страны Ленина — сила советского закона».

Соч.: Пережитое. М.: Сов. Россия, 1987; Человек без имени: Повести. М.: Авторская книга, 2014.

Лит.: Хамелеон меняет окраску // Огонек. 1988. № 20; Косинский И. Борис Дьяков, стукач // Новое русское слово. 1988. 10 июня; Шенталинский В. Рабы свободы. М.: Парус, 1995. С. 215–218.

Е

Евтушенко Евгений Александрович (1932–2017)

Символ Оттепели, Е. стал известен еще до ее начала. «2 июня 1949 года в газете „Советский спорт“, — как он вспоминает, — напечатали мой первый стишочек»[1060]. И жизнь понеслась стремительно: лавина стихов обо всем на свете в московских газетах, а мглистый для всех 1952-й и вовсе становится для Е. звездным — в апреле у него выходит «ходульно-романтическая»[1061], — по собственной оценке, — но замеченная первая книга «Разведчики грядущего», в сентябре его без школьного аттестата зрелости принимают в Литературный институт и в том же году кандидатом в члены Союза писателей.

Это еще не слава, но уж точно ее предвестие, так что Е. торопится, ловит воздух времени и — навязывает этому времени себя. Или, может быть, свой образ: «Я разный — я натруженный и праздный. / Я целе- и нецелесообразный. / Я весь несовместимый, неудобный, / Застенчивый и наглый, злой и добрый. / Я так люблю, чтоб все перемежалось! / И столько всякого во мне перемешалось» …

И неустоявшемуся времени этот протеистически переменчивый образ приходится удивительно впору. Е. мирволит начальство, 1 мая 1953 года со стихами о любви выпуская молодого поэта на первую полосу «Литературной газеты», а 6 ноября 1954 года на сцену Большого театра как участника торжественного концерта во славу Великого Октября. 25 мая 1955 года Е. переводят из кандидатов в члены Союза писателей, дают слово на писательских пленумах и собраниях и в декабре того же года приглашают (вместе с таким же удачником Ю. Трифоновым) в редколлегию журнала «Физкультура и спорт». Что же до публикаций, то они заполняют страницы едва ли не всех столичных журналов, а книги — «Третий снег» (1955), «Шоссе энтузиастов» (1956), «Обещание» (1957), «Лук и лира» (Тбилиси, 1959), «Яблоко» (1960), «Взмах руки» (1962)[1062] — выходят все чаще и все более завидными тиражами.

И все идет к славе — от недолгого (1955–1958) брака с необыкновенной Б. Ахмадулиной и исключения по политическим будто бы причинам из Литературного института[1063] до сначала пристрелочных, а вскоре ожесточенных нападок рептильной критики и румяных комсомольских вождей, что только подогревает ажиотаж в читательской среде, и близок тот день, когда после публичных выступлений, — по словам Л. Брик, — Е. будут в буквальном смысле «уносить на руках»[1064].

Он уже рвется за границу. На первых порах его не выпускают, и на одном из писательских заседаний в феврале 1958 года коммунист В. Солоухин даже заявил: «Нет уж, Евгений Александрович, вы сначала овладейте основами марксизма-ленинизма, а уж потом проситесь за границу»[1065]. Но у верхнего начальства свои виды, и летом 1960 года Е. первым в своем поколении становится «выездным»: за Болгарией и Румынией последовали Франция, Испания, Дания, Англия, США, Того, Либерия, Гана, Англия, Куба, далее везде[1066].

Это Оттепель — гибридное, как сейчас бы сказали, время, когда били, но не всегда убивали, могли даже приласкать, и левая рука будто не ведала, что делает правая. Гибридно вел себя и Е. — писал дерзости, тут же погашал их стихотворениями под названиями типа «Партия нас к победам ведет» и «Считайте меня коммунистом!», чтобы и в них взбесить ортодоксов своими дерзостями[1067].

Евтушенко — это человек, который всю жизнь стремился сидеть своей не самой выдающейся седалищной частью не на двух, не на трех и даже не на четырех, а — на всех стульях, какие только есть в поле его зрения, если до них можно было дотянуться его длинными руками, —

язвительно заметил В. Войнович[1068].

Наверное, это так. Так что недоброжелатели до сих пор поминают Е. его недолгие славословия Сталину и долгие Ленину, охотно поддерживают никак не подтвержденные слухи о его сотрудничестве с «органами». Тогда как тысячи и тысячи, что собирались в Политехническом и Лужниках, переписывали евтушенковские строки в ученические тетради и дембельские альбомы, в его ломавшемся голосе слышали ломавшееся время и готовы были встать на его защиту.

Завалили, например, редакции письмами, когда публикация стихотворения «Бабий Яр» на последней полосе «Литературной газеты» (19 сентября 1961 года) вызвала оглушительный скандал. Или, вот еще, в январе 1966 года самые отчаянные поклонники попытались устроить демонстрацию протеста против ссылки поэта в армию на Кавказ[1069]. Стоит, кстати, упомянуть, что на самом деле отправленный в Тбилиси на военную переподготовку Е., — по его же рассказам, — не столько мучился неволей, сколько устраивал вечера поэзии и раздавал автографы, а «однажды в редакцию позвонили из штаба Закавказского военного округа: „Командующий округом генерал армии Стученко интересуется, не может ли рядовой Евтушенко прийти к нему сегодня вечером на день рождения?“»[1070]

Что ж, расхождение между правдой факта и мифом — дело для России обычное. А в 1960-е годы Е. — фигура уже мифологическая и этим мифом надежно защищенная. «Бабий Яр», — напоминают В. Вайль и А. Генис, —

был моментально переведен на все языки мира. Крупнейшие газеты мира дали сообщение о «Бабьем Яре» на первых страницах — «Нью-Йорк таймс», «Монд», «Таймс»… Западный мир, в котором отношение к евреям стало пробным камнем цивилизации, пришел в восторг. Буквально в один день Евтушенко стал всемирной знаменитостью[1071].

И уже не только он ищет лестного знакомства с суперзвездами западного мира, но и с ним готовы дружить короли и принцессы, президенты, великие ученые, художники и поэты.

Что же до нашей страны, то здесь Е. знает уже каждый — от слесарей из жэка до членов Президиума ЦК. Хрущев восторгается песней «Хотят ли русские войны», лично отдает распоряжение печатать «Наследников Сталина» в «Правде» (21 октября 1962 года) — и Хрущев же кроет Е. почем зря на очередной исторической встрече с творческой интеллигенцией (7–8 марта 1963 года), а охолонув, лично, — по словам Е., — приглашает его на новогодний банкет в Кремле[1072].

Таска чередуется с лаской, и в этом смысле положение Е. было исключительным. И соответственно ему Е. вел себя по-прежнему гибридно — красную черту не переступал и, скажем, опасных коллективных писем протеста не подписывал, открытого вызова властям не бросал, зато в стихах, в частных разговорах, в публичных выступлениях за границей давал себе полную волю.

И так вышло, что он открыл Оттепель стихами, и он же подвел под ней черту — стихотворением «Танки идут по Праге, / Танки идут по правде».

О том, что было дальше, не здесь. Да и здесь рассказано далеко не все, что стоило бы внимания. Ничего не поделаешь. Как сказал И. Фаликов, автор 700-страничной биографии Е., «изложение этой запредельной жизни во всех подробностях невозможно. Будем довольствоваться главным или существенным. С учетом того, что иные мелочи важнее чего-то глобального и без них не обойтись»[1073].

Соч.: Первое собр. соч.: В 8 т. + т. 9, доп. М.: АСТ, 1997–2008–2012; Поэт в России — больше, чем поэт: Десять веков русской поэзии: Антология в 5 т. М.: Русский мир, 2013–2017; Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015.

Лит.: Сидоров Е. Евгений Евтушенко: Личность и творчество. М.: Худож. лит., 1987, 1995; Фаликов И. Евтушенко: Love story. М.: Молодая гвардия, 2014 («Биография продолжается…»); Комин В., Прищепа В. По ступеням лет: Хроника жизни и творчества Е. А. Евтушенко: В 4 кн. Иркутск, 2015–2018: Волков С. (при участии А. Нельсон). Диалоги с Евгением Евтушенко. М.: АСТ, 2018.

Еремин Дмитрий Иванович (1904–1993)

Выпускник Московского университета Е. начинал как филолог, в 1926–1940 годах преподававший в вузах Краснодара, Воронежа и Москвы, но его научные труды никому не запомнились.

В 1940 году Е., как тогда выражались, бросили на кинематограф, и он, несколько лет поруководив советскими сценаристами, в 1949–1951-м даже возглавлял журнал «Искусство кино», но и тут тоже ничем особым не отличился.

С 1927 года Е. печатался как прозаик, изредка как поэт, стал членом ССП СССР в 1935-м, выпустил десятки книг, но, хотя один из его пропагандистских романов — «Гроза над Римом» — был отмечен Сталинской премией 3-й степени (1952), в истории литературы так и остался в роли «неизвестного писателя» или, в лучшем случае, одного из неразличимо многих; правда, почти всегда при должности: в течение пяти лет был членом редколлегии журнала «Октябрь», два года — секретарем парткома Союза писателей СССР, пять лет — главным редактором журнала «Советская литература (на иностранных языках)».

Памятно другое — почему-то именно Е. как минимум дважды первым выпускали на поле, заминированное — реальными или кажущимися — идеологическими противниками.

Первый раз это случилось, когда власть, напуганная тем, что контрреволюционный мятеж в Венгрии начался с брожения в писательской среде, и у нас нашла свой «кружок Петефи». Им оказался вышедший в 1956 году двумя выпусками кооперативный альманах «Литературная Москва», и Е. было поручено двухподвальной статьей в «Литературной газете» (3 марта 1957) грохнуть по «недугу уныния» и «тенденции нигилизма, одностороннего критицизма в оценках и в отношении ко многим коренным явлениям и закономерностям нашей жизни».

Означенный «нигилизм», от которого рукой подать и до прямой антисоветчины, был обнаружен в стихах М. Цветаевой, Н. Заболоцкого, С. Кирсанова, в рассказе Ю. Нагибина и статье А. Крона, но в особенности в «Рычагах» А. Яшина, и в голосе критика звучал такой прокурорский металл, что Вс. Иванов тут же в знак протеста заявил о выходе из редколлегии кочетовской «Литературной газеты»[1074], а К. Паустовский 14 марта в письме Э. Казакевичу отозвался и вовсе уничижительно: «Читал ублюдочную статью Е. Ну их всех к чертовой матери! Надо делать свое дело»[1075].

Делать дело было, впрочем, уже поздно. С писательским фрондерством покончили надолго, подготовленный к печати третий выпуск «Литературной Москвы» в свет так никогда и не вышел, а В. Дудинцева, чей роман «Не хлебом единым» тот же Е. приплюсовал к злокозненному альманаху, на десятилетия выбросили из литературы. Так что, признаем, с ответственным заданием этот, как сказали бы Н. Грибачев и Н. Хрущев, «автоматчик партии» справился вполне успешно.

Чтобы, спустя почти десятилетие, вновь выйти в публичное пространство, статьей «Перевертыши» в «Известиях» (13 января 1966) открыв широкомасштабную травлю уже арестованных и ждущих суда А. Синявского и Ю. Даниэля. И статья эта по своему палаческому тону была такова, что, — как записала в дневник Р. Орлова, — «даже те, кому по тем или иным причинам были неприятны Синявский и Даниэль, после статей Еремина превратились в их защитников»[1076], и даже А. Твардовский в «Рабочих тетрадях» окрестил Е. «дураком и мерзавцем»[1077].

Больше таких ответственных заданий в жизни Е. уже не было. Хотя и прожил он еще более четверти века, и книг наиздавал уйму, и даже собрания сочинений на старости лет сподобился.

Но кто, спрашивается, эти книги читал и кто теперь их помнит?

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1984–1986.

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965)

Хуже репутации, чем у Е., не было, пожалуй, ни у кого в советской литературе. В. Маяковский внес его имя в свою предсмертную записку — мол, «надо бы доругаться». А. Фадеев публично сравнил со скорпионом, который кусает даже тех, кто хочет его спасти. А «студенты Лит. института, — как вспоминают, — написали на заборе его дачи, где красовалась надпись: „Осторожно, здесь злая собака“, между словами „злая“ и „собака“ — еще слово — „беспринципная“, „злая и беспринципная“»[1078].

Такую славу — «прохвост»[1079] и «грязный кондотьери»[1080] (Ю. Оксман), «гнусный, подлый человек»[1081], «один из самых дурных людей, которых я встречал где бы то ни было» (В. Астафьев)[1082], «среди преступников, которые десятилетиями отравляли духовную жизнь страны, он по праву занимает одно из первых мест» (В. Каверин)[1083], — можно было заслужить только смолоду. И он действительно из молодых да ранних. Уже в 16-летнем возрасте Е. (вместе с Л. Авербахом) редактировал газету «Юношеская правда», в двадцать два года стал ответственным редактором журнала «Молодая гвардия», в двадцать четыре — одним из секретарей РАППа, в двадцать восемь — главным редактором респектабельной «Красной нови». «В общем, — говорит З. Паперный, — всходил как на дрожжах, вгоняя других в дрожь»[1084].

И писал Е. с самого начала очень лихо, конечно. За дебютной книгой «Против мещанства и упадочничества» (1927) последовала еще одна, на этот раз «Против меньшевизма в литературной критике» (1931). И статьи, почти все, тоже у него были непременно против — против Н. Заболоцкого, Б. Пильняка, В. Шкловского, М. Булгакова, В. Гроссмана, А. Твардовского, Б. Пастернака. С особым же остервенением — и не по команде, вот что важно, а по собственной инициативе[1085] — Е. кидался почему-то на А. Платонова[1086].

Ну да, в 1920–1940-е годы таких удальцов хватало. Но мало кто так твердо руководствовался правилом: «В полемике нельзя прикладывать оппонента наполовину — надо бить так, чтобы он уже не поднялся»[1087]. И мало кто из столь же неистовых ревнителей — его друзей-соперников по РАППу — уцелел в жерновах Большого террора. Тогда как Е. судьба миловала: лишившись 5 августа 1938 года руководящего поста в «Красной нови»[1088], он спланировал в ИМЛИ, где защитил кандидатскую диссертацию о М. Горьком и написал монографию об А. Малышкине (1940), годы войны провел во Всесоюзном радиокомитете на не очень видной, но все же номенклатурной должности главного редактора литературного вещания. С тем чтобы в 1946-м, когда политика партии по отношению к писателям вновь стала репрессивной, возглавить уже и «Литературную газету».

И эта непотопляемость вызывала понятные вопросы. «Почти откровенно в те годы работал в органах Ермилов. Все это знали», — говорит в своем дневнике А. Гладков[1089], и другие мемуаристы тоже вспоминают, как они, едва завидев Е., переводили разговор исключительно на безопасные темы. Был ли он действительно (в точном смысле этого слова) сексотом ОГПУ — НКВД — МГБ, пока не доказано. Но известно, что прямыми политическими обвинениями и призывами к расправе над литераторами пестрят не только статьи Е., но и вынутые сейчас из архивов его, — как он изящно выражался, — «документики»[1090], то есть приватные письма в директивные органы, лично товарищам Сталину и Жданову. И известно, что, например, студент Литинститута А. Белинков восемь лет лагерей за роман «Черновик чувств» получил в 1944 году на основании экспертизы, по заданию следствия проведенной именно Е.[1091]

Оказавшись главным редактором «Литературной газеты» в самые позорные ее годы, Е., похоже, почувствовал себя бесконтрольным распорядителем писательских судеб и… не по чину, должно быть, зарвался, вступив в конфликт с А. Фадеевым, К. Симоновым, Ф. Панферовым, едва ли не всеми другими тогдашними литературными генералами. Схватка была проиграна, из газеты в 1950 году Е. убрали, так что он, в том же, впрочем, году получив Сталинскую премию второй степени за книгу о Чехове, теперь, и уже до конца жизни, вынужден был сосредоточиться на академической работе в Институте мировой литературы.

Из действующего резерва, однако, не выпал: в декабре 1954 года Е. намеревались назначить главным редактором планировавшегося к изданию журнала «Вопросы теории и истории литературы»[1092], а в 1963-м даже сменить им А. Твардовского в «Новом мире»[1093]. И с этими обязанностями он наверняка бы справился. Пороха в пороховницах еще хватало, и, во всяком случае, ему в 1962 году было поручено открыть массированную кампанию против И. Эренбурга[1094].

Но, видимо, прав А. Макаров, и действительно «минула пора таких вот направителей духовной жизни…»[1095]. Так что в течение последних 15 лет Е., оставаясь сановником и в литературоведении, писал по преимуществу установочные доклады, статьи и книги о Пушкине, Гоголе, Толстом, Достоевском, Чехове — вполне, как принято считать, пустые, но важные, так как по ним современники могли судить, кому из классиков и за что положено теперь быть живым и хвалимым. Один лишь пример: громыхнув в 1948 году брошюрой «Против реакционных идей в творчестве Достоевского», не кто иной, а именно Е. в 1956 году начал канонизацию автора «Идиота»: и с докладом о нем на юбилейном торжественном вечере в Колонном зале выступил, и монографию издал, и первое после 1930-х годов собрание сочинений классика предварил своей вступительной статьей.

А умер тихо, даже не удостоившись положенного ему по рангу и по заслугам некролога в «Правде». И, — рассказывает Б. Сарнов, —

на гражданскую панихиду в Малом зале ЦДЛ проводить «дорогого покойника» не пришел никто. <…> Ситуация была до такой степени необычная, что литфондовское и клубное начальство растерялось. Резонно предполагая, что лицам, провалившим важное общественное мероприятие, придется за это отвечать (пойди потом доказывай, что ты не верблюд), кто-то из них в панике позвонил в ЦК. И последовало мудрое решение. Не просто решение, а — приказ: в добровольно-принудительном порядке согнать в Малый зал всех служащих ЦДЛ: официантов, уборщиц, секретарш, счетоводов, библиотекарей… Явилось, конечно, и все клубное начальство. Строго поглядывая на подчиненных, они нагнетали гражданскую скорбь, а те послушно шмыгали носами. Некоторые, говорят, даже плакали…[1096]

Уточним все-таки ссылкой на дневниковое свидетельство А. Гладкова: «А на торжественную панихиду по Ермилову пришло всего два десятка человек»[1097]. Но велика ли разница? Тем более что, возможно, принужденные к скорби служащие ЦДЛ как раз и составили эти самые два десятка…

Соч.: Избр. работы: В 3 т. М.: Гослитиздат, 1955–1956.

Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (1924–2016)

По паспорту он вплоть до эмиграции числился только Вольпиным, хотя все окружающие да и власти предержащие, разумеется, знали, что перед ними внебрачный сын знаменитого поэта. Не забывал об этом и сам Е.-В., еще в студенческие годы по совету, — как он рассказывает, — академика П. Александрова взявший двойную фамилию своим псевдонимом[1098].

По возрасту Е.-В. должны были, конечно, отправить на фронт, однако после поступления на мехмат МГУ в 1941 году врачи в учетную карточку поставили диагноз «шизофрения», и его мать Н. Вольпин позднее вспоминала, что «женщина-психиатр ее вызвала и сказала, что „у него, конечно, диагноза такого нет, у него есть черты шизоидной личности, но он не болен. Но в армии он мгновенно погибнет“»[1099].

Так что Е.-В., став «белобилетником», успешно закончил университет, затем аспирантуру НИИ математики и механики при МГУ, защитил диссертацию по топологии и был распределен в Черновцы, где диагноз, собственно, и догнал его впервые. Арестованный 21 июля 1949 года[1100], по распространенной версии, за крамольные стихи или, по рассказу Н. Коржавина, за слишком вольные разговоры с иностранцами[1101], Е.-В., пройдя судебно-психиатрическую экспертизу, был признан невменяемым и помещен на принудительное лечение в Ленинградскую тюремную психиатрическую больницу. А уже оттуда в сентябре 1950-го как «социально опасный элемент» сроком на 5 лет выслан в Караганду.

Так и началась его биография по всем статьям «полукровки»: полурусский-полуеврей, полупоэт-полуматематик, то ли графоман, то ли гений, то ли в самом деле человек с серьезными ментальными нарушениями, то ли одна из первых в стране жертв карательной психиатрии. Во всяком случае, В. Буковский, отмечая комическую чудаковатость своего товарища, говорит, что Е.-В. если чем и страдал, то только «патологической правдивостью»[1102]; сошлемся еще на мнение В. Вольпиной, прожившей с ним десять лет (1962–1972): «в 16 лет Алик дал зарок — никогда и ни при каких обстоятельствах не врать, даже по мелочам»[1103], — и правилу этому никогда не изменял.

Хоть на воле, где Е.-В., амнистированный в декабре 1953 года, то перебивался случайными заработками, то был внештатником в ВИНИТИ, хоть в тюрьмах и психушках, куда он попадал раз за разом. И вел себя, действительно, всегда с вызывающей, едва ли не скандальной открытостью — что называется, нарывался. Скажем, в 1961 году — второй такой пример после Б. Пастернака — выпустил в Нью-Йорке свой сборник стихов «Весенний лист» с присовокуплением «Свободного философского трактата». В 1963-м — этот случай в советской истории вообще единственный — прямо из тюремной лечебницы подал в советский суд иск против журналиста И. Шатуновского, оклеветавшего его в «огоньковской» статье[1104]. Или в 1968 году, наконец, когда направил в инстанции заявление с требованием официально предоставить в Москве место для проведения антисталинской демонстрации 5 марта.

Власти его, естественно, ненавидели и его инициатив боялись. А он не боялся никого и ненависти к своим мучителям не испытывал. Только презрение: «Да кто они такие, чтобы сделать мою жизнь катастрофой! Катастрофой я считал, может быть, сам факт моего рождения в России. Не там я родился — это да»[1105].

Но раз уж угораздило с душою и с талантом родиться именно здесь и раз уж, — как еще в Караганде Е.-В. сформулировал свое кредо, — «вся жизнь для меня есть игра, в которой не может быть более высокой цели, как дать мат хорошему игроку»[1106], то и от противников следует требовать соблюдения правил, то есть законов, которые они же сами установили, и прав, которые они обязаны признавать.

На первых порах этот постулированный Е.-В. «примат логики, грамматики»[1107] над повседневной советской практикой казался его сочувственникам наивностью, если не вовсе глупостью, и не одного В. Буковского поражало, «с какой серьезностью он рассуждал о правах в этом государстве узаконенного произвола»[1108]. Однако же…

«Уважайте Конституцию!» — вот лозунг, под которым 5 декабря 1965 года Е.-В. вывел своих единомышленников на первый в послевоенном СССР «митинг гласности». «Учите Уголовный и Уголовно-процессуальный кодекс» — вот императив написанной им весной 1969 года «Памятки для тех, кому предстоят допросы», где было впервые предложено «правовую защиту осуществлять как правовое нападение»[1109].

Так что, — продолжим цитировать В. Буковского, — «<…> таким вот нелепым образом, со смешного Алика Вольпина с кодексом в руках, словно волшебной палочкой растворившего двери суда, начинается наше гражданско-правовое движение, движение за права человека в Советском Союзе»[1110].

Сражение с режимом, как мы знаем, оказалось все-таки боем без правил, и самому Е.-В. в 1972 году настоятельно порекомендовали покинуть страну.

Конечно, он и раньше об этом думал, даже после смерти Сталина записался в документах евреем — не без надежды: «так, может, можно будет в Израиль»[1111]. О том, что эмиграция была его «идеей фикс» еще в пору карагандинской ссылки, вспоминает и Н. Коржавин, рассказывая, что потом, когда «некий мифический троюродный брат прислал приглашение из Израиля», Е.-В.

при оформлении отъезда на анкетный вопрос: «По какой причине вы решили выехать в Государство Израиль?» откровенно ответил: «В связи с представившейся возможностью выехать из Советского Союза». На возражение, что так писать нельзя, твердо заявил: «Нет, врать я не буду». «Но я не могу принять у вас такой анкеты», — взмолилась инструкторша ОВИРа. «А раз так, я не еду», — безжалостно стоял на своем Алик. Это было немыслимо, но начальство к тому времени жаждало его отъезда еще больше, чем он сам, и смирилось: дескать, отвечай как хочешь, только изыди поскорее!..[1112]

Ему, как он утверждал, было все равно — Израиль это будет или Гвинея, но осел он в Штатах: сначала в университете Буффало, потом почетным профессором и вроде бы даже библиотекарем в Бостоне. И большого успеха за границей не достиг: ни со своими стихами, ни с придуманной им философией ультраинтуиционизма, ни с математическими идеями, как говорят специалисты, завиральными. «На мои лекции никто не хотел ходить, — сказано в одном из его интервью, однако же безо всякого уныния. — Мне популярность не нужна, я работаю для следующего поколения, а не для этого, так что мне это все равно».

После перестройки Е.-В. не раз приезжал в Россию, а дни свои в возрасте уже за девяносто закончил в бостонском доме престарелых. Всеми, кроме ближайших друзей, забытый? Ну да, конечно, и мало кто будет перечитывать его книги, но нет сомнения, что и эта судьба, и написанная как бы между делом за пару дней «Памятка для тех, кому предстоят допросы» навсегда останутся в истории русского правозащитного движения.

Соч.: Философия. Логика. Поэзия. Защита прав человека: Избранное. М.: РГГУ, 1999.

Ефремов Иван Антонович (1908–1972)

Научная биография Е. безупречна: Ленинградский университет он, правда, не закончил (1924–1926), однако уже с ноября 1925 года стал сотрудником Академии наук СССР, принимал участие в десятках геологических и палеонтологических экспедиций, совершил немало впечатляющих открытий, экстерном сдал выпускные экзамены в Ленинградском горном институте и одновременно получил степень кандидата биологических наук без защиты диссертации (1937), в 1941-м стал доктором наук, в 1943-м профессором палеонтологии, и его академические заслуги отмечены орденами «Знак Почета» (1945), Трудового Красного Знамени (1953), Сталинской премией 2-й степени (1952).

Литературой при таких успехах можно было бы и не заниматься. Тем не менее, еще в ранней молодости опробовав свои силы сочинением романа об Атлантиде, в годы войны Е. вновь берется за перо и вслед за дебютной публикацией «Встреча над Трускаророй» (Краснофлотец. 1944. № 2) печатает «Рассказы о необыкновенном» в журналах «Новый мир» и «Техника — молодежи», выпускает сборники рассказов «Пять румбов» (1944), «Семь румбов» (1945).

Их собственно художественные достоинства пока еще не велики, но оцененный А. Толстым «изящный холодный стиль» и сюжетная изобретательность, изумляющая в сравнении с литературным потоком того времени, были таковы, что Е. без заявления и полагающихся рекомендаций принимают в Союз писателей (1945), и от чисто приключенческого жанра он переходит к фантастике (повесть «Звездные корабли» — «Знание — сила», 1947 год) и к историко-приключенческой тематике (повести «На краю Ойкумены» в 1949 году и «Путешествие Баурджеда» в 1953-м).

Коллеги-палеонтологи встретили это увлечение беллетристикой безо всякого энтузиазма и на заседании партбюро даже пытались осудить Е. за строптивость и уклонение от научной деятельности. Однако выбор в пользу литературы был уже сделан, и в 1959-м Е. окончательно покидает Палеонтологический институт, а за два года до этого печатает в «Технике — молодежи» (1957. № 1–6, 8, 9, 11) роман «Туманность Андромеды» о жизни человечества в XXX веке.

Таких развернутых и тщательно детализированных утопий в советской литературе еще не бывало, и роман, публикация которого совпала с запуском первого спутника Земли, мгновенно стал бестселлером. Здесь все сошлось воедино — и начало космической эры, и святая вера не только Е., но и его читателей в том, что будущее явится непременно счастливым и непременно коммунистическим.

Те, кто эту веру не разделял и к тому, что называлось научной фантастикой, относился вообще скептически[1113], «Туманность Андромеды» и тогда, разумеется, не прочли, но в кругу поклонников и будущих мастеров «низкого жанра» Е. стал безусловно самым крупным авторитетом[1114]. Ему мешками стали присылать не только восторженные письма, но и рукописи. Приключенческий роман «Наследник из Калькутты», написанный Р. Штильмарком еще в сталинском лагере, Е. удалось пробить в печать (1958)[1115], и эта книга тоже стала бестселлером, а вот из попытки уговорить А. Твардовского на публикацию повести «Трудно быть богом» в «Новом мире» (1963)[1116] не вышло ничего, и появилась она только в сборнике братьев Стругацких «Далекая Радуга» (1964).

Пропасть между так называемой серьезной литературой и так называемой развлекательной в сознании современников тогда еще не исчезла. И это, случалось, приводило Е. в отчаяние, но верность остросюжетному, динамичному письму с фантастическими, а впоследствии и мистическими допущениями он сохранил до конца дней. Социальный оптимизм, столь привлекательный в его ранних произведениях, правда, ушел, а коммунистическая идеология заместилась, огибая христианское вероучение, причудливой смесью индуизма, язычества, фрейдизма и ницшеанства. Внимание писателя — если судить по роману приключений «Лезвие бритвы» (Нева. 1963. № 6–9) — занимают теперь исследование тайн подсознания, мистические практики, надежда на то, что

внутри самого человека, каков он есть в настоящее время, а не в каком-то отдаленном будущем, есть нераскрытые могучие силы, пробуждение которых путем соответствующего воспитания и тренировки приведет к высокой духовной силе, о какой мы мечтаем лишь для людей отдаленного коммунистического завтра[1117].

Будущее, впрочем, не предопределено, и в романе «Час Быка», почти одновременно появившемся в журналах «Техника — молодежи» (1968. № 11–12; 1969. № 1–7) и «Молодая гвардия» (1969. № 1–4), Е. рисует кровопролитное столкновение коммунистической цивилизации Встретившихся Рук с коммунистическим же по сути, но тоталитарным и отгородившимся от мира обществом на планете Торманс. Этот роман поначалу встретили положительными откликами в «Правде» и «Литературной газете», но, когда он вышел отдельным изданием (1970), Ю. Андропов написал своим коллегам по Политбюро, что Е. «под видом критики общественного строя на фантастической планете „Торманс“ по существу клевещет на советскую действительность», и 12 ноября 1970 года вынес этот вопрос на заседание Секретариата ЦК КПСС.

Правда, Е., доказывавшему, что он-то имел в виду маоистский Китай, удалось отбиться, но «Час Быка» до 1988 года не переиздавался, и за писателем, награжденным за вклад в литературу еще одним орденом Трудового Красного Знамени (1968), закрепились неясное амплуа автора полусоветского-полудиссидентского и, поскольку в своих философских положениях он подвергал критике основы иудео-христианской цивилизации, еще и репутация «онтологического антисемита»[1118].

Не все ясно и с событиями, последовавшими за его кончиной: через месяц после похорон в квартире Е. провели обыск, завели уголовное дело, которое закрыли только 4 марта 1973 года. А по городу поползли зловещие слухи, что писатель либо был английским шпионом, завербованным еще в 1920–1930 годы, либо подозревался в связях с пришельцами из Внеземелья. Поговаривали даже о том, что могила на кладбище в Комарове — будто бы кенотаф, а на самом деле прах Е., по его тайному завещанию, развеяли то ли где-то в Индии, то ли над Индийским океаном.

Какая, собственно, разница, если книги Е. до сих пор переиздаются едва ли не каждый год.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Совр. писатель, 1992; Собр. соч.: В 8 т. М.: Терра, 2009; Сердце Змеи. М.: Оникс 21 век, 2004; То же. М.: Книга по требованию, 2011; То же. СПб.: Азбука-Аттикус, 2018; Туманность Андромеды. СПб.: Азбука, 2015; Малое собр. соч. СПб.: Азбука, 2016; Туманность Андромеды. М.: АСТ, 2016; На краю Ойкумены. СПб.: Азбука-Аттикус, 2017; Таис Афинская. М.: ФТМ, 2017; Лезвие бритвы. М.: Эксмо, 2007, 2019; Час Быка. М.: Вече, 2019; Переписка Ивана Антоновича Ефремова. М.: Вече, 2016; Дорога ветров. СПб.: Азбука-Аттикус, 2019; Мои женщины. М.: Издатель Юхневская С. А., 2022.

Лит.: Брандис Е., Дмитревский В. Через горы времени: Очерк творчества И. А. Ефремова. М.; Л.: Сов. писатель, 1963; Чудинов П. Иван Антонович Ефремов. М.: Наука, 1987; Огрызко В. Факты без ретуши. М: Лит. Россия, 2021. С. 572–588.

Ж

Жигулин Анатолий Владимирович (1930–2000)

29 марта 1949 года в многотиражной газете «Революционный страж», органе политчасти Воронежского управления МВД, было напечатано стихотворение десятиклассника Ж. «Два рассвета» («Тебя, Воронеж, помню в сорок третьем…»). Через полтора месяца, 15 мая, его стихотворение «Пушкинский томик» появилось в областной газете «Коммуна», а 17 сентября Ж, уже успевшего поступить в Лесотехнический институт, арестовали. И — редчайший случай — арестовали за дело: еще в октябре 1948 года он и несколько его друзей-одноклассников создали «Коммунистическую партию молодежи» — подпольную организацию, ставившую целью возврат советского государства к «ленинским принципам». В Программе КПМ, вскоре объединившей около шестидесяти человек, содержался и секретный пункт о возможности насильственного смещения И. В. Сталина и его окружения с занимаемых постов.

Почему партию назвали Коммунистической? Потому что, — спустя много лет объяснял Ж., — «живя в тиранической, наглухо закрытой стране, мы, 16–17-летние юноши, просто не знали никакой другой идеологии, кроме марксизма. У нас не было альтернативы. Главная суть, однако, не в названии, а в сопротивлении режиму тоталитарной власти».

Арестовали более 70 человек, из которых после допросов большинство отпустили по домам, но 23 юных партийца решением Особого совещания при МГБ СССР от 24 июня 1950 года были приговорены к различным срокам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Заводилам, а Ж. был членом Политбюро КПМ, грозил, конечно, расстрел, но повезло: как раз в это время смертная казнь в СССР была на короткий срок отменена, и Ж. по статье 58-й УК РСФСР получил всего лишь «десятку» в лагерях строгого режима.

«Вина! Она была, конечно, / Мы были той виной сильны. / Нам, виноватым, было легче, / Чем взятым просто без вины», — сказано в стихах. А если говорить презренной прозой, то началась лагерная одиссея: год кострожогом, вальщиком и раскорчевщиком леса на строительстве железной дороги Тайшет — Братск, три года на урановом руднике Бутугычаг. Здесь, на Колыме, он встретил смерть Сталина:

Уже первое сообщение о болезни всех обрадовало. А когда заиграла траурная музыка, наступила всеобщая, необыкновенная радость. Все обнимали и целовали друг друга, как на пасху. И на бараках появились флаги. Красные советские флаги, но без траурных лент. Их было много, и они дерзко и весело трепетали на ветру.

Освободили зэка И-II-594, впрочем, и то только по амнистии, лишь 22 июля 1954-го, а в 1956-м вместе с соратниками по КПМ реабилитировали полностью. И 15 февраля в дневнике Ж. появляется запись, то ли рассчитанная на чужое всевидящее око, то ли действительно свидетельствующая о правоверных убеждениях, до конца не изжитых на каторге: «Они хотели сделать из меня врага народа, но не смогли. Партия, ЦК КПСС пришли ко мне на помощь и вернули в жизнь, разоблачив негодяев! Как хорошо, что есть на свете справедливость»[1119].

Во всяком случае, в 1963 году он даже вступит в КПСС, а до этого закончит наконец Лесотехнический институт (1960), выпустит в Воронеже первые книги стихов «Огни моего города» (1959) и «Костер-человек» (1961), в январе 1963-го впервые опубликует подборку у А. Твардовского в «Новом мире», а в марте того же года станет членом Союза писателей. Все вроде прекрасно, но подлинное признание русские поэты могут обрести только в столицах, и вскоре после выхода первой московской книги «Рельсы» (1963) Ж. становится слушателем Высших литературных курсов (1963–1965).

Спешно осваивается то, что не удалось прочесть в юности, ширится круг литературных знакомств, завязывается переписка с А. Солженицыным и В. Шаламовым, и книги идут одна за другою: «Память» (1964), «Избранная лирика» (1965), «Полярные цветы» (1966), «Поле боя» (1968), «Прозрачные дни» (1970), «Полынный ветер» (1975)… И в каждой из них, среди пейзажной, любовной и философской лирики, стихи о своем тяжком опыте.

Он, собственно, вспомнил его в первой же после каторги газетной — и вынужденно осветленной — публикации: «Мы в Заполярье строили дорогу / Среди безмолвных сопок и болот. / Людей на стройке было много — / Веселый, жизнерадостный народ!» (Молодой коммунар. 17 сентября 1954 года). Но с годами дежурный оптимизм уходит, лагерные стихи набухают болью и гневом, на что в своих рецензиях обратили внимание Б. Слуцкий и В. Лакшин, а В. Кожинов отметил, что «появление на всесоюзной литературной арене воронежца Анатолия Жигулина изменило нравственную атмосферу всей поэзии»[1120].

Цензура, разумеется, и тут не дремала, многое удавалось «пробить» далеко не с первого раза, однако репутация едва ли не единственного поэта «трудной темы», — как эвфемистически тогда выражались, — была закреплена за Ж. уже навсегда. Диссидентом он не стал, в противоправительственных акциях не участвовал, но воспринимался, — процитируем о. Александра Меня, — словно «чистый заповедник души! Как будто по ней сапогами не ходили…»

Его главная книга, черновой план которой Ж. набросал еще в 1954 году, была впереди. В 1984-м он взялся за нее всерьез, а в 1988-м автобиографическую повесть «Черные камни» наконец-то опубликовало «Знамя» (№ 7–8). И разразился скандал — по команде доживавших свой век воронежских УКГБ и обкома партии, преодолев сопротивление большей части редакции, в сентябрьских номерах газеты «Молодой коммунар» была напечатана пасквильная статья Л. Коробкова «Россказни», в которой Ж. обвинили во лжи, в клевете и вообще во всех смертных грехах. В итоге его фамилию вычеркнули из уже согласованного списка лауреатов Государственной премии РСФСР за 1988 год. А резонанс еще долго катился по всей стране, в журналах и газетах, — как подсчитал В. Колобов, верный биограф поэта, — было опубликовано более 250 материалов о поэзии и правде «Черных камней». Причем если против Ж. с озлоблением выступили коммуно-патриотические «Наш современник», «Молодая гвардия», «Агитатор», «Советская Россия», то заступились за него и «Огонек», и «Комсомольская правда», и «Нева», и «Октябрь», и «Знамя», и другие издания демократической направленности. А в «Литературной газете» 24 мая 1995 года при очередных атаках на «Черные камни» появилось письмо группы писателей (Б. Ахмадулина, Ю. Давыдов, Ф. Искандер, А. Истогина, Ю. Карякин, Н. Коржавин, С. Липкин, И. Лиснянская, Б. Окуджава, Н. Панченко, Г. Поженян), где Ж., не давший «теме ГУЛАГа напрочь исчезнуть из нашей „здесьиздатовской“ литературы», был назван «бессребреником» и «подвижником».

Несмотря на Государственную Пушкинскую премию, полученную в 1996 году, и премию московских писателей «Венец» (1999) жилось Ж. в последние годы трудно: и гонорары практически исчезли, и донимало многолетнее пристрастие к алкоголю, и туберкулез, другие болезни, оставшиеся на память о лагерной юности, все чаще и все на более долгий срок укладывали в больницы. Ему случалось даже впадать в отчаяние. «Небывалое что-то творится. Лютая мерзость. Уехать хочется из этой <…> страны! Да, на чужбину. Да, в нищенство и безвестность, в неизвестность! Но это минутная слабость. Эта проклятая, лживая и подлая Родина мне необходима. Без нее — смерть»[1121].

Да, где родился, там и пригодился. И времена действительно не выбирают. Так что закончить уместно воспоминанием о самом, вероятно, знаменитом поэтическом вечере времен перестройки. Двухтысячный зал кинотеатра «Октябрь», — рассказывает Е. Евтушенко, —

оказался переполнен. Люди подсказывали поэтам забываемые ими строчки, выкрикивали названия любимых ими стихов… Но, пожалуй, самое потрясающее впечатление произвело на всех, когда Толя Жигулин сиплым голосом колымского кострожога запел лагерную песню о том, как «вставал впереди Магадан, столица Колымского края…» Он пел не только голосом. Казалось, пели его затравленные смеляковские глаза, его спина сахалинского каторжника, описанного еще Чеховым. Ноги в невидимых кандалах, перешедших по наследству от Достоевского, были широко расставлены на сцене, как на палубе парохода, который, покачиваясь, приближался к Магаданскому порту — последнему причалу Великой Утопии. Нет, не «Железного Феликса» нужно поставить напротив Лубянки, а Толю Жигулина, в бронзе или граните[1122].

Соч.: Черные камни. Урановая удочка. М.: Культура, 1996; Далекий колокол: Стихи, проза. Письма читателей. Воронеж: Изд-во им. Е. А. Болховитинова, 2001; Полвека боли и любви: Стихотворения и проза. М.: Союз российских писателей, 2003.

Лит.: Ланщиков А. Анатолий Жигулин: «Уроки гнева и любви…». М.: Сов. Россия, 1980; Истогина А. «Все, чем живу и дышу» // Истогина А. Два портрета. Воронеж, 1986; Колобов В. Жигулинский век. Воронеж, 2011; Колобов В. Читая дневники поэта… (А. В. Жигулин о времени и о себе). Тамбов, 2016; Уроки «Нового мира» А. Твардовского. Воронеж: ИД ВГУ, 2017; Колобов В. «Продли, Господь, покой и счастье Беллы…» // Знамя. 2019. № 9.

Журавлев Василий (Вильгельм) Андреевич (1914–1996)

Выпускник (и в 60-е годы преподаватель) Литературного института, фронтовик, автор около 30 поэтических сборников, Ж. попал в эту книгу по единственной причине: в журнале «Октябрь» (1965. № 4) была опубликована его подборка стихов, куда вошло и стихотворение Анны Ахматовой «Перед весной бывают дни такие…», выданное Ж. за свое.

За сим, — комментирует в дневнике Л. Чуковская, — последовала насмешливая реплика в «Известиях»[1123]. Оправдываясь, Журавлев разъяснял, что в своем фронтовом архиве он обнаружил эти стихи и принял их за свои… На месте начальства я, после этого эпизода, разогнала бы всю редакцию[1124].

И еще раз процитируем слова Л. Чуковской, уже из ее письма К. Чуковскому от 19 апреля:

Он — известный подонок, алкоголик, член СП, кочетовец — и преподаватель Лит. Института.

Воспитатель юношества.

А каково невежество редакции![1125]

Попытки Ж. оправдаться[1126] никого ни в чем не убедили[1127], так что эта история облетела всю читающую Россию. И вошла в словари — во всяком случае, именно она иллюстрирует статью «Плагиат» в 5-м томе «Краткой литературной энциклопедии» (М., 1968).

Ж., разумеется, продолжал печататься и позже, однако ничего более эффектного с ним уже не случилось.

Соч.: Косынки моей матери: Стихотворения и поэма. М.: Современник, 1986; Три поэмы. М.: Сов. Россия, 1988.

З

Заболоцкий (Заболотский) Николай Алексеевич (1903–1958)

В Заболоцкого он переименовал себя только в 1925 году — уже заканчивая Герценовский пединститут в Ленинграде и, — по собственному признанию, — имея на руках «объемистую тетрадь плохих стихов». Естественно, возникает вопрос, зачем же потребовалась смена фамилии. Может быть, предположим, затем, чтобы еще и этим провести разделительную черту между вполне заурядным, не по годам степенным человеком с ординарной, — как вспоминают современники, — внешностью и ни на кого не похожим лирическим поэтом, чьи стихи уже тогда начинали приобретать возмутительные содержание и форму.

Работу под началом С. Маршака в Ленинградском отделении Детгиза, дружбу с Д. Хармсом, А. Введенским, Н. Олейниковым, историю движения ОБЭРИУ и сборника «Столбцы» (1929) здесь можно, пожалуй, пропустить — благо об этой поре написаны сотни исследований, подытоженных образцовым изданием «Столбцов» в серии «Литературные памятники» (2016). А вот публикацию поэмы «Торжество земледелия» (Звезда. 1933. № 5) упомянуть необходимо, поскольку и эта публикация, и вызванные ею злобные статьи В. Ермилова «Юродствующая поэзия и поэзия миллионов» (Правда, 21 июля 1933 года), Е. Усиевич «Под маской юродства» (Литературный критик. 1933. № 4), А. Тарасенкова «Похвала Заболоцкому» (Красная новь. 1933. № 9) перевели З. из разряда заблуждающихся в статус кулацких поэтов и не разоружившихся классовых врагов.

И ни предельная осмотрительность в поведении, ни попытка покаяться в формализме (Литературный Ленинград, 1 апреля 1936 года), ни патетический гимн Сталину в «Горийской симфонии» (Известия, 4 декабря 1936 года), ни стихи, которыми З. в дни Большого террора клеймил «троцкистских предателей» (Известия, 27 января 1937 года), спасти его уже не могли. 19 марта 1938 года З. взяли, 2 сентября осудили на пять лет и 8 ноября по этапу отправили в исправтрудлагерь под Комсомольском-на-Амуре.

Представление об этих годах — от следствия с активным применением пыток до общих работ в тайге и в карьерах и наконец до положения вольнонаемного, а на самом деле крепостного сначала на Алтае, потом в Караганде — дают и очерк З. «История моего заключения», и обнародованные архивные материалы. Нам же важно сказать, что в эти годы сложились, кажется, всего два стихотворения — «Лесное озеро» (1938) и «Соловей» (1939), но, едва режим стал помягче, поэт вернулся к начатому еще до ареста переводу «Слова о полку Игореве». И важно обратить внимание на то, что на свободу З. выпустили не благодаря непрестанным мольбам жены или письму сталинских лауреатов Н. Тихонова, И. Эренбурга и С. Маршака от 22 марта 1945 года, адресованному Л. Берии, а только после того как — случай, кажется, беспрецедентный — лагерное начальство 6 сентября того же года попросило писательское начальство

восстановить тов. ЗАБОЛОЦКОГО в правах члена Союза Советских писателей и оказать ему всемерную помощь и поддержку как при опубликовании его труда в печати, так и в предоставлении права на жительство в одном из центральных городов Советского Союза[1128].

Не вдруг, но дело сладилось. Разрешение на проживание в Ленинграде, замененное разрешением жить в Москве, было выписано. И в этом смысле Оттепель началась для З. еще в 1946 году — пусть «под агентурным наблюдением»[1129], пусть без денег, без своего дома, но началась.

4 марта он читает перевод «Слова» в Клубе писателей, 14 марта в Гослитмузее, под занавес года этот перевод печатается в «Октябре» (№ 11–12)[1130], а в первом номере 1947 года, благодаря настойчивости Л. Чуковской, ведавшей в редакции стихами, в «Новом мире» появляются и «Творцы дорог» — стихотворение, в замысле не лишенное конъюнктурности, но по поэтике перебрасывающее мостик между эксцентрикой «Столбцов» и метафизикой поздней лирики[1131]. Нашлась и работа, дающая, помимо творческого удовлетворения, надежный заработок и профессиональный статус, — переводы с грузинского, узбекского, венгерского, немецкого, итальянского, иных языков. Позднее З. переведет «Витязя в тигровой шкуре» (1957), выпустит в своей обработке для детей «Гаргантюа и Пантагрюэля» Ф. Рабле, на склоне дней задумает переложение «Песни о Нибелунгах» (1958).

Его репутация выдающегося мастера перевода неоспорима, и даже единственную свою награду — орден Трудового Красного Знамени — он за полгода до смерти получает «за выдающиеся заслуги в развитии грузинского искусства и литературы». Однако ведь пишутся же и собственные стихи, а с их публикацией все далеко не так прекрасно. Спустя два десятилетия после «Столбцов» и более чем десятилетие после «Второй книги» (1937) З. готовит большой том «Стихотворений», но А. Фадеев, этот том благословивший, его же, учитывая, что «сборник Заболоцкого буквально будут рассматривать сквозь лупу», обкарнывает до 92 страниц, да и то большая часть объема уходит под «Слово о полку Игореве» (1948).

Журналы? Но в «Новом мире» произошла смена караула, и, — рассказывает Б. Слуцкий, — когда «друзья Заболоцкого (наверное, Алигер и Казакевич) собрали его стихи и в хорошем 1954 году отнесли их Твардовскому», «Твардовский вернул все стихи, сказав, что ничего и никогда напечатано быть не сможет. — Кроме, пожалуй, парочки вот этих, пейзажных». Понятно, — продолжает Слуцкий, — что «до конца дней своих Заболоцкий относился к Твардовскому с полной и исчерпывающей враждебностью»[1132]. И поистине чудесна сценка, Слуцкому запомнившаяся:

В купе международного вагона он (Твардовский) сказал мне вполне искренне дословно следующее:

— Каково мне, Б. А., быть единственным парнем на деревне и чувствовать, что вокруг никого.

Продолжение тирады было прервано тихим смехом Заболоцкого[1133].

И пусть в 1950-е жизнь З. становится сравнительно благополучной, «собрат зверей, растений, птиц / Боялся он до дней конечных / Волков-опричников, волков-самоубийц, / Волчиных мастеров заплечных» (С. Липкин). На всю жизнь травмированный тем, что последовало за «Столбцами» и «Торжеством земледелия», он, — рассказывает сын, — «всегда тревожился, когда эти стихи читал ему кто-нибудь из малознакомых людей. В раненую душу поэта закрадывалось подсознательное сомнение — а не испытывают ли его, не заманивают ли в ловушку…» Старался выглядеть законопослушным и даже пересаливал — так, побывав с еще девятью советскими поэтами в Италии, счел нужным в свои путевые стихи прибавить в общем-то уже и не требующиеся упоминания о язвах капитализма (Литературная газета, 18 января 1958 года). Цену себе знал, и цену высокую, но подтверждение ее со стороны получал крайне редко, и можно себе представить, с каким недоверчивым волнением читал З. адресованные ему строки К. Чуковского:

Пишу Вам с той почтительной робостью, с какой писал бы Тютчеву или Державину. Для меня нет никакого сомнения, что автор «Журавлей», «Лебедя», «Уступи мне, скворец, уголок», «Неудачника», «Актрисы», «Человеческих лиц», «Утра», «Лесного озера», «Слепого», «В кино», «Ходоков», «Некрасивой девочки», «Я не ищу гармонии в природе» — подлинно великий поэт, творчеством которого рано или поздно советской культуре (может быть даже против воли) придется гордиться, как одним из высочайших своих достижений[1134].

Эти слова высказаны Корнеем Ивановичем 5 июня 1957 года в ответ на подаренные ему «Стихотворения» (1957) — всего четвертую по счету книгу З. С нею он и уйдет через полтора года из жизни — с тем чтобы оставить нам бессчетные переиздания стихов, прозы, переводов и возможность вот уже почти 70 лет спорить, что же на самом деле поэтически сильнее — «Столбцы», написанные двадцатипятилетним поэтом, или его поздняя лирика.

Соч.: Стихотворения и поэмы. М.; Л.: Сов. писатель, 1965 (Библиотека поэта. Большая серия); Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1983–1984; Огонь, мерцающий в сосуде…: Стихотворения и поэмы. Переводы. Письма и статьи. Жизнеописание. Воспоминания современников. Анализ творчества. М.: Педагогика-Пресс, 1995; Полн. собр. стихотворений и поэм. СПб.: Академический проект, 2002 (Новая библиотека поэта); Поэтические переводы: В 3 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2004; Метаморфозы. М.: ОГИ, 2014, 2019.

Лит.: Воспоминания о Заболоцком. М.: Сов. писатель, 1977, 1984; Роскина Н. Четыре главы: Из литературных воспоминаний. Paris: YMCA-PRESS, 1980; Македонов А. Николай Заболоцкий: Жизнь, творчество, метаморфозы. Л.: Сов. писатель, 1987; Заболоцкий Н. Н. Жизнь Н. А. Заболоцкого. М.: Согласие, 1998; СПб.: Logos, 2003; Н. А. Заболоцкий: pro et contra: личность и творчество Н. А. Заболоцкого в оценке писателей, критиков, исследователей. СПб.: Изд-во Русской Христианской гуманитарной академии, 2010; Шубинский В. Жизнь человека на ветру. М.: АСТ: Corpus, 2015; Михайлов В. Заболоцкий: Иволга, леса отшельница М.: Молодая гвардия, 2018 (Жизнь замечательных людей).

Закс Борис Германович (1908–1998)

Вот судьба, поражающая самое смелое воображение. Хотя, если следовать только за личным листком по учету кадров, то вполне обычная и в своей благополучности даже заурядная: родился в Северном Казахстане, а после учебы (правда, недолгой) в московском Высшем художественно-техническом институте навсегда связал себя с печатью, и войну провел тоже журналистом — сначала в центральной газете «Красный флот», затем редактируя окружной «Суворовский натиск» в Хабаровске.

И вдруг… Как с чужих, безусловно, слов рассказывает В. Войнович, при публикации на первой полосе очередного сталинского приказа в слове «главнокомандующий» нечаянно пропустили букву «л», и эта опечатка могла стоить редактору если не жизни, то свободы. Впору стреляться, однако З. стреляться не стал, а «просто упаковал чемодан и, никому ничего не сказав, не получив расчета, уехал в Москву. Как ни странно, там ему удалось затеряться и остаться в живых и на свободе»[1135].

Как могло такое произойти — с офицером, с членом партии, — и произошло ли, нам неизвестно. Известно лишь, что после войны З. отнюдь не «затерялся», но успел поработать в «знаменском» отделе прозы при В. Вишневском, а в 1952 году по приглашению А. Тарасенкова, тогдашнего заместителя главного редактора, пришел в «Новый мир» и закрепился в нем вплоть до изгнания в декабре 1966-го: сначала при А. Твардовском, потом при К. Симонове (1955–1958) и с 1958 года снова при А. Твардовском, но уже в роли ответственного секретаря.

О «новомирцах» написано очень много, хотя о З. меньше всего. И если Н. Бианки, работавшей в редакции при всех властях, он вспоминается как «ходячая энциклопедия»[1136], а В. Лакшину как «незаменимый знаток журнального дела»[1137], то В. Войновичу видится «человеком чересчур осторожным», а А. Гладилину (у Твардовского, впрочем, не печатавшемуся) и вовсе как умный «еврей при губернаторе», как своего рода «внутренний цензор, который блюл „Новый мир“ от идеологических ошибок»[1138].

«Нудноватый», «медленный оглядчивый Закс»[1139] остался и в раздраженной памяти А. Солженицына. «Уже много лет, — пишет он в „Теленке“, — Б. Г. Заксу, сухому невеселому джентльмену, никак не хотелось от художественной литературы, чтоб она испортила ему конец жизни, коктебельские солнечные октябри и лучшие зимние московские концерты»[1140].

Справедливо ли?

Сверхосторожности у него, пожалуй, не отнимешь, — комментирует Г. Владимов, работавший с З. еще при К. Симонове, — но, между прочим, «серый и оглядчивый» Акакий Акакиевич (как он себя сам называл) в молодости стрелялся из любви к женщине, а в мое время, когда начальство — Симонов и Кривицкий — колебалось, печатать ли Дудинцева, тот же «нудноватый джентльмен» выложил им свое редакционное удостоверение и пригрозил уходом, если они роман не напечатают. А куда было уходить ему, не имевшему литературного заработка? Право, от знатока душ человеческих, Солженицына, можно было ждать большей проницательности[1141].

Такого рода решительные жесты З. при А. Твардовском не зафиксированы, да и возникала ли в них нужда? Достаточно напомнить, что ответственный секретарь уже по роду своих обязанностей просто должен был быть сверхбдительным. Ведь ему приходилось не только комплектовать одну журнальную книжку за другой, но и латать дыры в уже готовом номере после очередных натисков цензуры на рискованные «новомирские» публикации. Недаром же первыми из журнала, и еще в 1966 году, были удалены А. Дементьев, «комиссар» редакции, и З., начальник штаба.

О дальнейшем, наверное, и рассказывать было бы нечего, не пройди, оказывается, контрапунктом сквозь судьбу «оглядчивого» З. история его вот уж действительно безоглядной любви.

И в полную силу развернулась, — как рассказывает В. Войнович, — эта история, когда жена З., красавица Сара Юльевна, ушла от него к крупному советскому деятелю (не знаю, в какой области) Твердохлебову. <…> Борис Германович пережить измены не мог и в День Победы, 9 мая 1945 года, стрелялся. Причем не где-нибудь, а прямо на Красной площади. Но странным образом промахнулся, отделался ранением и не понес наказания за самострел. Через некоторое время его физическая рана зажила (и душевная как будто тоже).

Он женился на другой женщине и прожил с ней около тридцати лет. Но в начале 70-х годов Твердохлебов умер, и, как только Сара Юльевна поманила Закса, он тут же бросил вторую жену и нажитых с нею детей и ушел к Саре Юльевне. А у Сары Юльевны был сын Андрей Твердохлебов, очень достойный молодой человек, талантливый физик. В конце 60-х Андрей стал диссидентом, видным и очень активным. Подвергался преследованиям и был посажен.

Борис Германович вместе с Сарой Юльевной боролся за освобождение пасынка, за освобождение других политзаключенных, вообще за гражданские свободы и за то, чтобы Советский Союз уважал и соблюдал Декларацию прав человека. После освобождения Андрей продолжил свою борьбу, но вскоре был принужден к эмиграции. Уехал в Америку. Туда же отправились его мать и отчим. В эмиграции, как до меня доходило, Андрей от диссидентства отошел и диссидентов чурался. А о Борисе Германовиче я и вовсе ничего больше не слышал[1142].

Кое-что об этом — американском — десятилетии З. нам тем не менее известно. На склоне дней он, всегда тяготившийся необходимостью что-либо писать, все-таки отправил в альманах «Минувшее» (№ 5. 1988) пару коротких «Заметок очевидца» — об А. Гайдаре, с которым был близко знаком в 1930-е годы, о взаимоотношениях между А. Твардовским и В. Гроссманом — жаль, что только эти. А несколькими годами раньше по приглашению А. Гладилина принял вместе с В. Некрасовым участие в передачах радио «Свобода», где речь шла, естественно, о «Знамени» В. Вишневского и «Новом мире» А. Твардовского, о цензуре и о свободе слова в несвободном мире.

Записи большинства этих передач, к счастью, сохранились.

Залыгин Сергей Павлович (1913–2000)

Писать З. начал еще в школе, однако, закончив Барнаульский сельхозтехникум (1931) и гидромелиоративный факультет Омского сельскохозяйственного института (1939)[1143], надолго связал себя с инженерными заботами. Даже в годы войны и то служил инженером-гидрологом в полярном Салехарде, а после Победы вернулся в родной институт, защитил кандидатскую диссертацию (1948), почти 10 лет заведовал кафедрой, писал научные статьи.

Прозу как бы между делом З. тоже, впрочем, писал. И книги, начиная с 1941 года, у него регулярно выходили, и в Союз писателей он вступил (1949), и в «Новом мире» у А. Твардовского отметился — рассказом «Второе действие» (1952. № 9), циклом сельских очерков «Весной нынешнего года» (1954. № 8).

Был в общем не что чтобы известен, но на хорошем счету, так что в 1956-м ему в составе группы писателей дали съездить в Китай, а еще через два года его фамилия появилась под коллективкой, в которой были и такие строки:

Если предателя сравнить с тифозной вошью, то даже она обидится. Пастернак в своей звериной злобе против советской действительности пытался доказать, что в Советском Союзе якобы погибла интеллигенция. <…> Он не достоин дышать одним воздухом с советским народом (Сибирские огни. 1958. № 11)[1144].

Жил З. в это время уже в Новосибирске и научной работы пока не оставил, но от очеркистики, от рассказов сдвинулся к замыслам более масштабным. О сатирической повести «Свидетели» (1956), о романе «Тропы Алтая» (Новый мир. 1962. № 1–3) заговорили уже и в Москве, однако прорывной стала повесть «На Иртыше» (Новый мир. 1964. № 2), где, — по словам С. Костырко, — «впервые в советской подцензурной печати была сказана правда о коллективизации, впервые коллективизация осмыслялась не в канонической шолоховской интерпретации, а как трагедия российского крестьянства, и, шире, — как национальная катастрофа»[1145].

Автора вроде бы должны были растерзать. Но нет же, против него выступили только совсем уж сервильные критики, а следующий «мужицкий» роман «Соленая Падь» о Гражданской войне в Сибири (Новый мир. 1967. № 4–6)[1146] и вовсе был отмечен Государственной премией СССР (1968), создав З. устойчивую репутацию писателя талантливого, честного, правдивого, но все-таки не переступающего грань дозволенного.

Счастливая, можно сказать, судьба. «Все, что я написал за свою жизнь, — признался З. однажды, — я опубликовал. <…> И второе — вычеркнули у меня за все время в совокупности не больше одной страницы текста. Сначала Твардовский боролся за каждую мою строку, а потом я уже и сам был в состоянии за себя постоять»[1147].

Писатели с такой репутацией тогда ценились высоко — и читателями, и властью. Так что З. получает по случаю своего 50-летия орден Трудового Красного Знамени (1964), становится членом правлений, позже секретарем правлений СП РСФСР и СССР, ведет семинар прозы в Литинституте (1968–1972), много ездит по стране и миру, а его борьба против преступного строительства Нижне-Обской ГЭС, против других экологически опасных проектов развитого социализма увенчивается полной победой.

Вел себя З., впрочем, как положено: например, «выпестовник этого журнала и лично А. Твардовского»[1148] отказался подписать письмо в защиту «Нового мира», так как именно в это время он, перебравшись из Сибири в столицу, выбивал себе прописку и большую квартиру на берегу Москвы-реки в районе Нескучного сада[1149]. А вот осуждающее письмо советских классиков в связи с «антисоветскими действиями и выступлениями А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова» (Правда, 31 августа 1973 года) все-таки подписал[1150] и в атаке на злокозненный альманах «Метрополь» (1979) принял участие тоже (Московский литератор, 23 февраля 1979 года). Да и вообще, быль молодцу не в укор, беспартийный З. мог, когда требовалось, без затруднения произнести ритуальные фразы — типа такой, например: «Именно в том историческом плане и толковании, которое содержалось в речи К. У. Черненко, я закончил роман „После бури“» (Известия, 24 сентября 1984 года)[1151].

Но это бы ладно. Главное ведь книги, а они у З. в 1970–1980-е годы были тематически и стилистически столь разнообразны, что могли бы, кажется, вообще заместить собою всю советскую литературу: социально-психологический роман «Южно-американский вариант» (1973) и почти тут же «отвязная», как сказали бы сейчас, фантастическая повесть «Оська — смешной мальчик», строго исторический роман «Комиссия» о Гражданской войне в Сибири (1975) и панорамное полотно «После бури» — своего рода попытка, — по словам И. Дедкова, — «воссоздать „идеологический ландшафт“ Советской России двадцатых годов»[1152].

Локальные споры и вокруг них вспыхивали на журнальных страницах, но именно локальные, так как произведения З. из ведения критики как-то сами собою сдвинулись в ведение уже филологической науки: пошли монографии, диссертации, и будто само собой разумеющееся было воспринято и награждение Сергея Павловича золотой звездой Героя Социалистического Труда (1988), и его избрание народным депутатом СССР (1989–1991), и приглашение в Президентский совет при М. Горбачеве, и производство в действительные члены Академии наук по секции литературы и языка (1991).

Если о чем в последнее десятилетие его жизни и спорили, то о позиции, о стратегии и тактике журнала «Новый мир», главным редактором которого З. стал летом 1986 года[1153]. Но эта тема, уже породившая и памфлеты, и почтительные воспоминания, требует отдельного исследования. Поэтому лучше напомнить, что полоненный вроде бы и редакционной текучкой, и общественными нагрузками, З. до смертного часа чувствовал себя прежде всего писателем. Уже, — рассказывает работавший под его началом С. Костырко, —

отказывало тело — он не в состоянии был приезжать в редакцию, отказывала память и способность сосредоточиться в разговоре. Перед нами была уже тень того Залыгина, которого мы знали на рубеже восьмидесятых-девяностых. Но он присылал в редакцию очередной свой текст, и в первых же фразах — энергичных, мускулистых, выразительных — он оживал в полной мере. Как будто вся оставшаяся в нем жизнь перетекла в его «писательский мускул», и мускул этот сохранял молодую работоспособность до конца[1154].

Передается ли эта энергия нынешним читателям З. и есть ли они? Бог весть.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1989–1991; Соленая Падь. М.: Вече, 2012; Тропы Алтая. М.: Вече, 2013; После бури. М.: Вече, 2013.

Лит.: Нуйкин А. Зрелость художника: Очерк творчества С. Залыгина. М.: Сов. писатель, 1984; Дедков И. Сергей Залыгин. Страницы жизни и творчества. М.: Современник, 1985; Костырко С. «…Не надо бояться себя»: О Сергее Залыгине // Новый мир. 2003. № 12; Аросев Г. Избранник судьбы // Новый мир. 2013. № 12.

Заславский Давид Иосифович (1880–1965)

Войдя в историю «клеветником», «негодяем» и «политическим шантажистом» (В. И. Ленин), «провокатором и подлецом высшей марки» (А. К. Гладков), З. начал свой путь с метания между враждующими друг с другом ветвями революционного движения: побывал до 1917 года и бундовцем, и меньшевиком, в дни Октября и во время Гражданской войны пламенно обличал большевистскую власть — ровно до того момента, пока эта власть не победила окончательно. И тогда, в апреле 1920 года, он в киевской газете «Коммунист» напечатал свое покаянное письмо:

События последних месяцев, в России и за границей, привели меня к твердому убеждению в том, что я ошибался в своей оценке роли и значения Советской власти. Неправильная оценка приводила к ошибкам, о которых я вспоминаю с глубоким сожалением. <…>

Признавая допущенные мной ошибки и отказываясь впредь от всякой политической деятельности, я хотел бы все свои силы приложить в области культурного труда, где, я убежден — есть нужда в добросовестных работниках[1155].

Так начальные сорок лет идейной смуты сменились в жизни З. финальными сорока пятью годами служения власти — служения истового, самозабвенного, безотказного и бесстыдного.

«В борьбе с врагом любого вида / Сверкает острый меч Давида», — льстили ему коллеги по редакции газеты «Правда», где З. работал с 1925 года до самой смерти. Хотя они же, впрочем, трижды отказывали ему в приеме в партию, пока в январе 1934 года не приняли наконец специальным решением Политбюро и, как рассказывают, то ли по личному указанию, то ли по рекомендации Сталина.

А враги находились всегда — как на международной арене, так и внутри страны. Поэтому всегда можно было фельетоном «О скромном плагиате и развязной халтуре» ударить по О. Мандельштаму, призвав советскую общественность: «Возьмем его за шиворот, этого отравителя литературных колодцев, загрязнителя общественных уборных…» (Литературная газета, 7 мая 1929). Или узнав, что издательство «Academia» намеревается переиздать Достоевского, ударить и по нему фельетоном «Литературная гниль» уже в «Правде» (20 января 1935), строго предупредив: «Роман „Бесы“ — это грязнейший пасквиль, направленный против революции».

Самые знаменитые статьи З. в сталинскую пору, однако, выходили без подписи, как передовицы, написанные, и это все понимали, опять-таки по личному указанию вождя. Среди них «Сумбур вместо музыки» (28 января 1936) о «Леди Макбет Мценского уезда» Д. Шостаковича и «Балетная фальшь» (6 февраля 1936) о его же «Светлом ручье», поставленном на сцене Большого театра. В этом же ряду редакционная статья «О художниках-пачкунах» (1 марта 1936), где изобличены «внутренняя пустота, мертвечина, гниль» в иллюстрациях к детским книгам. И разумеется, разумеется, это памфлет «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» (28 января 1949)[1156], давший старт борьбе с космополитами, то есть с такими же евреями, как и сам З.

Более того, рассказывают, что

именно он и Минц (историк) были автор<ами> провокационного, погромного воззвания, как бы от имени «еврейской интеллигенции», которое за десятками подписей должно было появиться в дни дела «врачей-отравителей» в конце 52 года или в самом начале 53-го и опубликованию которого помешала только смерть Сталина[1157].

Слухи об этом воззвании дошли до нашего времени[1158], однако историки ставят их достоверность под сомнение, так как самого текста никто не видел, да и был ли он? Известно лишь, что после сообщения об аресте «убийц в белых халатах» в январе 1953 года пострадал и сам зачинатель борьбы с космополитами — его исключили из КПСС и отстранили от работы в «Правде», так что лишь в апреле, уже после смерти Сталина, он смог вернуться в прежний кабинет и к прежним обязанностям — тащить и не пущать.

А вершинным созданием З. в годы Оттепели стала (на этот раз уже подписанная его именем) статья «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка», завершающаяся то ли выводом, то ли приговором:

Если бы в Пастернаке сохранилась хоть искра советского достоинства, если бы жили в нем совесть писателя и чувство долга перед народом, то и он бы отверг унизительную для него как писателя «награду». Но раздутое самомнение обиженного и обозленного обывателя не оставило в душе Пастернака никаких следов советского достоинства и патриотизма. Всей своей деятельностью Пастернак подтверждает, что в нашей социалистической стране, охваченной пафосом строительства светлого коммунистического будущего, он — сорняк (Правда. 1958. 26 октября. С. 4)[1159].

Учитывая, что объектами самых остервенелых атак З. от раза к разу становились именно евреи, хочется, но вряд ли стоит называть его антисемитом — он как-никак и начинал в Бунде (Всеобщем еврейском рабочем союзе), и в конце 1920-х — начале 1930 годов выпустил на идише несколько книг по еврейскому вопросу. Уместнее предположить, что он был либо образцовым «автоматчиком партии», послушно выполняющим любые ее распоряжения, либо циником, для которого не существовало ничего святого, кроме личной безопасности и личного благополучия.

Художник Борис Ефимов вспоминает, как после завершения Шестидневной войны

кто-то «наверху» надумал, чтобы известные деятели культуры еврейского происхождения выступили с протестом против действий Израиля[1160]. Организацию этой эффектной акции, естественно, поручили Заславскому. В редакцию «Правды» были приглашены поэт Александр Безыменский, дирижер Большого театра Борис Хайкин, композиторы Матвей Блантер и Марк Фрадкин, певец Соломон Хромченко, шахматист Михаил Ботвинник, еще кто-то, не забыли и про меня. Заславский огласил заготовленный текст протеста и первый лихо расписался, затем расписались все мы. После этого Давид Осипович двинулся к выходу (никогда не забуду этой уморительной сцены) с зычным возгласом «Шма, Исроэл!» (Слушай, Израиль!) — древним традиционным призывом синагогального молебствия.

Он и тут остался верен себе, неунывающий скептик, подчиняющийся обстоятельствам веселый циник Д. Заславский[1161].

За что и был вознагражден, конечно, — двумя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени и — даже! — орденом Отечественной войны 1-й степени.

А также пусть и дурной, но непреходящей памятью в потомстве.

Соч.: День за днем: Избр. произведения: В 2 т. М.: Правда, 1960; Винтик с рассуждением: Фельетоны, памфлеты. М.: Сов. писатель, 1977; «Я глуп, но не очень» (Дневник 11 марта 1917 — 8 ноября 1918) // Знамя. 2008. № 5.

Лит.: Ефимов Е. Сумбур вокруг «Сумбура» и одного маленького журналиста. М.: Флинта, 2006.

Зелинский Корнелий Люцианович (1896–1970)

Слово «двурушник» вышло сейчас из обихода. Зато в 1920–1940-е годы обвинение в «двурушничестве», то есть в двуличии, было одним из тягчайших.

И именно оно вспоминается при характеристике литературной биографии З., которого уже тогда назвали Карьерием Поллюциановичем Вазелинским[1162].

Он, — как признался много позже в письме И. Сельвинскому от 22 марта 1961 года, — всю жизнь мечтал о своей «экстерриториальности»[1163], вроде бы мечтал держаться подальше от гущи событий — и он же терся в этой самой гуще, был уже в молодости рядом с властью: в роли то сотрудника секретно-информационного отдела Малого совнаркома Украины, то корреспондента «Известий» и литературного помощника посла Х. Раковского в Париже.

Он стал ведущим теоретиком конструктивизма, написал программную книгу «Поэзия как смысл» (1929) — и он же, опережая постановления ЦК о роспуске литературных объединений, спустя всего год похоронил Литературный центр конструктивистов в статье «Конец конструктивизма» (На посту. 1930. № 20), где не забыл подчеркнуть: «Конструктивизм в целом явился одним из наиболее ярких обнаружений в литературе классово враждебных явлений»[1164].

Он высоко ценил О. Мандельштама — и он же в 1933 году на страницах журнала «Коммунистическая молодежь» (№ 17) донес на него, доказывая, что в стихах Мандельштама «<…> мы явственно слышим голос человека, клевещущего на советскую действительность»[1165].

Он в 1940 году в голицынском Доме творчества взял под дружескую опеку М. Цветаеву, вернувшуюся из эмиграции, и ее сына Мура — и это отнюдь не помешало З. сочинить вроде бы амбивалентную, но самом деле разгромную внутреннюю рецензию на ее сборник, так что Цветаевой только и осталось, что откликнуться всего лишь двумя словами: «Зелинский сволочь»[1166].

Ну и самый, наконец, известный сюжет — с Б. Пастернаком. 1 января 1957 года Корнелий Люцианович нанес Борису Леонидовичу новогодний визит, обнял его и поцеловал. А между тем в редакцию «Литературной газеты» уже была сдана им накануне статья «Поэзия и чувство современности»[1167] с издевательскими нападками на стихотворение «Рассвет». Ошеломленный этой низостью Кома (Вяч. Вс. Иванов) публично отказался при встрече пожать З. руку. Двурушнику бы устыдиться, так ведь нет же: 31 октября 1958 года он с трибуны общемосковского собрания писателей мало того, что обличил Пастернака, так еще и напомнил о давнем уже инциденте с Ивановым, — это была, мол, «политическая демонстрация с его стороны», попытка «терроризировать всех тех, кто становился на путь критики Пастернака»[1168].

Конец пятидесятых — не тридцатые, и от З. отшатнулись. Т. Иванова (жена Вс. Вяч. и мать Вяч. Вс. Ивановых) прилюдно назвала его «негодяем и доносчиком»[1169], а К. Паустовский так же прилюдно отказался подать ему руку[1170]. З. опять-таки пусть бы не устыдиться, но промолчать, а он пишет жалобы по начальству. Сначала, 12 февраля 1961 года, председателю Московской писательской организации С. Щипачеву: «Я выступил на собрании по поводу „Доктора Живаго“ по прямому поручению партийного руководства <…>». А спустя два с лишним года, 27 августа 1963-го, еще и парторгу В. Тевекеляну: «Разве я был агентом Берия, когда выполнял партийное поручение?»[1171].

Как относилась власть к двурушникам, известно, так что никаких особых дивидендов все эти сюжеты З. не принесли. Уместнее спросить: как он сам-то их оценивал? Да так и оценивал, «по-зелински»: «прислал, — как рассказывает К. Чуковский, — Паустовскому письмо на машинке: „вы нанесли мне тяжкое оскорбление“ и т. д., а пером приписал: „Может быть вы и правы“»[1172].

В зрелые свои годы З. издал вполне трафаретные книги: «Джамбул» (1955), «А. А. Фадеев» (1956), «Литературы народов СССР» (1957), «На рубеже двух эпох» (1959, 1962), «Октябрь и национальные литературы» (1967), «В изменяющемся мире» (1969), «Советская литература: Проблемы и люди» (1970), стал членом редколлегии журнала «Вопросы литературы» (1957–1970), доктором филологических наук (1964), получил орден Трудового Красного Знамени. А его поздние воспоминания, его письма переполнены ламентациями, жалобами и укоризнами — нет, не по отношению к себе, а по отношению ко всему его, — как он сформулировал, — «помятому поколению»[1173].

Помятому, естественно, страхом, и здесь З. знал, о чем он говорит. Например, — сообщает Н. Громова, —

после ареста Раковского в 1936 году его судьба литератора, давно открестившегося от всевозможных течений, все равно висела на волоске. И тогда, по свидетельству знавших его людей, он исчез; не предупредив никого, даже семью, уехал в далекую деревню и некоторое время вел там крестьянскую жизнь. А потом, когда тучи рассеялись, столь же внезапно объявился[1174].

В словах З. о страхе, ставшем к 1950–1960-м годам уже почти иррациональным, много правды. Как много ее и во фразе «Боже мой, как утомительно лицемерие!» — мимолетно брошенной им в письме М. Шагинян от 8 сентября 1960 года.

Однако, видимо, и привычка лицемерить — тоже вторая натура. Даже в поступках, продиктованных самым искренним вроде бы гражданским чувством. Вот З., например, как и многие тогда, счел необходимым письмом в Рязань поддержать обращение А. Солженицына к IV съезду писателей. Но когда? — только 19 сентября 1967 года, когда съезд прошел и шумы вокруг него утихли. И как? — запоздалыми извинениями за свое антипастернаковское выступление и словами о том, что и у него, «критика, вероятно наберется не менее 50–60 печатных листов, которым если суждено увидеть свет, то, вероятно, через много лет после моей смерти»[1175].

Впрочем, каким бы запоздалым, каким бы оглядчивым ни было это письмо, и его тоже прочли «где надо» — не выдав в наказание З. заграничный паспорт для поездки в Югославию на симпозиум, посвященный 50-летию Советской власти. И тогда он снова, адресуясь уже к К. Федину, 12 марта 1968 года сочиняет очередную петицию, где пробует, конечно, защитить писателей, пострадавших от цензуры, но сосредотачивается главным образом на собственном личном счете к перлюстраторам, а все письмо завершает в своем стиле — одновременно дерзком и предусмотрительном:

Нам нужно возродить горьковское отношение к литературе, возродить отношение Ленина к Горькому. Я уверен, что это обязательно придет. Этот новый ленинский стиль должен проникнуть и в цензуру тоже, вплоть до полного ее упразднения[1176].

Так у этого критика — европейски образованного, эстетически чуткого, но приученного всегда и во всем делать шаг вперед, два шага назад — и жизнь прошла. Осталось многое — и яркие работы конструктивистского периода, и ценные воспоминания, написанные в поздние уже годы. Но прежде всего, кажется, осталось горькое и действительно саднящее душу признание:

Я подхожу к концу своей жизни с чувством глубокой неудовлетворенности. Я часто держал себя в таких мелких купюрах, стоимость которых не превышала цены трамвайного билета, годного на одну поездку и унесенного временем. <…> Оценивая то, что я написал, я убеждаюсь, что сделал в сущности очень немного, а главное, в значительной части не очень высокого качества. Мог сделать в десять раз больше и в десять раз лучше. Мой вклад в нашу культуру невелик. Но если что и будет представлять для будущих читателей известную ценность, то не столько философские идеи, которыми я «обогатил» мир, но скорее всего я сам, как свидетель и участник неповторимого времени[1177].

Соч.: На литературной дороге: Очерки, воспоминания, эссе. Подольск: Академия — XXI, 2014; Поэзия как смысл: Книга о конструктивизме. М.: ОГИ, 2016.

Лит.: Зелинский В. Разговор с отцом. М.: Новое лит. обозрение, 2021.

Зильберштейн Илья Самойлович (1905–1988)

Началось с истории совсем-совсем святочной: будто бы в один прекрасный день З., сын одесского торговца рыбой[1178], увидел, что ее заворачивают, выдирая листы из разрозненных номеров «Русского архива» и «Русской старины». Ну как было не заинтересоваться, как не утащить их к себе в комнату? А тут еще хозяин букинистической лавки, куда повадился захаживать любознательный подросток, предложил ему за уроки арифметики с дочкой расплатиться годовым комплектом журнала «Аполлон»…[1179] Или вот: приходит З. на выставку-продажу, устроенную местным собирателем, и, — выпросив у отца небольшую сумму, подзаработав немного, добавив сэкономленные деньги от несъеденных завтраков, — за 10 рублей покупает два рисунка Бориса Григорьева…[1180]

Так мало-помалу стала складываться уже и коллекция. Естественно, что З. поступает не куда-нибудь, а на историко-филологический факультет Новороссийского (Одесского) университета, посещает семинар преподававшего там Ю. Оксмана и уже в 17-летнем возрасте готовит свою первую архивную публикацию — отысканное им письмо А. Н. Островского, причем, — как он с улыбкой признавался уже десятилетия спустя в беседе с В. Дувакиным, — «сейчас мне было бы трудно сделать такой дотошный комментарий, какой я сумел сделать тогда»[1181].

Труды и дни продолжились в Ленинградском университете, который З. закончил в 1926 году, и, что не менее важно, продолжились в тесном общении с историком, феноменальным знатоком архивов П. Щеголевым и кругом «старорежимной» питерской интеллигенции. Труды, заметим, изрядные: в том же 1926 году он выпустил сборник «Ленин в зарисовках и воспоминаниях художников», за ним, без паузы, вышли еще пять — «Грибоедов в воспоминаниях современников», «Дневники А. Н. Вульфа (Любовный быт пушкинской поры)», «История одной вражды. Переписка Достоевского и Тургенева», «Несобранные рассказы Чехова», «Молодой Ленин в жизни и за работой: По воспоминаниям современников и документам эпохи»[1182].

И почти всё по неизданным материалам, почти всё по новонайденным источникам, ибо, — вспоминает З., — «именно в поисках еще не выявлявшихся реликвий отечественной культуры уже в те ранние годы я увидел назначение своей жизни…»[1183]. На него обратили внимание, и М. Кольцов, с которым он познакомился в доме П. Щеголева, сначала предложил З. стать корреспондентом «Огонька» в Ленинграде, а затем в 1930 году позвал в Москву — для того, чтобы составить собрание сочинений Чехова как первое книжное приложение к «Огоньку». Задание отличное, но З. снедали гораздо более амбициозные цели, и уже 1 марта 1931 года он, при поддержке М. Кольцова и под эгидой, как ни странно, РАППа, приступает к работе над первыми тремя книгами задуманной им серии «Литературное наследство».

И так уже до самой смерти: из 97 томов «ЛН», вышедших за 57 лет, 45 томов подготовлены под непосредственным руководством З., а если прибавить еще 11 книг в серии «Художественное наследство», тоже возникшей по его инициативе в 1947 году, то… Как не впасть в потрясение, в особенности учитывая, на какое время пришлась золотая пора этого проекта, ставшего, — по остроумному замечанию Г. Морева, — одной «из грандиозных интеллектуальных строек коммунизма»[1184]!

Объяснений, сходящихся в один фокус, два. Прежде всего, — как 30 декабря 1948 года заметил К. Чуковский, — «героическая, сумасшедшая воля» самого З.[1185]

Это был человек-танк, — говорит И. Толстой, сценарист и ведущий ТВ-фильма «Хранители наследства» (2013). — Это был человек-пулемет. Это был человек-ракета СС-300. Для того чтобы провести атомный ледокол «Литературного наследства» через чудовищные арктические льды, нужен был талант предпринимателя, менеджера, редактора. Илья Зильберштейн — это пример продюсера в отечественной культуре, только он был продюсер в книжной области[1186].

Однако, при всем уважении к таланту и воле, признаем, что еще и обстоятельства сложились удивительным образом: по недосмотру властей редакция «ЛН» до поры до времени никому, кроме Президиума Академии наук, напрямую не подчинялась. Главлит, конечно, и тут не дремал, так что в анналы издания вошли и беспощадные цензурные выдирки, и то, что том блоковских писем к жене начали готовить в 1947-м, а выпустили только в 1978-м. Но, — рассказывает А. Галушкин, —

все-таки это была такая академическая ниша или подвал, мимо которого большое начальство проходило по своей «магистральной дороге», не обращая внимания. Ну, сидят в подвале какие-то энтузиасты, что-то кропают, издают небольшим тиражом… Такая академическая шарашка. В 1940-е годы, когда выходили наиболее объемные тома «ЛН» по Белинскому, Некрасову, в редакции работали только два человека, ютились в маленькой комнатке, в которую даже не заходила уборщица. <…> Как результат — том, посвященный русской консервативной мысли, вышел в 1935 году, а том, посвященный русскому символизму, действительно в 1937-м…[1187]

Надо ли удивляться, что и авторы вокруг редакции собирались соответствующие: сплошь буржуазные спецы, «отнюдь, — как напоминает С. Шмидт, — не принявшие социалистических лозунгов интеллигенты»[1188] — словом, недобитая контра. Так что потребовался скандал с 65-м томом «Новое о Маяковском», в 1959 году инспирированный доносами Л. В. Маяковской и сусловским помощником В. Воронцовым, чтобы власть взялась за кнут: назначили комиссию во главе с К. Фединым, струсившим тут же, следующий, 66-й том до печати не допустили, «ЛН» подчинили ИМЛИ АН СССР и издательству «Наука»[1189], а З. все-таки собрались уволить.

Однако — благодаря, прежде всего, заступничеству Л. Арагона — не уволили, и З. продолжал вести себя в редакции как самодержец. О его человеческих качествах отзываются в общем-то дурно: эгоцентричен, заносчив, вздорен, в денежных делах нечистоплотен, к любой критике нетерпим. И к людям, — вернемся к рассказу А. Галушкина, —

относился очень производственно. Если кто-то из коллег оказывался в беде — будь то тюрьма, лагерь, больница и пр., — он мог сделать все, чтобы вернуть его «в строй». Как только положение исправлялось, он начинал видеть в человеке только автора, который никак не может сдать необходимый материал[1190].

Достаточно упомянуть, что его отношения с С. Макашиным, таким же, как он сам, сооснователем серии[1191],

к концу жизни стали напоминать отношения Станиславского и Владимира Немировича-Данченко, описанные в «Театральном романе» Булгакова. <…> Были ссоры, даже публичные, отказ от рукопожатия, апелляции к инстанциям и прочие неприятные вещи.

Тем не менее коллеги, осознавая уникальность, «штучность» З., всё это терпели. И власть терпела тоже. В особенности после того как он, трижды побывав в Париже (1966, 1975, 1978 годы), не только сумел наладить отношения с эмигрантами первой волны, но и вернул на родину более 18 тысяч бесценных документов, а также свыше ста произведений искусства, поступивших в 19 музеев, библиотек и архивных хранилищ, причем практически все было получено им безвозмездно.

Сейчас дурной характер З., разумеется, вспоминают, но уже с улыбкой. А вот без малого сто увесистых томов «Литературного наследства» навсегда с нами. И его огромное (2300 работ!) собрание картин, рисунков, скульптур, других артефактов, в 1985 году переданное им в дар ГМИИ имени Пушкина и составившее основу Музея личных коллекций[1192], навсегда с нами тоже.

С самых ранних пор он был одержим, конечно, но, — как сказано им незадолго до смерти, — «одержим любовью к русской литературе и к русскому изобразительному искусству, <…> ставшим для меня бескрайним океаном прекрасного»[1193].

Соч.: Художник-декабрист Николай Бестужев. М.: Изобразит. искусство, 1988; Парижские находки: эпоха Пушкина. М.: Изобразит. искусство, 1993.

Лит.: И. С. Зильберштейн: штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения М.: Наука, 2006.

Зимин Александр Александрович (1920–1980)

С 1938 по 1941 год З. учился на историческом факультете МГУ, но в связи с эвакуацией получил диплом Самаркандского университета (1942). Дальше классический (и замечательно по тем временам беспроблемный) путь академического ученого: аспирантура в Институте истории Академии наук СССР, а после ее окончания (1947) работа уже до самой смерти младшим, затем старшим научным сотрудником в том же институте.

Занимался З. по преимуществу историей русского Средневековья и был, что называется, на отличном счету: защитил докторскую диссертацию (1959), преподавал по совместительству в Историко-архивном институте (1947–1973), печатался в академических изданиях, участвовал в больших издательских проектах, выпустил несколько монографий, и некоторые из них — «Реформы Ивана Грозного» (1960), «Опричнина Ивана Грозного» (1964) — нашумели не только в научной среде. Его уже намеревались избрать членом-корреспондентом Академии наук, как вдруг…

15 февраля 1963 года З. направляет в Ленинград своему коллеге Д. Лихачеву письмо с просьбой заслушать на заседании сектора древнерусской литературы ИРЛИ его доклад «К изучению „Слова о полку Игореве“». Причем З., — как он сам признался позднее, — сознательно скрыл содержание предполагаемого доклада, ограничившись невнятной фразой о том, что намерен, мол, «поделиться своими соображениями по темным и малоизученным вопросам истории текста этого памятника в связи с историей Руси XII в.»[1194].

Научная репутация З. была, впрочем, столь безупречна, что Лихачеву никаких подробностей не потребовалось. И 27 февраля заседание сектора состоялось. Сам Лихачев на нем, правда, не присутствовал, так как находился в это время в больнице, но публики набежало удивительно много, — как рассказывают, — до 150 человек, и они о затраченном времени не пожалели.

З., у которого тогда еще и текста никакого не было, говорил три часа, доказывая, что «Слово» — отнюдь не памятник древнерусской литературы и «наше все», а искусная подделка, гениальная мистификация, изготовленная в 1780-е годы архимандритом Иоилем (Быковским), которая должна была будто бы восприниматься как актуальный в то время «призыв к присоединению Крыма и победоносному завершению русско-турецкой войны»[1195].

Взрыв был такой силы, что участники обсуждения ни к каким выводам не пришли, но эхо по стране покатилось и докатилось даже до заграницы, так что уже и в парижской «Русской мысли» 1 июня 1963 года появилась заметка «Слово о полку Игореве — не памятник XII века? Советская научная сенсация».

На скандал надо было реагировать, и И. Удальцов, университетский приятель З., а в ту пору заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК, предлагает ему письменно изложить свою концепцию, чтобы ее можно было распечатать на ротапринте тиражом в 10–20 экземпляров для закрытого научного круга. З. соглашается — и одним махом пишет книгу в 660 страниц. Вопрос об ее издании переходит к Л. Ильичеву, секретарю ЦК по идеологии, и тот 4 марта уже 1964 года принимает Соломоново решение — пусть научную позицию З. предварительно обсудят в Академии наук.

Так что ротапринтное издание книги «Слово о полку Игореве: Источники, время написания, автор» все-таки выходит, и тиражом не в 10–20, а в 100 копий[1196], которые распространяют между статусными специалистами — строго по списку и с обязательством по прочтении вернуть, будто в книге не историческая гипотеза излагалась, а содержались некие сверхсекретные оборонные данные.

И грянул бой — в течение 4–6 мая 1964 года в Отделении истории Академии наук СССР проходят пять заседаний, закрытых от всех посторонних. Первый день З., правда, пропустил, сказавшись нездоровым, но, услышав, что расклад сил отнюдь не в его пользу, все-таки принял участие в дальнейшей дискуссии. Брал слово не раз и говорил, — как вспоминают, — очень страстно. Но все без толку: из 32 экспертов (двое не выступали, но прислали письменные отзывы) только трое поддержали концепцию З., а остальные ее либо отвергли, либо… «…Книга плохая, но печатать ее нужно» (А. Арциховский)[1197]. «…Автор ее вполне заслуживает того, чтобы все вопиющие недостатки его работы были выставлены на всеобщее обозрение» (Д. Лихачев)[1198].

И хорошо еще, что дискуссия удержалась в академических рамках, не соскользнув в плоскость политических обвинений. Ведь в идеологизированном государстве вопрос об авторстве «Слова» — это еще и вопрос о национальных святынях или, если по-нынешнему, скрепах, «вопрос, который в случае его неправильного решения мог бы нанести серьезный ущерб престижу русской культуры и науки»[1199].

Последние слова — из докладной записки, которую 29 июня по итогам дискуссии П. Федосеев, вице-президент Академии наук и по совместительству член ЦК КПСС, направил Л. Ильичеву, и эта точка зрения — как бы чего не вышло — разумеется, возобладала. Каяться, — как советовал все тот же И. Удальцов, — З. отказался, но его opus magnum на 42 года положили под сукно, и даже в прочувствованном некрологе (Археографический ежегодник за 1980 год. М., 1981. С. 357–358) скандальную гипотезу обошли молчанием.

Будто ее и не было.

В Академию наук З. больше, конечно, не баллотировался. Но его не обижали. Мирно работал, писал книги, изданные частью еще при его жизни, а частью посмертно. И размышления об авторстве «Слова» не оставил тоже, подбирал все новые и новые аргументы в подтверждение своей концепции. Обращался за помощью в инстанции, к публичным авторитетам — вот, например, к К. Симонову. Но тот, как и следовало ожидать, уклонился: я, мол, «человек очень малокомпетентный, боюсь высказывать свое суждение и становиться на чью-либо сторону в этом споре. Я просто-напросто недостаточно образован для этого»[1200].

Уклонимся и мы. Скажем лишь, что историки-«древники» едва ли не единодушно, и в особенности после монографии академика А. Зализняка «„Слово о полку Игореве“: взгляд лингвиста» (2004, 2007, 2008), концепцию З. считают классической научной ошибкой.

Но какими же блистательными бывают иногда научные ошибки!

И какое мужество, — процитируем академика В. Янина, — требовалось от

ученого, осмелившегося противостоять официальной трактовке, приравнявшей «Слово…» чуть ли не к «Манифесту коммунистической партии» и требующей неприкосновенности к тексту, который, естественно, не мог не измениться в процессе многовекового редактирования[1201].

Соч.: Витязь на распутье: Феодальные войны в России XV века. М.: Мысль, 1991; Правда русская. М.: Древлехранилище, 1999; Слово о полку Игореве. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006; Храм науки (размышления о прожитом) // Судьба творческого наследия отечественных историков второй половины XX в. М., 2015.

Лит.: Запесоцкий А., Зобнин Ю. Уроки научной полемики // Вестник Европы. 2007. № 21; История спора о подлинности «Слова о полку Игореве»: Материалы дискуссии 1960-х годов. СПб., 2010; Базанов М. К истории дискуссий в советской науке: Обсуждение монографии А. Зимина «Слово о полку Игореве» (4–6 мая 1964) // Вопросы литературы. 2014. № 1.

Злобин Степан Павлович (1903–1965)

Сын эсеров, З. часть детства провел в Башкирии, куда был сослан его отец, а после победы большевиков и сам дважды (1918 — в Уфе, 1924 — уже в Москве) ненадолго попадал в тюрьму. В промежутке между арестами осваивал живопись в мастерской Ф. Малявина, занимался в театральной студии, учился в промышленно-экономическом техникуме в Уфе и в Высшем литературно-художественном институте имени Брюсова в Москве (1921–1924), пока снова не был выслан в Уфу, где начал печататься.

Не все было гладко, и если детская сказка в стихах «Переполох» увидела свет (1924), то роман «Дороги» (1927), где рассказывалось о событиях на Южном Урале с конца XIX века, был возвращен из набора самим автором[1202]. Так что успех пришел лишь в Москве с публикацией поначалу еще детской повести «Салават Юлаев» (1929) о полулегендарном башкирском герое — сподвижнике Емельяна Пугачева. Эту повесть издали и переиздали на многих языках народов СССР, а когда в 1930-е друг за другом в печать пошли новый роман «Здесь дан старт» (1931), рассказы, сборник очерков «Пробужденные дебри» (1932), З. приняли в Союз писателей (1934) и даже поставили сначала помощником С. Маршака по секции детской литературы, потом председателем секции художественно-исторической литературы.

Поступило лестное предложение написать киносценарий для Я. Протазанова, и, — вспоминает З.,

я снова поехал в Башкирию, чтобы встряхнуть старое вино и заставить его бродить. И тема «Салавата» вдруг «забродила». Я понял, до какой степени был наивен тот двадцатипятилетний автор детской повести о Салавате, как не сумел он справиться с раскрытием исторического процесса и до чего же необходимо все это сделать заново, совершенно иначе переосмысливая события крестьянской войны XVIII века. Эту работу я делал параллельно с работой над сценарием. Фактически совершенно новый роман «Салават Юлаев» увидел свет лишь в 1941 году, когда я был уже на фронте. Весной 1941 же года появился на экране и фильм «Салават Юлаев», над сценарием которого я работал в соавторстве с моей женой[1203].

Привычка заново переписывать свои старые книги сохранится у З. и позже, но пока была война, события которой сложились для него драматически. Уйдя на фронт в составе «писательской роты» народного ополчения, он был почти сразу переведен в дивизионную газету и, контуженный, раненный в ногу, уже в октябрьских боях под Вязьмой попал в плен: один концлагерь, второй, третий, и всюду З. пытается организовать подполье, готовит побеги, срывавшиеся раз за разом.

Освобождение пришло только в январе 1945-го, и, — рассказывает А. Турков, — поскольку среди советских солдат «оказался знавший его брат писательницы Веры Васильевны Смирновой», то «вызволение Степана Павловича произошло быстрее и легче, чем обычно случалось в его время»[1204]. З. вновь берут на службу в «дивизионку», в июне демобилизуют, и, вернувшись в Москву, он с лихорадочной поспешностью дорабатывает начатые еще до войны рукописи книг о крестьянских войнах XVII века и с еще большей поспешностью в перебивку пишет повесть «Ожившие мертвецы» — первое в нашей литературе произведение об узниках фашистских лагерей смерти.

К. Симонов принимает повесть к печати в «Новом мире», но настороже цензура, так что рукопись конфискуют и возвращают ее автору лишь в конце 1953 года, уже после ухода Сталина из жизни. Зато исторические романы «Остров Буян» (1948) и «Степан Разин» (1951) имеют успех, в первом случае относительно скромный, а во втором оглушительный.

«Разина» выдвигают на Сталинскую премию, и К. Симонов вспоминает, как в 1952 году при обсуждении на Политбюро Маленков внезапно сообщил, что «во время пребывания в плену, в немецком концлагере, Злобин плохо себя вел, к нему есть серьезные претензии». Сталин будто бы несколько раз переспросил сам себя: «Простить или не простить?». Выбрал «Простить» и дал ему премию 1-й степени, «даже не снизив премии до второй или третьей»[1205].

Лауреатская медаль перевела З. в статус людей, к мнению которых нельзя не прислушаться, и, — по свидетельству Е. Таратуты, — все эти годы он

писал характеристики своим товарищам по лагерю. Многие из них не могли доказать свое участие в подпольной организации, <…> и вот теперь он вызволял своих соратников из беды. Беспартийного, его часто вызывали в ЦК КПСС, и своими характеристиками он спасал людей[1206].

Проснулся и бойцовский темперамент — 10 мая 1954 года на дискуссии в Центральном доме литераторов он докладом, длившемся два с половиной часа, громит «фальшивый», с его точки зрения, роман Л. Леонова «Русский лес», 29 июня того же года в письме Хрущеву защищает объявленную «вредоносной» критическую линию журнала «Новый мир» А. Твардовского и обличает «групповщину бюрократической верхушки» Союза писателей[1207], а 6 декабря, незадолго до Второго писательского съезда, выступает на собрании с речью столь громокипящей, что «Правда» на следующий день назвала ее «идейно порочной».

Результат тот, какого и следовало ожидать: книги З. на несколько лет исчезают из издательских планов, кормиться приходится переводами и редактурой. К трибуне же его, — вспоминает Г. Свирский, — и вовсе перестали подпускать: еще бы, ведь

каждый раз Злобин бранил «руководящих писателей» «перегенералившимися генералами», «гнилыми пеньками», «держимордами»… Когда слова ему более не давали, он начал использовать для своего словесного «нокаута» все возможные двух-трехминутные процедурные сообщения, скажем, для отвода делегатов на какую-нибудь конференцию[1208].

Да и своего возмущения расправой над В. Дудинцевым и Б. Пастернаком, атаками на молодых писателей З., — как рассказывают, — не скрывал тоже, а с «автоматчиками партии» в открытую воевал[1209].

И писал, конечно, до последнего дня писал: в очередной раз правил свои старые вещи, переработал повесть «Ожившие мертвецы» в двухтомный автобиографический роман «Пропавшие без вести» (1962), задумал дилогию «Утро века» о первой русской революции, но подготовил к печати только начальный том «По обрывистому пути», который вышел уже после его смерти (1967).

Большого успеха новые книги З. уже не имели. Впрочем, и «Салават Юлаев», и «Степан Разин», некогда переиздававшиеся с завидной регулярностью, не выходят в столице уже почти 30 лет. Но память о писателе осталась — в названии улиц в Уфе и Минске, а также в коротком мемуарном очерке Ю. Домбровского «Степан Павлович», где он назван одним «из тех недрогнувших, неподдавшихся, которые воистину „смертью смерть поправ“», большим писателем и истинным героем «нашего путаного, страшного и самоотверженного века!»[1210].

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1980–1981; По обрывистому пути: В 2 т. Уфа, 1985; Степан Разин. М.: Рипол, 1993; Остров Буян. М.: Пресса, 1994; Салават Юлаев. М.: Рипол, 1994; То же. Уфа: Китап, 2004.

Зорин (Зальцман) Леонид Генрихович (1924–2020)

Из девяноста шести лет, что ему выпали, З. около девяти десятилетий прожил в литературе и литературой. Так в одном из его интервью и сказано:

Года в четыре, еще не умея писать, я продиктовал свое стихотворение папе. Когда я уже овладел грамотой, отец приносил мне бумагу, и я ее исписывал стихотворными строчками. Мой бедный папа не успевал своим каллиграфическим почерком переписывать мои каракули набело. К восьми годам я был поэтом со стажем. А в девять в типографии вышла первая моя книга.

Эту книгу — «Стихи» (Баку, 1934) — показали Горькому, и Горький так растрогался, что о своей встрече с вундеркиндом, по имени однако же не названным, написал очерк «Мальчик», который 8 августа 1934 года был напечатан одновременно и в «Правде», и в «Известиях».

Стихи у З. вскоре уйдут, впрочем, на периферию, и следующий поэтический сборник появится только через 75 лет (М., 2009), но «привычка марать бумагу», как называла эту страсть Екатерина II, его уже не покинет: школьник, затем студент Азербайджанского университета (до 1947) и московского Литинститута (до 1948) займется стихотворными переводами, сочинением оперных либретто для местного Театра оперы и балета, так что, сменив еще в Баку фамилию, в 17 лет станет членом Союза писателей, в 22 года завлитом Бакинского русского драматического театра, а в 1948-м сорвется покорять столицу.

Образ пылкого, честолюбивого и поначалу (но только поначалу) самонадеянного южанина — для поздней прозы З. сквозной, и видно, что Москва, которая слезам не верит, его будто ждала: уже в 1949 году Малый театр выводит на сцену его пьесу «Молодость». Она, да и некоторые другие драматургические опыты З., проходит в общем-то не слишком заметно, зато написанную им летом 1953 года социальную драму «Гости» о том, как обюрократилась и обуржуазилась советская номенклатура, в Ермоловском театре ставит А. Лобанов, и она, предварительно напечатанная в журнале «Театр» (1954. № 2), становится событием.

Вроде бы одноразовым, так как показать «Гостей» сумели только 2 мая 1954 года, и власть немедленно нажала на тормоза, уже 29 мая громыхнув в «Литературной газете» редакционной статьей «Об одной фальшивой пьесе», 3 июня статьей В. Ермилова «За социалистический реализм» в «Правде». Покатилось, естественно, эхо, 10 июня А. Сурков назвал пьесу «пасквильной», министр культуры Г. Александров, в свою очередь, «враждебной», в июле секретариат правления СП СССР охарактеризовал ее как «порочную», а глава ленинградских коммунистов Ф. Козлов в докладе на пленуме Ленинградского обкома изобличил в происках уже постановку «Гостей» на сцене БДТ, а пьесу заклеймил как «политически вредную» и «клеветническую». И так весь год, вплоть до декабрьского II съезда писателей, где В. Овечкин неожиданно набросился на К. Симонова, который «лично» превознес «до небес пьесу Л. Зорина, очень плохую, и политически вредную, и в художественном отношении беспомощную»[1211].

Больше ее — первенца Оттепели в драматургии — до начала перестройки на советской сцене не ставили. И за другие сочинения З. тоже доставалось. Например, пьеса «Алпатов» (1955), — согласно докладной записке Отдела культуры ЦК, — «свидетельствует, что автор пьесы вновь пытается протащить вредные, фальшивые взгляды на советское общество, примазаться к борьбе с бюрократизмом, с косностью в технике, с пережитками прошлого для искажения нашей общественной жизни»[1212]. И «Чужой паспорт» (1958) тоже рекомендовали «постепенно вывести из текущего репертуара, не создавая впечатления об административном запрещении…»[1213]. Что же касается фильма «Человек ниоткуда», снятого Э. Рязановым по зоринскому сценарию (1961), то его назвал «браком» и потребовал удаления с экранов лично товарищ М. А. Суслов в речи на XXII съезде КПСС.

После каждого такого удара можно было головы не поднять. Но З. смолоду приучил себя отчаяние превозмогать работой. Вернее, новыми работами, и пусть не все из его шестидесяти пьес одинаково памятны, многое навсегда вошло в разряд легенд Оттепели. Как «Римская комедия», в 1965 году поставленная Г. Товстоноговым в БДТ, но даже не дошедшая до репертуара. Ее сняли после единственной генеральной репетиции, изъяли из сверки 5-го номера журнала «Театр», и — более того — секретным указанием Главлита СССР от 3 июня цензорам было предписано «временно не давать в печати рецензии, отзывы и другие сведения о пьесе и спектакле Леонида Зорина „Римская комедия“»[1214].

Однако, — вспоминает З. в мемуарном романе «Авансцена», —

день 27 мая, бесспорно, останется моим лучшим днем. С утра у здания на Фонтанке толпились жаждущие проникнуть. <…> И поныне ленинградские театралы делятся на тех, кто в тот вечер сумел побывать в Большом Драматическом, и тех, кому это не удалось. Слитность зала и сцены была сверхъестественной — то был единый организм с общим сердцем, с общими легкими, существовавший по закону взаимодействия и взаимопитания. Сообщающиеся сосуды, перегонявшие друг в друга свежую кровь и кислород[1215].

Москвичам и гостям столицы повезло больше: если Г. Товстоногов сдался под натиском властей[1216], то Р. Симонов дошел до Суслова[1217], и спектакль — правда, с оскопленным текстом и под названием «Дион» — шесть сезонов шел в Вахтанговском театре. И там же в 1967 году поставили «Варшавскую мелодию», которая, несмотря на неизменный у З. «идейно-сомнительный подтекст»[1218], обошла все, кажется, советские сцены, многие зарубежные и до сих пор довольно часто возникает в репертуарных афишах.

Как, впрочем, и «Коронация» (1969), «Медная бабушка» (1971), «Царская охота» (1975) — пьесы, созданные уже за чертой Оттепели, но оставшиеся памятником ее надеждам и разочарованиям, ее молодому задору. И уж нечего говорить о «Покровских воротах» — этот едва ли не водевиль об оттепельных суматохах, в 1974-м поставленный М. Козаковым в Театре на Малой Бронной и им же удивительно удачно экранизированный в 1982-м, известен в стране всем и каждому; «наше, — как заметил М. Эдельштейн, — „Горе от ума“, разошедшееся на цитаты»[1219].

С властью З. впрямую не конфликтовал, но так и остался для нее чужаком: скромный орден «Знак Почета» к 50-летию (1974), Почетная грамота Президиума Верховного Совета РСФСР по случаю следующего юбилея (1985) — вот, собственно, и все награды. Да и зрители не всегда запоминают фамилию драматурга и уж тем более сценариста. Но З. не был тщеславен и, в последние десятилетия постепенно перейдя на прозу, жил так же, как всегда:

Моё глубокое убеждение, что надо быть подальше от всего этого. Для меня важно одно — работать. Мне это нужно. Этим все начинается и заканчивается. Мне это жизненно необходимо. Мне девяносто пять лет, я каждый день работаю. Горблюсь. Это тяжелый труд. Причем физически тяжелый: болит затылок, болит шея, болит спина, руки, глаза… Но без этого я не могу существовать. У каждого свой крест[1220].

Соч.: Избранное: В 2 т. М.: Искусство, 1986; Авансцена: Мемуарный роман. М.: Слово/Slovo, 1997; Зеленые тетради. М.: Новое лит. обозрение, 1999; Под занавес тысячелетия: Театр 1985–2000. М.: ГИТИС, 2002; Проза: В 2 т. М.: Время, 2005; Национальная идея: Трилогия. М.: Новое лит. обозрение, 2006; Скверный глобус: Маленькие романы. М.: Слово/Slovo, 2008; Из дневников: Стихи. М.: ГОНЧУ, 2009; Нулевые годы: Проза последних лет. М.: Новое лит. обозрение, 2011; Ироническая трилогия. М.: Новое лит. обозрение, 2014; Покровские ворота: Пьесы. СПб.: Азбука, 2014; То же. М.: Вече, 2017; Книжная полка. Дюссельдорф: ZA-ZA Verlag, 2014; Плеть и обух: Повести и рассказы. Дюссельдорф: ZA-ZA Verlag, 2015; Записные книжки. Дюссельдорф: ZA-ZA Verlag, 2017; Из мемуарной прозы. М.: Aegitas, 2020; Десятый десяток: Проза 2006–2020. М.: Новое лит. обозрение, 2022.

Зотова Людмила Васильевна (1933–2019)

Закончив театроведческое отделение ГИТИСа (1959), З., наверное, могла бы попробовать себя в критике, но стала чиновницей или, скажем на нынешний манер, клерком: сначала редактором в репертуарном отделе Союзгосцирка, потом инспектором в Управлении театров Минкульта СССР (1964–1973), и, наконец, уже до ухода на пенсию занималась делопроизводством в Союзконцерте (1973–1988).

Чинов не выслужила, сколько-нибудь заметного следа в истории не оставила, хотя была очень деятельна, и, — вспоминает работавший с ней рядом драматург А. Симуков, —

всегда — грудь вперед — она проносилась по коридорам, рассекая воздух, даже казалось, с каким-то свистом. У нее обо всем было свое мнение, которое она горячо отстаивала. Так и здесь. Она пыталась доказать свое, все время повторяя: «Свобода творчества! Свобода творчества!»…[1221]

Должна была бы — по должности — следить за идеологической благонадежностью подведомственных ей О. Ефремова и А. Эфроса, Б. Львова-Анохина и Ю. Любимова, Г. Товстоногова и П. Фоменко, сигнализировать, если что не так, вышестоящим товарищам, а на деле — в меру своих сил, конечно, очень скромных — пыталась и Таганке, и «Современнику», и Ленкому помочь в их противостоянии заскорузлой власти.

Получалось, правду сказать, отнюдь не всегда: силы у З. были действительно малыми. И совсем не факт, что великие режиссеры, лучшие драматурги оттепельной эпохи эти усилия «своего человека в министерстве» замечали. Поэтому и вспоминаем мы о З. по единственной причине — с 6 октября 1966-го по 21 января 1970 года она вела подробный дневник, зафиксировавший, — как говорит Г. Заславский, — «и все величие, и всю гнусность эпохи. В части, так сказать, ее касающейся». И продолжает:

Судя по тому, как выглядит ее дневник — размером в четверть обычного листа собственноручно сшитые книжицы, — для автора ежедневная писанина была сродни конспиративной подпольной работе. Вряд ли расчет был на последующую, тем более — прижизненную публикацию. Да и публикация вышла под давлением друзей, — чтобы издать дневник за свой счет, Зотова продала часть домашней библиотеки[1222].

Тираж, разумеется, ничтожный — 500 экземпляров. Но дневник З. представлен на замечательном ресурсе Prozhito.org. И это означает, что, было бы желание, была бы воля, в историю может войти действительно каждый — пусть даже не ее деятельным участником, но хотя бы ее добросовестным хроникером. И что — этими словами А. Эфроса заканчивается книга — «нет все же ничего лучше, чем простая нормальная правда».

Соч.: Дневник театрального чиновника. 1966–1970. М., 2003.

Зощенко Михаил Михайлович (1894–1958)

Почему высочайший гнев пал именно на З., все-таки загадка. К нему, конечно, давно присматривались, и первая часть повести «Перед восходом солнца» (Октябрь. 1943. № 5–6, 8–9) партийными идеологами неспроста была охарактеризована как «пошлая, антихудожественная и политически вредная»[1223]. Публикацию, само собой, прервали, на автора цыкнули, но его книжки продолжали издаваться, и рассказ «Приключения обезьяны», погубивший З., успели напечатать четырежды[1224], прежде чем он под невинной рубрикой «Новинки детской литературы» появился еще и в журнале «Звезда» (1946. № 5–6).

Как вдруг — постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года, растиражированное во всех советских газетах, истошные вопли на собраниях, предательство вчерашних друзей[1225], исключение из Союза писателей, лишение продуктовых карточек — одним словом, беда.

К. Симонов предположил, что атака была спровоцирована «тем подчеркнуто авторитетным положением, которое занял Зощенко после возвращения в Ленинград»[1226]. Возможно. Но М. Шагинян, 19 октября 1946 года обличая З. на собрании писателей Узбекистана в Ташкенте, прибавила еще вот что:

Когда немцы оккупировали часть нашего Союза, то в оккупированных немцами областях появились издания Зощенко на русском языке в массовом тираже с предисловием Геббельса о том, чтобы читали «талантливого советского писателя, что представляет собой советская Россия». Когда перед товарищем Сталиным положили книгу Зощенко, он посмотрел и спросил, а что пишет Зощенко сейчас, тогда ему принесли «Звезду» и раскрыли перед ним омерзительную «Обезьяну»[1227].

Как говорит Р. Тименчик, публикатор фрагментов этой стенограммы,

источником рассказа о Геббельсе было опубликованное в газете советской администрации в Германии «Täglische Rundschau» 6 августа 1946 г., накануне встречи Сталина с редакторами ленинградских журналов, сообщение о том, что в 1942 г. по распоряжению Геббельса была издана по-немецки книга Зощенко «Спи быстрее, товарищ!»[1228]

И это сообщение, не поступив в открытую советскую печать, было, надо думать, с соответствующими искажениями доведено до сведения таких проверенных пропагандистов, как М. Шагинян.

Жизнь З. в любом случае остановилась. И, — как рассказывают, —

несколько месяцев после исключения из Союза писателей Зощенко ожидал ареста (о том, что велено было «никого не брать», он не знал) — и проводил ночь на лестничной площадке с котомкой в руках. «Не хочу, чтобы это произошло дома», — сказал он проходившему соседу[1229].

Роскошную квартиру с мебелью красного дерева пришлось обменять на гораздо более скромную, денег не было совсем, а попытки хоть что-то написать и хоть как-то заработать по большей части натыкались на отказы. В печать прорвались только «Партизанские рассказы» (Новый мир. 1947. № 9), причем с личной санкции Сталина[1230], да переведенные З. книги финнов М. Лассила (1948, 1949, 1950, 1955), А. Тимонена (1950), осетина М. Цагараева (1952).

По обычаям того времени надо было покаяться, и З., понукаемый друзьями, еще 26 августа 1946 года пишет Сталину, но что он пишет? «Я никогда не был пройдохой или низким человеком или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю Вас»[1231]. В итоге в Союз советских писателей его возвращают только 23 июня 1953 года, уже после смерти Сталина, да и то не восстанавливают, как он просил[1232], а, будто мальчишку, принимают заново[1233].

Что делать, советскому этикету З. был, видимо, необучаем в принципе. Так что и на встрече с группой английских студентов 5 мая 1954 года, где А. Ахматова полностью признала правоту партийных приговоров, З. опять с ними не согласился. А призванный к ответу на собрании ленинградских писателей 15 июня, вновь выступил отнюдь не с покаянной, но с вызывающе дерзкой речью:

Мне сказали, что я не захотел помочь советскому государству в войне, что я трус и окопался в Алма-Ата.

Я дважды воевал на фронте, я имел пять боевых орденов в войне с немцами и был добровольцем в Красной Армии. Как я мог признаться в том, что я — трус? <…>

Я не был никогда не патриотом своей страны. Я не могу согласиться с этим! Что вы хотите от меня? Что я должен признаться в том, что я — пройдоха, мошенник и трус? <…>

У меня нет ничего в дальнейшем! Я не стану ни о чем просить! Не надо вашего снисхождения, ни вашего Друзина, ни вашей брани и криков! Я больше чем устал.

Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею![1234]

И, естественно, новый виток травли, растянувшийся до осени, после которого З. ни о какой реабилитации уже никогда не просил.

Просили друзья, и 26 марта 1956 года К. Чуковский, Вс. Иванов, В. Каверин, Л. Кассиль, Э. Казакевич, Н. Тихонов обращаются в Президиум ЦК КПСС: «Считаем своим нравственным долгом поставить вопрос о восстановлении доброго имени Михаила Михайловича Зощенко, известного русского писателя, высоко ценимого Горьким»[1235].

Книга «Избранные рассказы и повести. 1923–1956» все-таки вышла в декабре 1956 года. Но сам З., измученный депрессиями и во всем разуверившийся, с августа 1955-го хлопотал только о пенсии.

Ее ему выписали — не сразу, конечно, лишь 2 июля 1958 года, так что и получить положенные по закону тысячу двести рублей З. успел только один раз, за две недели до смерти.

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М.: Время, 2008.

Лит.: Вспоминая Михаила Зощенко. Л.: Сов. писатель, 1990; Сарнов Б. Пришествие капитана Лебядкина. Случай Зощенко. М.: Культура, 1993; Лицо и маска Михаила Зощенко. М.: Олимп-ППП, 1994; Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995; Жолковский А. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия. М.: Языки русской культуры, 1999; Чудакова М. Поэтика Михаила Зощенко // Чудакова М. Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 79–244; Рубен Б. Алиби Михаила Зощенко. М.: Аграф, 2001; Томашевский Ю. «Литература — производство опасное…». М. Зощенко: жизнь, творчество, судьба. М.: Индрик, 2004; Мих. Зощенко: pro et contra. СПб., 2015; Попов В. Зощенко. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

И

Иванов Валентин Дмитриевич (1902–1975)

Закончив гимназию в Самарканде, И. успел добровольцем принять участие в Гражданской войне, но высшего образования так и не получил. Что не помешало ему в первую половину жизни занимать ключевые должности в системе Наркомтяжстроя, Наркомрезинпрома и Минпищепрома, а в возрасте уже под 50 лет связать себя с литературой.

Здесь он дебютировал в фантастике, да не простой, а в политической — роман «Энергия подвластна нам» (1951) рассказывал о том, как американские империалисты и пригретые ими фашисты замышляют погубить СССР «лучами смерти», используя в качестве отражателя Луну. Политическая подоплека — простые советские люди доблестно обезвреживают англо-американских диверсантов — просматривается и в его первом детективном романе «По следу» (1952). И, оказывается, такого рода сюжеты, привлекая издателей, не вызывали тогда отторжения и у коллег-литераторов с респектабельной репутацией. Во всяком случае, при вступлении И. в Союз писателей одну из рекомендаций ему, наряду с Ф. Панферовым, дал И. Эренбург, которого своими благожелательными отзывами поддержали еще и В. Гроссман[1236], и Л. Кассиль, и Вс. Иванов, и М. Алигер…

Всё, словом, в карьере начинающего прозаика складывалось отлично — пока в декабре 1956 года он не выпустил еще один роман, и опять детективный. Речь там, в «Желтом металле», шла о нелегальной добыче, скупке и перепродаже золота, то есть о функционировании советской теневой экономики. Однако, — как 3 мая 1957 года в письме С. Сергееву-Ценскому сообщил И. Шевцов, —

главное достоинство этой в целом посредственной книжицы состоит в том, что в ней впервые в советской литературе довольно выпукло даны отрицательными героями евреи и грузины. <…> В этом сила и ценность небольшого по объему романа, в правдивости изображенного. Весь ее тираж — 90 тыс. экз. разошелся в два дня. Говорят, скупали книгу сами герои — разные трозенпуды и т. д.[1237]

И разразился скандал. Не очень, правда, громкий, так как на роман анонимным фельетоном «Аллюры храбреца» откликнулся лишь «Крокодил» (№ 6, 28 февраля 1957), зато в непубличном пространстве дело о романе, где мерзавцы носят почти сплошь еврейские, грузинские и татарские фамилии, расследовали и секретари ЦК М. А. Суслов, П. Н. Поспелов, А. Б. Аристов, и сразу несколько отделов ЦК, и бюро ЦК ВЛКСМ во главе с А. Н. Шелепиным. В итоге «за хулиганские выпады в адрес грузин и других советских народов» редактора книги Г. Прусову уволили, на ее начальников наложили административные взыскания, остатки тиража отозвали из книготорговой сети, а то, что успело попасть в библиотеки, отправили в спецхран[1238].

Уверен, — 20 мая 1957 года написал Шевцов Сергееву-Ценскому, — что в Тель-Авиве, Нью-Йорке и Париже встретили с радостью решение о запрещении «Желтого металла». Сионисты тут одержали победу. Правда, сейчас «Желтый металл» с любопытством читают люди, которые вообще редко что-либо из литературы читают (запретный плод). Это хорошо, пусть читают[1239].

Не пострадал лишь сам автор романа, своевременно переключившийся с детективов на историческую прозу и в 1960–1970-е годы издавший и не раз переиздавший эпические полотна «Русь изначальная» и «Русь Великая».

Что же до криминального «Желтого металла», то он мирно таился в спецхранах и у любителей в личных библиотеках, пока, в наши уже дни, вновь не вышел на божий свет.

Соч.: Желтый металл: Роман. М.: Вече, 2007; То же. М.: Орион, 2015; Русь изначальная. М.: АСТ, 2014; Русь Великая. М.: АСТ, 2015; Повести древних лет. М.: Вече, 2017.

Иванов Всеволод Вячеславович (1895–1963)

Не окончив ничего, кроме начальной школы, И. в ранней молодости был факиром: «глотал, — как он вспоминает, — шпаги, прокалывался булавками, прыгал через ножи и факелы, фокусы показывал»[1240]. И таким же факиром — носителем необыкновенных умений и тайного знания, — судя по всему, оставался до конца своих дней.

Хотя его литературная биография начиналась вроде бы вполне традиционно: напечатав в 1916 году в петропавловской газете первый рассказ, он послал его Горькому, а получив благожелательный ответ вместе с советом «надо учиться и читать», действительно уселся за книги: «в эти два года, — продолжим цитату, — я прочел столь много книг, сколь я не прочту, наверное, во всю дальнейшую жизнь…»[1241].

Начитавшись и успев заодно поучаствовать в сражениях с белочехами и колчаковцами, в конце 1920-го И. двинулся из Новониколаевска в Питер к Горькому, который и направил его к молодым писателям, объединившимся в «Серапионово братство». Там его приняли с изумленным восторгом, назвали Братом Алеутом, и слух о сверхъестественном даровании самоучки из Сибири распространился мгновенно. Во всяком случае, А. Воронский в 1921 году открыл первый номер первого советского «толстого» журнала «Красная новь» повестью И. «Партизаны», а в 5-м номере опубликовал еще и повесть «Бронепоезд 14–69», которую власть тут же канонизировала. «„Бронепоезд“, — написал своему автору А. Воронский в марте 1922 года, — расценивается среди коммунистов очень высоко. В восторге Сталин и прочая именитая публика»[1242].

И Сталин, по-видимому, был действительно сильно впечатлен: чуть ли не наизусть цитировал рассказ «Дите», пригласил И. пожить у себя на даче[1243] и даже — единственный в истории случай! — изъявил готовность написать предисловие к сборнику ивановской прозы. Строптивый писатель, впрочем, этого предложения не принял, сказав, — по словам сына, Вяч. Вс. Иванова, — «что он вообще не любит предисловий, а особенно когда их пишут политические деятели»[1244].

Сталин, — как рассказывают, — обиделся, но окончательно в доверии И. не отказал: книги следовали одна за другой, спектакль по «Бронепоезду» с 1927 года триумфально шел во МХАТе и десятках других театров, так что И., — осенью 1928-го написал М. Зощенко М. Слонимскому, — «разбогател сказочно»[1245], квартиру оклеил золотыми обоями, а друзей-серапионов шокировал своей собольей шубой.

Главное, впрочем, не богатство, а то, что 26 октября 1932 года И. был приглашен в дом Горького на историческую встречу Сталина и других вождей с перворазрядными литераторами, где обсуждалось создание писательского союза, а в августе 1934 года на I съезде советских писателей был избран секретарем правления и даже назначен председателем Литфонда.

Тут бы и работать, новыми и непременно идеологически правильными книгами подтверждая статус советского классика. Но с этим вышла незадача. Конечно, ни в какую публичную фронду И. никогда не уходил и то, что от него требовали, делал: принял участие в поездке группы писателей на строительство Беломорско-Балтийского канала имени Сталина (1934), ставил свое имя под коллективными письмами, клеймящими врагов народа, даже, идя навстречу настойчивым пожеланиям, сочинил незамысловатый роман «Пархоменко» (Молодая гвардия, 1938, № 9, 11, 12; 1939, № 1–3) об одном из героев Гражданской войны, и роман этот наверху вроде бы даже понравился.

Хотя… Сталинской премии он И. не принес, и при первой раздаче правительственных наград в 1939 году И., в отличие от 29-летнего А. Твардовского и 26-летнего С. Михалкова, получил орден не Ленина, а всего лишь Трудового Красного Знамени.

И это дает основание предположить, что власть интуитивно ощущала его пусть не враждебность себе, но чужеродность. В. Полонский еще 13 марта 1931 года записал в дневник:

Изнутри он далеко не красный. Его «Тайное тайных» обнаружило в нем глубочайшую реакционную сердцевину. Стал «прикидываться». Говорит «левые слова», и этими левыми словами как бы покупает себе право писать «правые» вещи. Человек хитрости большой и лукавства…[1246]

В. Полонский не ошибся: начиная с конца 1920-х И. четко отделял то, что писалось для печати и, если угодно, для заработка, от того, что создавалось в стол — для себя, ну или для будущих поколений. Причем если его друг и сосед Б. Пастернак еще до публикации широко распространял «Доктора Живаго» в машинописных копиях, став тем самым провозвестником самиздата, то о существовании ивановских романов «Кремль» и «У», многократно переписывавшихся на протяжении десятилетий, знали только самые близкие люди.

Теперь эти романы изданы, и стало очевидно, что, — как говорит А. Эткинд, —

мы имеем дело с литературой, написанной не для печати и вообще не для чтения: то ли апостольское послание, предназначенное потомкам через головы современников; то ли сочинение графомана, которое, как он убедился, нельзя показывать коллегам; то ли добросовестная и, что необычно для советских условий, лишенная позы и героизма работа писателя, делающего свое дело в самых неподходящих для этого условиях. Свобода писать в стол — последняя степень писательской свободы; в отличие от предыдущих степеней, она почти неотъемлема[1247].

И. сполна воспользовался этой свободой, и не мы, а будущее ему судья. Факир, одним словом, штучная судьба.

В послевоенные полтора десятилетия «он, — по наблюдению Д. Самойлова, — жил как бы на покое»[1248]. В казенной общественной жизни почти не участвовал, профессорствовал в Литературном институте, осуществил юношескую еще мечту побывать в Индии, охотно принял предложение вместе с А. Твардовским возглавить кооперативное издательство «Современник», так, увы, оставшееся в проекте, был первым председателем комиссии по литературному наследству Б. Пастернака.

И писал, писал, до последних дней писал свою странную ирреальную прозу — безо всякого расчета, будут ли у нее когда-нибудь читатели или нет.

Соч.: Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1973; У. М.: Книга, 1988; Кремль. М.: Сов. писатель, 1990; Похождения факира. М.: Правда, 1990; Дневник. М.: ИМЛИ РАН, 2001; Тайное тайных. М.: Наука, 2012; Бронепоезд 14–69. М.: Вече, 2012.

Лит.: Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975; Иванова Т. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М., 1987; Гладковская Л. Жизнелюбивый талант: Творческий путь Вс. Иванова. Л., 1988; Фрезинский Б. Судьбы Серапионов: Портреты и сюжеты. СПб.: Академический проект, 2003.

Ивинская Ольга Всеволодовна (1912–1995)

Жизнь у И. выдалась бурной. Закончив Московский институт редакционных работников (1934), она, конечно, работала то там, то сям, без особого, впрочем, прилежания и вдохновения. Дважды побывала замужем, в 1938 году родила дочку, в 1942-м сына. Но по большей части и до браков, и во время, и после них напропалую крутила романы, и среди ее недолгих избранников в ранней юности был даже начинавший тогда писатель В. Кожевников[1249], который уже после войны займет должность главного редактора журнала «Знамя». Да и он ли один? Н. Воронель, однокашница ее дочери Ирины Емельяновой по Литературному институту, даже вспоминает, как Ирина будто бы похвасталась, что «у матери до классика было 311 мужчин»[1250].

Проверять не будем и перебросим действие в редакцию журнала «Новый мир», где в 1946 году эта, — сошлемся на воспоминания Э. Герштейн, —

блондинка с помятым лицом служила <…> секретарем отдела поэзии и отвечала на «самотек», то есть на стихи, присылаемые со всех концов Союза в редакцию «Нового мира». <…> Она была патетически бедна, ободрана, ходила в простеньких босоножках и беленьких носочках, иногда забрызганных грязью, плохо читала стихи, писала под копирку одинаковые ответы самодеятельным поэтам и демонстративно восхищалась Пастернаком[1251].

Неприязнь, чисто женская, в этой оценке ощутима, и здесь придется сказать, что ровно так же эту «мовешку» на дух не переносили ни Л. Чуковская, под чьим началом она работала в «Новом мире», ни А. Ахматова, отказавшаяся встречаться с И., ни почти все другие женщины пастернаковского круга.

А вот 56-летний Пастернак, заглянув однажды в редакцию, в 34-летнюю И. влюбился, и, как оказалось, на весь остаток жизни. Видимо, и в самом деле, — говорит З. Масленикова, — «от нее исходил шарм беззастенчивости, ума, лукавства и доверчивости, била струей женственность, пряная, как мускус»[1252]. Во всяком случае, они очень быстро объяснились, и начался страстный роман, который вынужденно прервался 6 октября 1949 года, когда И. вдруг арестовали. Поползли, разумеется, слухи, что взяли ее то ли за связь с опальным поэтом, как она утверждала, то ли за близость к неким лицам, подозреваемым в шпионаже, то ли, — как подозревала Л. Чуковская, — за участие в каких-то неясных махинациях с финансовыми документами.

Сейчас материалы следственного дела № 3938 опубликованы, и по ним видно, что И. изобличалась в том, что систематически охаивала советский общественный и государственный строй, слушала передачи «Голоса Америки», клеветала на советских патриотически настроенных писателей и превозносила творчество враждебно настроенного писателя Пастернака[1253]. Обвинения, на сегодняшний взгляд, вроде и не самые тяжкие, но 5 лет лагерей строгого режима И. все-таки впаяли.

Отбыла из них она в Потьме четыре года, а когда вышла по «ворошиловской» амнистии в 1953-м, роман с Пастернаком продолжился. Это смирившаяся законная жена Зинаида Николаевна отвечала за весь домашний уклад Пастернака, а Ольга Всеволодовна взяла на себя его отношения с издательствами и другими советскими учреждениями. Получалось иногда неплохо: так, есть основания предполагать, что «знаменская» публикация «Стихов из романа» (1954. № 4) состоялась благодаря по-прежнему добрым отношениям И. с В. Кожевниковым. Сюда же, в «Знамя», она принесла и рукопись «Доктора Живаго»[1254], но тут В. Кожевников был неуступчив: подборку новых пастернаковских стихов все-таки напечатал (1956. № 9), а от романа в телефонном разговоре то ли с Пастернаком, то ли, скорее всего, с И. наотрез отказался[1255].

Да вот и узнав о том, что рукопись романа передана в Италию, И., чтобы посоветоваться, опять пришла к В. Кожевникову. Тот свел с ее Д. Поликарповым, заведующим Отделом культуры ЦК КПСС, и началась растянувшаяся более чем на год игра в кошки-мышки, когда Пастернака всяко понуждали потребовать возвращения романа, а он сопротивлялся и своего добился — 23 ноября 1957 года «Доктор Живаго» был издан на итальянском языке, 24 августа 1958 года на русском и, наконец, 23 октября того же года удостоен Нобелевской премии.

Как вела себя И. в этой истории? Очень деятельно: выступала ответчиком за Пастернака в ЦК и Союзе писателей, участвовала в сочинении объяснительных писем от его имени в «Правду» и Хрущеву[1256]. И, — как призналась она позднее сыну поэта, — «обрушилась на Пастернака с упреками в легкомыслии и эгоизме. „Тебе ничего не будет, а от меня костей не соберешь“»[1257].

Итогом стали две телеграммы, отправленные Пастернаком 29 октября. Одна с отказом от премии в Нобелевский комитет[1258], другая и все проясняющая Д. Поликарпову в ЦК: «Благодарю за двукратную присылку врача отказался от премии прошу восстановить Ивинской источники заработка <в> Гослитиздате»[1259].

Что это, если не любовь? В январе 1959 года Пастернак, — по словам И., — даже намеревался вроде бы уйти из прежней семьи, но не решился, зато И. уже было передано право нелегально получать гонорары за зарубежные издания «Доктора Живаго». Деньги это были немалые, и, хотя они делились между обеими семьями[1260], И. на недолгое время почувствовала себя богатой. «Мать вошла во вкус…» — вспоминает И. Емельянова, а художник Л. Нусберг с недоброжелательными преувеличениями свидетельствует:

Я был у них раз восемь. Их квартира на шестом этаже походила на склад потребительских товаров. В одном углу стоял ряд тульских, гербовых самоваров, в другом — ящики американских напитков, виски и джина, горы фирменных шмоток. В третьем — кучи книг и журналов, в четвертом — штабеля икон вперемешку с расписными прялками[1261].

Влияние И. на поэта не убавлялось, и 11 февраля 1960 года председатель КГБ А. Шелепин выступил с предложением: «В целях пресечения вредного влияния на Пастернака его сожительницы Ивинской полагаем необходимым выслать ее из города Москвы в административном порядке». 25 февраля Президиум ЦК с этим предложением согласился, решив «административные меры провести в июне с<его> г<ода>»[1262]. Но 30 мая Пастернак скончался, и 11 августа тем же Президиумом ЦК было принято новое решение: «Во изменение постановления ЦК КПСС от 25 февраля 1960 года (№ П266/XXVIII) о высылке Ивинской О. В. из Москвы, арестовать ее, провести следствие и предать суду за уголовные преступления»[1263].

Так и поступили — 16 августа по обвинению в контрабанде арестовали И., вскоре взяли И. Емельянову, а 7 декабря того же года обеих осудили: мать — на шесть лет колонии, дочь — на три. Поэтому секретарю СП СССР А. Суркову по поручению ЦК пришлось отбиваться от Грэма Грина и других зарубежных заступников[1264], доказывая, будто

дело Ивинской и ее дочери не имеет ни политической, ни литературной окраски. Они осуждены в открытом заседании[1265] Московского городского суда по уголовному делу за противозаконные контрабандные махинации с валютой. Семья Пастернака никакого отношения к этому делу не имеет[1266].

Сроки наказания, как бы то ни было, скостили, И. Емельянова вышла на свободу в 1962 году, И. в 1964-м. И прожила после этого Ольга Всеволодовна еще 30 лет, в которые многое вместилось: бурные застолья, которые она устраивала в «однушке», купленной на причитавшуюся ей долю пастернаковского наследства, дружба с А. Галичем, встречи с Д. Самойловым[1267] и В. Высоцким, Б. Мессерером и Э. Лимоновым, автобиографическая книга «Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени» (Париж, 1978), суды, в которых она безрезультатно пыталась отстоять свои права на конфискованные у нее рукописи и бумаги Пастернака.

Но эти годы — предмет уже другого рассказа. Нам же достаточно знать, что останки И. покоятся на переделкинском кладбище, чуть поодаль от пастернаковской могилы.

Соч.: Годы с Борисом Пастернаком. У времени в плену. М.: Либрис, 1992; Годы с Пастернаком и без него / В соавт. с И. Емельяновой. М.: Плюс-Минус, 2007; Земли раскрытое окно: Избр. стихи и проза. М.: Прогресс-Традиция, 2012; «Свеча горела…»: Годы с Борисом Пастернаком / В соавт. с И. Емельяновой. М.: Этерна, 2016.

Лит.: Емельянова И. Легенды Потаповского переулка. М.: Эллис Лак, 1997; Эфрон А. Жизнь есть животное полосатое: Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой (1955–1975). М.: Студия ВИГРАФ, 2004; Емельянова И. Пастернак и Ивинская. М.: Вагриус, 2006; Емельянова И. Поименное. Незабытые лица. М.: Прогресс-Традиция, 2017; Чупринина Ю. Московская красавица: Ольга Ивинская // Москвич. 2020. 17 января. https://moskvichmag.ru/lyudi/moskovskaya-krasavitsa-olga-ivinskaya/.

И. Грекова (Вентцель, урожд. Долгинцева, Елена Сергеевна, 1907–2002)

Быстрые разумом журналисты и всеведущая книготорговая реклама часто называют ее Грековой или даже, раскрывая инициал, Ириной Грековой[1268], и напрасно. Доктор технических наук (1954), профессор Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского и авторитетный специалист по теории вероятностей, Е. С. Вентцель, берясь за перо беллетриста в возрасте уже хорошо за пятьдесят, своим литературным именем выбрала именно Y — двадцать пятую букву латинского алфавита.

Ну так, чтоб никто не догадался — как вспоминает А. Раскина, ее невестка и, кстати, дочь Ф. Вигдоровой,

Е. С. с самого начала решила жестко разграничить эти две свои ипостаси — писателя и ученого (причем преподавателя военной академии)… Сидели дома, в столовой, и всей семьей ломали голову над этой проблемой. Шли от имени Елена. Еленина? Еленская? Таня Вентцель вспомнила троянскую Елену и говорит: Елена Грекова? И тут-то Е. С. вдруг воскликнула: «Игрекова!» И сразу стало ясно, что так тому и быть[1269].

Дебютный рассказ «За проходной» о среде военно-технической интеллигенции, хорошо знакомой автору, напечатали, продержав, правда, около года, в «Новом мире» (1962. № 7), и он всем понравился — как критикам, так и читателям. Еще больше понравился «Дамский мастер» (1963. № 11), действительно чудесный, а вот предложенный тогда же редакции роман «Свежо предание…» о разгуле государственного антисемитизма в послевоенном Советском Союзе А. Твардовский, даже и не надеясь его «пробить», спрятал в сейф. Зато искренне радовался тому, что И. выпустила первую книгу рассказов «Под фонарем» (М., 1966), почти тогда же вступила в Союз писателей, и охотно опубликовал ее повесть «На испытаниях» о буднях ракетного полигона (1967. № 7).

И вот тут-то над головой вполне успешной по всем статьям И. грянул гром — ГлавПУР обвинил ее в очернительстве доблестных советских офицеров и даже, рассказывают, направил в Союз писателей требование немедленно наказать клеветницу. Союз писателей, надо заметить, от своего долга на этот раз уклонился, и тогда…

Видавшая виды и пострашнее Л. Чуковская вначале иронизировала:

Там смешно: начальство Академии, где она профессорствует, в лице замполита, выразило свое неудовольствие по поводу ее прекрасной повести «На испытаниях»: почему она, прежде чем печатать, не согласовала (!) повесть с ними? Почему в повести нет героев, достойных подражания и пр. Ну, это все обыкновенно, а вот что меня удивило: эта смелая, сильная, умная женщина все приняла всерьез, огорчена, даже осунулась и т. д.[1270]

Но замполиты не унимались, на партийном собрании в Академии было принято решение считать произведение беспартийной И. «идейно порочным и находящимся на низком художественном уровне». Так что уже и Чуковская встревожилась:

Я была несправедлива к Ел. Серг. Вентцель, недооценивая ее беду. Беда большая. В Военной Академии ее травят. Она может лишиться профессорства. Собрали какую-то идеологическую Комиссию и там 40 мужиков на нее орали: и вещь, мол, клевета на офицерство и пр. Она заявила, что ведь это было во времена культа личности — потому изображен доносчик. Тогда кто-то сказал: — «Не было никакого культа, это все Никитка выдумал, это он вырыл пропасть между нашим прошлым и настоящим». Не было. Нашей жизни не было[1271].

Вот тут оскорбленная и, по всей видимости, искренне изумленная начальственной злобой И. сама попросила, чтобы ее повесть обсудили писатели. Формат ими был выбран подходящий: заседание партбюро творческого объединения прозаиков, куда пришло более 60 человек — как политработников, так и литераторов. И шесть часов заседали, и в стенограмме зафиксировано 27 выступлений, и В. Лакшин прочел письмо академика А. Д. Александрова, других известных ученых, поддерживающих И., и Н. Ильина огласила статью К. Чуковского «К спорам о „дамской повести“», камня на камня не оставляющую от нападок на И., и даже приняли резолюцию: «Полагать, что произведение И. Грековой „На испытаниях“ находится на высоком художественном и идейно-политическом уровне. Опубликовать это решение в печати».

Генералы — случай редчайший! — были, словом, посрамлены, а когда весною того же года в Академии подошел срок очередного конкурса на замещение профессорской должности, И. была практически единогласно переизбрана на следующие пять лет. Она поблагодарила — и на следующий же день подала заявление об увольнении, перейдя на кафедру вычислительной математики Московского института инженеров транспорта, где проработала до 1982 года.

Были и потери, конечно, — написанную ею совместно с уже опальным А. Галичем пьесу «Будни и праздники» (по мотивам рассказа «За проходной»), которая в сентябре 1967 года была поставлена филиалом МХАТа, через полгода сняли с репертуара, а когда И.

пыталась выяснить причины этого, ей издевательски отвечали: «Пьеса перестала пользоваться успехом». — «А как же до самого последнего времени нельзя было достать на нее билеты?» — «Зрительское заблуждение», — говорили ей, а иногда вообще ничего не говорили, сразу вешали трубку[1272].

К потерям надо отнести и то, что после журнальной публикации повести «На испытаниях» книги И. долгие годы не появлялись в печати, и она в 1972 году даже написала своим рижским друзьям:

Отношение ко мне определяется полным фактическим умалчиванием и совершенной невозможностью что бы то ни было напечатать. <…> В общем, можно считать, что из числа действующих писателей я фактически выбыла. Меня это не слишком огорчает, потому что у меня есть другой род деятельности[1273].

А на склоне лет заметила:

Теперь я благодарю Бога за то, что он уберег меня от литературы… Там, как и в любой гуманитарной науке того времени, необходимо было «лгать» в той или в другой форме. А нам, математикам, «жить не по лжи» давалось просто. Пробраться через частокол формул было настолько трудно, что никто (кроме самых бездарных) не профанировал науку[1274].

С таким настроением в общественной жизни не участвуют. Она и не участвовала, лишь отослав в писательские инстанции письма протеста в связи с исключением из СП сначала А. Солженицына (1969), а затем ее близкого друга А. Галича (1971). Зато писала фантастически много, будто наверстывая упущенное в молодости: романы и повести «Маленький Гарусов» (1970), «Хозяйка гостиницы» (1976), «Кафедра» (1978), «Вдовий пароход» (1881), «Пороги» (1984), «Перелом» (1987). Не все печаталось с ходу, но ведь было же в итоге напечатано, и роман «Свежо предание» тоже наконец появился — сначала в США, затем и в России (1995), и пошли спектакли по пьесам и инсценировкам ее произведений, и пошли экранизации.

Критики и историки литературы вспоминают сейчас об И. редко, но ее книги переиздаются едва ли не каждый год, и это означает, что их ценят читатели. Да и как не ценить, если без них летопись советской цивилизации будет неполной и если, — сошлемся на авторитетное для многих и многих мнение Д. Быкова, — «Грекова <…> — это такое чудо стиля, очень экономного, очень нейтрального, выдержанного, спокойного, но при этом емкого. <…> Знаете, почитать Грекову — это как в жару под холодным душем постоять».

Соч.: Кафедра. На испытаниях. М.: АСТ, Астрель, 2011; Свежо предание: Роман. М.: Астрель, 2012; Перелом: Роман. М.: Астрель, 2012; Маленький Гарусов. Хозяйка гостиницы. Кафедра. М.: Вече, 2015; Аня и Маня: Повесть-сказка. М.: Мелик-Пашаев, 2019; Хозяйка гостиницы. М.: Союз, 2019.

Лит.: Е. С. Вентцель — И. Грекова: К столетию со дня рождения / Сост. Р. П. Вентцель, Г. Л. Эпштейн. М.: Юность, 2007.

Ильин Виктор Николаевич (1904–1990)

Как утверждают биографы, в Красную армию И. записался уже в 14-летнем возрасте. Служил и на Восточном, и на Западном фронтах в роли политбойца, политкома и политрука, учился в Военно-политической школе, а затем, побывав и хозяйственником, был назначен оперуполномоченным 1-го отделения Секретно-политического управления ОГПУ СССР (1933), где «специализировался на работе с интеллигенцией»[1275], 27 февраля 1937 года вел, — по сведениям Р. Медведева, — первый допрос Н. Бухарина. Словом, именно в этом ведомстве И. прошел впечатляющую карьеру — от младшего лейтенанта в 1935 году до комиссара госбезопасности к февралю 1943 года.

В мае того же года он был, впрочем, арестован и, что беспрецедентно, девять лет (с мая 1943 по февраль 1952) находился под следствием во Внутренней тюрьме НКГБ — МГБ по обвинению во «враждебной деятельности, связи с особо опасными преступниками и разглашении секретных сведений». До суда и приговора дело так долго не доходило, потому что, — как утверждал впоследствии И., — он не признал вину, не дал показаний на своих друзей и не подписал ни одного протокола допроса. Во всяком случае, приговорен он был только 20 февраля 1952 года ОСО МГБ СССР по ст. 58–1б к 8 годам и 10 месяцам, то есть к сроку, фактически уже отбытому в предварительном заключении, и 3 марта 1952 года из тюрьмы выпущен. Уже 31 июля 1953 года дело было прекращено «за отсутствием состава преступления», а сам И. реабилитирован и через два дня после этого уволен в запас; партийный билет ему вернули чуть позднее — в августе 1954-го.

Началась мирная жизнь, которую И., несколько месяцев помыкавшись на стройке в Рязани, провел в должности секретаря по организационным вопросам Московского отделения Союза писателей СССР (1955–1977). Руководители столичной писательской организации за это время менялись многократно (К. Федин в 1955–1959, С. Щипачев в 1959–1963, Г. Марков в 1963–1965, С. Михалков в 1965–1970, С. Наровчатов в 1971–1973, С. С. Смирнов в 1973–1975, М. Луконин в 1975–1976, Ф. Кузнецов с 1977), а центром всего мира лояльных московских писателей как был, так и оставался кабинет И. Без его, обычно, впрочем, благожелательной, санкции нельзя было ни за границу поехать, ни в очередь на дачный участок записаться, ни квартиру получить, ни поставить на этой квартире телефон.

В вопросы собственно творческие И. не входил, публичных выступлений избегал и, хотя сам писал стихи («ей-богу, не графоманские», — вспоминает критик В. Огнев)[1276], издавать свои книги и, в отличие от других литературных чиновников, приобрести статус члена Союза писателей не стремился. Ему вполне достаточно было роли «за сценой», роли, если угодно, кукловода, который о своих подопечных знает все, но пустит это знание в ход лишь тогда, когда потребуется. Словом, — пишет В. Войнович, —

Ильин был человек очень незаурядный, но все-таки ум у него был полицейский. Полицейский — не значит глупый, а лишь то, что человек видит всему простые объяснения и находит простые решения. Я думаю, что Ильин по натуре и не злой был, но делал все, что нужно, считая себя солдатом партии.

А значит, — еще раз процитируем В. Войновича, — «…если ему прикажут убить вас, убьет»[1277].

Что и подтвердилось во второй половине 1960-х и особенно в 1970-е годы, когда в ответ на вспышку писательского вольномыслия И. и по службе, и по душе пришлось одних литераторов (А. Галич, В. Максимов, Л. Чуковская, Г. Владимов, В. Войнович и др.) исключать из Союза писателей, а других запугивать или подкупать, чтобы они позволяли себе вольничать только на собственной кухне, а крамольные рукописи держали в наглухо запертых ящиках письменного стола.

Уйдя по возрасту на пенсию, он прожил еще 13 лет[1278] и мемуаров, к превеликому огорчению историков, не написал. А погиб нелепо — был сбит на пешеходном переходе недалеко от своего дома на Ломоносовском проспекте в Москве, и водитель автомобиля с места ДТП скрылся. Так что преступление осталось нераскрытым, а писательские тайны, известные в таком объеме только генералу И., ушли вместе с ним[1279].

А. Гладилин вывел его под именем Виктора Николаевича Самородова в рассказе «Концерт для трубы с оркестром» (1971).

Ильина Наталья Иосифовна (1914–1994)

Шестилетним ребенком И. была вывезена родителями в Харбин (1920), там же окончила гимназию, четыре года была вольнослушательницей Харбинского института ориентальных и коммерческих наук и в конце 1936 года переехала в Шанхай, где занялась журналистикой. Печатала под псевдонимом Мисс Пэн фельетоны в эмигрантской «Шанхайской заре», создала сатирический еженедельник «Шанхайский базар», который с началом Великой Отечественной войны отчетливо обнаружил свою патриотическую или, как это было воспринято в эмигрантских кругах, просоветскую ориентацию.

Она такой и оказалась: после того как «Шанхайский базар» в конце 1941-го закрылся, И., «заразившись, — по ее воспоминаниям, — марксизмом»[1280], стала сотрудничать с ТАСС и другими советскими форпостами в Китае, писала для газеты с выразительным названием «Новая жизнь» (одним из колумнистов которой был, кстати сказать, А. Вертинский) и даже собрала свои корреспонденции и фельетоны в книгу «Иными глазами: Очерки шанхайской жизни» (Шанхай: Эпоха, 1946).

Дальнейшее предсказуемо: в 1948 году И. вместе с мужем — поэтом Л. Гроссе репатриировалась в СССР[1281], и если Л. Гроссе вскоре после возвращения на родину был, как и многие, репрессирован и 15 ноября 1950 года умер в санчасти Бутырской тюрьмы, то И. не пострадала — жила первые годы в Казани, заочно училась в Литературном институте и уже с 1950 года начала печататься. Что, опять-таки предсказуемо, породило подозрения и слухи о том, что она — то ли еще в Шанхае, то ли уже в Советском Союзе — была завербована МГБ и даже получила агентурную кличку Полянова.

Во всяком случае, ее роман «Возвращение» (Знамя. 1957. № 1–4)[1282] об эмигрантском житье-бытье в Китае был русскими читателями за границей прочтен мало того что как «клеветнический», так еще и «главным образом как документ из секретного отдела НКВД», оказавшийся своего рода «платой за право проживания в Москве и прочие блага»[1283]. Да и в Москве, в кругу свободомыслящей интеллигенции, ставшем, в особенности когда она вышла замуж за профессора-лингвиста А. Реформатского, для И. родным, ее хоть и не обвиняли впрямую, хоть и принимали, что называется, в лучших домах, но такой возможности отнюдь не исключали. По словам протоиерея М. Ардова, «среди тех, кто вполне разделял это мнение, была Ахматова»[1284], с которой И. сблизилась еще в 1954 году.

Все, — уже 30 ноября 1970 года записал в дневник В. Лакшин, — уверены, что Ильина — стучит. А она просто слишком простодушна в своем тщеславии. Ей всегда хочется быть рядом с кем-то значительным: то с Ахматовой, то с Чуковским, то с А. Т. Но все побаиваются ее, потому что «ходит-ходит она за ними с козлиным пергаментом»[1285].

Обвинение в сотрудничестве с органами, что и говорить, тяжкое. Особенно если учесть, что на это сотрудничество прямо, хотя и без подробностей, указывают рассекреченные материалы из архива УКГБ Украины[1286], и аргументы Р. Герра, главного обвинителя И., тоже выглядят убедительно[1287]. Однако же у нас нет свидетельств, что И. доносила на кого-либо из своего ближайшего окружения. А ведь в это окружение, кроме А. Вертинского и А. Ахматовой, входили Корней Иванович, Лидия Корнеевна и Елена Цезаревна Чуковские, Л. Гинзбург, Э. Герштейн, И. Грекова, А. Твардовский, О. Верейский, Ю. Трифонов, Ю. Карякин, иные в высшей степени достойные люди, которые одаряли И. своим расположением.

Здесь, разумеется, сыграли свою роль свойства личности И., ее готовность в любую минуту прийти своим старшим друзьям на помощь, вообще, — как пишет М. Ардов, — «веселый и легкий нрав Натальи Иосифовны»[1288], но решающим стало, конечно же, литературное и гражданское поведение И., а оно было безупречным. Ее подпись — под коллективным писательским заявлением в поддержку обращения А. Солженицына к IV съезду СП СССР. И ее подпись — под десятками литературных фельетонов в «Новом мире», в «Юности», в «Крокодиле», в «Литературной газете» и «Огоньке», высмеивающих серость, мелкотравчатость и двоедушие титулованных советских литераторов.

В зрелые свои годы И. будто и помнить не хотела, что начинала как автор обширного романа, вторая книга которого появилась в 1966 году.

И я не радуюсь, — говорила она, — когда меня просят дать почитать роман «Возвращение». Я давно догадалась, что не беллетрист я, не романист, выше среднего уровня мне тут не подняться, а поняв это, ушла в тот жанр, к которому ощутила влечение с юности: в сатиру, в фельетон[1289].

В этом жанре — пересмешничанья, едкой иронии, убийственного сарказма — И. действительно была если не самой первой, то среди первых, и, что редкость, ни разу не ошиблась в выборе объектов для своей атаки. «Слышали бы вы, какой хохот стоял в моей комнате… — рассказывал ей К. Чуковский о чтении вслух одной из таких дерзких публикаций. — Пародии густые и терпкие, в каждом слове ненависть к пошлячеству».

Солидной литературной карьеры И. не сделала, больших наград не удостоилась — только литгазетовской премии «Клуба 12 стульев» и, уже в перестройку, годовой премии журнала «Октябрь». Наградою стало другое — то, что ее фельетоны можно перечитывать и сейчас, когда быльем поросли почти все книги, над которыми И. так заразительно смеялась.

Соч.: Дороги и судьбы: Автобиографическая проза. М.: Сов. писатель, 1988, 1991; То же. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2022; Белогорская крепость. М.: Сов. писатель, 1989; Из последней папки: Записи разных лет // Октябрь. 2000. № 6.

Лит.: И только память обо всем об этом…: Наталия Ильина в воспоминаниях современников. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Ильичев Леонид Федорович (1906–1990)

В политической элите страны И. слыл ученым. И образование он, член ВКП(б) с 1924 года, получил действительно соответствующее всем советским стандартам: после низовой комсомольской работы (куда же без нее?) Северо-Кавказский коммунистический университет (1930), философское отделение Института красной профессуры (1937). И его научные труды не подкачали: «Идеализм и материализм» (1930), «Ленин — вождь нового типа» (1939), «Гениальное произведение творческого марксизма» (1950) и т. д., и т. п. и др.[1290] Вот и докторскую диссертацию по истмату И. защитил, и преподавал какое-то время в Орджоникидзе, пока не был брошен на партийную печать и вообще на идеологию: ответственный секретарь сначала журнала «Большевик» (1938–1940), потом «Правды» (1940–1944), главный редактор «Известий» (1944–1948), затем без малого два года в Агитпропе ЦК (1948–1949) и снова «Правда»: первый заместитель главного редактора (1949–1951), главный редактор (1951–1952).

Годы были известно какие, и им он тоже соответствовал. Хотя не без проколов: напечатал, например, в «Правде» статью не кого-нибудь там, а члена Президиума ЦК тов. Хрущева про будущие агрогорода, и Сталина она разгневала — настолько, что он, — как вспоминает Д. Шепилов, — даже сказал: «На ряде фактов мы убедились, что Ильичев — марксистски неграмотный человек. Невежественный человек. Ему нужно поучиться в партшколе»[1291].

Ну, в школе не в школе, а на пять лет заведующим отделом печати МИДа его все-таки задвинули. Пока Хрущев, возможно, вспомнив, что И. пострадал именно из-за него, не вернул служивого философа в идеологию: поставил сначала руководить Отделом пропаганды и агитации по союзным республикам, а потом и вовсе произвел в секретари ЦК по идеологии (1961–1965).

Конечно, бессменный член Президиума ЦК тов. Суслов был по номенклатурному весу куда крупнее И. Но неугомонному Хрущеву, помимо серого кардинала, следящего за порядком из-за кулис, требовался еще и идеолог попроворнее для конкретных поручений, угадывающий изменения властных интонаций с полунамека. И тут И. доверие оправдал полностью: подготовил десятки постановлений ЦК по вопросам развития, углубления и совершенствования коммунистического воспитания трудящихся и сам с трибуны, можно сказать, не сходил, сражаясь то с церковниками, то с ревизионистами, тунеядцами и «абстрактистами» всех мастей. Среди жертв его рвения «Люди, годы, жизнь» И. Эренбурга и «Застава Ильича» М. Хуциева, 13-я симфония Д. Шостаковича и выставка МОСХа в Манеже, чересчур правдивая проза Ф. Абрамова и чересчур головоломные концепции В. Турбина, да почти все, что стоило просвещенного внимания в те годы.

В узкий круг членов и кандидатов в члены Президиума И., правда, так и не ввели, но близость к самому первому лицу в государстве тоже дорогого стоила. Так что, описав визит Хрущева в Америку, он среди других товарищей-соавторов получил Ленинскую премию (1960), в 1963-м прибавил к ней журналистскую премию имени В. Воровского, а в 1962 году был избран в действительные члены Академии наук, чем подтвердил — в собственных, во всяком случае, глазах — свой статус большого ученого.

Так бы и жить, но в октябре 1964 года Хрущев был свергнут, и после этого И. задержался на своем посту всего несколько месяцев. Однако в номенклатуре сохранился, став до выхода на персональную пенсию (1989) заместителем министра иностранных дел, председателем Научного совета АН СССР по комплексной проблеме «Закономерности развития социализма и перехода к коммунизму» и даже то членом Центральной ревизионной комиссии КПСС (1976–1981), то кандидатом в члены ЦК (1981–1990)[1292].

Причем, — по словам искусствоведа Н. Молевой, — на всех постах «Ильичев умел производить впечатление. В отличие от других руководителей он мог прекрасно выступать без бумажки. Людям это нравилось»[1293]. Вот и Э. Неизвестный вспоминает: «Мой главный и всех главный враг <…>, кляня меня, установил со мной почти заговорщицкие отношения»[1294]. И даже будто бы, — рассказывает заместитель главного редактора «Нового мира» А. Кондратович, — «от службы он не хотел ничего: ни шикарных квартир, ни особых пайков и льгот, — служба была выше. Он служил с душой, а не ради чего-то. Он нисколько не походил на аппаратчиков новой формации, которым только бы урвать, схватить, получить».

Однако же… Однако бессребреник И. был, как выяснится позднее, еще и одним из самых удачливых коллекционеров русского искусства в стране. За время войны, — снова сошлемся на свидетельство Д. Шепилова, —

и после ее окончания Сатюков, Кружков, Ильичев занимались скупкой картин и других ценностей. Они и им подобные превратили свои квартиры в маленькие Лувры и сделались миллионерами. Однажды академик П. Ф. Юдин, бывший некогда послом в Китае, рассказывал мне, как Ильичев, показывая ему свои картины и другие сокровища, говорил: «Имей в виду, Павел Федорович, что картины — это при любых условиях капитал. Деньги могут обесцениться. И вообще мало ли что может случиться. А картины не обесценятся…» Именно поэтому, а не из любви к живописи — в ней они не смыслили — вся эта камарилья занялась коллекционированием картин и других ценностей[1295].

Но вот еще одно, однако: над своей коллекцией — а это и Айвазовский, и Крамской, и Шишкин, и Серов, и Куинджи, и Левитан, иные многие — И. вовсе не чах, как Скупой Рыцарь, а в декабре 1985 года передал все это богатство в дар Краснодарскому художественному музею[1296]. Так что можно, конечно, прислушаться к недоуменному вопросу А. Алексина: «Где он взял эти полотна, эти сокровища?»[1297] А можно вместе с кубанцами сказать, что бесценные картины, этюды, рисунки в музейной тиши лучше сохраняют память об И., чем комически-горделивое слово «академик» на его могильном камне.

Инбер (урожд. Шпенцер) Вера Михайловна (Моисеевна) (1890–1972)

Могла бы «жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом…», — эти чуть перефразированные классические строки так и просятся в эпиграф к первым страницам биографии И., тогда еще, конечно, Шпенцер.

Ведь как беспечально все начиналось: выросла в обеспеченной и интеллигентной еврейской семье, получила прекрасное образование, успев поучиться на Высших женских курсах в Одессе, рано и, кажется, по любви вышла замуж за журналиста Натана Инбера, четыре года, не заботясь о пропитании, прожила в Швейцарии и в Париже.

И, опубликовав дебютное стихотворение «Севильские дамы» еще в «Одесских новостях» (1910), уже в Париже за собственный счет выпустила первую книгу «Печальное вино» (1914), в которой, — как написал И. Эренбург, — «забавно сочетаются очаровательный парижский гамен и жеманная провинциальная барышня». А когда И. экземпляр этой книги отослала А. Блоку, то он ответил ей в равной степени осторожно и ободряюще: «В некоторых Ваших стихах, — процитируем по воспоминаниям И., — ощущается горечь полыни, порой она настоящая. Я навсегда сохраню Ваше „Печальное вино“…»

Революцию, а вместе с нею известие, что двоюродный брат ее отца[1298] Лейба Бронштейн[1299] стал Львом Троцким, вторым лицом в государстве, И. встретила в Одессе, и жизнь как праздник вроде бы продолжилась: стихи, столь же грациозные, сколь и вычурные, она собрала в книги «Горькая услада» (1917) и «Бренные слова» (1922), тогда же, по-видимому, сочинила слова для песенок «Джонни» и «Девушка из Нагасаки», которые взяли в свой репертуар А. Вертинский, В. Козин и А. Северный, удостоилась беглого упоминания в «Окаянных днях» И. Бунина и широко разошедшейся двусмысленной эпиграммы В. Маяковского:

Ах, у Инбер! Ах, у Инбер!

Что за глазки, что за лоб!

Все глядел бы, все глядел бы,

Любовался на нее б!

И кто знает, как сложилась бы ее жизнь, останься И. вместе с первым мужем в Константинополе или в Европе, по которой она невозбранно колесила почти все 1920-е годы. Но «Цель и путь», как назывался ее первый «не девичий» сборник 1925 года, были уже определены, так что И. раз за разом возвращалась в СССР. Баловство ушло в книги для детей, а взрослые стихи стали совсем другими — о Троцком, пока он был в фаворе, о Ленине («человеке, которого буду любить вечно»), о социалистическом строительстве, а с годами и о Сталине, конечно.

В 1920-е, когда что ни день возникали новые творческие объединения, И. примкнула почему-то к конструктивистам, ибо, — как, полушутя обращаясь к своим оппонентам, будто бы заметил Маяковский, — «в каждой литературной группе должна существовать дама, которая разливает чай. У нас разливает чай Лиля Юрьевна Брик. У вас разливает чай Вера Михайловна Инбер. В конце концов, они это могут делать по очереди». Но чай чаем, а вела себя И. уже как образцовый член Союза советских писателей: в 1934 году воспела, как и многие, Беломорканал имени Сталина, прокладывавшийся заключенными, боролась, как почти все, с международной реакцией и врагами сталинского порядка внутри страны, всю блокаду прожила в Ленинграде, где была причислена к оперативной писательской группе Балтфлота, и там же вступила в ВКП(б).

И ее, вопреки смертельно опасному родству, не тронули[1300]. Более того, наградили орденом «Знак Почета» в 1939 году[1301], а поэму «Пулковский меридиан» и блокадный дневник «Почти три года» отметили в 1946-м Сталинской премией 2-й степени. После войны И. стала членом правления Союза писателей СССР и редколлегии журнала «Знамя» по разделу поэзии, так что и она, выходит, причастна к напечатанию пастернаковских «Стихов из романа» в апрельском номере за 1954 год. Но вообще-то ее репутация стала совсем скверной. «У Инбер — детское сопрано, уютный жест. Но эта хрупкая Диана и тигра съест», — давно уже съязвил пародист А. Архангельский[1302]. В свою очередь Евг. Евтушенко назвал ее «воплощением лояльности» и «литературной комиссаршей», а потом и вовсе окрестил как «весьма кусачую козявку»[1303].

И было за что — откликаясь на книгу стихов Л. Мартынова «Эрцинский лес», И. написала, что «неприятие современности превращается уже в неприкрытую злобу там, где Мартынов говорит о своем современнике», поэтому и вывод может быть только один — «Нам с вами не по пути, Мартынов!» (Литературная газета, 7 декабря 1946). А на общемосковском писательском собрании 31 октября 1958 года, где изничтожали Пастернака, И., — как вспоминают, — очень хотела выступить, даже «подавала с места злобные выкрики». И хотя слова на собрании ей не дали, благонамеренная поэтесса все-таки нашла возможность высказаться уже 3 ноября в передаче Всесоюзного радио:

Я стала ленинградкой в дни Великой Отечественной войны. Всю блокаду провела на Неве, в городе Ленина. Мой патриотизм хорошо известен, по мере сил я отобразила его в поэме «Пулковский меридиан» и в книге «Почти три года». За эти произведения я была удостоена Государственной премии. Почему я сегодня об этом говорю? В наших рядах писателей-борцов не было Пастернака. Он мирно почивал, сначала на даче в Переделкино, потом в эвакуации в Чистополе. Страна истекала кровью, а поэт «творил», переводил Шекспира и наших любимых грузинских поэтов. Его поэзия мне чужда, потому что она антипартийна. Его ущербный роман «Доктор Живаго» произвел на меня гнетущее впечатление. Товарищи, поймите, ведь Пастернак замахнулся на советский народ, на завоевания великого Октября, со злорадной усмешкой он оклеветал Коммунистическую партию, посягнул на великого Ленина…

С тех пор прошло уже более 60 лет, многое забыто. Если что и помнится, то детские книжки и — да, да, вот это! — «Джонни» и «Девушка из Нагасаки», написанная тогда, когда верилось, что можно и в самом деле жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом…

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1965–1966; Страницы дней перебирая. М.: Сов. писатель, 1967; Сеттер Джек: Стихи для детей. М.: Текст, 2011; Как я была маленькой. СПб.: Речь, 2015; Сороконожки: Стихи для детей. СПб.: Речь, 2016; Соловей и Роза. М.: Текст, 2019.

Исаев Егор (Георгий) Александрович (1926–2013)

В родном колхозе И. поработать не успел, но всю жизнь называл себя крестьянином[1304]. Осенью 1943 года призванный в армию, охранял нефтяной завод в подмосковной Капотне, служил на турецкой границе, а когда после освобождения Варшавы был переброшен на фронт, непосредственного участия в боевых действиях принять не успел. Тем не менее опять-таки всю жизнь числился воином, хотя воевать ему довелось сначала в дивизионке «На разгром врага», а после Победы еще пять лет радистом и корректором в газете «За честь Родины», дислоцированной в Австрии.

Время было уже поспокойнее, так что будущий советский классик, тогда капитан М. Алексеев, командовавший в газете отделом, писал в эти годы роман «Солдаты», а младший сержант И. — стихи, которые публиковала не только армейская печать, но и московский журнал «Смена». Понятно, что, демобилизовавшись, он в 1950 году прибыл в Литературный институт, куда и поступил без экзаменов — хватило рекомендательных писем от вошедших в силу Е. Долматовского и Н. Грибачева вкупе с доброхотной помощью Ю. Бондарева, тогда этот институт заканчивавшего.

Трудно сказать, что ему дали уроки Сергея В. Смирнова, руководившего семинаром, но свой жанр в поэзии И. уже раз и навсегда выбрал — студентом напечатал в альманахе «Литературный Воронеж» первую огромную поэму «Лицом к лицу» (1951), посвященную советским воинам, несшим службу за рубежами Родины, а в 1955 году выпустил ее отдельной книгой с названием «Над волнами Дуная».

Большого успеха у нее не было, но, став после выпуска и, как говорят, по личной рекомендации Д. Поликарпова редактором, а затем и заведующим редакцией русской советской поэзии в издательстве «Советский писатель», И. быстро оказался в кругу стихотворцев фигурой влиятельной — во всяком случае, всем нужной. Писал и лирику, конечно, но как бы без особого вдохновения, вполсилы, сосредоточившись на работе над новой поэмой, еще более монументальной. «Бормоча слова и строчки, — вспоминает М. Синельников, — изо дня в день расхаживал по коридору на десятом этаже „Дома Нирнзее“, где тогда помещалось издательство»[1305], и в 1962 году на страницах «Правды», «Огонька», «Комсомольской правды» стали наконец-то появляться отрывки из поэмы «Суд памяти», полностью напечатанной тогда же в журнале «Октябрь».

За нее схватились — и власть, и литераторы-охранители, в равной степени мечтавшие найти противовес треклятым «эстрадникам», в первую очередь Е. Евтушенко, конечно. Поэтому, когда, выступая 26 декабря 1962 года на заседании Идеологической комиссии ЦК, В. Фирсов пожаловался, что И. до сих пор не приняли в Союз писателей, ошибку исправили в тот же день[1306] и еще через два дня ввели в редколлегию еженедельника «Литературная Россия». Что же касается «Суда памяти», то поэма стала издаваться и переиздаваться немереными тиражами всеми без исключения литературными издательствами Москвы, ее ввели во все мыслимые рекомендательные списки, а в 1964 году выдвинули на соискании Ленинской премии.

Утверждают, что кандидатуру И. поддержали М. Шолохов и Д. Шостакович. Однако на первый раз требуемый результат все-таки не был достигнут, так что И. пришлось, и опять не торопясь, вынянчить еще «Даль памяти» (1977) и искомую награду получить уже за двукнижие в 1980 году. Так он оказался среди здравствовавших на тот момент русских поэтов единственным лауреатом Ленинской премии, и почетные должности потекли полноводной рекой: секретарь правлений СП СССР (с 1981) и РСФСР (с 1985), председатель Всесоюзного совета по поэзии, Всероссийского общества книголюбов, депутат Верховного Совета СССР почему-то от Хакасской автономной области (1984–1989) и др. и пр. Да и наград И. набрал едва ли не больше, чем другие поэты: звание Героя Социалистического Труда (1986), два ордена Ленина (1984, 1986), ордена «Знак Почета» (1967), Трудового Красного Знамени (1976), Отечественной войны 2-й степени (1985).

Порою он полушутя-полувсерьез удивлялся: «Ведь я же не член партии. Никогда не делал в их сторону реверансов. А почему-то меня возносило время»[1307]. И высоко, заметим, возносило: писал мало, новые поэмы появлялись редко, но книги вплоть до перестройки шли бурным потоком, даже сборник публицистики «Колокол света» (1984) и тот был выпущен полумиллионным тиражом.

Не удивительно, что в некрологе, подписанном заединщиками И., прозвучали риторические вопросы:

Кто из современников не помнит его стихи, поэмы, книги «Двадцать пятый час», «Мои осенние поля», «Убил охотник журавля», «Жизнь прожить», «Колокол света», «В начале было слово»… Кого из нас не изумляли «Суд памяти» и «Даль памяти»…[1308]

Но еще менее удивительно то, что нынешнему поколению это кажется странным; О. Кашин, встречавшийся с И. незадолго до смерти, говорит:

Влюбленные не декламируют его стихи друг другу, романтические особы не переписывают их в тетрадочки. На стихи Исаева не было песен, их не включали в школьные хрестоматии. При этом он, может быть, самый титулованный советский поэт, кавалер и лауреат. <…> Выдумка, фантом. Политтехнологический продукт в чистом виде. Мифологический в сущности персонаж[1309].

«Вероятно, — продолжим цитату, — все дело в том, что Егор Исаев был не поэтом, а символом советской поэзии»[1310]. И слава его кончилась вместе с эпохой. Поэтому вполне понятно, что перемены в стране и в литературе он не принял: «Перестройка, перестройка… / Никудышная надстройка / Недозрелого ума». Подписал антигорбачевское «Письмо 74-х», лютовал на трибунах, печатался в «Правде», собеседников осыпал своими «фирменными афоризмами», из которых шанс на долгую жизнь имеют только вот эти два: «Мы ребята с придурью, но не дураки» и «Талант — явление тягловое, но на нем одном далеко не уедешь, потому что писатель — профессия коллективная»[1311].

Воронежские земляки И. его, правда, помнят. И библиотеки называют его именем, и бюст на Аллее Славы в районном центре установили, и мемориальные доски открывают, и Исаевскую премию даже учреждали, и собрания сочинений издают.

Вот только читает ли их хоть кто-нибудь?

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990; И век и миг… М.: Молодая гвардия, 2009; Избранное: В 3 т. Воронеж: Пресса ИПФ, 2011; То же. Тамбов: ТПС, 2019.

Лит.: Кашин О. Человек, которого не было // Кашин О. Развал. М.: Алгоритм, 2013; Федоров М. Плодородный человек Егор Исаев. Воронеж: Изд-во им. Е. А. Болховитинова, 2017.

К

Каверин Вениамин Александрович (Зильбер Вениамин Абелевич) (1902–1989)

Литературная биография К. безупречна: в ней нет ни строк, ни поступков, которых он мог бы стыдиться. И, надо сказать, его современников это даже смущало: «Бог, — завистливо говорит Е. Шварц, — послал ему ровную, на редкость счастливую судьбу, похожую на шоссейную дорогу, по которой катится не телега его жизни, а ее легковой автомобиль»[1312].

Конечно, на этой «прямой-прямой асфальтированной Вениной дорожке»[1313] случались и неприятности, в том числе крупные, однако же не катастрофы. Рептильные критики его били, но не добивали[1314], ВЧК — ОГПУ — НКВД — МГБ — КГБ за ним послеживало и, — напоминает Б. Фрезинский, — «в 1941-м НКВД угрожающе пыталось завербовать его в стукачи; только скоропалительный отъезд из Ленинграда избавил его от опасных домогательств…»[1315]. Однако без ареста, без тюрьмы и лагерей все-таки обошлось. И более того, даже обычная для тех десятилетий «двойная жизнь литературы — одну рукопись в редакцию, другую в письменный стол»[1316] и та его минула: пусть не вдруг, пусть с вынужденными уступками редакторским и цензурным требованиям, но все книги К. были изданы при жизни писателя, многие из них инсценированы и экранизированы, а роман «Два капитана», отмеченный Сталинской премией 2-й степени (1946), тотчас введен в состав советской классики.

Уже прощаясь в «Эпилоге» с читателями, К. эту «благосклонность судьбы»[1317] склонен был объяснять собственным осторожничаньем, «тем „скольжением“ мимо происходивших в стране событий, как это было сделано в „Двух капитанах“»[1318].

Вероятно, это так, и никаких покушений на устои власти в его книгах действительно нет. Нельзя, впрочем, не принять во внимание, что, удерживаясь в своих художественных произведениях от прямой крамолы, К., как мало кто из его современников, сумел удержаться и от славословий тирании и уж тем более лично товарищу Сталину. Его герои — отнюдь не строители коммунизма, но по преимуществу писатели, художники, ученые, путешественники, бескорыстные романтики, и в этом смысле, — процитируем датированную 1950 годом дневниковую запись В. Конецкого, — «все книги В. Каверина похожи одна на другую, но все одинаково возобновляют глохнущую любовь к жизни и не просто жизни, а жизни осмысленной и целеустремленной, наполняют верой во что-то лучшее в будущем…»[1319]

«Что-то лучшее» наступило (или показалось, что наступило) только после смерти Сталина, когда повеяло духом «идеологического нэпа», и аполитичный вроде бы К. требует суровой кары для Берии и его сообщников (Литературная газета, 22 декабря 1953 года), подписывает обращение «Товарищам по работе» с предложениями о перестройке Союза писателей, «превратившегося из творческой организации в некий департамент по литературным делам» (Литературная газета, 26 октября 1954 года)[1320], а выступая на II съезде писателей, отважно напоминает и о «талантливом» романе В. Гроссмана «За правое дело», и о том, «что сделал Юрий Тынянов для нашего исторического романа и что сделал Михаил Булгаков для нашей драматургии»[1321].

Понятно, что, едва летом 1955 года возникли толки о возможности хотя бы относительно свободных «кооперативных» изданий, К. вошел в редколлегию сборника «Литературная Москва», напечатал во втором его выпуске роман «Поиски и надежды» (ноябрь 1956 года)[1322], а когда весной-летом 1957-м на альманашников спустили всю идеологическую свору, «только два члена редколлегии — Паустовский и я — не покаялись. Паустовский отказался, — рассказывает К., — а мне как неисправимо порочному это даже не предложили»[1323].

Со смелыми мечтаниями — поместить в третий, остановленный на полпути выпуск булгаковскую «Жизнь господина де Мольера», стихи А. Ахматовой и Б. Пастернака, на кооперативных началах издать отдельными книгами «Доктора Живаго» и «Чукоккалу», однотомники М. Зощенко, А. Платонова, Н. Эрдмана, О. Мандельштама, Б. Житкова[1324] — пришлось проститься. Но долг перед памятью оклеветанных и умерщвленных, как его понимает Брат Алхимик, верный Серапионовой клятве, от этого не умаляется, и К. в марте 1956 года, сразу же после XX съезда, ходатайствует перед Президиумом ЦК КПСС «о восстановлении доброго имени Михаила Михайловича Зощенко»[1325], хлопочет об издании пьес и прозы М. Булгакова, книг Ю. Тынянова, пишет и годами пробивает в печать воспоминания и статьи о своих «товарищах по работе».

«Литературные интересы всегда заслоняли для меня интересы политические»[1326], — сказал он как-то. Однако же и те, и другие интересы в XX веке сплетены столь неразъемно, что все 1960-е годы из уютной переделкинской дачи К. идут не только новые романы, повести, рассказы, но и открытые письма: в защиту преследуемых А. Синявского и Ю. Даниэля, А. Солженицына, А. Некрича, Ж. Медведева и в поддержку А. Твардовского[1327], с протестом против ресталинизации и цензуры, с требованием изъять политические статьи из Уголовного кодекса и дать волю самиздату, «этой новой, не желающей лгать и притворяться литературе»[1328].

Особенно жесткими, до нетерпимости, становятся каверинские интонации, когда он обращается к тем, с кем разошлись общие некогда пути-дороги: уличает в «недостоверности» и «нравственной фальши» книгу В. Катаева «Алмазный мой венец», одергивает — «Тень, знай свое место!» — Н. Мандельштам, срамит К. Федина за предательство идеалов их юности.

Смолоду эстет и артист, мастер интеллектуальных и художественных провокаций, К., как это и случается обыкновенно в русской литературе, ближе к склону лет становится моралистом, и — особенно когда дело касается былого — моралистом атакующим. Его ориентиры теперь не столько имманентно эстетические, сколько этические — честь, благородство и достоинство, а его внутренняя задача — восстановить правду во всем ее объеме и многозвучии.

Тут пригодились и навыки профессионального филолога, еще в 1929 году защитившего кандидатскую диссертацию, и вкус к работе с документами, и, прежде всего, сказочно цепкая память. Поэтому, как по-разному ни относись к беллетристическим сочинениям К.[1329], его поздние книги о писателях и о литературе, понятой как собственная судьба, — «Здравствуй, брат, писать очень трудно…» (1966), «Собеседник» (1973), «Вечерний день» (1980), «Письменный стол» (1985), «Литератор» (1988), «Счастье таланта» (1989), «Эпилог» (1989) — навсегда останутся памятником и отечественному литературоцентризму, и отечественному вольнодумству.

Счастливая жизнь и завершиться должна была достойно. Так что К. успел увидеть и одобрить ростки перемен в нашей жизни, написал (вместе с Вл. Новиковым) книгу «Новое зрение» о глубоко им чтимом и любимом Ю. Тынянове (1988) и даже дал согласие возглавить редакционный совет первого после долгого перерыва кооперативного альманаха «Весть» (1989).

А главное — его книги и сейчас переиздают, их и сейчас читают.

Соч.: Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1980–1983; Эпилог. М.: Моск. рабочий, 1989; То же. М.: Русская книга, 2002.

Лит.: Новикова О., Новиков В. В. Каверин: Критический очерк. М.: Сов. писатель, 1986; «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»: К 100-летию со дня рождения В. А. Каверина. М.: Academia, 2002; «Каждая книга — поступок»: Воспоминания о Вениамине Каверине. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2007; Фесенко Э. Концепция героя в художественном мире В. А. Каверина. М.: Ленанд, 2019.

Казакевич Эммануил Генрихович (Генехович) (1913–1962)

Литературная биография К. началась в Биробиджане, куда он, «сын большевика», захваченный идеей свободного поселения еврейских трудящихся на Дальнем Востоке, прибыл из Харькова в 1931 году. Здесь он потрудился на стройке, побывал председателем еврейского колхоза «Валдгейм», принял участие в организации молодежного еврейского и государственного еврейского театров, поработал под руководством отца в газете «Биробиджанер штерн». Неразборчиво много, с какой-то лихорадочной поспешностью переводил на родной язык что угодно — от стихов Пушкина и Маяковского до пьес А. Корнейчука и Э. Ростана, от «Неведомого шедевра» Бальзака до брошюры С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок».

И здесь же начал писать свое — пока еще, разумеется, на идише и пока еще, разумеется, стихи. К дебютной книге с лирическим, по моде тех лет, названием «Биробиджанстрой» (1932) прибавились, уже после переезда в Москву (1938), сборник «Большой мир» (1939), поэма «Шолом и Ева» (1941), усиленные публицистикой все на те же биробиджанские темы. Так что в 1940 году К. был принят в Союз советских писателей, а в июле 41-го, как и многие «белобилетники» его поколения, записался в ополчение. По счастью, в составе «писательской роты» он не погиб, выбрался из окружения и, рискуя попасть под трибунал за невыполнение приказа, пробился-таки в действующую армию, где прошел путь от рядового разведчика до начальника разведотдела дивизии и помощника начальника разведотдела 47-й армии.

Два ордена Отечественной войны, два ордена Красной Звезды, медали «За отвагу», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» — с таким иконостасом на груди капитан К. вернулся в Москву. И с той же, что в юности, лихорадочной поспешностью принялся писать — правда, уже не стихи, а прозу, и не на идише, который показался ему «умирающим или уже умершим»[1330], а на языке межнационального общения, то есть на русском[1331].

Успех пришел сразу — повесть «Звезда» о фронтовых разведчиках (Знамя. 1947. № 1) отметили Сталинской премией второй степени (1948), а в 1950-м эту премию еще раз повторили, уже за роман «Весна на Одере». Правда, повести «Двое в степи» (Знамя. 1948. № 5) и «Сердце друга» (Знамя. 1953. № 1) официозная критика изругала, как только могла, но тем не менее «случай К.» дает основание внести некоторые коррективы в распространенное представление о позднем сталинизме. Отметим, что книги еврея были награждены в самый разгар государственного антисемитизма и что эти награды отнюдь не всегда переводили писателя-лауреата в разряд, как тогда говорили, «неприкасаемых», защищенных верховной милостью.

Так что репутацию сталинского любимца К. не приобрел, с самого начала воспринимаясь как писатель спорный, будоражащий умы — и своими произведениями, и своими поступками. Недаром ведь именно он, обнадеженный слухами об «идеологическом нэпе», еще в октябре 1954 года подал (вместе с В. Кавериным, М. Лукониным, С. Маршаком, К. Паустовским, Н. Погодиным, С. Щипачевым) предложения о перестройке Союза писателей, «превратившегося из творческой организации в некий департамент по литературным делам»[1332]. И именно он летом 1955 года собрал «фрондирующих», как тогда говорили, литераторов вокруг «Литературной Москвы» — сборника, по замыслу, не казенного, а кооперативного, который, опять же по замыслу, должен был стать основой и кооперативного журнала «Современник»[1333], и издательства с тем же названием, «управляемого самими писателями» и создающегося «для издания того, что не может быть охвачено Гослитом и Совписом»[1334]. То есть для издания пастернаковского «Доктора Живаго», однотомников М. Зощенко, А. Платонова, Н. Эрдмана, О. Мандельштама, М. Булгакова, многих других проблемных авторов[1335].

Драматическая история того, как власть, напуганная венгерскими событиями осени 1956 года, погубила и «Литературную Москву», и иные начинания, еще не написана. А здесь достаточно сказать, что от требуемого ритуального раскаяния в своих ошибках К., избрав, как тогда говорили, «подвиг молчания», отказывался до последнего и вплоть до весны 1959 года бомбардировал начальство очередными вариантами писательского альманаха: «Если работа редколлегии „Литературной Москвы“ и особенно моя, как главного редактора, признана плохой, то ясно, что надо новую редколлегию и нового главного редактора, но выход альманаха, так хорошо и верно задуманного, не должен быть прекращен»[1336].

И, уже лишенный возможности непосредственно воздействовать на литературную жизнь, он продолжал писать, конечно, — все с тем же азартом и все так же разбросанно. То выпустит путевые заметки «Венгерские встречи» (1955), то переведет «Приключения Пиноккио» К. Коллоди (1959), то с титаническими усилиями, сумев привлечь на свою сторону даже Н. С. Хрущева[1337], пробьет сквозь цензуру «Синюю тетрадь» о том, как Ленин с Зиновьевым прятались от полиции в Разливе (Октябрь. 1961. № 4), то едва не согласится написать сценарий для фильма М. Калатозова «Я, Куба»[1338].

Среди нереализованных замыслов К., которого А. Твардовский еще в 1950 году назвал «надеждой русской прозы»[1339], и «Иностранная коллегия» — повесть о революционном интернациональном подполье в Одессе, и «Московская повесть» — о жизни Марины Цветаевой, и рассказ «Мифы классической древности» — о древнем поэте, сочинителе мифов, и пьеса о Колумбе, начатая еще перед войной, и «Автобиографические заметки», иное многое.

И еще: в последние свои годы К., по собственному признанию, собирал силы

для написания самого главного — эпопеи, энциклопедии советской жизни за 25 лет, с 1924 по 1949–1950. <…> Объем — 240–250 авторских листов, 5000 страниц. Самый большой (по объему) роман в русской литературе. <…> Главный герой — советский народ, страдающий, побеждающий[1340].

От «Новой земли», как должен был называться этот роман, до нас дошли только несколько десятков страниц (Урал. 1967. № 3. С. 2–59). И нет уверенности ни в том, что этот замысел был бы вообще осуществлен, ни в его художественном достоинстве — увы, но циклопические сооружения такого рода почти никому и нигде не удаются.

Зато мы точно знаем — ранние «Звезду» и «Двоих в степи» можно перечитывать и сегодня. И уж точно стоит перечитывать вершинные поздние рассказы К. — «При свете дня» (Новый мир. 1961. № 7) и «Приезд отца в гости к сыну» (Знамя. 1962. № 5).

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1985–1988; Слушая время: Дневники, записные книжки, письма. М.: Сов. писатель, 1990; Звезда: Избранное. СПб.: Амфора, 2015.

Лит.: Бочаров А. Слово о победителях: Военная проза Эм. Казакевича. М.: Худож. лит., 1970; Воспоминания о Э. Г. Казакевиче. М.: Сов. писатель, 1979, 1984; Рубен Б. Казакевич. М.: Аграф, 2013; Эммануил Казакевич: По страницам незабытого наследия. Биробиджан: ПГУ им. Шолом-Алейхема, 2013.

Казаков Юрий Павлович (1927–1982)

Начиналось все вроде бы безоблачно: К. родился и вырос на Арбате, в армию призван не был, закончил после архитектурно-строительного техникума (1946) музыкальное училище имени Гнесиных по классу контрабаса (1951)… Как вдруг засбоило: в консерваторию его все-таки не приняли, и играть пришлось по преимуществу не в театре или в концертах, а на танцплощадках.

Такой щелчок по самолюбию мог бы стать болезненным, будь музыка единственной страстью К. Однако еще в музучилище он взялся, оказывается, что-то пописывать для газеты «Советский спорт», сочинил пьесу «Новый станок», а в январе 1953 года опубликовал в «Московском комсомольце» и свой первый (почему-то «из американской жизни») рассказ «Обиженный полисмен». Так что, пометив в дневнике: «Не писать я уже не могу», — в сентябре того же года К. поступил в Литературный институт: сначала как заочник в семинаре драматургии у Б. Ромашова, а со следующего курса уже и очно — в прозе у Н. Замошкина.

И почти сразу пошла жизнь хотя молодого, но вполне профессионального и вполне, казалось бы, успешного литератора. Во всяком случае, к выпуску он уже напечатал «Голубое и зеленое» в «Октябре», «На полустанке» и «Некрасивую» в «Молодой гвардии», «Дом под кручей» и «Никишкины тайны» в «Знамени», «Арктур — гончий пес» в «Москве», ездил с командировочным удостоверением от «Знамени» на Русский Север, отдельной книжечкой издал в Архангельске рассказ «Тедди» (1957), подготовил сборники для Детгиза и «Советского писателя». Понятно, что на него обратили внимание. Сначала К. Паустовский, с которым К. в феврале 1957-го познакомился в Дубултах, ошеломленно отметил, «какой талантливый, зоркий и умный писатель вошел в нашу литературу». Потом В. Панова, прочитав рукописи на всероссийском семинаре прозаиков в Ленинграде, в ноябре того же года отозвалась о них так:

Юрий Казаков — талант очень большой, таящий в себе возможности неограниченные. Предоставленные им рассказы поражают силой эмоции, законченностью и стройностью, это — произведения большой литературы. В лепке характеров, в слове, ритмике, композиции, в искусстве создания настроения нам нечему учить молодого Казакова, он с неменьшим правом может взяться учить нас[1341].

Все прекрасно? Нет, не все. Диплом в Литинституте (1958) К. удалось защитить едва на троечку, поскольку официальные оппоненты В. Панков, А. Исбах и Ю. Лаптев, дружно назвав его талантливым, так же дружно сказали, что автор «еще не нашел себя в идейном отношении», что он «боится большой героической темы», «уходит с большой дороги на проселок», что его рассказы «книжные» и написаны они «вне времени и пространства». И плохи были бы дела К., не предложи председатель экзаменационной комиссии Вс. Иванов не губить молодому человеку судьбу и сомнительный диплом ему все-таки зачесть.

Так оно и дальше пойдет: едва ли не единодушное[1342] признание таланта, стилистической виртуозности — и тут же едва не единодушный упрек в мелкотемье и аполитичности, в абстрактном гуманизме и оторванности от больших проблем, какими положено жить большому художнику. И ладно бы только «полканистый», — по солженицынскому выражению, — Л. Соболев с трибуны писательского съезда порицал К. за «книжность и кабинетность», призывая его наконец-то «стать на верный путь»[1343]. Так ведь и фрондер А. Яшин записал в дневник, что «нет в его живописных рассказах ощущения эпохи, ее трагизма». И будущий «мовист» В. Катаев раз и навсегда — по причине «книжности» — дал К. в «Юности» от ворот поворот. И А. Твардовский согласился, что «автор явно талантлив», что «он уже писатель», но ни строки его в «Новом мире» так никогда и не напечатал, советуя браться «за дело посерьезнее, с чувством большей ответственности перед читателем, с ясным осознанием того, что в искусстве на одних „росах“, „дымах“ и т. п. далеко не уедешь»[1344].

Да что говорить, если и А. Солженицын в ноябре 1967 года с сожалением вздохнул: «И какой же сильный и добротный был бы Юрий Казаков, если бы не прятался от главной правды»[1345].

Увы, но «лирическая», — как припечатали критики, — или «настроенческая», — как определил ее В. Конецкий, — проза К. и в самом деле никак не согласовывалась с установками на проблемность и острую социальность, господствовавшими в оттепельной эстетике. Он пробовал спорить, он недоумевал:

Если чувствительность, глубокая и вместе с тем целомудренная, ностальгия по быстротекущему времени, музыкальность, свидетельствующая о глубоком мастерстве, чудесное преображение обыденного, обостренное внимание к природе, тончайшее чувство меры и подтекста, дар холодного наблюдения и умение показать внутренний мир человека — если эти достоинства, присущие лирической прозе, не замечать, то что же тогда замечать?[1346]

Вода, конечно, камень точит, так что со временем и лирическая проза отвоевала себе место на литературной карте. На правах, впрочем, только проселка, немагистральной тропки, а от К. по-прежнему ждали, что он наконец определится «в идейном отношении», примкнет либо к охранителям, либо к оппозиционерам, либо к пробуждавшимся русским националистам.

Но он — ни двух, ни трех станов не боец и не боец вообще — примыкать ни к кому не хотел. Союза писателей, куда его приняли еще в 1958 году, сторонился. Официальной карьерой озабочен не был, но и, — напоминает М. Холмогоров, — «отродясь никакой крамолы не писал»[1347], коллективных заявлений, облитых горечью и злостью, за единственным случайным исключением[1348], не подписывал, и даже его «Северный дневник» скорее лиричен, чем публицистичен. Зарабатывал, как многие, переводами, дружил с В. Аксеновым, Е. Евтушенко, В. Конецким, но свои рассказы, с годами все более редкие, отдавал без большого разбора туда, где их брали, — так, в «Нашем современнике» появились вершинные «Свечечка» (1974. № 6) и «Во сне ты горько плакал» (1977. № 7).

И незачем гадать, сыграла ли эта осознанная отчужденность от литературной среды с ее запросами и требованиями какую-то роль в том, что последние годы жизни К., прошли — по словам Ю. Нагибина, — «в абрамцевской запойной тьме», в полной самоизоляции и полном одиночестве. Важнее помнить, что на гражданской панихиде в Малом зале ЦДЛ Ф. Абрамов сказал: «Мы все должны понимать, что сегодня происходит. Умер классик!»[1349].

И это, как бы ни менялась литературная мода, действительно так: классик, и уже бесспорный. Недаром ведь редакция журнала «Новый мир» (где К., повторимся, никогда не печатали), учреждая в 2000 году премию за лучший русский рассказ, дала ей именно его имя. А в 2008-м на доме № 30 по Арбату была установлена мемориальная доска, где профиль писателя склонен над лавровыми ветвями, символизирующими заслуженную славу.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Русский мiръ, 2008–2011; Избранное. М.: ПРОЗАиК, 2017.

Лит.: Кузьмичев И. Жизнь Юрия Казакова. СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга, 2012.

Кардин В. (Аркинд Эмиль Владимирович) (1921–2008)

Сейчас портрет майора Кардина (Аркинда) можно увидеть в музейном комплексе «Дорога памяти» среди тысяч и тысяч фотографий участников Великой Отечественной войны.

На фронт он, закончив два курса МИФЛИ, ушел добровольцем еще в июле 1941-го, служил красноармейцем-парашютистом, подрывником, заместителем политрука в составе Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД, потом, с декабря 1942-го, журналистом в редакции газеты «Сталинский воин» 140-й Сибирской стрелковой дивизии. В 1943-м вступил в ВКП(б), а после Победы, — по его воспоминаниям, — «не по собственной воле» застрял в армии, с отличием прошел курс Военно-Политической академии, и эти «четыре года учебы», да к тому же «еще несколько лет гарнизонной тягомотины менее всего приближали к бытию, несколько высокопарно именуемому „творческим“»[1350].

Но наступило и оно — демобилизовавшись в звании подполковника, кавалером орденов Красной Звезды, Отечественной войны, многих боевых медалей, К. вернулся в Москву и с 1954 года стал уже печататься — как публицист, как литературный и театральный критик. По преимуществу в «Новом мире» у А. Твардовского, который, собственно, и рекомендовал ему своим литературным именем взять «В. Кардин»[1351].

Послужной список К. за полвека выглядит впечатляюще: сотни публикаций в периодике, сборники полемических статей «Сегодня о вчерашнем» (1961), «Верность времени» (1962), «Судья по имени Время» (1964), «Достоинство искусства» (1967), «Пристрастие» (1972), «Пределы достоверности» (1981, 1986; совместно с И. Янской), «Точка пересечения» (1984), «Обретение» (1989), «По существу ли эти споры?» (1989), «Где зарыта собака?» (1991), «К вопросу о белых перчатках» (1991), «Оглянись в тревоге» (1991), монографические очерки о П. Нилине (1964 и 1987), Л. Сейфуллиной (1976), Б. Лавреневе (1981), В. Катаеве (1982), подготовленная им для «Библиотеки поэта» антология «Советские поэты, павшие в Великой Отечественной войне» (1965). А ведь была еще и проза — документальные повести о войне «Открытый фланг» (1975, 1989), о К. Сверчевском (1975), А. Бестужеве-Марлинском (1984), Г. Батенькове (2002)…

Тематический разброс очевиден, но очевидны и константы. Твердо уверенный, что «полемичность в самой природе критики»[1352] и что критик просто-таки обязан «…будоражить мысль, возбуждая готовность не только соглашаться, но и возражать»[1353], К. всегда, иногда и без нужды, нарывался на спор, предъявляя книгам, спектаклям и фильмам, о которых он писал, требования самые жестокие, вплоть до ригоризма, — причем не столько эстетические, сколько этические.

И что в его системе ценностей точно было нестерпимо, так это фальшь, особенно навязываемая сверху и благодаря этому навязыванию укоренившаяся в общественном сознании как нечто само собой разумеющееся. Поэтому хоть большинство поводов к полемически разогретым высказываниям К. за давностью лет забылось, одна его статья до сих пор помнится, а в последнее время даже вновь неожиданно актуализирована. Речь о «Легендах и мифах» (Новый мир. 1966. № 2), где с точки зрения исторической истины были пересмотрены самые красивые вымыслы коммунистической пропаганды — о залпе «Авроры» в октябре 1917-го и Дне советской армии в феврале 1918-го, о подвиге Александра Матросова и 28 героев-панфиловцев, иные многие.

Перейдя красную черту, К. в этой статье покусился на святое, ставшее догматически неприкосновенным, и скандал разразился неотвратимо. За раздраженной репликой А. Кривицкого, творца легенды о героях-панфиловцах, в «Литературной газете» (19 марта 1966 года) валом пошли протестующие письма, и кто в них только не отметился — от члена РСДРП с 1896 года Ф. Петрова до маршалов С. Буденного и К. Рокоссовского[1354], от команды крейсера «Аврора» до Д. Ортенберга, редактора «Красной звезды» военных лет… Ни «Новому миру», ни самому К. ответить на это всенародное возмущение, разумеется, не дали. Да и как можно было на это рассчитывать, если 10 ноября 1966 года журнальная статья — случай в истории едва ли не единственный — стала предметом обсуждения на заседании Политбюро ЦК КПСС и сам Л. И. Брежнев раздраженно заметил:

Ведь договариваются же некоторые наши писатели (а их публикуют) до того, что якобы не было залпа Авроры, что это, мол, был холостой выстрел и т. д., что не было 28 панфиловцев, что их было меньше, чуть ли не выдуман этот факт, что не было Клочко и не было его призыва, что «за нами Москва и отступать нам некуда»[1355].

В прежние времена такая статья могла бы К. стоить жизни, в более поздние — запрета на появление в печати. Но 1966-й — не 1946-й и не 1976-й. Оттепель с ее относительно вегетарианскими нравами до конца еще не выдохлась, так что книги К. выходили по-прежнему и цензурных придирок к ним было не больше, чем к публикациям других авторов.

Другое дело, что в оставшиеся советские и в первые постсоветские годы К., шедший до того всегда за бегущим днем, на изменения в литературном ландшафте уже почти не реагировал и книги новых писателей в упор не видел. Мог лишь заметить как бы между делом: «Советская литература пережила Бабаевского, постсоветская переживет Пелевина»[1356]. Но так с критиками обычно и бывает: легкие в молодости на отклики о новинках, они ближе к старости от литературной злобы дня отходят, продолжая неоконченные споры с давними оппонентами и размышляя, прежде всего, о судьбах своего поколения.

Вот и К. — в перестроечном «Огоньке» В. Коротича он давал отпор замшелым и новоявленным сталинистам, ксенофобам и мракобесам, а на заре XXI века в замечательно интересном цикле очерков для журнала «Лехаим» писал о Б. Слуцком, Э. Казакевиче, А. Галиче, Е. Гнедине, Ф. Светове. Причем — и это для его читателей было совершенной новостью — стремясь, прежде всего, к самопознанию, сосредоточился, говоря о своих сверстниках, на вопросе о том, с какой неизбежностью в их творчестве, в их ментальности и в их миропонимании возникает, а то и начинает доминировать еврейская нота.

И можно лишь пожалеть о том, что книги К. в последний раз издавались 30 лет назад, а поздние его работы до сих пор не собраны.

Соч.: Легенды и факты: Лит. критика, лит. полемика. М.: Правда, 1989; «Легенды и факты». Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6; Секретный арестант № 1. М.: Терра — Книжный клуб, 2002.

Лит.: Чупринин С. Критика — это критики: Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 196–207, 377–378; Огрызко В. Создатели литературных репутаций. М.: Лит. Россия, 2017. С. 617–620.

Карякин Юрий Федорович (1930–2011)

В его свидетельстве о рождении записан Юрий Алексеевич Морозов. Но родной отец умер в 1935 году, поэтому, получая в 1946 году паспорт, К. принял фамилию и отчество отчима Федора Ивановича Карякина. И, пермяк родом, закончил столичную школу, учился на философском факультете МГУ (1948–1953) и в аспирантуре, был за своеволие и своемыслие из нее отчислен (1954), затем восстановлен, но диссертацию так и не защитил.

Его интеллектуальный потенциал, однако, уже заметили, так что К. в 1956-м приняли на работу в академический журнал «История СССР», а в 1960-м пригласили в международный журнал «Проблемы мира и социализма», редакция которого находилась в Праге. В то время, оставаясь еще ленинцем и последователем раннего Маркса с его постулатом «Свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех», К. вступил в партию (1961) и в полувольной пражской редакции сочинял или на ревизионистский, как тогда говорили, манер переписывал статьи лидеров западного коммунистического движения, а в собственных публикациях шел еще дальше.

Доказывал, например, в майском номере за 1962 год неизбежность мирного сосуществования и возможность мирного перехода к социализму, а статья «Антикоммунизм, Достоевский и „достоевщина“» (1963. № 5) и вовсе прогремела. «Обязательно купите „Проблемы мира и социализма“, № 5. Статья о Достоевском… Невероятно…»[1357] — тут же Н. Мандельштам из Пскова написала Л. Гинзбург в Ленинград, а А. Латынина, тогда студентка, рассказывает, что «в библиотечных курилках спорили о Карякине: статью воспринимали как дерзкий вызов замшелым идеологам коммунизма, получившего хлесткий эпитет „казарменный“»[1358].

Верность марксистской догме, еще недавно понимавшейся как Абсолютная Истина, выдавливалась и истекала по капле, и статья «Эпизод из современной борьбы идей», защищающая А. Солженицына от ортодоксов (1964. № 9), была уже таким прямым ударом по системе, что А. Твардовский — исключительный случай в редакционной практике — задержал выход своего журнала в свет, чтобы перепечатать ее тоже в сентябрьском номере «Нового мира»[1359].

Эта статья, — вспоминает А. Вебер, сослуживец К. по «Проблемам мира и социализма», — появилась «в отсутствие шеф-редактора Румянцева», и тот, вернувшись из Москвы, конечно, «устроил разнос: как могли такую статью пустить без его ведома? И тем не менее Карякин остался в редакции, его не выгнали…»[1360]

А получив вскоре назначение на пост главного редактора «Правды», А. Румянцев и К. взял к себе[1361]. Работой здесь его не обременяли, однако в печать за подписью А. Румянцева прошли написанные, по преимуществу К., статьи «Партия и интеллигенция» (21 февраля 1965 года)[1362] и «О партийности творческого труда советской интеллигенции» (9 сентября 1965 года), где сквозь всю неизбежную кондовую риторику отчетливо прочитывалась мысль о недопустимости жандармского вмешательства в живую жизнь искусства.

С последней статьей связана еще и трагифарсовая история. Как рассказывает И. Зорина-Карякина, К.

по своей привычке, правил написанное до последнего момента и верстку таскал с собой. Оказался в один злополучный вечер в доме Петра Якира, где собирались очень разные люди, в том числе и провокаторы. Уходил навеселе, и в подворотне его избили (чуть не лишился глаза) и выкрали портфель[1363].

А ровно в 9 утра, — в другой, еще не опубликованной книге продолжает И. Зорина-Карякина, — у Алексея Матвеевича Румянцева раздался звонок от председателя КГБ Семичастного, который язвительно заметил: «Хороши же ваши сотрудники. Напиваются и теряют верстки статей». — «О чем речь?» — «Да о вашей статье, Алексей Матвеевич. Верстку потерял ваш помощник Юрий Карякин».

А. Румянцев был обвинен в том, что не согласовал эту статью с «верхами», как тогда полагалось, и должности своей вскоре лишился. Выставили из «Правды» и К., но годы, проведенные в Институте международного рабочего движения (1967–2001), стали для него необычайно плодотворными. Назвав их позднее «годами затворничества», К. многое обдумал, многое переменил в своих убеждениях, хотя «затворничество» было в общем-то относительным. Еще «правдистом» К. навестил М. Бахтина в Саранске, свел дружбу с А. Солженицыным и Э. Неизвестным, стал членом Художественного совета Театра на Таганке. Выпустил (совместно с Е. Плимаком) книгу о Радищеве «Запретная мысль обретает свободу» (1966) и (в соавторстве с А. Володиным и Е. Плимаком) исследование «Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении 50–60-х гг. XIX в.» (1976), но предметом неотступных дум и своего рода новой Абсолютной Истиной для него уже давно был Достоевский, так что за книгой «Перечитывая Достоевского» (1971), выпущенной издательством «Новости» по-английски, по-французски, по-венгерски, но, однако же, не по-русски, последовали «Самообман Раскольникова» (1976), брошюра «Достоевский: Очерки» (1984) и, наконец, фундаментальное избранное — «Достоевский и канун XXI века» (1989). А еще, а еще неожиданно много работ для театра и экрана: сценическая версия «Преступления и наказания», поставленная Ю. Любимовым на Таганке в 1979 году, инсценировки повестей «Записки из подполья» и «Сон смешного человека» для «Современника», телеспектакли «Преступление и наказание», «Моцарт и Сальери», попытка экранизировать «Бесов» вместе с Э. Климовым…

Жизнь полнокровная, но отнюдь не спокойная. И здесь надо бы напомнить, что еще 31 января 1968 года, выступая в ЦДЛ на вечере памяти А. Платонова, к ужасу чиновников К. заявил, как «нерасчетливы, тщетны, смехотворны, хотя и очень опасны попытки тех, кто вопреки решениям XX и XXII съездов хотел бы вернуть „вещество Сталина“ к „веществу Ленина“. Убежден: черного кобеля не отмоешь добела»[1364].

Эта речь в пересказах тут же разошлась по России, а смутьяна из партии тотчас же исключили, и лишь в ноябре неожиданная снисходительность председателя Комитета партийного контроля А. Пельше до времени восстановила К. в рядах членов КПСС[1365].

Именно до времени, поскольку с первых же дней перестройки он превратился в ее активнейшего, как тогда говорили, прораба: стал одним из учредителей общества «Мемориал» и «Московской трибуны», потребовал на съезде народных депутатов возвращения гражданства А. Солженицыну, сражался за реформы в Президентском совете, а без упоминания его яростных статей «Стоит ли наступать на грабли?» (Знамя. 1987. № 7) и «Ждановская жидкость» (Огонек. 1988. № 19) не обойдется ни одна самая краткая летопись освобождения нашего общества от коммунистического морока. Как не обойдется она и без фразы: «Россия, ты одурела», — которую К. бросил в прямой телеэфир, когда понял, что первые в истории свободные демократические выборы фактически принесли победу В. Жириновскому и Г. Зюганову.

Самые последние годы жизни К. — годы разочарований и тяжкой болезни. Друзья знали об этом, но в свет одна за другой выходили его книги, по большей части составленные уже И. Зориной-Карякиной, и присутствие К. в интеллектуальном пространстве ощущалось со всей очевидностью.

Как оно и сейчас ощущается.

Соч.: Перемена убеждений (От ослепления к прозрению). М.: Радуга, 2007; Пушкин. От лицея до… Второй речки. М.: Радуга, 2009; Достоевский и Апокалипсис. М.: Фолио, 2009; Бес смертный. Приход и изгнание. М.: Новая газета, 2011; Не опоздать! Беседы. Интервью. Публицистика разных лет. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2012; Переделкинский дневник. М.: Книжный клуб 36,6, 2016; Лицей, который не кончается. М.: Время, 2019.

Лит.: Жажда дружбы: Карякин о друзьях и друзья о Карякине. М.: Радуга, 2010; Зорина И. Распеленать память. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020.

Катаев Валентин Петрович (1897–1986)

Репутация писателя талантливого, но демонстративно аморального и беспринципного преследовала К. с первых шагов в литературе. И уже 25 апреля 1919 года И. Бунин записал в дневник, впоследствии включенный в «Окаянные дни»: «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: „За 100 000 убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…“»[1366]

Жить красиво мечтал, положим, не он один. Но, похоже, только ему удалось все тяготы жизни обойти с таким, — процитируем О. Мандельштама, — «бандитским шиком»[1367]. Книги всегда выходили бесперебойно, комедии облетали все сцены Советского Союза, заграница открывалась, какая пожелаешь, причем надолго и с деньгами в портмоне. Начальство, меняясь, его баловало: Сталин распорядился выписать орден Ленина при первой же раздаче правительственных наград (1939)[1368] и премию своего имени за повесть «Сын полка» (1946), Хрущев тоже почествовал орденком, а Брежнев одарил званием Героя Социалистического Труда (1974).

В обмен на лояльность, конечно, и в обмен на привычку приказы не обсуждать, а властей предержащих целовать в плечико. В этом искусстве у К. было немного равных: громил В. Луговского, А. Ахматову и А. Твардовского, В. Померанцева, В. Дудинцева и «Литературную Москву», активничал в исключении М. Зощенко (1946), Б. Пастернака (1958), А. Галича (1972), Л. Чуковской (1974) из Союза писателей, вместе с другими советскими классиками кинул камень в А. Сахарова и А. Солженицына…

И — талантливый же человек — даже присягу в верности сумел сформулировать так, что она запомнилась:

<…> Для того, чтобы написать что-либо порядочное, полезное для народа, нужно твердо стоять на идейных позициях коммунизма. Когда это чувство партийности во мне ослабевало, я писал плохо, когда чувство партийности во мне укреплялось, я писал лучше[1369].

На II съезде советских писателей (1954), где прозвучали эти слова, так говорить было уже не обязательно. И справедливости ради заметим, что в 1960-е годы К. случалось совершать поступки, непозволительные с точки зрения власти. Так, в феврале 1966 года он поставил свое имя под «Письмом 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина и необходимости предать гласности факты совершенных им преступлений»[1370]. А в мае 1967 года направил в президиум IV съезда писателей телеграмму:

Дорогие товарищи, не имея возможности по тяжелым семейным обстоятельствам и состоянию здоровья присутствовать на съезде, довожу до вашего сведения, что считаю совершенно необходимым открытое обсуждение съездом известного письма Солженицына, с основными положениями которого я вполне согласен[1371].

Репрессий, и самых ничтожных, не последовало. Возможно, еще и потому, что К. в это время воспринимался уже не просто как классик, но как первый стилист страны, лучше, чем кто бы то было, пишущий на русском языке. Сам он готов был соперничать только с Ю. Олешей, а в устных выступлениях 1970-х годов иногда отдавал пальму первенства В. Набокову[1372].

Не все, разумеется, были этого мнения: «Манерная, нерусская проза», — занес в дневник А. Яшин. Но большинство даже злейших недругов К. вынуждены были согласиться: «Нравственные качества этого человека ни в какое сравнение не идут с его художническим даром»[1373]; «Странный такой человек — не растлился. То есть морально полностью растлился, а как художник каким-то образом сохранился» (В. Войнович)[1374].

И это действительно так. В предсмертном 10-томнике можно без натуги перечитывать почти все: и ранние фельетоны, и комедии, и индустриальный роман «Время вперед!» (1932), и «Белеет парус одинокий» (1936), а поздние повести, начатые «Маленькой железной дверью в стене» (1964) и «Святым колодцем» (1966), открыли принципиально новую технику прозы, которую К. назвал мовизмом и которая до сих выглядит свежее, чем многие нынешние изобретения.

Таким же обновителем литературного ландшафта К. захотел стать и в роли главного редактора журнала «Юность» (1955–1961). «А ведь изначально, — пишет С. Шаргунов, — его приглашали на невинный „журнал для школьников“ под названием „Товарищ“, он согласился, внес коррективы и круто развернул проект…»[1375]

Не сразу, конечно. То, что критики назовут «исповедальной прозой» и «эстрадной поэзией», еще только проклевывалось, так что засылать в набор приходилось то колхозный роман С. Бабаевского «Сухая Буйвола» (1958. № 3–4), то поэму А. Безыменского «Комсомольцы» (1958. № 10), то повесть А. Кузнецовой «Честное комсомольское» или вовсе детективы А. Адамова.

И К., вообще-то по натуре барин или, как окрестил его В. Кирпотин, «куртизан», охотно занимался тем, что на канцелярите называют «работой с молодыми» и что на самом деле было взаимоприятными беседами либо за редакционным самоваром, либо на переделкинских дорожках.

«Я не знал ни одного другого главного редактора, который был не только сам знаменит, но так обожал делать знаменитыми других, — подтверждает Е. Евтушенко. — Катаев был крестным отцом всех шестидесятников».[1376] И совсем иным — как «юное распутное создание, матерое в цинизме, в изгаживании всего, что связано с традициями, моралью, культурой нашего народа, с историей страны», — предстает этот журнал в автобиографической книге М. Лобанова «В сражении и любви»[1377].

Жизнь начиналась вроде бы сызнова. К. ближе к склону лет даже в партию вступил[1378]. А в 1960-м ему, — рассказывает Н. Старшинов, — «предложили пост главного редактора „Литгазеты“. И он дал свое согласие. Валентин Петрович загорелся мыслью обновить газету, сделать ее „читабельной“ <…> И, продолжая строить планы, уехал за рубеж…»[1379]

Ох, не надо этого было делать: за время его отлучки кадровое решение под благовидным предлогом отменили — и Катаев обиделся, «в знак протеста перестал ходить в редакцию, не получал зарплату. Так продолжалось около года»[1380].

Литературе, видимо, повезло, что К. не загрузили газетными хлопотами. Но сам К. думал по-другому, и 15 сентября 1981 года, после того как со смертью С. Наровчатова освободилось место главного редактора «Нового мира», он, в возрасте уже 84 лет, обращается к М. Суслову со смиренной просьбой:

У меня еще хватит энергии на года два посвятить себя редакционной работе по примеру того, как я некогда создавал «Юность». Если бы мне предложили быть главным редактором «Нового мира», я бы не отказался и отдал бы всю свою энергию для сохранения его авторитета и подготовил бы себе хорошего преемника. Я думаю, это было бы хорошо для журнала. Каково на этот счет Ваше мнение?[1381]

Однако М. Суслов выбрал на эту роль бесцветного Героя Советского Союза В. Карпова, а К. вернулся к подготовке своего последнего прижизненного собрания сочинений. И к новым рукописям, которым еще только суждено было выйти в свет.

Моральный облик Валюна, как все за глаза звали К., и его карьерные поползновения теперь занимают внимание только историков литературы. А нормальные люди читают книги — они ведь, в конце концов, главное, что остается (или не остается) от писателя.

Соч.: Собр. соч.: В 10 т. М.: Худож. лит., 1983–1984.

Лит.: Галанов Б. Валентин Катаев: Очерк творчества. М.: ГИХЛ, 1982; Иванова Н. Пастернак и другие. М.: Эксмо, 2003; Котова М., Лекманов О. В лабиринтах романа-загадки: Комментарий к роману В. П. Катаева «Алмазный мой венец». М.: Аграф, 2004; Катаев П. Доктор велел мадеру пить…: Книга об отце. М.: Аграф, 2006; Мнацаканян С. Великий Валюн, или Скорбная жизнь Валентина Петровича Катаева: Роман-цитата. Алма-Ата: Шелковый путь, 2014; Огрызко В. Циник с бандитским шиком: Книга о Валентине Катаеве. М.: Лит. Россия, 2015; Шаргунов С. Катаев: Погоня за вечной весной. М.: Молодая гвардия, 2015. (Жизнь замечательных людей).

Кедрина Зоя Сергеевна (1904–1998)

Бог дал К. долгую жизнь, о которой и сказать особенно нечего. Родилась в Москве, в начале 1930-х переехала в Алма-Ату, где отметилась повестью «Аул нашего отца» (1933), брошюрой о местном ударнике-колхознике (1934) и стихотворными переводами с казахского языка, потом окончила Литературный институт в столице (1938), служила поочередно в редакциях «Нового мира»[1382], «Октября» и «Литературной газеты», чтобы, перейдя в 1957 году на работу в академический Институт мировой литературы, сосредоточиться на изучении словесности народов СССР, и прежде всего советского Казахстана и советской Средней Азии.

Удивительно мирная или, можно и так сказать, вполне бесцветная биография. И вдруг разрыв шаблона — 22 января 1966 года К. печатает в «Литературной газете» статью «Наследники Смердякова» об уже томящихся в тюрьме А. Синявском и Ю. Даниэле, а 10–14 февраля еще и выступает общественным обвинителем на процессе по их делу.

Разбирать аргументы, изложенные К. и в этой статье, и в ходе судебного заседания, вероятно, бессмысленно, как бессмысленно и гадать, с охотою приняла она выпавшую ей роль или по принуждению. Гораздо интереснее понять, почему эта роль была предложена именно ей — специалисту по казахской литературе. Ведь, если заглянуть в дневниковые свидетельства современников, властью обдумывались и другие, гораздо более звонкие имена. «В частности, — свидетельствует Л. Чуковская, — написали прокурору обоснования для обвинения пятеро — Сергей Антонов (это мне ново), А. Барто, С. Михалков, Б. Сучков, Корнейчук» (запись от 3 февраля)[1383]. Их же среди «предполагаемых общественных обвинителей» называет и сценарист А. Гребнев: «Сучков (критик, сам сидел при Сталине), Сергей Антонов и… Агния Барто…» (запись от 8 февраля)[1384].

И более того. А. Твардовский в записи еще от 12 января фиксирует «ужасное вчерашнее признание Демента после его возвращения из горкома о его готовности, заявленной там инструктору, выступить в качестве общественного обвинителя на процессе Синявского». Причем, — не скрывает своей «потрясенности» Твардовский, — «если он-таки будет выступать на суде, мы предложим ему уйти из редколлегии до этого, — если он не подает заявление, придется мне принимать некое решение»[1385].

Процесс, действительно, мог бы быть ярче, выйди к трибуне творец бессмертного гимна, известная всем и каждому детская поэтесса или заместитель главного редактора вольнодумного «Нового мира», сравнительно недавно дававший Синявскому, постоянному автору этого журнала, рекомендацию в Союз писателей СССР. Так ведь нет же, по причинам, которые уже не узнать, затравщиком выпустили Д. Еремина, сталинского лауреата, уже к тому времени благополучно подзабытого, а на роль обвинителей выбрали А. Васильева, чьи партийные заслуги явно превышали творческие, и, да, вот эту вот специалистку по казахской литературе.

Они отбарабанили свое и… Рассказывают, что дверь в квартиру К. неизвестные злоумышленники обмазали экскрементами[1386], только и всего. Что же касается выгод, которые, по распространенному мнению, будто бы следуют за выполнением ответственного партийного задания, то их не было. Положение К. ни в Институте мировой литературы, ни в Союзе писателей не переменилось. Она как писала, так и продолжила писать по преимуществу о Джамбуле, Айбеке, Яшене и поэтах Каракалпакии. Защитила, правда, докторскую диссертацию в 1974 году, но и тут «Наследники Смердякова» вряд ли пошли ей в плюс.

Воспоминаний К. не оставила, в чужих мемуарах тоже не засветилась. И старых книг ее не найти теперь в букинистических разделах ни «Озона», ни «Лабиринта». А поисковики в интернете первым делом наводят на эти две даты — 22 января и 10–14 февраля 1966 года.

Соч.: Главное — человек: Некоторые черты современного реализма. М.: Сов. писатель, 1972; На языке дружбы. М.: Сов. писатель, 1984.

Лит.: Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989.

Кетлинская Вера Казимировна (1906–1976)

Молодость К. была бурной. Ее отца, польского дворянина и морского офицера, дослужившегося к сентябрю 1917-го до контр-адмиральского звания, в начале 1918 года убили в Мурманске — по одной версии, наемники английских интервентов, по другой, распоясавшаяся красная матросня, по третьей, вообще неизвестно кто. Так что К. уже в 13-летнем возрасте пришла на завод и очень скоро стала вести себя так, как полагалось тогда раскрепощенной комсомольской активистке. То есть во внутрипартийных дискуссиях середины 1920-х голосовала за оппозицию, меняла мужей и, — как рассказывают, — любовников, сражалась с буржуазными предрассудками вроде любви и супружеской верности, а взявшись за перо, писала поначалу тоже о том, как освободиться от мещанских оков: в дебютном рассказе «Девушка и комсомол» (1927), в повести «Натка Мичурина» (1929), в брошюре «Жизнь без контроля: Половая жизнь и семья рабочей молодежи» (1929).

В 1930-е дух вольницы из литературы и из жизни начал стремительно исчезать, власть, в том числе писательская, стала бдительнее, и К., случалось, даже исключали из Союза писателей (1936) и из партии (1937). Однако же довольно быстро восстанавливали — вероятно, потому что она была стопроцентно «своей», чему подтверждение первый роман «Рост» (1934) и, в особенности, самая знаменитая ее книга «Мужество» (1938) — роман о строительстве Комсомольска-на-Амуре, где одна из положительных героинь Клара Каплан сама доносит на любимого мужа, заподозрив его в связях с троцкистами.

Роман имел, как тогда говорили, хорошую критику, переиздавался при жизни писательницы более двадцати раз, положение К. к началу войны упрочилось, и с июня 1941 по июль 1942 года она даже была ответственным секретарем Ленинградского отделения ССП. На ее плечи легли как проведение эвакуации писательских семей, так и попечение о тех, кто оставался в осажденном городе. Тут-то, правда, оказалось, что в условиях блокады эта должность для репутации более чем рискованна. И если одни писатели, в том числе О. Берггольц, с благодарностью вспоминают о самоотверженности и бескорыстии К., то по мнению других, например переводчицы Л. Слонимской, «на этом посту она была грабительница, взяточница и убийца», которой «еды хватало не только на ее семью, но и на кутежи, и на любовников»[1387]. Ю. Оксман в письме П. Беркову от 18 июня 1962 года мимоходом назвал К. «людоедом»[1388], да и Л. Гинзбург, гораздо более осмотрительная в выборе выражений, сказала: «Она, видимо, очень страшный человек»[1389], — хотя и признала, что «ею были недовольны, как были бы недовольны всяким, кто ведал бы в это время распределением благ»[1390].

Как бы там ни было, именно К. стала автором книги «В осаде» (Звезда. 1947. № 6–10) — первого романа о ленинградской блокаде, и, казалось бы, после того, как в следующем году он получил Сталинскую премию 3-й степени, все в жизни писательницы должно было наладиться. Так ведь нет же — на писательских собраниях конца 1940-х годов имя К. трепали, как только могли, и всё ей ставили в вину: и происхождение «из бывших», и брак с уличенным в троцкизме писателем-маринистом А. Зониным, и подозрение в любовной связи с секретарем горкома Н. Синцовым, пострадавшим по известному «ленинградскому делу». Причем — случай неслыханный! — многочисленные враги К. позволяли себе даже усомниться в решении непогрешимого Комитета по Сталинским премиям, публично называя роман «В осаде» посредственным.

Вот и вышла от высокой награды и 25 тысяч рублей премиальных одна только польза: К. смогла улучшить свои жилищные условия, с доплатой обменяв маленькую квартиру № 132 в доме 9 по каналу Грибоедова на гораздо большую квартиру № 122, которую до этого занимал вконец обнищавший М. Зощенко.

Прошло, однако же, и это. В пору Оттепели К. была награждена к 50-летию орденом Трудового Красного Знамени, стала членом правления СП СССР, в течение трех лет возглавляла в Ленинграде Комиссию по работе с молодыми авторами, покровительствовала альманаху «Молодой Ленинград», постоянно, — как напоминает Я. Гордин, — повторяя фразу: «Я хочу помирить молодежь с Советской властью». И роман «Мужество» продолжал переиздаваться, и новые книги выходили — «Дни нашей жизни» (1952), «Китай сегодня и завтра» (1958), «Иначе жить не стоит» (1960), «День, прожитый дважды» (1964), «Вечер. Окна. Люди» (1974), «Здравствуй, молодость!» (1975).

Если же говорить о литературной позиции К., то вела она себя, по крайней мере, не хуже других. 22 октября 1956 года специально приехала из Ленинграда на собрание в Центральный дом литераторов, где обсуждали роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», чтобы сказать: «Уж очень он беспокоящий. Это — заслуга писателя: он своей книгой сумел по-настоящему обеспокоить всех честных коммунистов»[1391]. И более того, в разгар травли Дудинцева надеялась защитить его в журнале «Москва» («Статья эта побывала в пяти редакциях — и наконец нашла себе пристанище», — писал дочери К. Чуковский)[1392], и не ее вина, что публикация была запрещена.

Спустя полгода, правда, когда давление идеологического пресса достигло максимума, К. тоже пришлось признать, что роман Дудинцева «слаб» и «неверен», однако — отметим эту важную тонкость — она не столько обличала его идейные пороки, сколько порицала лично себя за то, что, увлекшись романом, «увидела три ярко нарисованных отрицательных типа и прижмурила глаза на все остальные дефекты книги»[1393].

Или вот сюжет с «Доктором Живаго». Как писателю-коммунисту К. и тут не удалось промолчать, но, выступая 30 октября 1958 года на писательском собрании, удалось ограничиться несколькими бранными словами в адрес Б. Пастернака и пожеланием, по тем временам почти миролюбивым: «самое лучшее, что мы можем сделать, — наши газеты и наши организации — это по-настоящему исключить его, то есть перечеркнуть и перейти к своей созидательной работе и не упоминать больше этого имени»[1394].

И, наконец, последний памятный эпизод.

Май 1967 года. Большой Кремлевский дворец. В кулуарах IV съезда писателей СССР делегаты только и говорят, что о письме А. Солженицына, бросившего вызов цензуре и казенному единомыслию, но с трибуны этого имени назвать не смеет, разумеется, никто. Кроме К., которая, ритуально поблагодарив партию за неустанную заботу о советской литературе, закончила свою недолгую речь так:

Можно как угодно, можно по-разному оценивать творчество того или иного писателя, можно спорить с ним, можно критиковать его, но нельзя делать вид, что явление просто не существует, как скажем, в докладах получилось с именем талантливого писателя Солженицына.

В президиуме съезда К. аплодировал только А. Твардовский, зато в зале, — как рассказывает В. Лакшин, — «овация длилась минуты 3»[1395].

Такое, действительно, помнится.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит, 1980; Мужество: Роман. Калининград, 1988.

Лит.: Золотоносов М. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями. М.: Новое лит. обозрение, 2013.

Кирпотин (Рабинович) Валерий Яковлевич (Израилевич) (1898–1997)

Трудовая книжка К. должна была бы быть многотомной. Еще до окончания Института красной профессуры (1925) он успел поработать секретарем редакции в газетах «Революционная ставка» (Орел) и «Борьба» (Брянск), сотрудником совнархоза в Орле, помощником начальника Главвода в Москве, редактором газет «Коммунар» в Туле, «Херсонская правда», дивизионной газеты «Голос красноармейца», уполномоченным Особого отдела 12-й армии, главным редактором газеты «Известия» Орловского губкома и губисполкома.

Да и дальше каких только должностей не занимал К., часто одновременно, — был агентом Коминтерна (на конспиративной работе) в Риге, Берлине, Вене, Праге, Базеле, преподавал в Ленинградской военно-политической академии имени Толмачева, заведовал отделом исторического материализма в Ленинградском институте марксизма-ленинизма, состоял старшим ученым хранителем Пушкинского дома, директором Ленинградского института литературы, искусства и языка Ленинградской комакадемии (ЛИЯ ЛОКА), редактором журнала «Проблемы марксизма», заведующим сектором художественной литературы в Агитпропе ЦК (1932–1936), ответственным секретарем Оргкомитета по созыву I съезда советских писателей, около месяца даже прослужил главным редактором «Литературной газеты»…

И все не по своей воле, а по разнарядкам партии, которая в довоенные десятилетия еще не любила, чтобы ее верные солдаты засиживались на одном месте, обрастали связями, привыкали к своей неуязвимости. Но, видимо, К. на всех должностях был хорош, так что партия, в конечном счете, определилась и назначила его литературоведом: в 1935 году К. дали профессорское звание, в 1936-м — степень доктора без защиты, а в 1937-м перевели на работу в ИМЛИ — сначала, — как он говорит, — «на должность совсем маленькую — старший научный сотрудник».

В этом решении не обошлось, разумеется, без фамильного несчастья — его брат к этому времени был репрессирован, и держать члена семьи изменника родины в ЦК и среди руководителей писательского союза стало уже неудобно. Но учтены были, вне сомнения, и личные наклонности К., дебютировавшего еще статьей о революционном поэте В. Кириллове в трех номерах «Херсонской правды» (18, 26, 27 апреля 1919 года), а в «Херсонских известиях» успевшего откликнуться рецензией на «Двенадцать» А. Блока (11 мая 1919 года).

Ему и в дальнейшем как проводнику марксистской линии в критике случалось высказываться о современной литературе: выпустить книгу о романах Л. Леонова (1932), пнуть, как положено, А. Платонова и Б. Пастернака, осудить М. Зощенко, а про журнал, членом редколлегии которого он, между прочим, состоял, в докладной записке на августейшее имя написать, что «группка „Литературного критика“ выродилась в кучку людей, представляющих современную ревизию марксизма-ленинизма, представляющих буржуазно-либеральное сопротивление марксизму-ленинизму в литературе»[1396].

Но, хотя Г. Адамович — с того берега — и отметил в 1932-м, что несомненно теперь начался «„кирпотинский период“ советской словесности»[1397], пассажи К. на современную тему ничем не выделялись среди себе подобных, зато на ура шли книги о Писареве (1929), Чернышевском (1930), Салтыкове-Щедрине (1939), других борцах с треклятым царизмом. В число пламенных революционеров внесли и Пушкина, так что 1936–1937 годы, когда страна в единодушном экстазе праздновала (!) столетие со дня гибели поэта, стали для К. звездными.

«Мою книгу „Наследие Пушкина и коммунизм“ читала вся страна, — уже на склоне жизни с понятной гордостью вспоминал К. — К тиражу в 400 000 надо приплюсовать тираж областных, многих республиканских и районных газет. Книгу читали в вузах, школах, библиотеках, заводских клубах»[1398]. И тот же всенародный успех у написанной им биографии Пушкина, которая опять-таки «в сокращенном виде или отдельными главами была перепечатана фактически во всех областных газетах страны»[1399].

Удивительно ли, что в Институте мировой литературы он вырос до заместителя директора? И удивительно ли, что он же, едва началась охота на космополитов и низкопоклонников в литературоведении, обрушился на своего директора академика В. Шишмарева громокипящей статьей «О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном» (Октябрь. 1948. № 1)?

В. Шишмарев, разумеется, был уволен, но и К. спустя год припомнили, что он родился со ставшей к тому времени токсичной фамилией Рабинович, а тут разговор был коротким — и из ИМЛИ изгнали, и даже из партии его, члена РКП(б) с 1918 года, вгорячах исключили. Потом, правда, приговор смягчили до строгого выговора с предупреждением, но, — как уже 24 апреля 1956 года его старый друг А. Фадеев указал в письме секретарю ЦК Д. Шепилову, — «товарищ Кирпотин был „отодвинут“ от руководящей деятельности в области литературы и науки, а впоследствии ему чинились препятствия в его собственной научной и литературной работе…»[1400].

Впрочем, препятствия препятствиями, но печататься К. продолжил, мало-помалу возвращая себе ведущие позиции в нормативном советском литературоведении и специализируясь по преимуществу уже не на ревдемократах, а на Достоевском: писал о нем в юбилейные дни установочные статьи для «Правды», «Известий», «Литературной газеты», издал не меньше десятка ученых трудов, отличавшихся от газетных, впрочем, разве лишь объемом.

Их, ведущих достоевсковедов, было тогда, собственно, двое — В. Ермилов и К., и друг друга, соперничая, они терпеть не могли, но писали неразличимо одинаково и примерно одно и то же: что, несмотря на кричащие противоречия, и романы Достоевского — разумеется, интерпретированные в правильном, партийном духе — могут, как равным образом книги Пушкина и Лермонтова, Добролюбова и Щедрина, служить учебником жизни для строителей коммунизма.

Этому же К., с 1956 года возглавляя кафедру истории русской литературы в Литинституте, и студентов десятилетиями учил, и аспирантов, даже в предсмертных записках, сочиняемых вроде бы только для себя, дал строгую отповедь завиральным идеям М. Бахтина, Ю. Лотмана, В. Топорова, других отступников от принципов классовости и партийности в советском литературоведении.

Так что и прожил К. почти сто лет, и книг выпустил десятки, но вышло так, — сошлемся на мнение М. Золотоносова, — «что история наказала Кирпотина неупоминанием: это литературоведение настолько в стороне от магистрального пути науки, что писать о нем теперь можно лишь как об одной из забавных тупиковых ветвей»[1401].

Как ни долог оказался железный век, но и он закончился.

Соч.: Избр. работы: В 3 т. М.: Худож. лит., 1978; Мир Достоевского: Этюды и исследования. М.: Сов. писатель, 1983; Ровесник железного века: Мемуарная книга. М.: Захаров, 2006.

Кирсанов Семен Исаакович (Кортчик Самуил Ицекович)[1402] (1906–1972)

Сын богатого дамского портного и любимый ученик Маяковского[1403], К., уверовав в мировую революцию, в молодости симпатизировал троцкистам. Во всяком случае, рассказывают,

как выпущенный на эстраду переполненной Большой аудитории Политехнического двадцатилетний одессит восторженно декламировал стихи, посвященные Троцкому, который поблескивал пенсне в первом ряду. Незадолго до высылки прославленного «творца революции» в Алма-Ату — и далее, в эмиграцию[1404].

Это могло бы и жизнь погубить. Но обошлось, и в 1934 году, страстно защищая от Н. Бухарина социальную лирику на I съезде писателей, К. уже твердил, что наша поэзия «призвана раструбить октябрьский гул по всему миру и быть боевым барабанщиком, трубачом за дело Ленина и Сталина»[1405].

Стихи, собранные в книги «Прицел» (1926), «Опыты» (1927), «Слово предоставляется Кирсанову» (1930), «Строки стройки» (1930), «Ударный квартал» (1931), многочисленные иные, поэмы «Пятилетка» (1932), «Товарищ Маркс» (1933) и опять же иные[1406], по идеологическому наполнению были в массе своей соответствующими, хотя, — по оценке М. Гаспарова, — они часто «выглядят как сборник упражнений по фонетике, грамматике и лексике нового поэтического языка»[1407]. Словом, — напоминает С. Поварцов, — К. «довольно громко барабанил на разные темы, не чураясь рекламных текстов, агиток, „чекистских маршей“ и проч. Он был стопроцентно советским по меркам своего времени и в точном смысле этого слова»[1408].

Соответствующим было и гражданское поведение К. Все коллективные заявления с требованием расстрелять врагов народа как бешеных собак он, разумеется, не мог не подписывать, а однажды — вместе с Н. Асеевым, Б. Корниловым, В. Инбер, В. Луговским, А. Сурковым, И. Уткиным, А. Безыменским[1409], другими поэтами — поставил свою фамилию и под «Письмом в редакцию» с требованием «принять решительные меры против хулигана <Павла> Васильева, показав тем самым, что в условиях советской действительности оголтелое хулиганство фашистского пошиба ни для кого не сойдет безнаказанным» (Правда, 24 мая 1935 года).

Поэтам пошли навстречу: П. Васильев был изолирован, а через два года расстрелян. Что же касается литературной жизни в стране, она продолжилась, и К. в 1930–1940-е не раз всыпали за «трюкачество» и вообще за злокозненный «формализм». Однако, — замечает М. Гаспаров, — «ему относительно повезло: жертвой номер один в таких критических кампаниях ему не пришлось побывать»[1410]. В войну К. работал во фронтовых газетах, потом в «Красной звезде», дослужился до звания майора интендантской службы и, хотя боевых наград, кроме медали «За победу над Германией», не снискал, писал много, а его листовки в стихах «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата» (1942–1944) имели даже успех — впрочем, тоже относительный, как и книги «Поэма фронта» (1942), «Стихи войны» (1945), поэмы «Александр Матросов» (1946), «Небо над Родиной» (1947). Зато пересказ в стихах биографии героя-сталевара «Макар Мазай» был все-таки оценен Сталинской премией, пусть и 3-й степени (1950), и за К. уже окончательно закрепилось амплуа единственного у нас легального авангардиста. Так к нему власть и относилась — поругивала за «штукарство» (мол, «фокусник — это заведомый мастер, но мастер пустяков»)[1411], а применительно к поэме «Семь дней недели» (Новый мир. 1956. № 9) еще и за очернение действительности, но за границу в творческие командировки и на лечение выпускала и не забывала награждать орденами Трудового Красного Знамени (1939, 1956), даже Ленина (1966).

Быть единственным лестно, но и обидно. Мечталось ведь двигаться в литературе не одиночкой, а как футуристы и лефовцы в составе сплоченной группы, направления. Так что еще в предоттепельную пору, когда звезда А. Твардовского, М. Исаковского, Н. Рыленкова, да хоть бы даже и Н. Грибачева, других поэтов — деревенщиков и традиционалистов стала затмевать все прочие, К. попытался призывать друга «Колядку» (как он называл Н. Асеева) к сплочению и сопротивлению: «Ужас как хочется написать что-нибудь необыкновенное и такое же услышать от других»[1412].

Однако Н. Асеев был к тому времени уже обескровлен, а появившиеся в дни Оттепели Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский, хоть и воспринимались как авангардисты, К. в числе своих учителей не числили. И вот записанная Д. Самойловым 10 февраля 1971 года выразительная сценка:

Кирсанов один за столиком в ЦДЛском баре. Перед ним рюмка коньяку. Ни друзей, ни собутыльников, ни учеников:

— Я горжусь тем, что не приобрел учеников[1413].

Одиночество, впрочем, не худшее состояние для поэта. Перестав гоняться за убегающим веком, утратив публицистический задор, К. в последние свои полтора десятилетия вернулся к лирике, и в поздних книгах «Однажды завтра» (1964), «Искания» (1967), «Зеркала» (1970, 1972) немало стихотворений, замечательных по самому строгому счету. Это, — говорит Е. Евтушенко, — по-прежнему, совсем как в молодости «бравурный парад-алле акробатов, воздушных гимнастов, канатоходцев, коверных»[1414]. Но это еще и исповеди, еще и собрание ума холодных наблюдений и сердца горестных замет.

Поэтому и современникам К. запомнился по-разному. Одним, — еще раз процитируем Д. Самойлова, — как «открыватель, ничего не открывший. Политехнический музей ритмов, рифм, метафор и прочего. Инвентарь для восхождения на Эльбрус»[1415]. Другим, — и это уже стихотворение А. Вознесенского «Похороны Кирсанова», — будто трагический артист в обличье циркача: «Один, как всегда, без дела, / на деле же — весь из мук, / почти что уже без тела / мучительнейший звук. // Нам виделось кватроченто, / и как он, искусник, смел… / А было — кровотеченье / из горла, когда он пел! // Маэстро великолепный, / а для толпы — фигляр… / Невыплаканная флейта / в красный легла футляр».

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1974–1976; Циркач стиха. М.: Эксмо, 2000; Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, Гуманитарная академия, 2006 (Новая Библиотека поэта); Кирсанов до Кирсанова (стихи 1915–1922 годов). Одесса: Зодиак, 2007.

Лит.: Минералов Ю. Поэзия. Поэтика. Поэт. М.: Сов. писатель, 1984; Гаспаров М. Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма // Кирсанов С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2006. С. 5–18; Николаева О. Поэт и красавица: «Молодую догарессу старый дож ведет» // Николаева О. Тайник и ключики на шее: Книга воспоминаний. М.: Рутения, 2022.

Книпович Евгения Федоровна (1898–1988)

Прекрасное происхождение — дворянка, дочь присяжного поверенного. Прекрасное образование — окончила женскую гимназию Шаффе, одну из лучших в дореволюционном Петербурге, и Высшие курсы языка и литературы в 1918 году.

Прекрасная внешность — «молодая, красивая, с веселым, но ненавязчивым задором»[1416].

И, наконец, прекрасное начало литературного пути: еще в конце 1917-го послав по почте Блоку свои стихи, она получила ободряющий ответ, приглашение «просто» зайти — и, склонная ко всему идеальному и идеалистическому, скрасила собою последние годы жизни великого поэта. «Евгения Федоровна[1417]. Черный агат. Шея. Духи… Тихо слушать. Стриндберг, Ибсен, Григорьев», — 1 февраля 1918 года, после первой же встречи, записал Блок в свой дневник, а через три года, 5 января 1921 года, назвал ее «самым верным другом нашей несчастной квартиры».

И действительно, сблизившись со всей семьей Блока, в его доме К. бывала почти ежедневно, вплоть до самого конца. Вот фраза из воспоминаний Н. Павлович[1418], тоже небезосновательно претендовавшей на роль последнего блоковского увлечения:

Утром (7 августа 1921 г.) ко мне вошла Женя Книпович. Она вернулась с Московского вокзала: по просьбе Любови Дмитриевны она должна была поехать в Москву хлопотать о визе для сопровождения Александра Александровича в Финляндию в санаторий. Она позвонила к Блокам и узнала, что час назад Александр Александрович скончался[1419].

И писать К. стала тоже по приглашению Блока, и хотя редактировавшийся им в 1918 году сборник «Репертуар», для которого была предназначена ее статья «Два спектакля», в свет так и не вышел, первой публикацией стали вступительные заметки к «Путевым картинам» Г. Гейне (1922) для его собрания сочинений, готовившегося тоже под блоковской редакцией.

Так что вполне естественно для нее было и раньше других рассказать о литературном наследии Блока для сборника «Современная литература» (1925), и возглавить Ассоциацию памяти Александра Блока, и даже сотрудничество с «Красной новью» начать с рецензии на первый том «Писем Александра Блока к родным» (1927). Достойный путь беспартийного интеллектуала или, как тогда говорили, «буржуазного спеца», начатый еще в петроградской «Всемирной литературе» в начале 1920-х, продолжился спустя десятилетие уже в московском издательстве «Academia», куда незадолго до своей гибели был сослан Л. Б. Каменев. «Он, — как 30 января 1932 года написала сестре К., — втягивает меня во все новые и новые предприятия и деньги теперь будут, вероятно, постоянно и отпуск обеспечится»[1420].

И вдруг… Или не вдруг, но к середине 1930 годов эта, — как охарактеризовал ее Р. Иванов-Разумник еще 28 января 1924 года в письме к Андрею Белому: «<…> очень милая девушка, немного par trop декадентизирующая Блока и символизм, я бы сказал даже — зашибленная Блоком, но очень милая и верная»[1421], до неузнаваемости переменилась. Стала ко всему сущему подходить исключительно с мерками социалистического реализма, так что и место, которое в кругу ее общения когда-то занимали А. Ремизов и Вс. Мейерхольд, отныне и навсегда отошло к Н. Тихонову, К. Федину, В. Кожевникову, к другим литературным генералам, в том числе и к правовернейшим из чиновных литературоведов — вплоть до В. Ермилова, И. Анисимова, А. Дымшица и В. Озерова. Особенно тесно К. связала себя с А. Фадеевым — и служила под его началом в аппарате Союза писателей, а затем в Комитете по Сталинским премиям, и книги о нем писала, и даже (что замечательно «рифмуется» со смертью Блока) работала на фадеевской даче в день, когда в соседней комнате прозвучал роковой выстрел.

Эта столь радикальная смена вех не могла не изумлять современников:

О, как судьба твоя жестока!

Какой восход, какой закат…

В начале жизни — губы Блока,

В конце — анисимовский зад.

Или вот еще эпиграмма, вроде бы более беззлобная:

Все говорят, что как-то Блок

Коснулся рук ее и ног.

Но Блока нет, дружить ей не с кем,

И дружит Женя с Лесючевским.

Но за внешней беззлобностью второй эпиграммы, связавшей имя К. с Н. Лесючевским, одиозным директором издательства «Советский писатель», — намек на то, что воздействие К. на литературу определялось не только и не столько ее теперь уже забытыми книгами и публичными выступлениями в печати. «Основная ее деятельность, — говорит Л. Чуковская, — повседневный труд рецензента-референта-невидимки», специализировавшегося на так называемых «внутренних» издательских рецензиях. Их число, — напоминает Л. Чуковская, — измерялось «сотнями», и, конечно, не все они были разгромными. Так, в 1960-е годы К. всем своим авторитетом поддержала выпуск первых книг А. Белинкова[1422] и Л. Аннинского, а уже в 1980-е покровительствовала И. Шайтанову и, наверное, еще кому-то из тогдашних молодых авторов.

В историю литературы, однако же, вошли не добрые дела, а то, что благодаря экспертным отзывам К. в печать не были допущены книги А. Ахматовой, Д. Кедрина, А. Тарковского, М. Петровых, К. Некрасовой и задержана даже книга М. Бахтина, из которой эта, по словам Ахматовой, «настоящая леди Макбет», склонная в юности ко всему идеальному и идеалистическому, решительно потребовала убрать следы «буржуазной идеалистической философии»[1423].

Так бывает: из десятилетия в десятилетие издаешь собственные труды, а в памяти современников и потомков остаешься только примечанием к собраниям сочинений совсем других и к тому же нещадно обруганных тобою авторов.

И какой же итог подвести девяноста годам, прожитым К.? Может быть, вот этими словами И. Шайтанова:

Она была воплощением литературной среды, в которую мы входили, — старейший критик, один из влиятельнейших литераторов, но над всем этим парило — последняя любовь Блока, с кем поэт собирался ехать в Финляндию, но помешала смерть. Ко времени нашей встречи былая красота лишь угадывалась в поразительного — какого-то фиалкового цвета — помертвевших глазах[1424].

Соч.: За 20 лет. М.: Сов. писатель, 1978; Жизнь и память. М.: Сов. писатель, 1984; Об Александре Блоке: Воспоминания. Дневники. Комментарии. М.: Сов. писатель, 1987.

Кобзев Игорь Иванович (1924–1986)

Отслужив инструктором штабов ПВО на фронтах Великой Отечественной войны (1943–1945), старший лейтенант запаса К. поступил в Литературный институт (1946). И сразу же выдвинулся в секретари комсомольской организации: витийствовал на собраниях, строжил формалистов, обличал, как и положено, космополитов и низкопоклонников. Зато, — вспоминает его однокашник Б. Сарнов, —

ниже всех наших институтских поэтов котировался именно он — наш комсомольский вожак, Игорь Кобзев. На верхней же ступени этой нашей внутриинститутской поэтической иерархии стоял Мандель (будущий Коржавин). Борис Слуцкий в связи с этим предложил тогда такую формулу измерения поэтической силы: «Один мандель = сто кобзей»[1425].

Справедливости ради скажем, что сам Н. Коржавин отнесся к К. гораздо снисходительнее и в позднейших мемуарах даже объяснялся:

Многим сегодня моя дружба с Кобзевым — даже тогдашняя — кажется странной. Для них он — воплощение бездарности. Чуть ли не антисемит. Но ни антисемитом, ни бездарью он не был, стихи его в юности были талантливы и многое обещали. Конечно, он был «предан без лести», но кто тогда не был таким?[1426]

Пути их, впрочем, разошлись скоро: Н. Коржавина с третьего курса отправили в ссылку, а К., уже после окончания Литинститута (1950), по комсомольской путевке был делегирован за границу, чтобы, — как говорит еще один его однокашник А. Турков, — пополнить «массив тогдашних разоблачительных стихов о гнилом Западе».

С заданием родины К., конечно, справился. И настолько успешно, что его первую книжку «Прямые пути» (1952) пришлось после XX съезда даже изымать из библиотек в связи с обилием панегириков Сталину и чересчур грубыми нападками на фашистскую клику Тито.

Переусердствовать, впрочем, лучше, чем недоусердствовать. Так что и печатался К. в дни Оттепели без проблем — особенно в софроновском «Огоньке». И книги у него выходили исправно: «Мои знакомые» (1956), «В борьбе за это» (1957), «Да здравствует романтика!» (1959), «Такой характер» (1960) и т. д. и т. п. Выглядели они даже и на фоне комсомольской лирики совсем уж, по правде говоря, плакатными: «Все, что Счастьем зовется, / Все, чем век наш украшен, — / Знаю, вызвали к жизни / Руки Партии нашей. // Это — руки солдата / И героя науки, / Это — руки строителя, / Нашей Партии руки!»

Однако еще раз напомним, лучше переусердствовать, чем… И комсомольский актив, едва начался поэтический бум, именно К. стал настойчиво противопоставлять идеологически сомнительным А. Вознесенскому, Е. Евтушенко и даже вполне вроде бы приемлемому Р. Рождественскому. Строчки К. выносили на транспаранты, цитировали в докладах, рекомендовали для пионерских утренников, а поскольку он писал не только про партию, но и про безгрешную любовь, эти строчки можно было увидеть уже и у старшеклассниц в тетрадках, и в дембельских альбомах.

Бой с «эстрадниками», какие бы злобные эпиграммы К. ни адресовал своему сопернику Е. Евтушенко, оказался, впрочем, заведомо проигрышным. Виною тому, разумеется, масоны, сионисты, и К., в 1965 году поселившись в подмосковном поселке Семхоз, из юрисдикции ЦК комсомола как-то само собою переходит под мировоззренческую опеку уже жительствовавшего там И. Шевцова, автора знаменитой «Тли», и других, как они себя назвали, «радонежцев» — больших специалистов по борьбе с чужеродной заразой.

К. неумолим: «Писал я много на веку, / Но всё, народ, сожги! / Коль хоть одну мою строку / Вдруг запоют враги!» К. стихами и поэмами доказывает, что Пушкина и Лермонтова убили именно масоны по заданию мировой закулисы. А когда в журнале «Москва» (1968. № 12) по недосмотру цензуры появляется стихотворение С. Липкина «Союз» («Без союзов язык онемеет / и, пожалуй, сойдет с колеи. / Человечество быть не сумеет / без народа по имени „И“»), К. мгновенно откликается своей инвективой «Ответ Семену Липкину»: «Хоть вы избрали, Липкин, / эзоповский язык, / Читатель без ошибки / в ваш замысел проник. / Итак, выходит что же? / Вы из чужой семьи? / Вам Родины дороже / народ на букву „И“. / Не подрывайте корни / Союза Эс-Эс-Эр, / Где поит вас и кормит / народ на букву „Эр“».

Ну а дальше… Дальше К. на свой лад и в меру своего таланта переводит не только «Слово о полку Игореве», но и поддельную «Велесову книгу», все круче склоняется к язычеству, так что в итоге под подозрением у него оказывается уже и христианское вероучение, «сочиненное», — как он точно уверен, — евреями на погибель русскому народу. Пишется поэма «Падение Перуна», где Вещий Боян обращается к святому Владимиру с грозным предупреждением: «Коль ты примешь, князь, христианский лад, / К нам на Русь, говорю заранее: / Вороньем церковники налетят, / Навезут „святое писание“. // Хоть писание это „святым“ зовут, / Трудно книгу сыскать развратнее. / В ней и ложь, и грязь, и постыдный блуд, / И вражда, и измена братняя».

Удивительно ли, что на его заброшенной могиле нет креста?

Соч.: Избранное: Стихотворения и поэмы. М.: Худож. лит., 1985; Иван-озеро: Стихотворения и поэмы. М.: Сов. Россия, 1989; Падение Перуна: Сказ. М.: Потаенное, 2009.

Кожевников Вадим Михайлович (1909–1984)

Воспоминаний К. не написал и свою биографию всегда излагал с похвальной скромностью. Но сохранились семейные предания, сохранились отрывочные воспоминания людей, которым он доверял. И, если им в свою очередь верить, то окажется, что его родители, высланные в Сибирь как «политически неблагонадежные», будто бы помогали Сталину бежать из нарымской ссылки. Или что, начав печататься еще студентом литературно-этнологического факультета 1-го МГУ (1930), К. в течение нескольких лет был, — по словам Л. Аннинского, — одним из «мальчиков при Бабеле»[1427]. Или что среди его возлюбленных в те же годы была О. Ивинская, в будущем муза Б. Пастернака: «У них с папой, — сообщает Н. Кожевникова, — был роман, и я думаю, это был первый роман в ее жизни»[1428]. Или что тогда же примерно, — прислушаемся к свидетельствам Ю. Семенова, — К., помимо журналистских, брал на себя еще и секретные поручения в Риге, в Константинополе, «в 1945 был в Италии, выполняя роль не только журналиста, но и крупного военного разведчика»[1429], да и в послевоенном Китае «занимал ответственнейший пост заместителя постоянного политического представителя», и это вроде бы подтверждает кожевниковская серия брошюр «В великом Народном Китае» (1952), «Живой мост» (1954), «Такими гордится народ» (1955), «Тысяча цзиней» (1955).

Лучше всех, впрочем, чудесный рассказ о том, как Сталин, «после того как Вадим напечатал свою повесть „Март-апрель“», прислал ему то ли «в конверте десять тысяч рублей», и «это считалось как у Николая I Пушкину — перстнем»[1430], то ли, совсем уж запросто, «французский коньяк и что-то, завернутое в газету. Оказалось, деньги»[1431].

В книгах К. обо всем этом нет ни слова. Поэтому надежнее вернуться к тому, что задокументировано: в 1939 году К. выпустил первый сборник рассказов «Ночной разговор», в 1940-м получил членский билет Союза советских писателей, вступил в ВКП(б) в 1943-м, в годы войны служил фронтовым корреспондентом, а с 1944-го редактором отдела литературы и искусства газеты «Правда», пока, наконец, 27 декабря 1948 года, сменив уволенного В. Вишневского, не стал — и уже до конца жизни — главным редактором журнала «Знамя».

О его деятельности на этом посту говорят обычно дурно: и сдал властям опасный роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», и превратил журнал в отстойник для писательского генералитета, и ни на шаг никому не позволял отступить от предписаний власти:

Член редколлегии «Знамени», весьма почтенная дама <Л. Скорино> говорила гордо: «Мы никогда не отклонялись от линии партии. Вадим шел на этажи и узнавал линию партии на неделю…» (Г. Бакланов)[1432];

«У каждого журнала свое направление!» «У вас какое?» — спросила я с надеждой. «Не сделать ошибку — такое наше направление!» — прокричал он (А. Берзер)[1433];

По слухам, Кожевников ежеутренне отправлялся в ЦК и в тамошних коридорах собирал свежую информацию на предмет дальнейших действий. Однажды, возвратившись, он созвал весь коллектив: «Вот ведь совсем скоро будет праздноваться пятидесятилетие СССР. Все начнут им (? — И. Я.) лизать… И мы можем оказаться в хвосте! Па-анимаете, какая история!» (это было его любимое присловье) (И. Янская)[1434].

Все так, конечно. Но нелишне напомнить, что именно при К. в «Знамени» были напечатаны «Стихи из романа» (1954. № 4), а двумя годами позже, когда «Доктор Живаго» был уже передан в Италию, «Новые строки» Б. Пастернака (1956. № 8), что здесь вышли «Оттепель» И. Эренбурга (1954. № 5; 1956. № 4), «Испытательный срок» (1956. № 1) и «Жестокость» (1956. № 11–12) П. Нилина, «Утоление жажды» (1963. № 4–5) и «Отблеск костра» (1965. № 2–3) Ю. Трифонова, «Иван» (1958. № 6) и «Зося» (1965. № 1) В. Богомолова, «Июль 41 года» Г. Бакланова (1965. № 1–2), здесь состоялась первая после каторги публикация стихов В. Шаламова (1957. № 5), здесь постоянно печатались Ю. Казаков и В. Конецкий, А. Вознесенский и Е. Евтушенко, иные, в том числе отнюдь не сервильные, авторы…

Так что А. Вознесенскому, может быть, и не почудилось, что у К.

под маской ортодокса таилась единственная страсть — любовь к литературе. Был он крикун. Не слушал собеседника и высоким сильным дискантом кричал высокие слова. Видно, надеясь, что его услышат в Кремле, или не доверяя ветхим прослушивающим аппаратам. Потом, накричавшись, он застенчиво улыбался вам, как бы извиняясь[1435].

Вот ведь и Л. Аннинский, несколько лет проработавший в редакции, утверждал, что К. «текст, та-ска-ать, слышит отлично, хотя в интересах дела иногда это успешно скрывает»[1436].

Со временем, с убыванием Оттепели эта «страсть к литературе», если она и была, все последовательнее перекрывалась боязнью ошибиться, не угодить начальству, и, судя по антологии «Наше „Знамя“» (2001), среди журнальных публикаций 1970 — первой половины 1980-х годов выбрать что-либо достойное становится все труднее. Да и собственно писательский талант К. будто убывал тоже. Если историко-революционный роман «Заре навстречу» (Знамя. 1956. № 2–3; 1957, № 8–10) и производственная повесть «Знакомьтесь, Балуев!» (там же. 1960. № 4–5) еще находили своих читателей, а роман «Щит и меч» (там же, 1965. № 3–10) о советском разведчике, внедренном в абвер, и вовсе воспринимался как бестселлер, то все последующее стало эталонно нечитабельной, — как тогда говорили, — «секретарской прозой», написанной по казенным лекалам и с чужой помощью.

Мне, — вспоминает Э. Мороз, — как-то выпала честь редактировать вторую часть его романа «Корни и крона»[1437]. Это был, в сущности, черновик. По первому чтению возникло множество вопросов, и я отправилась к автору. Кожевников выслушал и, глядя на меня ясными глазами, сказал: «Напишите сами. Я вам доверяю». И я дописывала. Автор ни после машинки, ни в верстке, ни в номере романа не читал[1438].

Художественное качество, хоть сколько-нибудь пристойное, значения уже не имело. Ибо не за него, совсем не за него К. пожизненно поставили секретарем правлений СП СССР и РСФСР, избирали делегатом партийных съездов и депутатом — почему-то от Самаркандской области — Верховного Совета СССР (1966–1984), отметили, помимо военных наград, Государственной премией СССР (1971), золотой звездой Героя Социалистического Труда (1974), по два раза орденами Ленина и Трудового Красного Знамени, орденом Октябрьской Революции, иными знаками отличия.

Что ж, — размышляет дочь писателя, — режим всех принуждал к подчинению, но одни становились в известную позу с видом жертвы, а другие — мой отец, писатель Вадим Кожевников, например, — так держались, будто им это нравится, они-де удовольствие получают, корежа свою личность, свой талант[1439].

Сказать, что книги К. и он сам сейчас забыты, невозможно. Не всё, конечно, но сборник повестей и рассказов «Знакомьтесь, Балуев!» был переиздан в серии «Любимая проза. Сделано в СССР», а роман «Щит и меч» вообще переиздается с завидной регулярностью. И 22 апреля 2022 года, в день рождения К., на здании по Тверскому бульвару, где при нем размещалась редакция «Знамени», была открыта мемориальная доска.

Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1985–1988; Знакомьтесь, Балуев!: Повести и рассказы. М.: Вече, 2015; Щит и меч: В 2 т. СПб.: Азбука, 2014; То же. М.: Комсомольская правда, 2016, 2019; То же. М.: Альфа-книга, 2017; То же. М.: Вече, 2020.

Лит.: Леонов Б. Вадим Кожевников. М.: Худож. лит., 1985; Кожевникова Н. Незавещанное наследство: Пастернак, Мравинский, Ефремов и другие. М.: Время, 2007.

Кожинов Вадим Валерианович (1930–2001)

25 октября 1946 года в «Пионерской правде», отмечавшей 5-летие гибели А. Гайдара, рядом с заметкой К. Паустовского и стихами С. Михалкова было помещено и стихотворение ученика 8 класса 16-й московской школы Вадима Кожинова «Таким он шел в последний бой…».

Дебют в критике случился шестью годами позже, когда студент университетского филфака К. (под псевдонимом В. Рожин) в журнале «Октябрь» (1952) откликнулся на роман Г. Николаевой «Жатва».

Ни стихотворцем, ни отметчиком литературного процесса он, впрочем, не стал. Как, закончив аспирантуру (1957), защитив кандидатскую диссертацию (1958) и всю жизнь проработав в ИМЛИ, не стал ни стопроцентным литературоведом, ни, уже позднее, профессиональным историком. Трудов, маркированных как научные, у него, разумеется, хватает — от «Видов искусства» (1960) и «Происхождения романа» (1963) до биографии Тютчева (1988, 1994, 2001) и фундаментальной «Истории Руси и русского слова» (2001), — однако же специалисты на них обычно не ссылаются, объясняя своей неинтерес тем, что эти труды представляют собою нечто вроде компиляции уже известных в науке фактов, подогнанных под ту или иную остро публицистическую, то есть тенденциозную концепцию[1440].

В одном из частных разговоров еще советской поры К. определил себя как политика, занимающегося литературой лишь потому, что реальность не давала ему никакого простора для собственно политической деятельности. Возможно и так, конечно. Но лучше назвать его прирожденным деятелем, едва ли не инстинктивно ищущим, что бы такое организовать и даже что бы такое учудить[1441].

В богемном быту конца 1950–1960-х он был центром кружка, где кто только ни появлялся — от Ю. Алешковского (кожиновского, заметим кстати, одноклассника) до Н. Рубцова, от А. Гинзбурга до О. Рабина, от А. Битова до И. Холина[1442] — и все до поры до времени пленялись и тем, — вспоминает Г. Красухин, — как искусно К. «исполнял романсы, подыгрывая себе на гитаре»,[1443] и тем, что стихи звучали здесь на равных с анекдотами и болтовней о политике, а заурядная пирушка само собою превращалась в интеллектуальное пиршество. К., — с восхищением, не увядшим за годы, говорит Г. Гачев, — был, будто Митя Карамазов, человек «открыто страстный — и потому контактный, и сколько людей за жизнь могли и могут считать себя его друзьями, приятелями, и скольких он сводил между собой! Не счесть!»[1444]

Так в быту. Но таким же заводилой, мотором любых начинаний был К. и в делах серьезных, так что, познакомившись в библиотеке с бахтинскими «Проблемами творчества Достоевского» (1929)[1445], именно он берется за дело: пишет всеми, казалось бы, забытому философу объяснение в любви (декабрь 1960), едет к нему в Саранск (лето 1961), «пробивает» биографическую заметку о нем в 1-м томе «Краткой литературной энциклопедии» (1962), хлопочет об издании книг М. Бахтина в Москве и в Италии, организует через С. Михалкова их выдвижение на Государственную премию СССР (1966)[1446], предпринимает усилия для того, чтобы автор понятых им как классические работ о Достоевском и Рабле смог перебраться в столицу.

Конечно, в этой похожей на войсковую операцию деятельности по признанию М. Бахтина он был отнюдь не одинок. И, конечно, — вспоминают современники, — действовал К., «как тараном пользуясь авторитетом своего тестя В. В. Ермилова» — отставного, но по-прежнему влиятельного сталинского вельможи. Тем не менее будем справедливы: «То, что Бахтин наконец выплыл, — заслуга Вадима Валериановича Кожинова» (Н. Любимов)[1447]; «В открытии Бахтина роль Вадима, я бы сказал, историческая. Он вернул Бахтина миру» (С. Бочаров)[1448]; «Не будь Вадима, не было бы Бахтина или, точнее, бахтинизма» (Д. Урнов)[1449].

И примерно тогда же — то ли, — как намекает К., — разговоры с М. Бахтиным свою роль сыграли, то ли оно само собою так совпало — К. навсегда прощается с близкими ему либеральными идеями[1450]. С. Бочаров запомнил даже точную дату: 13 июля 1963 года при встрече на ВДНХ «Вадим объявил, что нация, национальная проблема — это проблема номер один»[1451].

А дальше… Дальше будто все ходы кем-то заранее записаны. Стоило озаботиться национальной проблемой, и неприятие советской власти сменяется ее поддержкой, ибо, — пересказывает А. Суконик свои беседы с К., —

настоящая марксистская советская власть у нас переродилась во что-то сугубо русское — какой, мол, коммунист Никита Хрущев? Он русский мужик, дорвавшийся до власти, эдакий российский новоявленный царь, вот и всё, а настоящие (то есть по-настоящему ненавистные) коммунисты все на Западе[1452].

И плюс к принципиальному антизападничеству в кожиновской повестке дня появляется антисемитизм — нет, конечно, не пошло зоологический, что называется, «по крови»[1453], а головной, измышленный[1454], выстраивающий еврейское противостояние русскому народу еще со времен Хазарского каганата.

Ну, про хазарское иго, до сих пор нависающее над Россией, он будет много писать значительно позже, уже в 1980–1990-е годы. А пока начнется со стихов, и здесь надо бы помнить, что рекомендацию в Союз писателей (1965) ему дал Б. Слуцкий[1455], а А. Межиров в статье «Всего опасней полузнанья» (1966) был К. представлен как «крупнейший лирический поэт наших дней».

Однако новые взгляды — и эстетические вкусы тоже новые. Во всяком случае, в нашумевшей кожиновской антологии «Страницы современной лирики» (1980, 1983) ни одного поэта с сомнительной родословной уже нет. В «списке К.» теперь 12 апостолов: А. Прасолов, Н. Рубцов, Вл. Соколов, А. Жигулин, Г. Горбовский, Ст. Куняев, А. Передреев, В. Казанцев, А. Решетов, О. Чухонцев, Э. Балашов, Ю. Кузнецов, осознанные как «русская партия» внутри современной поэзии.

Комментировать этот перечень, в который позднее войдет еще Н. Тряпкин, нет нужды, как нет необходимости говорить о разнокалиберности и о несхожести этих поэтов друг с другом. Важнее отметить, что К. едва ли не первым осуществил в критике сугубо личный проект создания собственного канона и первым использовал для реализации этого проекта то, что он сам назвал «волевым воздействием», заменяя традиционные литературно-критические аргументы беспроигрышными формулами типа «всем уже совершенно ясно…», «нет необходимости доказывать…», «со мною наверняка согласятся…».

Эта техника внушения и вдалбливания, хорошо знакомая пиарщикам и маркетологам, пошла в ход и позднее, в 1980–1990-е годы, когда К. к литературе решительно охладел и занят был уже по преимуществу тем, что и на материале истории, и на материале современности доказывал необходимость самовластья и прелести кнута. Например, реабилитировал оклеветанное черносотенство. Или, уже как «антикоммунист с большим стажем», объяснял, что «в нынешних условиях, — никуда не денешься, — получается, что КПСС — одна из опор страны».

Получалось по-разному. На выборах в народные депутаты СССР, несмотря на поддержку И. Глазунова, В. Белова и В. Распутина, его все-таки прокатили, отдав предпочтение знатному строителю, Герою Социалистического Труда и будущему лидеру Демократической партии Н. Травкину. Люди либерального склада от споров с К. уже уклонялись. Зато в рядах его почитателей убыли нет, и К. по-прежнему издают и переиздают, называют выдающимся мыслителем и — процитируем название посвященного ему сборника — «великим русским».

Соч.: Тютчев. М.: Молодая гвардия, 1988, 2009 (Жизнь замечательных людей); Великая война России. М.: Эксмо, 2005; Правда «Черной сотни». М.: Эксмо, 2006; Грех и святость русской истории. М.: Эксмо, Яуза, 2010; Коренные различия России и Запада: Идея против закона. М.: Алгоритм, 2014.

Лит.: «Неосторожный и необходимый» // Наш современник. 2002. № 1; Вадим Кожинов в интервью, беседах, диалогах и воспоминаниях современников. М.: Алгоритм, 2005; Вадим Кожинов: Сто рассказов о великом русском. М.: Алгоритм, 2012; Чупринин С. Критика — это критики. С. 208–224; Огрызко В. Ценители и ниспровергатели писателей. М.: Лит. Россия, 2017. С. 3–35; Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2019. № 1–7, 9, 11; 2020. № 1–5, 7–11; 2021. № 1–3, 5–7.

Козовой Вадим Маркович (1937–1999)

Шестидесятником, которому глаза на все происходящее раскрыл только XX съезд, К. никак не назовешь. Поступив в 1954 году на исторический факультет МГУ, он уже тогда, — по собственному признанию, — почувствовал себя «отпетым антисоветчиком»… и на первом же курсе принялся учить польский язык. Потому что, — продолжим цитату из воспоминаний К., —

для определенной части интеллигенции в Советском Союзе Польша с 1955–1956 гг. служила мостом в Европу, в европейскую культуру — начиная с культуры самой отвлеченной, культуры идей и вплоть до политической культуры. То, что было запрещено или не допускалось советской цензурой, доходило до нас в Москве через Польшу, через польские книги, журналы, кино и театр.

Только читать ему, однако же, было мало. Поэтому на втором курсе К. сближается с молодыми преподавателями и аспирантами, которых, — говорит его подельник М. Чешков, — «объединяло критическое отношение к нашему общественному строю»[1456]. Началось, как водится, с опасных разговоров, с обмена труднодоступными книгами, с сочинения возмутительных рефератов и программ. А кончилось тем, что группа из девяти смутьянов, где лидером был аспирант и секретарь истфаковского комитета комсомола Л. Краснопевцев, назвала себя Союзом патриотов и приступила к практическим действиям.

Успели они, правда, всего лишь одно — в июле 1957 года, когда в Москве бушевал как раз молодежный фестиваль, разбросали по жилым домам на Ленгорах 300 листовок с требованиями последовательной десталинизации, гласного суда над сообщниками тирана и прекращения политических преследований. Их, понятное дело, повязали, и первым, еще 12 августа, арестовали К., перешедшего к тому времени на четвертый курс. Дальнейшее тоже понятно: следственный изолятор на Лубянке, допрос за допросом и суд, 12 февраля 1958 года приговоривший молодых историков к солидным срокам заключения[1457], а К. отправивший в Потьму (ИТЛ ЖК-385 л/о № 11).

Из восьми положенных лет он оттрубил шесть, и годы эти не прошли напрасно. К. писал стихи, с фанатическим упорством изучал французский язык, даже начал уже с него переводить и вообще занялся самообразованием: «через межбиблиотечный абонемент, — как рассказывает сидевший с ним В. Чешков, — он выписывал в зону уйму книг по философии, истории, литературоведению и буквально глотал их». Главное же, быть может, то, что именно в Потьме К. встретил спутницу на всю жизнь — И. Емельянова, дочь О. Ивинской, отбывала свой срок в женской зоне, которая, — по ее словам, — «была привеском, дополнением к большой мужской зоне», находившейся «метрах в двухстах, но обе зоны разделялись заборами, запретками, вышками»[1458].

Сошлись они, еще даже не увидев друг друга, по тайной переписке и на общей любви к французской культуре, но сошлись навсегда. Так что 28 октября 1963 года К. был освобожден по амнистии, а с февраля следующего года стал отсчитываться их брак. И началась жизнь столичного интеллектуала: заочная учеба в инязе, недолгая работа в Музее искусств народов Востока и переводы, переводы — прежде всего, с французского, конечно, языка: Лотреамон, Клодель, Рембо, Малларме, Аполлинер, Мишо, Шар, Бланшо, Деги, десятки других… В Москве вышли подготовленные им комментированное издание «Романа о Тристане и Изольде» на французском языке (1967), антология французской поэзии эпохи Сопротивления (1968), сборник переводов Б. Лившица «От романтиков до сюрреалистов» (1970), том эссеистики П. Валери «Об искусстве» (1976), книга «Стихотворения в прозе во французской поэзии» (1981), иное многое.

Писались и стихи, естественно, но шансов увидеть свет в советской России у них не было. И биография у автора не та, и адресованы они, что называется, исключительно любителям, воспринимаясь, — сошлемся на мнение С. Зенкина, — «как странный, не вполне адекватный перевод с чужого языка — только не с какого-то конкретного национального языка, а с не существующего в действительности „праязыка“ мирового сюрреализма»[1459]. Так что первая книга оригинальных стихов К. «Грозовая отсрочка» выйдет в Лозанне в 1978 году, а 17 февраля 1981 года К. покинет Россию — вначале вроде бы только на три месяца и для лечения старшего сына, а потом сроки пребывания в Париже будут все растягиваться, пока во Францию в 1985-м не выпустят жену с младшим сыном и К. в 1987-м не получит, наконец, французский паспорт.

«С Россией же, конечно, он не порвал никогда, следил за всем, что происходило там, страдал, надеялся…» — говорит И. Емельянова, подтверждая эти слова цитатой из позднего письма мужа: «Деться от нее некуда… все равно что ногу себе отрезать и еще хуже — сердце вынуть. Бесстыжая, грязная, подлая — а сердце болит. Физиологическое рабство»[1460].

Но рабство рабством, а судьбой в последние десятилетия стал для него Париж, где К. вроде бы признали, взяли на работу в Национальный центр научных исследований (CNRC), даже наградили орденом литературы и искусства (1985). Но где ему, сказать по правде, тоже приходилось несладко: малая востребованность, скудные заработки, разочарование от непонимания новыми друзьями, ощущение «волчьего», — как он не раз признавался, — одиночества. И спасение, и утешение были в одном — в стоицизме, в чувстве своей призванности служить медиатором, связующим звеном между разноязыкими культурами, работая, — еще раз приведем мнение С. Зенкина, — «„на контекст“, на формирование того будущего поэтического и интеллектуального языка, который когда-нибудь состоится и сделает возможным настоящий, неупрощенный диалог между нашей культурой и западной, французской в частности»[1461].

Получилось ли и может ли это вообще получиться?

Вопрос, как всегда, открытый. Но К., чтобы ответить на него, жизнь положил, подтверждением чему и библиотека его переводов, и книги стихов «Прочь от холма» (1982), «Поименное» (1988), выпущенные М. Розановой в парижском «Синтаксисе», и книги, вышедшие уже в России.

Чем закончить? Может быть, вот этой сверхкороткой новеллой К., которая так и называется — «И наконец»:

Осторожней! — рявкает лес. Грузите тучи… — шепочет долина. Чтобы не брызнуло кровью гончих, — сокрушается ледяная гора.

Все вместе — твой нерасшатанный мир. Он — единственный волчий клык в твоей челюсти, которая просит, мелко бренча, о загребущем снисхождении века[1462].

Соч.: Из трех книг: Грозовая отсрочка. Прочь от холма. Поименное. М.: Прогресс, 1991; Поэт в катастрофе. М.: Гносис; Institut d’études slaves, 1994; Тайная ось: Избранная проза. М.: Новое лит. обозрение, 2003; Выйти из повиновения: Письма, стихи, переводы. М.: Прогресс-Традиция, 2005.

Лит.: Твой нерасшатанный мир: Стихи, письма, воспоминания: Памяти Вадима Козового. М.: Прогресс-Традиция, 2001.

Кондратович Алексей Иванович (1920–1984)

В ИФЛИ, где учился К., стихи писали едва ли не все, и он не был исключением, даже блеснул на одном из литературных конкурсов, но не срослось, стихи наскучили и куда-то сами собой ушли. Защитив диплом, К. был приглашен в аспирантуру и стал бы, возможно, ученым, но война поломала все планы. И он, «белобилетник», вместе с институтом оказался в Ашхабаде, где с февраля до июля 1942 года прослужил начальником республиканского клуба НКВД. Мог бы, вероятно, осесть в кадрах или дать, как минимум, подписку о секретном сотрудничестве, но тут уж точно Бог миловал — предложения, от которого не отказываются, не последовало, так что, — вспоминает К., — «вот еще один поворот судьбы — мог бы стать подонком»[1463].

Но он им не стал и в ноябре 1942-го прибыл на Карельский фронт — сначала вольнонаемным сотрудником фронтовой газеты «В бой за Родину», но ровно через год получил офицерское звание и войну, кавалер двух боевых орденов, закончил уже на Дальнем Востоке в газете «Сталинский воин».

В 1946-м попытался демобилизоваться и даже обдумывал возможности выгодного трудоустройства на гражданке. Мог бы, например, попасть, но не попал в газету «Культура и жизнь», специально созданную для борьбы с низкопоклонниками, — и опять слово К., — «не миновать бы мне написать несколько статей о космополитах. Как бы я жил теперь? С какой совестью? Кем бы я был вообще, каким подонком? Страшно подумать». Да и из второго варианта — «ТАСС хотел сделать меня своим корреспондентом в Швейцарии, хлопотали за меня довольно влиятельные люди», — тоже, спасибо зловредным кадровикам, «ничего не получилось», иначе, — продолжим цитату, —

стал бы журналистом-международником, самой последней сволочью, разоблачающей, бесстыдно лгущей, обличающей капитализм и одновременно не мнящей и года прожить без загранкомандировки, откуда и барахло, и голубые унитазы, и «мерседесы», и тайно, со страхом провозимая через границу порнография[1464].

«В общем-то, — итожит К. первую половину собственной жизни, — мы не очень выбираем свою судьбу, она выбирает нас»[1465]. Поэтому, дослужив положенное уже в московской газете «Сталинский сокол», в 1952 году майор К. из рядов все-таки уволился и — «я могу считать себя счастливым человеком, потому что из всех жизненных вариантов судьба выбрала мне все-таки лучший».

Им оказался «Новый мир», куда А. Твардовский, формируя редколлегию, пригласил в заместители С. С. Смирнова, а тот, в свою очередь, по шапочному знакомству позвал К. на должность ответственного секретаря. Все произошло опять-таки вроде случайно, однако К. тем самым «попал в совершенно другой мир, где жили и работали совершенно другие, умные, смелые и даже непривычно свободомыслящие люди»[1466].

И этот круг непривычно свободомыслящих стал для него своим — настолько, что с изгнанием Твардовского из «Нового мира» в 1954-м и К. ушел из редакции, чтобы, поперемогавшись четыре года в газете «Советская Россия», в журналах «Октябрь», «Театральная жизнь» и «Москва», в 1958 году вновь вернуться в «Новый мир»: сначала заведующим отделом прозы, а с 1961 года заместителем главного редактора.

Высказываются о его деятельности на этом посту по-разному. А. Солженицын, например, неприязненно, да и некоторые другие авторы журнала тоже без большого энтузиазма: дул, говорят, на воду, осторожничал, предостерегал Твардовского от решений, казавшихся опрометчивыми.

Так оно, вероятно, и было, однако в слаженном редакционном ансамбле у всех свои роли. Почти не выступая в роли критика и журнального идеолога, К. уступил полномочия комиссара при главном редакторе сначала А. Дементьеву, затем В. Лакшину, а на себя принял обязанности самые малоприятные: вести делопроизводство и изматывающие переговоры с чиновниками из ЦК, с боем пробивать сквозь цензуру каждую неординарную публикацию. Так что если кто-то подталкивал А. Твардовского: «Дальше, дальше, дальше», — то кто-то должен был и притормаживать: чтобы книжки в бледно-голубых обложках, пусть и с катастрофическим запозданием, все-таки приходили к подписчикам.

И в редакции это ценили. Как ценили и трудолюбие К., и его безусловную порядочность, и его верность журналу, на десять дет ставшему для К. центром вселенной.

А в феврале 1970 года все это рухнуло — В. Лакшина, И. Виноградова, И. Саца и К. выставили за дверь в надежде на то, что с потерей ближайших сотрудников и Твардовский этой дверью хлопнет.

Так оно и произошло. Причем писательские власти могли бы, конечно, вообще выбросить К. с волчьим билетом, но нет же, проявили миролюбие, предложив стать с прежним окладом жалованья консультантом в малозаметном журнале «Советская литература (на иностранных языках)», то есть предложив должность, обеспечивающую пропитание, но не предусматривающую возможность хоть сколько-нибудь активно участвовать в литературной жизни.

Ему было всего 50 лет, но жизнь повернула уже к закату. К. изредка печатался как критик и мемуарист, выпустил монографию о Твардовском (1978), был принят наконец в Союз писателей (1979), подготовил к изданию еще две книги, и опять-таки о Твардовском. А главное — привел в порядок свои новомирские дневники, ставшие памятником и легендарному журналу, и ему самому.

Этими дневниками К. и запомнился.

Соч.: Александр Твардовский: Поэзия и личность. М.: Худож. лит., 1978; Александр Твардовский. М.: Худож. лит., 1985; Призвание: Портреты. Воспоминания. Полемика. М.: Сов. писатель, 1987; «Ровесник любому поколению…»: Док. повесть об А. Твардовском. М.: Современник, 1987; Новомирский дневник. 1967–1970. М.: Сов. писатель, 1991; То же. М.: Собрание, 2011; Нас волокло время // Знамя. 2001. № 3.

Конецкий Виктор Викторович (1929–2002)

До 28 лет К. прожил Штейнбергом, пока в 1957 году не сменил фамилию отца, давным-давно, еще в 1931-м, оставившего семью, на фамилию матери. Годом раньше, 9 февраля 1956-го, его старший брат Олег тоже отказался от отцовской фамилии, став по бабушке Базуновым.

К этой семейной травме К. предпочитал не возвращаться, как гнал он от себя воспоминания о тяготах блокадной зимы в Ленинграде и эвакуации в Киргизию, а потом в Омск. Жизнь с чистого листа началась только тогда, когда он, с детства вообще-то мечтавший стать художником, закончил сначала подготовительное (1945–1948), затем Первое высшее Балтийское военно-морское училище (1948–1952).

Выпустился лейтенантом: кортик, фуражка с «крабом», штурманские обязанности на аварийно-спасательных судах Северного флота. И в кармане партбилет, конечно, — рядом с иконкой Николы Морского, которую мать заботливо подшила в подкладку кителя[1467]. О том, хочет ли он стать коммунистом, не спрашивали. Вернее, спросили, но как? Выстроили курсантов на плацу: «Кто хочет быть членом Коммунистической партии Советского Союза? Шаг вперед!» И молодой моряк шагнул вместе со всей ротой[1468].

Служить ему предстояло, впрочем, недолго. Уже в марте 1955-го К., тогда еще Штейнберга, по медицинским показаниям списали в запас, так что летом того же года МРС-823 (малое рыболовное судно) он по Северному морскому пути из Петрозаводска в Петропавловск-Камчатский проводил уже как гражданское лицо. Да и вообще от морей-океанов почти на десять лет отошел к литературе: занимался в ЛИТО при издательстве «Советский писатель», стал печататься в альманахе «Молодой Ленинград» (1956) и в журнале «Звезда» (1956. № 5), отписался, как это и подобало тогда начинающим литераторам, очерками после командировок на строительство Братской ГЭС и в Забайкалье, получил от В. Пановой, Л. Рахманова и М. Светлова рекомендации в Союз писателей (1958). И книжки пошли одна за другой — «Сквозняк» (1957), «Камни под водой» (1959), «Завтрашние заботы» (1961), «Если позовет товарищ» (1961), «Луна днем» (1963).

Это неплохие книги, сразу же замеченные, а фильмы «Полосатый рейс» (1961)[1469], «Путь к причалу» (1962), «Тридцать три» (1965), где К. был одним из сценаристов, и вовсе стали культовыми. Так что грех жаловаться. К. дружит с В. Аксеновым и Ю. Казаковым, Г. Данелией и А. Каплером, В. Шкловским и Б. Ахмадулиной, впадает, как опять-таки подобало тогда молодым писателям, в скандальные запои[1470], да и в Союзе писателей он, — по воспоминаниям Вал. Попова, — «сразу занял место самого отчаянного, самого резкого, самого неуправляемого»[1471].

Но душа просит иного, и с 1964 по 1986 год К. снова и снова бороздит моря-океаны: то как журналист, то, еще чаще, как штурман, помощник капитана или его дублер. И новые его книги, часть которых со временем будет собрана в монументальный роман-странствие «За Доброй Надеждой», перечитываешь с завистью. Шутка ли, четырнадцать раз пройти Севморпутем, трижды обогнуть земной шар, побывать в десятках чужих портов, причем не в качестве вольноотпущенника, вырвавшего загранкомандировку или туристическую путевку у Союза писателей, а в роли свободного, «белого», как тогда выражались, человека!

Можно было не зависеть от запаздывавших гонораров. И в литературе сохранять, — по словам Г. Елина, — «завидную независимость», так как «писательская организация не шибко докучала ему говорильней и оргмероприятиями (круглый год их член пропадал в море)»[1472]. Хотя взглядов своих строптивый К. никогда не скрывал, и — всего один из трех питерских литераторов — отправил письмо в президиум IV съезда писателей (1967), предложив «добиться запрещения уродливой формы негласной цензуры»[1473].

Завязалась и переписка с А. Солженицыным, впрочем, недолгая. Уже потому недолгая, что К., — как он 19 декабря 1962 года написал А. Борщаговскому, — еще в повести «Один день Ивана Денисовича» смущала ее глубинная религиозность и «несколько хотелось подчистить ткань повести от русопятства»[1474]. А тут еще А. Солженицын взялся советовать ему отказаться от «морской темы», полагая, что это, мол, «красочное амплуа для писателей, не желающих показывать общественную жизнь». К. ответил сухо: «Простите, но это моя тема, я сейчас книгу пишу об этом, а у кого что болит»[1475], на чем их отношения, собственно, и оборвались, а от любых попыток втянуть себя в активное противостояние режиму К. неизменно уклонялся, хотя в хорошей компании подписывал, например, письма в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова.

Антисоветчиком он все-таки не был и, — сошлемся на его вдову Т. Акулову, — даже в 1980-е годы любил повторять, что «виновата не партия, а отдельные люди»[1476]. А вот «государственником», — как справедливо указывает Н. Иванова[1477], — был, пребывая при убеждении, что правильно понятые интересы государства ничуть не противоречат его личному идеалу нравственного самостоянья.

Писал о флоте, о своих товарищах по морским странствиям, но с годами, отличный вообще-то сюжетчик, все неуклоннее предпочитал говорить о самом себе, своем собственном опыте. Даже, — свидетельствует И. Кузьмичев, его постоянный редактор, — «отказался от „лирического героя“, двойника, близкого ему по душевной конструкции и маскирующего писательское „я“, отдав предпочтение герою-рассказчику, отчего градус искренности в прозе Конецкого заметно поднялся»[1478].

Теперь эта стилистика, став остро модной, получила название автофикшн или эго-прозы, но полвека назад эссеистические повествования К.

помимо своих чисто литературных достоинств <…> поражали необыкновенной литературной смелостью. Она заключалась в том, что главным героем всех этих книг был сам автор, В. В., — со своей биографией, наружностью, привычками и взглядами[1479].

И оказалось, что возможность познакомиться с умным, многознающим и, что тоже важно, ехидным, часто даже оскорбительно желчным собеседником очень востребована — не столько критиками, сколько читателями.

Их у К. было много, и прежде всего, конечно, таких же, как и он сам, людей моря. Так что свое 70-летие он отпраздновал на крейсере «Аврора», и хоронили его, уже в отставке произведенного в капитан-лейтенанты, по всем воинским ритуалам, а «на гражданской панихиде, — как вспоминает Б. Блинов, — присутствовало четырнадцать адмиралов»[1480].

Нелишне сказать, что и отпевали К. в Николо-Богоявленском морском соборе — том самом, где его когда-то в пятилетнем возрасте крестили.

Покоится этот, — вспомним слова В. Астафьева, — «очень хороший мужик, в самом деле, и писатель первоклассный»[1481], на старом Смоленском кладбище, а вместо эпитафии на могильном камне выбито название одной из последних книг К.: «Никто пути пройденного у нас не отберет».

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1989–1990; Эхо: Вокруг и около писем читателей. СПб.: Блиц, 1998, 2001; Никто пути пройденного у нас не отберет. М.: Олимп, АСТ, 2000, 2002; Собр. соч.: В 7 т. СПб.: Междунар. фонд «300 лет Кронштадту — возрождение святынь», 2001–2003; Избранное. М.: Книжный клуб 36,6, 2019.

Лит.: Файнберг Р. Виктор Конецкий: Очерк творчества. Л.: Сов. писатель, 1980; Акулова Т. Лети, корабль!: Материалы к биографии Виктора Конецкого. СПб., 2003; Дорогой наш капитан: Книга о Викторе Конецком. М.: Текст, 2004; Виктор Конецкий: Указатель литературы на русском языке. 1956–2002 гг. СПб., 2004; Виктор Конецкий: Человек из морского пейзажа. СПб.: Площадь искусств, 2014; Виктор Конецкий: Избранная библиография (2003–2014). СПб., 2015; Фесенко Э. «…Сын Земли и Океана»: Этюды о Викторе Конецком. Гангут, 2019.

Копелев Лев Зиновьевич (Залманович) (1912–1997)

Заметив, что «есть два распространенных типа евреев: скептики и энтузиасты»[1482], Вл. Корнилов отнес К. к энтузиастам, и с этим трудно не согласиться.

Конечно, из детского плана — «стать именно вождем — политическим, государственным, военным деятелем» — ничего не вышло. Однако уже в двенадцать лет он записался в «юки» — юные коммунисты, в четырнадцать организовал левацкое литературное объединение «Юнь» («Молодежь»), а в семнадцать вознамерился распространять листовки в защиту преследуемых троцкистов. За что в 1929-м и сел впервые — ненадолго, всего на десять дней, но и их хватило, чтобы вскоре перевоплотиться в истого сталинца: как положено, покаяться, назвать подельников, в годы коллективизации изымать зерно у крестьян, то есть, — как это тогда называлось, — принимать активное участие в чрезвычайных комиссиях НКВД по ликвидации кулачества как класса, ну и т. д. и т. п.

В автобиографической книге «И сотворил себе кумира», написанной спустя десятилетия, обо всем этом К. будет вспоминать с потрясающей откровенностью и мучительным стыдом. Но это спустя десятилетия, а во время учебы на философском факультете Харьковского университета (1933–1935), в Московском институте иностранных языков (1935–1938), в аспирантуре ИФЛИ (1938–1941) он был правовернейшим из правоверных. Даже диссертацию «Проблемы буржуазной революции в драматургии Шиллера» (1941) и ту, — как он рассказывает, — сочинил по лекалам ленинских статей о Толстом как «зеркале революции».

Таким К. и на фронт ушел — конечно же, добровольцем. И конечно, с младенчества владея немецким языком, воевать был определен в контрпропагандисты. Дослужился до майорского звания, получил боевые ордена Красной Звезды, Отечественной войны 2-й степени и слабину дал только весной 1945-го, попытавшись защитить военнопленных и мирное население Восточной Пруссии от бессудных расправ. Наказание за проявление неуместного буржуазного гуманизма последовало тут же: арест, этапирование в Унжлаг, переследование в Москве, внезапное освобождение на пару месяцев и вновь арест, приведший в итоге к приговору — десять лет заключения, пять лет поражения в правах, лишение воинского звания и правительственных наград.

За сведениями о том, как протекли годы в марфинской «шарашке», стоит обратиться к мемуарной книге «Хранить вечно». И к роману А. Солженицына «В круге первом», где черты К. угадываются в пылком Льве Рубине, мучительно избавляющемся от сталинистского наваждения, но еще не готовом расстаться с верой в Ленина, революцию, коммунизм.

Выпустят на свободу его только в декабре 1954-го. И К. — энтузиаст же! — одновременно хлопочет и о реабилитации, и о восстановлении в рядах КПСС, и даже — пока еще нужные документы не выправлены — пробует встроиться в раннеоттепельную литературную жизнь. Надо сказать, небезуспешно: начинает с внутренних рецензий, в том же 11-м номере «Нового мира» за 1955 год, где Б. Окуджава дебютировал стихами, печатает рецензию на книгу прозы антифашиста Э. Вайнерта, переводит (пока еще под псевдонимом Л. Яковенко) «Жизнь Галилея» Б. Брехта[1483] и финальные семь глав ремарковского романа «Три товарища», другие книги немецких авторов. Находится и достойная работа сначала в Московском полиграфическом институте (1957–1960), затем во ВНИИ искусствознания (1960–1968), читаются лекции по всей стране — от Львова до Владивостока, бонусом становятся первые поездки в ГДР (1964, 1965). И книги пишутся — за заказной брошюрой «Ярослав Гашек и его бравый солдат Швейк» (1957), после которой К. по рекомендациям Е. Книпович, А. Марьямова и А. Салынского принимают в Союз писателей (1959), следует сборник статей о зарубежной литературе «Сердце всегда слева» (1960)[1484], монографические очерки «„Фауст“ Гёте» (1962), «Леонгард Франк» (1965), биография Б. Брехта для серии «Жизнь замечательных людей» (1966).

Жизнь, словом, на подъеме — в полном единомыслии с женой Р. Орловой, специалистом по американской литературе, с друзьями, которых всегда полон дом. И взгляды их меняются тоже купно — от порожденных XX съездом надежд на воскрешение пресловутых ленинских норм до освобождения, — как говорил К., — «от слепого доверия к старым доктринам и от власти идеологических табу».

А освободившись, К. не мог не действовать. Он втянулся в изматывающую борьбу за И. Бродского, собирал подписи в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, отправил IV съезду писателей заявление с протестом против всевластия цензуры, вступался за всех, кому грозил карающий меч режима. И наконец, — прибавляет друг и сосед Вл. Корнилов, —

он знакомил западных общественных деятелей и писателей, журналистов и телевизионщиков с русскими диссидентами и писателями, и благодаря этим связям на Запад уходили рукописи, правозащитные письма, а с Запада приходила помощь арестованным диссидентам[1485].

Из квартиры на первом этаже писательского кооператива по Красноармейской улице пришлось перебраться (понятные злоумышленники слишком часто били стекла) в меньшую на другом этаже соседнего дома. Но и она, нельзя не согласиться с надсмотрщиками из ГБ, стала подлинным гнездом для антисоветчиков всех мастей. Здесь пригревали обездоленных, сочиняли и готовили к передаче на Запад правозащитные документы, записывали интервью с зарубежными корреспондентами, распределяли, случалось, посылки с гуманитарной помощью для тех, кого власть лишила возможности работать.

Вы, — раздраженно писала своим друзьям Л. Чуковская, — живете, как на вокзале — шум, непрерывное движение, спешка. Мелькают лица — друзья, знакомые, вовсе не знакомые. Не понимаю, как вы можете работать? <…> Вы бы повесили на входных дверях объявление-просьбу, чтобы не звонили до пяти. Но сегодня у вас гостья из Саратова, вчера гость из Тбилиси, завтра прилетят из Америки… Нет, литератор не имеет права так жить[1486].

Может быть и не имеет, но Копелевы жили именно так. Поэтому К. в мае 1968 года сначала изгнали из партии, сразу же уволили из ВНИИ искусствознания, а в 1977-м, уже после выхода мемуаров «Хранить вечно» и других книг в западных издательствах, исключили и из Союза писателей.

Надо было, конечно, эмигрировать, но Копелевы еще три года сопротивлялись нажиму властей, пока 12 ноября 1980 года все-таки не вылетели из Москвы во Франкфурт-на-Майне и всего через два месяца, 12 января 1981 года, не были лишены гражданства СССР.

Жизнь определилась — время преподавать в германских университетах, выступать перед массовыми аудиториями, вести масштабный Вуппертальский проект, посвященный многовековым русско-немецким культурным связям, и — это, наверное, главное — писать книги. Даже неприязненно настроенный к нашему герою В. Войнович и тот вынужден был признать, что имя К. в Германии знали решительно все и что он воспринимался немцами и как публичное лицо эмиграции, и как один из главных борцов за права человека.

В Кельне, где он скончался, созданы музей и фонд К. Но похоронен он все-таки на Донском кладбище в Москве, а его книги переиздаются как на русском, так и на немецком языках.

Соч.: Хранить вечно. М.: Вся Москва, 1990; То же: В 2 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2004; Мы жили в Москве. 1956–1980 / В соавт. с Р. Орловой. М.: Книга, 1990; Святой доктор Федор Петрович. СПб.: Петро-РИФ, 1993; Мы жили в Кельне. М.: Фортуна Лимитед, 2003; И сотворил себе кумира. Харьков: Права людини, 2010; Утоли моя печали. М.: Слово/Slovo, 1991; То же. М.: Новая газета, 2011; Бёлль Г. — Копелев Л. Почему мы стреляли друг в друга? М.: Владимир Даль, 2015; Бёлль Г. — Копелев Л. Переписка. 1962–1982. Б. м.: Libra, 2017.

Лит.: Корнилов Вл. Бурная и парадоксальная жизнь Льва Копелева // Лехаим. 2001. № 9; Майер Р. Лев Копелев: гуманист и гражданин мира. М.: Молодая гвардия, 2022. (Жизнь замечательных людей).

Коржавин Наум Моисеевич (Мандель Нехемье Моисеевич) (1925–2018)

В молодости К. (тогда еще, конечно, Мандель и для своих навсегда не Наум, а Эмка) то ли казался, то ли на самом деле был человеком не от мира сего.

Освобожденный от службы в армии по причине сильной близорукости, «он, — как вспоминает Н. Старшинов, — появился в 1944 году в литературном объединении при „Молодой гвардии“, возбужденный, постоянно читающий стихи и в аудиториях, и в коридорах, и на улице, совсем еще мальчишка»[1487].

И стихи эти — с политической точки зрения — были сомнительными. Можно даже сказать, вызывающе сомнительными: о репрессиях 37-го года, о Сталине и Пастернаке, — так что однажды, — продолжим цитировать мемуары Н. Старшинова, — К. вызвали на Лубянку и сказали «очень мягко: — Вы — талантливый и откровенный человек. Но лучше сейчас эти стихи не читать. Не надо». И более того: уже «через несколько дней Эмка уже был „как денди лондонский одет“. Литфонд бесплатно выдал ему новенький костюм, ботинки, рубашку и пальто. Его немедленно приняли в Литературный институт…»[1488].

К. вроде бы все понял. И даже написал сгоряча трогательный стишок про то, что в час, когда ему потребуется помощь, он обратится именно к этим добросердечным людям: «Я приползу на красную Лубянку / К готическому зданию ЧК». Но уняться, однако же, он и в институте не унялся: писал, как пишется, и читал повсюду, что пишется, поэтому, — говорит К. спустя десятилетия, —

что же мне было делать? Писать стихи и никому их не читать? Это противоестественно. Я не раз решал так себя вести, но из этого ничего не выходило. Радикальным решением было бы их не писать. Но тогда бы меня, такого, как я есть и должен был бы стать, не было бы вообще. Альтернативой тому, что некоторым кажется героизмом, было самоубийство[1489].

Тут уж терпение властей лопнуло, и в ночь на 21 декабря 1947 года третьекурсника К. взяли. Восемь месяцев в изоляторе МГБ, психиатрическая экспертиза в Институте имени Сербского, приговор ОСО и… нет, все-таки не лесоповал, не лагерь, а только лишь высылка в Сибирь, где он много читал, сумел со временем даже закончить горный техникум в Караганде, сблизился с такими же ссыльными Ю. Айхенвальдом, О. Адамовой-Слиозберг, А. Есениным-Вольпиным. И в это трудно поверить, но начал печататься в «Социалистической Караганде» и в «Комсомольце Караганды»[1490]: пока еще не под «хорошей сибирской фамилией» Коржавина, давно уже придуманной, по его словам, Е. Мальцевым[1491], а под специально подобранным для конъюнктурных надобностей сладковатым псевдонимом Н. Мальвин.

К. он по-настоящему станет уже в Москве, куда вернется 25 декабря 1954 года и где, получив сначала справку о реабилитации (1956), потом диплом об окончании Литинститута (1959), наконец-то почувствует себя профессиональным литератором, кормящимся, как и многие тогда, прежде всего переводами.

Его собственные стихи проникали в печать редко, так что самой заметной публикацией станет подборка в альманахе «Тарусские страницы» (1961), а первая (и оказавшаяся в СССР единственной) книга «Годы» так и вовсе выйдет только в 1963 году. Причем, и это тоже понятно, самых дерзких, отчаянно вольномысленных коржавинских стихотворений в этой книге не было. Их, — говорит Е. Бунимович, — «не публиковали, но их знали наизусть»[1492].

И они-то, распространяясь в списках, превратили нелепого, безалаберного, смешного, не боявшегося выглядеть, — по словам О. Чухонцева, — «отчасти городским сумасшедшим»[1493] поэта в легенду всей литературной России. И если прав Е. Евтушенко, и поэт в России действительно больше, чем поэт, то к К. эта формула применима в полной мере. Ведь, — замечает А. Солженицын, —

стих Коржавина не отличается собранностью и отлитой формой и неэкономен в строфах. Редкие стихи цельно-удачны, чаще — лишь отдельные двустишья или строки. Но всегда напряжённое содержание — политическое, историческое, философское — как бы и не нуждается в изощрённой стихотворной форме: оно и по себе достигает высоты, оно честно, умно, ответственно, и всё просвечено душевным теплом, сердечной чистотой автора, всё льётся от добрейшего сердца[1494].

Незачем и говорить, что на излете Оттепели вел себя К., как положено поэту-гражданину: подписал коллективное письмо IV съезду писателей с протестом против цензуры, заступался сначала за А. Синявского и Ю. Даниэля, затем за А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, брошенных в тюрьмы. И — опять-таки незачем говорить — власть отвечала соответственно: все более и более глухим запретом на публикацию его стихов.

Единственным просветом в ноябре 1967 года стала премьера спектакля «Однажды в двадцатом», поставленного по его пьесе в московском Театре имени Станиславского, и, — рассказывает И. Зорина-Карякина, —

Эммочка, радостный и торжественный, ездил на поклоны. Надо было видеть эти сцены: выходит Мандель, маленький, смешной, лысый, плохо различая, где рампа, где зал, а на другой стороне сцены — Леонов, тоже маленький, круглый, лысый, копия автора, с полным почтением к нему — повторяет его обаятельные нелепые жесты. Зал в восторге. Долго не смолкающие аплодисменты. Эммочка счастлив[1495].

Но и это окошко захлопнулось очень быстро. Доступ к читателям исчез вовсе, «воздуха для дыхания» не хватало, и, подав после допроса в прокуратуре заявление на выезд из страны (1973), К. оказался в эмиграции.

Жить в Штатах ему предстояло более 45 лет, но, судя по всему, он там так и не прижился: американской действительности и эмигрантской среды чуждался, считал, — как в блогосфере рассказывает друживший с ним Л. Эпштейн, — «что мир идет к гибели, что и в России, и в Америке побеждают враждебные ему тенденции, и чувствовал, что для его бойцовского темперамента нет больше сферы применения». Однако же, как мог, с этими враждебными тенденциями сражался — и сборником эссе «В защиту банальных истин» (2003), и мемуарным двухтомником «В соблазнах кровавой эпохи» (2007).

Обе эти книги вышли уже в Москве, как и его последние прижизненные стихотворные сборники «Письмо в Москву» (1991), «Время дано» (1992), «К себе» (2000), «Стихи и поэмы» (2004), «На скосе века» (2008). Здесь же К. настигли и знаки официального признания — специальный приз «За вклад в литературу» премии «Большая книга» (2006), премии «Венец» (2015), «Поэт» (2016).

Поздновато, конечно, и, с триумфом побывав в России в дни перестройки, получать эти награды он уже не приезжал: силы иссякли. И все равно радовался, что его вспомнили и что, — как подытожил Ю. Карякин, —

люди поняли: Коржавин — это очень серьезное, серьезнейшее явление духовно-художественной жизни России от сороковых годов до сегодняшнего дня. <…>. Он — просто честное, совестливое, мудрое отражение, выражение и удивительное понимание этой трагической эпохи. И не задним числом, а изнутри[1496].

Соч.: В защиту банальных истин. М.: Моск. школа полит. исследований, 2003; В соблазнах кровавой эпохи: В 2 т. М.: Захаров, 2007; На скосе века: Стихи. М.: Время, 2008; Начальник творчества: Поэмы и стихотворения. Екатеринбург, 2017.

Лит.: Наум Коржавин: Все мы несчастные сукины дети: Байки и истории про Эмку Манделя, собранные Лешей Перским. М.: Перский, 2017.

Корнилов Владимир Николаевич (1928–2002)

На войну К. не поспел и, в 1945-м став студентом Литературного института, среди вчерашних фронтовиков выглядел мальчишкой. И вел себя как мальчишка — не проучившись еще и полугода, был исключен из института. За что? За дерзость — директору, которым был тогда Ф. Гладков, донесли, что К. в веселой компании вдребезги разнес его «Цемент», и этого было достаточно для тяжкого обвинения в покушении на устои социалистического реализма. Помогло заступничество мастера курса В. Луговского, который обратился за поддержкой к влиятельным друзьям — то ли Н. Тихонову, то ли А. Фадееву, — и пронесло. Дальше в общем тоже проносило, когда К. в очередной раз отчисляли и за прогулы, и за идейно порочные стихи, и, возможно, — как он сам рассказал Н. Королевой, — «из-за сочетания русской дворянской фамилии и еврейской внешности»[1497].

Тем не менее в 1950-м К. «с грехом пополам»[1498] доучился, получил диплом и почти тут же на три года загремел в армию. И если Литинститут, — по признанию поэта, — не дал ему ничего, то солдатчине он обязан и первыми настоящими стихами, и темами будущей прозы, и духовным взрослением: «Хотя и до нее жил я трудно и скудно, но армия поставила меня во всем наравне с другими, отказав в возможности отдельной личной жизни. Урок армии — умение не потерять себя, когда ходишь со всеми в ногу»[1499].

Отсюда и главный нравственный императив К.: быть «отдельным» и никогда не ходить в ногу с толпой, особенно если она выстраивается в роту. Понятно, что такая установка легкой судьбы не сулила, и, в 1953 году дебютировав как поэт в «Литературной газете», К. отныне будет печататься очень скупо. Набор уже сверстанной книги «Повестка из военкомата» (1957) будет рассыпан, примерно то же произойдет и со сборником «Начала». Но Оттепель — время, — как сказал другой поэт, — удивительно мощного эха, так что знатоками были замечены и озорное армейское стихотворение в московском ежегоднике «День поэзии» (1956), и подборка, попавшая в один номер «Знамени» с циклом Б. Пастернака «Новые строки» (1956. № 9), и, конечно, повесть в стихах «Шофер», увидевшая свет на страницах альманаха «Тарусские страницы» (1961).

И уже тогда, на рубеже 1950–1960-х, — вспоминает Н. Королева, — «мы, ленинградцы, называли его имя третьим в когорте — Слуцкий, Самойлов, Корнилов, Окуджава»[1500], а К. Чуковский веско сказал: «Самые лучшие современные стихи пишет сегодня Владимир Корнилов»[1501]. Вот и А. Ахматова, едва вышла первая корниловская книга «Пристань» (1964)[1502], написала, рекомендуя автора в Союз писателей, обязывающие слова:

Не только книга стихов «Пристань», но упорная и живая работа при сильном и своеобразном даровании — я имею в виду яркий и гибкий стих, талант точной и выразительной обрисовки современных характеров, а также настойчивые и плодотворные поиски путей освоения современной разговорной речи (это — одна из первостепенных задач русского стиха) дает право В. Н. Корнилову встать в ряды Союза советских писателей. Своя интонация и свой путь в поэзии — явления совсем не такие уж частые[1503].

В Союз писателей К. приняли, давали зарабатывать переводами, однако собственные стихи печатали по-прежнему со скрипом, с мучениями, и книга «Возраст» (1967) оказалась в его биографии последней из пропущенных советской цензурой. Причина, конечно, в стихах — прямодушных, по своему смыслу и строю простых, может быть на иной взгляд даже простоватых, лишенных метафизического измерения, но сильных своим бескомпромиссно гуманистическим зарядом. Была, впрочем, и еще одна причина — гражданское поведение К. Начиная с процесса А. Синявского и Ю. Даниэля он взял своим правилом заступничество за всех, кто травим и гоним: подписал коллективное обращение к IV съезду писателей с поддержкой солженицынского протеста против цензуры, требовал пересмотреть приговор Ю. Галанскову и А. Гинзбургу, призывал глав мировых государств и правительств защитить академика А. Сахарова, а свои стихи пустил в самиздат, и, — говорит в блогосфере А. Даниэль, — поэма «Заполночь» «была, кажется, одним из самых популярных самиздатских текстов из числа тех, что принадлежали перу современных авторов».

Итог очевиден: высочайшая нравственная репутация К. в глазах всех, кто его знал и читал. «Чист, горяч, талантлив» (Л. Чуковская); «Впечатление подлинности каждого слова» (К. Чуковский)[1504]; «Он берет все в лоб, обычно это худо, но ему удается» (А. Ахматова)[1505]; «Всякий раз, когда мне бывало плохо, Володя оказывался рядом. Его не надо было звать: он появлялся сам» (Б. Сарнов)[1506]; «Володя был из тех редких людей, внутренне абсолютная честность которых не допускала никогда никакого нравственного колебания» (Е. Боннэр).

Власть реагировала соответственно: не только стихи, но уже и проза оставались в столе, а когда он повесть «Девочки и дамочки» напечатал в «Гранях» (1974. № 94), повесть «Без рук, без ног» в максимовском «Континенте» (1974. № 1; 1975. № 2), издал за границей роман «Демобилизация» (1976) да вдобавок еще и вошел в советскую секцию «Международной амнистии», стал по рекомендации Г. Бёлля членом Международного ПЕН-клуба (1975), К. в марте 1977 года исключили из Союза писателей, а из печатного пространства вытолкнули.

Лишили бы, конечно, и советского гражданства. Но он заявления на выезд не подал: «Страна наша тяжело больна, а за больного ребенка испытываешь бóльшую ответственность, чем за здорового…»[1507] Вот и пришлось маяться немотой и нищетой еще больше десяти лет, пока вновь не пошли публикации и на родине: книги стихов «Музыка для себя» (1988), «Надежда» (1988), «Польза впечатлений» (1989), «Избранное» (1991), «Стихотворения» (1995), «Суета сует» (1999). А с ними собранная из отдельных очерков прекрасная книга о русской поэзии «Покуда над стихами плачут…» (1997) и, конечно же, вернувшаяся в Россию проза.

Ее, речь о прозе, приняли хорошо, однако исторический момент, которым она была рождена, уже отошел в прошлое, так что… Хорошо, но без особого воодушевления.

Не одного К. участь. Но за него как-то особенно обидно.

Соч.: Собр. соч.: В 2 т. М.: Хроникер, 2004; «Покуда над стихами плачут…»: Книга о русской лирике. М.: Время, 2008.

Лит.: Рассадин С. Пленник времени // Знамя. 1989. № 5; Симонов А. Корниловский мятеж совести // Новая газета. 2002. 21 января.

Косарева Нина Сергеевна (1924–?)

В историю К. вошла исключительно благодаря воспитательной беседе, которую она как первый секретарь Дзержинского райкома КПСС провела с Иосифом Бродским в декабре 1963 года, то есть незадолго до его ареста. Значения этой встрече она не придала, да и разговор с каким-то тунеядцем вряд ли отнял много времени, тогда как жизнь собеседницы поэта оказалась длинной.

И вот основные вехи: педучилище и работа школьным физруком в дни войны, затем Институт физкультуры имени Лесгафта в Ленинграде, и «вдруг, — вспоминает К., — в феврале 1951 года меня избирают секретарем Октябрьского райкома комсомола, сначала вторым секретарем по идеологии, спустя год — первым»[1508]. И дальше, дальше: секретарь горкома, потом обкома ВЛКСМ, пока в 1958 году судьба не совершает неожиданный вольт, и наша комсомолка, спортсменка, красавица неожиданно для себя становится главным редактором пионерского журнала «Костер».

Свидетельств о том, каким она была редактором, у нас нет, но первые контакты с литературной средой завязались, да и начальство, надо полагать, было К. довольно. Во всяком случае, ее вскоре — и опять-таки «вдруг» — перебрасывают на ответственную партийную работу: второй (с ноября 1960-го), затем (с мая 1962-го) первый секретарь Дзержинского райкома партии. И, — продолжает вспоминать Нина Сергеевна, — «произошло это не без согласия секретарей Союза писателей, с ними советовались, и они поддержали предложение. Теперь я уже „сверху“ „руководила“ Союзом».

Слово «руководила» при публикации косаревского мемуара взято в иронические кавычки, и зря, думается: руководила она наверняка по-настоящему. И даже делилась накопленным опытом, сообщая в «Известиях», что,

к сожалению, и мы, партийные работники, не научились еще всегда и во всем учитывать специфику творческих союзов, заниматься глубокой и вдумчивой индивидуальной работой с деятелями литературы и искусства. Мы должны чаще встречаться, беседовать, дружескими советами помогать в нелегких творческих исканиях[1509].

Вот в порядке индивидуальной работы она и встретилась с Бродским: чтобы, по ее словам, порекомендовать поэту «действительно для проформы куда-нибудь устроиться, оформиться на любую работу»[1510], а в ответ, опять же по ее словам, услышать: «Я создан для творчества, работать физически не могу. Для меня безразлично, есть партия или нет партии, для меня есть только добро и зло»[1511].

Разговор, как мы видим, людей, органически не способных понять друг друга. И А. Гладков, предполагая, что «в основе всего — высокомерный разговор с пресловутой секретаршей райкома К-вой»[1512], вероятнее всего ошибается. Не К. была инициатором процесса, и не она им дирижировала. Побеседовала именно что «для проформы» — и предпочла отойти в сторону.

Что неожиданно сыграло на руку ее репутации в глазах питерских литераторов. Во всяком случае, когда М. Дудин и Д. Гранин в 1966 году пригласили ее на должность оргсекретаря Ленинградской писательской организации, протестов со стороны прогрессивной общественности не последовало. Да и вела она себя в этой роли осмотрительно, ничем особым не запомнившись: ну, — вспоминает Я. Гордин, — участвовала, правда, в вынесении строгих выговоров распоясавшимся подписантам в 1968 году, так ведь не по своей же воле, а по разнарядке, спущенной из Москвы.

Поэтому, когда в июне 1969 года был учрежден молодежный журнал «Аврора», и, — как рассказывает Илья Бояшов, — новый глава писательской организации Д. Гранин «внес предложение в Ленинградский Обком КПСС поставить на должность редактора именно» К., это назначение было воспринято как должное. И редактором она, кстати сказать, оказалась не из худших — опубликовала «Малыша» (1971) и «Пикник на обочине» (1972) братьев Стругацких, дала пропуск в литературу рассказам Л. Петрушевской (1972), печатала В. Аксенова, А. Битова, В. Конецкого, А. Кушнера и вообще, — говорит работавшая тогда в отделе прозы Е. Клепикова, — «хотела делать интересный, нестандартный, „с живинкой“ (ее слова) молодежный журнал, допускала кое-какие художественные вольности и даже эксперименты»[1513].

Зато, — сошлемся еще раз на Е. Клепикову, — «Довлатова, зачастившего в редакцию[1514], круто не одобряла (будто за ним водился какой-то криминал — уголовный или, наоборот, диссидентский)»[1515]. И с Бродским, возвращенным из ссылки, тоже вышла незадача.

Итак, — свидетельствует Е. Клепикова, — в начале 70-го года Бродскому было внятно предложено занести в «Аврору» подборку стихов на предмет публикации. Бродский занес стремительно. Заметно приободрился. <…> Даже тогдашний главный редактор, партийная, но с либеральным уклоном, дама Косарева подпала — заручившись, правда, поддержкой обкома — под интенсивные поэтовы чары. В обкоме, просмотрев Осину подборку, предложили, как положено, что-то изменить. Не сильно и не обидно для автора. Бродский отказался, но заменил другим стихом. Еще пару раз обком и Бродский поиграли в эту чехарду со стишками. И одобренная свыше подборка была, впервые на Осиной памяти, поставлена в номер[1516].

Однако же, — продолжим цитату, — <…> Обком с КГБ на компромисс с публикацией Бродского пошли, а вот Осины коллеги — группа маститых и влиятельных поэтов — бурно воспротивились. Поздним вечером в пустой «Авроре» собралась в экстренном порядке редколлегия молодежного журнала, средний возраст шестьдесят семь — исключительно по поводу стихов Бродского, уже готовых в номер. Ретивые мастодонты раздолбали подборку за малую художественность и сознательное затемнение смысла. <…> На публикацию Бродского в «Авроре» был наложен категорический запрет. Помню опрокинутое лицо партийной дамы Косаревой. Ну никак она не ожидала, что литературная своя братия окажется погромнее официальной[1517].

А дальше… Дальше К. в 1972 году была переведена в Москву на должность инструктора ЦК КПСС, исчезнув из поля зрения как историков литературы, так и журналистов. Которые вспомнили о ней лишь в 1990-е годы, чтобы беспрестанно приставать к почтенной пенсионерке с одним и тем же вопросом — так о чем она все-таки разговаривала с Бродским в декабре 1963 года?

Косолапов Валерий Алексеевич (1910–1982)

В «Краткой литературной энциклопедии» К. представлен отнюдь не как писатель, но как «рус. сов. лит. деятель» (М., 1978. Т. 9). И это правильно: его немногочисленные статьи и единственная книга «Летопись мужества» (М., 1976) о патриотической теме в советской прозе забыты напрочь. Зато помнится, что он, — как выразилась М. Шагинян, давая К. рекомендацию в Союз писателей, — «фактически очень много лет работал в нашей среде и в советской литературе, руководя многими из нас, редактируя и правя нас…»[1518].

Политработник в дни войны и в первое послевоенное пятилетие, К. с 1951 года служил сначала ответственным секретарем, затем заместителем главного редактора в «Литературной газете»: и при К. Симонове (до августа 1953), и при Б. Рюрикове (1953–1955), и при Вс. Кочетове (1955–1959), и при С. С. Смирнове (1959–1960).

Главные редакторы приходили и уходили, менялась, в том числе и радикально, редакционная политика, а К. был для всех хорош и вот именно что служил, так что его безотказную исполнительность, исключительное трудолюбие и добросовестность, в конечном счете, оценили по достоинству, и когда С. С. Смирнов запросился в отставку, К. был назначен уже и главным.

Всего, правда, на два года (1961–1962), но они, по всеобщему признанию, оказались для «Литгазеты» никак не худшими. Во всяком случае, самыми спокойными, так как К. склонности к переменам не питал, предпочитая опираться на коллектив, уже сформированный его предшественником — «официальным либералом» С. С. Смирновым. И действительно, — как вспоминает В. Лакшин, бывший тогда заместителем редактора отдела русской литературы — заведующим отделом критики, — люди в редакции и вокруг редакции подобрались заметные и, сейчас бы сказали, креативные:

Заведовал отделом — сначала Ю. Бондарев, тогда молодой автор двух нашумевших военных повестей, а потом — еще более молодой и пока заметно не отличавшийся в критике Ф. Кузнецов. <…> Состав отдела был занятный: поэзией заведовал Булат Окуджава, чьи песни тогда лишь начинали петь. В критике работали Б. Сарнов, С. Рассадин, И. Борисова. Но особенно забавно сейчас вспомнить состав наших так называемых «консультантов», получавших небольшую плату за ответы на письма читателей и все время околачивавшихся в редакционных коридорах. Это были покойные ныне ученики Паустовского — Борис Балтер и Лев Кривенко, а также Владимир Максимов и Наум Коржавин. <…> То и дело забегали к нам «на огонек» Ф. Искандер, В. Аксенов, А. Вознесенский — вся тогдашняя молодая литература[1519].

И вполне понятно, что главный редактор, которого Ст. Рассадин удачно назвал «покладистым»[1520], своим инициативным сотрудникам позволял на газетных страницах либеральничать вовсю, а в иных случаях брал ответственность на себя. Как, самый яркий пример, случилось со стихотворением Е. Евтушенко «Бабий Яр», которое К., не советуясь ни с кураторами из ЦК, ни с коллективом, на свой страх и риск распорядился напечатать в номере от 19 сентября 1961 года.

Тем, кому интересны роскошные и во многом, как можно предположить, присочиненные подробности прохождения этой публикации, стоит обратиться к «Преждевременной автобиографии» (1963) Евтушенко и его позднейшим воспоминаниям. Нам же достаточно знать, что, — по словам П. Вайля и А. Гениса, — «буквально в один день Евтушенко стал всемирной знаменитостью»[1521]. И что действительно разразился скандал, в результате которого поэт, впрочем, никак не пострадал. Да и редактор, которого, благодаря этой истории, на некоторых еврейских сайтах именуют теперь «праведником народов мира», вовсе не был уволен. Отделался всего лишь выговором[1522] и, — процитируем Б. Сарнова, — «по-прежнему тянул свой старый воз»[1523]. По-прежнему либо своевольничал, либо потакал своим напористым сотрудникам, подписав, скажем, в печать статью Е. Суркова «Если мерить жизнью…» (16 декабря 1961 года), где в пух и в прах разносился правоверный роман В. Кочетова «Секретарь обкома»[1524].

И опять ведь сошло с рук! Как и многое сходило в те относительно вегетарианские времена, пока уже 17 декабря 1962 года во время встречи Хрущева с деятелями литературы и искусства секретарь ЦК Л. Ильичев не прочитал вслух записку Е. Вучетича о том, что редакция «Литгазеты», увлеченная поддержкой авангардистов, всячески противится публикации статьи о проекте его грандиозного монумента на Мамаевом кургане.

Хрущев отреагировал мгновенно: а не сменить ли нам тогда главного редактора? И уже 20 декабря было подготовлено постановление ЦК, где нелояльному К. припомнили всё: и давнее, казалось бы, стихотворение Евтушенко, «которое способствовало оживлению нездоровых настроений вокруг еврейского вопроса у нас и было широко использовано буржуазной пропагандой в клеветнических целях против нашей страны», и «статьи, в которых даются односторонние субъективистские оценки произведений литературы, допускается либерализм и попустительство неверным, незрелым тенденциям»[1525]. А 27 декабря в редакцию «Литературной газеты» пришел новый главный редактор А. Чаковский, против его воли переброшенный туда из журнала «Иностранная литература».

Однако же и К. из номенклатуры не выбросили, а отправили директором в издательство «Художественная литература», где он мирно прослужил семь лет и борозду ничем не портил, прославившись, в первую очередь, тем, что в 1967 году запустил в производство 200-томную «Библиотеку всемирной литературы». И, «человек номенклатурный, но глубоко порядочный», — как охарактеризовал его А. Вознесенский, — был, по-видимому, настолько хорош и для авторов, и для начальства, что именно им в феврале 1970 года сменили А. Твардовского в «Новом мире».

Как встретили это назначение? Выставленные за порог «староновомирцы», понятное дело, с возмущением: «Нет, неумно поступил Валерий Алексеевич, взяв на себя эту обузу, ну да и поделом вору за бесчестье» (В. Лакшин)[1526]. Тогда как те, кто Твардовского скрыто или явно недолюбливал, едва не с ликованием. «Как белоснежную лилею, Вы обелили „Новый мир“», — записал переводчик В. Левик в альбом, в одном экземпляре выпущенный в связи со случившимся тогда же 60-летием К. «Буду рад в меру своих сил помогать Вам в создании нового лица старейшего советского журнала», — прибавил Я. Смеляков, и В. Катаев тоже не отстал: «Глубоко уверен, что… журнал при Вас расцветет еще больше»[1527].

Большинство же литераторов, и авторов журнала в том числе, расценило смену Твардовского на К. как «не худший вариант» (Л. Левицкий)[1528]. Надеясь и на приснопамятную порядочность К. и, надо полагать, прежде всего на инструкции, им будто бы полученные: «Нам не нужен второй „Октябрь“, нам нужен „Н. М.“, только без крайностей прежней редакции».

И действительно, слава «Нового мира» как первого среди равных при К. была сохранена. Публицистика и критика, что уж тут, померкли, конечно, зато в круг постоянных авторов поэтического раздела вошли и Е. Евтушенко, и А. Вознесенский, да и многие из главных «новомирских» прозаиков — в диапазоне от В. Быкова до Ф. Абрамова и Ю. Трифонова — свое сотрудничество с журналом продолжили. А что? И журнал, в самом деле, не худший и редактор у него не худший тоже. Так что не только Евтушенко уже спустя многие годы назвал К. «классиком человеческого совестливого поведения»[1529], но и Твардовский, — как вспоминает А. Кондратович, — успел о своем преемнике отозваться то ли сочувственно, то ли соболезнующе: «Ведь неплохой человек. Все понимающий, культурный, начитанный. Но под начальством ходит, что он может сделать… <…> Ведь тот же Косолапов в другой обстановке был бы прекрасным человеком и работником»[1530].

Соч.: Столетие на ладони: Воспоминания. М.: Худож. лит., 1982.

Костерин Алексей Евграфович (1896–1968)

Большого литературного таланта Бог ему не дал, образования тоже. Но дал характер — смолоду бесшабашный и, уже ближе к старости, по-аввакумовски неукротимый. Так что книги К. забыты даже историками литературы, а поступки помнятся.

Начало как у многих выходцев из рабочих в его поколении — стал, вслед за старшими братьями, членом большевистской партии в 1918-м, принял активное участие в Гражданской войне на Кавказе, в начале 1920-го был назначен военкомом Чечни, затем секретарем Кабардинского обкома РКП(б). Карьера, однако же, не задалась — уже в марте 1922 года К. из партии был исключен: «за бытовое разложение», как тогда говорили, а если попросту, то за пьянство.

И он сорвался в Москву, где быстро вошел в журналистскую и писательскую среду — как корреспондент газет «На вахте», «Гудок», а позднее «Известий» и как участник, попеременно, литературных групп «Молодая гвардия», «Октябрь», «Кузница», «Перевал». Стал бурно печататься в комсомольских, по преимуществу, изданиях, выпустил одну за другой первые книжки: «На изломе дней» и «Восемнадцатый годочек» в 1924-м, «На страже» в 1925-м, «Под Полярной звездой» и «Осколки дней» в 1926-м. Громкой славы эти книжки К. не принесли, однако он был отмечен и А. Серафимовичем, и первой в нашей стране «Литературной энциклопедией» (М., 1931), где, впрочем, сказано, что, при всей «напряженности и красочности», «приподнятый тон в произведениях Костерина сплошь и рядом срывается в ходульность и риторику».

Как бы то ни было, но в 1935 году он был принят в Союз советских писателей, а осенью 1936-го неожиданно оказался на Колыме — нет, еще пока не зэком, а по договору найма с гулаговским Дальстроем, так что и посты получил ответственные: заместитель редактора в газете «Советская Колыма», затем редактор газеты «Сигнал дороги» в Ягодном. И материалы его, — как указано в биографической справке, — «были посвящены вопросам развития края и строительства Магадана, строительству дорог, новых населенных пунктов, быту колымчан»[1531].

Однако в 1937 году обнаружилось, что К. скрыл от товарищей по партии арест брата, уличенного в троцкизме, и этого оказалось достаточно, чтобы его за «контрреволюционные связи» 12 сентября исключили из кандидатов в члены ВКП(б), 23-го сентября отстранили от редакторской должности, а 26 мая следующего года и вовсе арестовали. Дальнейшее понятно — по приговору ОСО НКВД СССР как «социально опасный элемент» К. на пять лет угодил в лагерь и после освобождения 28 мая 1943 года там же, на Колыме, остался вольнонаемным рабочим. В 1945 году ему, «по состоянию здоровья», разрешили выехать на материк, где он пожил в станице Усть-Медведицкая на Дону, поработал воспитателем в детском доме и рабочим сцены в Саратове, пока наконец в 1953-м окончательно не вернулся в Москву. Побыл до реабилитации в 1955 году киоскером и книгоношей, но в 1956 году был восстановлен и в партии, и в Союзе писателей.

Так что литературная биография К. вроде бы продолжилась. Появились новые книги: сборник повестей и рассказов «В потоке дней» в 1958-м, книга рассказов «По таежным тропам» в 1964-м. В журналах были напечатаны его воспоминания: об Артеме Веселом в «Новом мире» (1963. № 11), о Велимире Хлебникове в «Москве» (1966. № 9). Но подлинный успех пришел лишь однажды, и пришел совершенно неожиданно.

Дело в том, что, пока К. пребывал на Колыме, его дочь Нина, обыкновенная московская школьница, с началом войны ушедшая в партизанский отряд и там погибшая, вела в 1936–1941 годах дневник, и К. включил эти страницы в свой большой роман, переданный в редакцию «Нового мира». И, — рассказывает Алексей Кондратович, —

в груде беллетристики этот дневник оказался золотым слитком. Его сразу же увидел наш опытный зоркий Евгений Николаевич Герасимов[1532]. Вытащил слиток, а труху и стружку вернул огорченному автору. Так в журнале появился интереснейший человеческий документ[1533], написанный, кстати, гораздо лучше, чем многие так называемые писательские книги[1534].

Вот ведь оно как бывает. Для нас же важно, что, продолжая писать прозу и что-то из нее даже публикуя, главный смысл своей жизни К. после XX съезда видел уже не в ней, а в борьбе. За что? За восстановление ленинских норм партийной жизни. За увековечивание памяти писателей, пострадавших в годы культа личности. И за справедливость, конечно, — прежде всего, по отношению к репрессированным народам. Уже в 1957 году он пустил в свободное распространение свое письмо Хрущеву с требованием защитить попранные права чеченцев и ингушей — и, так как это письмо, «клеветническое», по оценке КГБ, «нанесло политический вред восстановлению Чечено-Ингушской АССР»[1535], в третий уже раз был исключен из рядов КПСС. Правда, в июне 1959 года — время было неустойчивое, шаг вперед, два шага назад — партийный билет К. вернули, и он свою борьбу с неправедной властью лишь только усилил. В выступлениях на партийных собраниях в Союзе писателей. В кружке инакомыслящих марксистов, который он создал в середине 1960-х вместе со своим другом, старым большевиком С. Писаревым. И во все более резких по обличительному тону письмах, которыми К. буквально бомбардировал и власти, и общество.

Март 1966 года — в президиум XXIII съезда КПСС уходит подписанное и К. обращение девяти старых большевиков с требованием вернуться к революционным идеалам. Май 1967 года — в самиздате появляется его статья «О малых и забытых», после которой К. становится едва ли не центральной фигурой в движении за реабилитацию крымских татар. Июль того же года — Открытое письмо М. Шолохову, завершающееся словами: «<…> Вы своими выступлениями вычеркнули себя из числа честных писателей и себе роете бесславную могилу»[1536].

В феврале 1968 года он перенес инфаркт, от которого так и не оправился. Однако Карфаген должен быть разрушен, и К. принимает участие в сборе петиций по делу А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, требует от Консультативного совещания коммунистических и рабочих партий в Будапеште, чтобы ему и П. Григоренко как представителям «коммунистической оппозиции» дали на нем возможность выступить, пишет «Раздумье на больничной койке» о судьбе «переродившейся» партии, направляет в самиздат — опять-таки вместе с П. Григоренко, который называл К. своим учителем, — открытые письма «О ресталинизации» и «К членам Коммунистической партии Чехословакии» с поддержкой Пражской весны, а после оккупации Чехословакии успевает заступиться еще и за участников «демонстрации семерых» на Красной площади.

В октябре партком Московского отделения Союза писателей заочно — и в четвертый уже раз! — исключил неукротимого К. из партии. Но последнее слово он все же оставил за собою, 24 октября отослав в Политбюро ЦК КПСС свой партийный билет и заявление о добровольном выходе из партии. 30 октября К. исключили вдобавок и из Союза писателей СССР, а спустя еще десять дней он умер, завещав похоронить свой прах в Крыму, когда туда вернутся крымские татары[1537].

И траурная церемония в крематории Донского монастыря превратилась, — как вспоминает в одном из блогов А. Даниэль, — «в праздник свободы». «На похоронах, — рассказывает А. Кондратович, — писателей было мало. Но много крымских татар[1538]. Всего, как говорит <Юрий> Домбровский, человек 400. Это уже толпа, демонстрация»[1539]. Так что в самиздат ушли и прозвучавшее в церемониальном зале слово благодарности от крымскотатарского народа, и речь опального генерала П. Григоренко:

Прощаясь с покойником, обычно говорят: «Спи спокойно, дорогой товарищ». Я этого не скажу. Во-первых, потому, что он меня не послушает. Он все равно будет воевать. Во-вторых, мне без тебя, Алеша, никак нельзя. Ты во мне сидишь. И оставайся там. Мне без тебя не жить. Поэтому не спи, Алешка! Воюй, Алешка Костерин, костери всякую мерзопакость, которая хочет вечно крутить ту проклятую машину, с которой ты боролся всю жизнь! Мы, твои друзья, не отстанем от тебя. Свобода будет! Демократия будет! Твой прах в Крыму будет![1540]

С тех пор прошло более полувека. Книги К. так и не были переизданы, и прах его в Крым пока не перенесен. Но улица Костерина, параллельная улице генерала Григоренко, в Симферополе уже есть.

Костыря Вячеслав Афанасьевич (1921–2005)

Свои первые стихи офицер-авиатор К. напечатал еще во фронтовой газете «Патриот Родины» (1944). Со стихами он поступил после демобилизации и в Литературный институт, а закончив его, уехал в Узбекистан, где руководил отделом в партийной газете «Правда Востока» (1949–1952), был заместителем председателя Союза писателей республики (1954–1956), вел раздел поэзии в ташкентском журнале «Звезда Востока» (1960–1965). И выпускал свои книги — по преимуществу стихов, конечно, но с годами, впрочем, все чаще очерковой прозы.

Сейчас эти книги всеми забыты, и К. среди заметных фигурантов Оттепели возникает лишь как главный редактор журнала «Звезда Востока» (1965–1967). Более того, возникает он исключительно благодаря счастливой идее сделать 3-й номер своего журнала за 1967 год благотворительным, то есть отправить все авторские гонорары в пользу пострадавших от разрушительного ташкентского землетрясения.

Номер, как и положено, открывался, разумеется, обращением Шарафа Рашидова, первого секретаря ЦК КП Узбекистана и тоже, кстати сказать, писателя. Но дальше!.. Дальше шли чудеса — четыре стихотворения О. Мандельштама, рассказы И. Бабеля[1541], фрагменты «Записок на манжетах» М. Булгакова, одноактная пьеса А. Платонова «Голос отца», глава из неопубликованного романа Вс. Иванова, рассказы Ю. Казакова и Я. Кумока, повесть К. Икрамова, стихи полуопальных тогда Б. Ахмадулиной, А. Вознесенского, Евг. Евтушенко, Б. Окуджавы, «Баллада о расстрелянном сердце» Н. Панченко…

Не все из планировавшегося в этот номер вошло — так, А. Солженицын предложил главу «Право лечить» из романа «Раковый корпус», однако, как сказано в книге «Бодался теленок с дубом», «ташкентский журнал не поместил ее даже в благотворительном безгонорарном номере»[1542].

Но хватило и вошедшего — 20-тысячный тираж разлетелся мгновенно, журнал невозможно было достать. За ним откомандировывали даже и из Москвы особо доверенных порученцев, знающих толк в настоящей литературе.

Остается гадать, хотел ли К. всего лишь привлечь внимание к самому себе и своему журналу или понимал, что совершает «в общем-то, подвиг»[1543] — подвиг неповиновения. Как бы то ни было, от журнала его в том же году отставили, назначив собственным корреспондентом «Огонька» по Средней Азии и Казахстану. Книги — и стихов, и прозы — еще три десятилетия продолжали выходить, но миг триумфа уже не повторялся. А сам К., — как по свидетельству ташкентских друзей сообщает Э. Шафранская, — «под конец жизни стал украинофилом (его рано ушедшая жена и он сам были украинцами), на стене в его квартире висели портреты Махно и Юлии Тимошенко, которую Костыря называл „наша Жанна д’Арк“»[1544].

Соч.: Слово, звучащее вновь: Стихи и поэмы. Ташкент: Изд-во литературы и искусства, 1984; Штрихи к портрету: Очерки, пьеса. Ташкент: Изд-во литературы и искусства, 1985; Когда рядом друг: Очерки. Ташкент: Узбекистан, 1985.

Лит.: Шафранская Э. Благотворительный номер «Звезды Востока»: Полвека спустя // Знамя. 2017. № 6.

Косцинский (Успенский) Кирилл Владимирович (1915–1984)

Об этой жизни роман бы писать, и непременно авантюрный.

Родился в семье убежденных большевиков, в доме которых в июле 1917 года скрывался от полиции Н. И. Бухарин. Решив связать свою судьбу с армией, закончил Ленинградское пехотное училище и после службы командиром взвода на юге Украины учился на разведотделении Академии имени Фрунзе (1940–1942). Боевое крещение принял еще в составе истребительного батальона Высшей школы РККА под Москвой, а на фронте был разведчиком, которого неоднократно забрасывали в тыл к немцам. Однажды даже попал в гестапо, но сумел бежать. В январе 1943-го вступил, естественно, в ВКП(б), откуда его, впрочем, в августе 1944-го исключили за «антипартийные», то есть чересчур вольные высказывания. Учитывая боевые заслуги, разжалован он, однако, не был, лишь переведен из разведки на должность начальника штаба гвардейского полка и 12 апреля 1945-го, принимая участие в уличных боях в Вене, спас от бессудного расстрела группу антифашистов и среди них, если верить его воспоминаниям, Карла Реннера[1545], который спустя десять дней будет официально провозглашен канцлером Временного правительства, а в декабре 1945-го станет первым президентом Австрийской Республики.

Подполковник, кавалер двух орденов Отечественной войны, многих медалей — таким после демобилизации он пришел в литературу. И, приняв псевдоним К.[1546], стал писать книжки — естественно, о военных приключениях и, надо полагать, безусловно правильные, так что в Союз писателей был принят без проблем. А вот повел он себя столь же безусловно неправильно. Во всяком случае, возвращаться в партию не стал и на собрании ленинградских литераторов, первом же после II съезда советских писателей в декабре 1954 года, недвусмысленно резко высказался и о недопустимости административного руководства искусством, и о перехваленном льстивой критикой романе «Молодость с нами» Вс. Кочетова, тогдашнего руководителя ленинградской писательской организации.

Газета «Ленинградская правда», давая отчет об этом собрании, зорко усмотрела в выступлении К. «дух элементов групповщины» и «нетерпимый тон „проработки“», так что ему бы остановиться. Но он не остановился и осенью 1956-го опять-таки на собрании попытался защитить роман В. Дудинцева «Не хлебом единым». А когда первый секретарь обкома Ф. Р. Козлов заявил, что «некоторые подонки еще и заступаются за Дудинцева», и среди подонков назвал К., подал за оскорбление в суд.

Судом этот иск, разумеется, принят не был, и предоставлять К. слово на собраниях начальство с тех пор остерегалось. Но есть же ведь, помимо публичной, и жизнь частная, домашняя, и дома «у Кирилла, — рассказывает Д. Бобышев, — собралось сразу три литературных компании: наша с Рейном и Найманом, ереминско-виноградовская и „взрослая“, собственно косцинская»[1547].

В этом, — вспоминает и Г. Горбовский, — очаровательном доме, заставленном книгами, со стенами, завешанными современной живописью, в этой старинной бескрайней коммуналке с двумя входами у Косцинского можно было встретить кого угодно, даже молодого писателя Валентина Пикуля с огромным романом «Океанский патруль» под мышкой, но чаще всего встретить там можно было радость общения, вкусную выпивку, ласкающие самолюбие оценки твоих поэтических опытов[1548].

Говорили здесь, однако, не только о стихах.

Во время венгерских событий, — вернемся к рассказу Д. Бобышева, — его квартира напоминала штаб — если не сопротивления, то интенсивного сочувствия: звучали радиоголоса, на столе были разложены карты Европы. <…> В ту пору я к нему заходил, чтобы узнать, «что слышно из Будапешта», либо же самому сообщить что-нибудь вроде «Имре Надь арестован, конвоирован в Болгарию». <…> На полках кричаще выделялись белогвардейские дневники и воспоминания, это была гордость его коллекции, бледным шрифтом на папиросной бумаге пучился явный самиздат, всюду пестрели корешки нелегальщины[1549].

У Кирилла, — подтверждает Е. Кумпан, — мы все проходили политическое воспитание: я хорошо помню его страстные антисоветские монологи[1550].

Так мало того. Этот «самый знаменитый девиант Ленинградской писательской организации 1950-х гг.» еще и, — как сообщает М. Золотоносов, — «подходил к иностранцам в барах гостиниц и, зная английский язык, вступал с ними в разговоры, не обращая внимания на открытое наблюдение сотрудников КГБ»[1551].

Писательское начальство сокрушалось — мол, К.

юродствует, где придется. Он оскорбляет на собрании старых коммунистов, задает нашим иностранным гостям политически нетактичные вопросы, занимается идейно сомнительными разговорами с молодыми членами Союза и считает, что ему все дозволено на правах «городского сумасшедшего»[1552].

А власть подлинная, чекистская до поры ограничивалась слежкой да сбором компромата. И терпение ее лопнуло лишь тогда, когда «органы» обнаружили (или предположили) связь ленинградца К. и его среды с москвичом А. Гинзбургом и кругом подпольного журнала «Синтаксис».

6 июля 1960 года председатель КГБ А. Н. Шелепин сообщил в ЦК КПСС о намерении привлечь и Гинзбурга, и К. к уголовной ответственности. 11 июля на квартире К. прошел обыск[1553], 19 июля его арестовали[1554], а 3 октября приговорили к 5 годам лишения свободы[1555]. Отсидел он из них в мордовском лагере четыре, и не впустую — начал составлять обширный «Словарь русского нелитературного языка», который и стал его главным занятием на остаток жизни.

Как в Ленинграде[1556], так и в Бостоне, где он в 1979 году осел после триумфального лекционного турне по австрийским и германским университетам.

Его словарь так, увы, и остался неизданным, не считая короткой подборки словарных новелл в мюнхенском журнале «Страна и мир» (1984. № 12). Зато опубликованы мемуары К., где есть и такой выразительный, все объясняющий абзац:

Брошенная кем-то, чуть ли не Юрием Германом, летучая фраза — «Я отвечаю за все» — никогда не была для меня только фразой. Эти слова точно передавали (и продолжают передавать) мое мироощущение, мое понимание своих гражданских обязанностей, мое отношение ко всему, что происходило и происходит в этой стране и в этом мире. Слова «стыдно быть русским» пронзили меня не своей точностью или неожиданностью, но тем, что они точно передавали то, что я ощутил в 1944–46 годах в Румынии, Венгрии, Югославии, Австрии, а затем в октябре 1956 года и в августе 1968 года в Ленинграде, слушая радио, читая газеты. Только духовный скопец или безнадежный циник попытается объяснить ненавистью к своей стране этот стыд, это ощущение своей причастности к позорному преступлению. Увы, 25-го августа 1968 г., в воскресенье, я сидел у себя дома за письменным столом, не подозревая еще о том, что происходит в этот момент на Красной площади, но вечером, услышав по радио о демонстрации семи смельчаков, я всей душой был с ними и за них, и на этот раз мне было стыдно оттого, что я в этот момент оказался дома.

Соч.: В тени Большого дома. Tenafly: Эрмитаж, 1987.

Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973)

Трудно поверить, но К., певец рабочего класса и правовернейший из правоверных мастеров социалистического реализма, трудовую биографию начинал агрономом, а литературную деятельность стихами.

Дебютное стихотворение еще 1934 года называлось, впрочем, «Дозор» и повествовало о том, как лирический герой вместе с верной сторожевой собакой Пираткой выходит на охрану колхозных полей от затаившихся кулаков-вредителей.

Так К. и проживет свой не такой уж долгий век: всегда в дозоре, всегда на страже. Это случайность, конечно, но даже газета, в которой он служил фронтовым корреспондентом, и та называлась «На страже Родины». Там К. вступил в партию (1944), а после войны, оставив стихи, всерьез занялся прозой. И если одна из его первых повестей «Кому светит солнце» (1949) вызвала только саркастическую рецензию «Слабая книга» в симоновском «Новом мире» (1950. № 4), то роман «Журбины» о трех поколениях семьи корабелов (Звезда. 1952. № 1–2) истинно прогремел. Его издали и тут же переиздали, почти сразу удачно экранизировали (1954)[1557], и В. Катаев признался, мол, «прочитав роман, я почувствовал, что на меня пахнуло свежестью, силой, настоящим талантом»[1558], а М. Шолохов в речи на XX съезде и вовсе призвал всех советских писателей равняться на автора «Журбиных»[1559].

Как тут не сделать карьеру, и К., возглавив в феврале 1953 года Ленинградскую писательскую организацию, дозорным или, если угодно, надсмотрщиком над писателями проявил себя сразу: разгромил на собрании «Оттепель» И. Эренбурга, привлек М. Зощенко, оказавшегося «узколобым кустарем-индивидуалистом»[1560], к ответственности за «ошибочное» выступление на встрече с английскими студентами, заклеймил в «Правде» (27 мая 1954 года) роман многократной сталинской лауреатки В. Пановой «Времена года» как явление «мещанской литературы». Да мало того: стал печатать в «Звезде» собственный роман «Молодость с нами» (1954. № 9–11), в котором, — по словам В. Кетлинской, — «как в кривом зеркале, очень недоброжелательно изображается целый ряд писателей из нашей организации»[1561].

Тут уж взбунтовались и самые смирные, на отчетно-выборном собрании 6–8 декабря 1954 года скандально не выбрав К. даже в члены своего правления. На том бы ему и перейти в ординарные злопыхатели, которых в литературной среде на пятачок пучок, так ведь нет же!.. Дав К. короткое время отсидеться в заместителях главного редактора только что созданного журнала «Нева», его забирают в Москву, где в ноябре 1955 года назначают главным редактором «Литературной газеты».

А это простор уже совсем иной, и, с боями подавив сопротивление относительно либерального редакционного коллектива, К., — как рассказывает Л. Лазарев, — недрогнувшей рукой превратил газету в «еще не забытую литераторами старшего поколения „Культуру и жизнь“ — главный палаческий орган конца сороковых годов. <…> В каждом номере „Литературка“ кого-нибудь поносила и громила»[1562].

Власть эту ретивость, понятное дело, оценила по достоинству. Ленинской премии в 1957 году за «Журбиных» ему, правда, не выдали, но годом раньше избрали членом Центральной ревизионной комиссии КПСС и вообще признали лидером консервативного, а попросту говоря сталинистского направления в нашей литературе. По праву, конечно. Ведь финальные фразы нового романа «Братья Ершовы» (Нева. 1958. № 6–7) легко прочитывались современниками уже и как метафорический приговор всему периоду Оттепели: «Кончилось трудное, хмурое время. Год был с гнилыми оттепелями, со слякотью, с насморками и гриппами, со скверным настроением. Все позади, широким разливом шла по стране весна» (№ 7. С. 150).

И все бы ладно, однако К. в своей антинигилистической риторике был слишком уж неукротим. И романы он от раза к разу писал так, что они, — по словам А. Твардовского, — становились «сплетней и ябедой в лицах»[1563], фельетоном об идейно подозрительных проделках легко угадываемых К. Симонова, А. Суркова, В. Овечкина, Н. Охлопкова, других отнюдь не беззащитных ревизионистов. И «Литературная газета», вместо того чтобы соблюдать равновесие и вести, как ей положено, «бег на месте общепримиряющий», оказалась при К. источником непрестанных скандалов и конфликтов.

Его, воспользовавшись жалобами на нездоровье, в марте 1959 года и отставили, с тем чтобы в самом начале 1961-го вновь вернуть в литературный комсостав, назначив главным редактором журнала «Октябрь». Административной власти над писателями этот пост уже, правда, не давал, зато, не заботясь больше о ненавистном К. балансе, можно было стоять на страже, то есть защищать ленинско-сталинские устои от всяких там поползновений и происков.

И здесь К., чувствуя себя непогрешимее и святее межеумочного, по его мнению, хрущевского, а затем, конечно, и брежневского ЦК, развернулся в полную мощь. Пошли годы ожесточенной межжурнальной рубки или — позволительно ведь и так сказать — годы изумительного плюрализма в литературной жизни, когда и «Новый мир» А. Твардовского, и «Октябрь» К., даже «Юность» Б. Полевого и «Молодая гвардия» А. Никонова воспринимались как нечто вроде гражданских протопартий с ясно выраженной и отнюдь не только эстетической позицией.

Бескомпромиссного и, как следствие, неуживчивого К., конечно, ненавидели едва ли не на всех флангах, и было за что. Здесь следовало бы, кстати, помнить, что, изводя либералов, он ровно так же не жаловал и «онученосцев» с партийными билетами и в июле 1969 года наотрез, например, отказался подписать знаменитый «огоньковский» донос против «Нового мира». Не был К. и антисемитом, причем не только потому, что, — как язвил И. Шевцов, — «у него жена была еврейка»[1564]. Пролетарский интернационализм да и эстетическая терпимость торжествовали в «Октябре» вовсю, так что здесь без проблем печатали И. Сельвинского и П. Антокольского, пробили «Синюю тетрадь» Э. Казакевича (1961. № 4), что не удалось А. Твардовскому, опубликовали цикл «Ни дня без строчки» Ю. Олеши (1961. № 7–8), открыли дарования Н. Рубцова, В. Сосноры (1962. № 9), И. Волгина, ценили В. Шукшина, а В. Максимова, будущего редактора свирепо антисоветского «Континента», и вовсе произвели в члены редколлегии.

Определяли лицо журнала, однако же, не стихи и не проза, а критика с публицистикой, почти непременно воинственные и даже по тем временам дуболомные. К. нарывался, лез на рожон, пытался учить коммунистической партийности не только литераторов, но и власть. И власть, при Хрущеве снисходительная к «завихрениям» разного рода, стала при Брежневе все более и более раздражаться. Срезая, как тогда выражались, крайности, К. (впрочем, и А. Твардовского тоже) на XXIII съезде КПСС (1966) уже не выбрали в высшие партийные органы, а лауреатскими званиями, депутатскими почестями, статусом секретаря правления СП СССР его обносили и раньше. Более того. Самый лихой его роман — «Чего же ты хочешь?» (Октябрь. 1969. № 9–11), — нацеленный против пятой колонны в творческой среде, и вовсе замолчали, будто его и не было: ни издания отдельной книгой в Москве, ни открытой дискуссии, на которую К. так рассчитывал[1565]. Поэтому если что и помнится до сих пор, то разлетевшиеся по стране классические пародии «Чего же он кочет?» З. Паперного и «Чего же ты хохочешь?» С. С. Смирнова.

А сам сторожевой пес социализма остался не у дел. Да и дела — после устранения А. Твардовского из «Нового мира» в феврале 1970 года и перевода А. Никонова из боевитой «Молодой гвардии» в познавательно мирный журнал «Вокруг света» в декабре того же года — стали в литературе совсем другими.

Всеми осмеянный и ставший вдруг лишним, чужим среди своих, К. пишет, но не успевает дописать последний роман с выразительным названием «Молнии бьют по вершинам». А тут еще смертельная болезнь, череда операций, мучительные страдания, и 4 ноября 1973 года К. ставит в своей судьбе точку пули выстрелом из собственного наградного «вальтера».

Чтобы на десятилетия выпасть из литературы. И лишь в самые последние годы неожиданно вернуться в нее тремя подряд изданиями оказавшегося вновь актуальным романа «Чего же ты хочешь?».

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1987–1989; Журбины. М.: Вече, 2013; Чего же ты хочешь? М.: Роман-газета, 2015; То же. М.: Циолковский, 2021; То же. М.: Вече, 2021; Советская правда: Статьи и речи. М.: Родина, 1922.

Лит.: Строков П. Всеволод Кочетов: Страницы жизни, страницы творчества. М.: Современник, 1985; Воспоминания о Всеволоде Кочетове. М.: Сов. писатель, 1976; Идашкин Ю. Всеволод Кочетов, каким я его знал // Континент. № 63. 1990. С. 285–313.

Красильников Михаил Михайлович (1933–1996)

Поэтом себя К. не считал и в интервью, которое было дано сотруднице «Мемориала» Софье Чуйкиной в 1991-м, а в журнале «Даугава» опубликовано только в 2001 году, даже признался: «Я не ставил себе целью печататься, получить литературную известность, нет, такой цели у меня не было никогда»[1566]. Но был он, — как сказал о нем Владимир Уфлянд, — человеком «выдающегося обаяния и общительности»[1567], а соответственно и прирожденным лидером или, лучше сказать по-русски, заводилой, зачинщиком всего, что воспринималось, да тогда и было, конечно, абсолютно предосудительным.

Во всяком случае, уже в декабре 1952 года[1568], который, — по словам Л. Лосева, — «помнился как самый темный и глухой момент перед наступлением перемен»[1569], именно под водительством второкурсника-«неофутуриста» К. на филфаке Ленинградского университета был устроен первый в сталинской России шутовской карнавал или, если на современный манер, хэппенинг. Настолько эффектный, что на него откликнулась даже «Комсомольская правда».

Вы только вообразите себе, — писали авторы фельетона «Трое с гусиными перьями», —

в аудиторию входят трое юношей. На них длинные, до колен, рубахи, посконные брюки, в руках лукошки. Стараясь привлечь всеобщее внимание, они усаживаются за стол и достают… гусиные перья. <…> Ряженые, стараясь быть у всех на виду, пробираются поближе к кафедре, вынимают из лукошек деревянные плошки, разливают бутылку кваса и начинают попивать его, напевая «Лучинушку»[1570].

Всю троицу, напевавшую, — как добавляет Георгий-Амадей Коншин, — не только «Лучинушку», но и стихи Хлебникова[1571], разумеется, изгнали — и из комсомола, и из университета. Но, уже после смерти Сталина, дали возможность восстановиться, и продолжилась, — по выражению К. Кузьминского, — «жизнь напоказ»[1572], со скандальными попойками, небезобидными состязаниями и розыгрышами, вольными разговорами, чтением своих и чужих стихов — в том кругу, который позднее назовут «филологической школой» и которую тогда определяли просто как «круг Михаила Красильникова».

Так жили поэты — вплоть до 7 ноября 1956 года, когда студентов вывели на праздничную демонстрацию, и, — рассказывает Л. Лосев, — К. позволил себе совсем уж непозволительное:

Что он именно орал, проходя по Дворцовой площади[1573], в точности неизвестно. Сам он на следствии и на суде говорил: «Был пьян, ничего не помню». Мне из тогдашних рассказов запомнилось «Свободу Венгрии!» и «Утопим крокодила Насера в Суэцком канале!». <…> Дело происходило в разгар подавления венгерского восстания и вскоре после суэцкого кризиса, так что недавно услышанное по «Голосу Америки» или прочитанное в советских газетах легко наворачивалось Мише на язык[1574]. Другие вспоминают и наоборот — «Утопим Бен-Гуриона в Суэцком канале!». Я не исключаю, что Миша мог кричать и то, и другое, как он кричал «Сука!» независимо от того, в чью пользу судил футбольный судья. Вроде бы он еще и орал: «Долой кровавую клику Булганина и Хрущева!»

Вроде бы на это намекает и вынесенный ему приговор: «Красильников выкрикивал антисоветские лозунги, направленные против Советского строя, — так тавтологично говорится в приговоре, — и одного из руководителей Советского государства»[1575].

И начались четыре лагерных года, которые, — продолжает Л. Лосев, — К. отсидел

без особенных страданий. Из мордовского лагеря он своим аккуратным почерком сообщал о книгах и журналах, которые он там прочитал, просил прислать книги и журналы. Компания была хорошая — много молодых интеллигентных людей, писателей и художников[1576].

Там же и тогда же двумя выпусками (1958 и май 1959 года) был «издан» сборник «Пятиречие» со стихами К. — с указанным тиражом в 1 экземпляр и адресом редакции: Мордовская АССР, ст. Потьма, пос. Явас, п/я 385/14.

Когда же прошли и эти годы, К. вновь восстановили в университете, дали ему получить диплом, но по специальности он не работал никогда — то ли не подпускали его к идеологически значимым сферам, то ли он и сам в них не рвался. Жил вместе с преданной ему женой в Риге, «пить <…> не бросил, но в какие-то рамки питье было введено»[1577], заваривал себе «чифир», к которому пристрастился еще в лагере, зарабатывал то там, то сям, последние годы состоял в бюро экскурсий и путешествий, даже выпустил вроде бы путеводитель по Риге.

А «по отношению к поэзии», — суммирует Л. Лосев, — так и остался «скорее не писателем, а читателем»[1578]. Войдя в справочники с обозначением через запятую «поэт, соцартист», и последнее применительно к нему, наверное, особенно справедливо.

Соч.: Юрий Михайлов, Михаил Красильников: старшие авторы филологической школы. СПб.: изд-во Буковского, 2000.

Кривицкий Александр Юрьевич (Зиновий Юлисович) (1910–1986)

Друзья его обожали, и было, значит, за что. А недруги ненавидели, и тоже было за что.

Выпускник Коммунистического института журналистики (1933) и Центральных курсов редакторов при ЦК ВКП(б) (1936), К. уже в 1937 году заступил на службу в редакции газеты «Красная звезда» и войну начал, наверное, раньше других журналистов — подвальной статьей «В бой за Родину» 23 июня 1941 года.

Так оно и дальше пошло. Обязанности у К., занимавшего должность литературного секретаря, были скорее штабные — координировать деятельность известных писателей, прикрепленных к редакции, заказывать поэтам (например, Пастернаку) стихи патриотически правильного звучания, а если самому писать, то преимущественно статьи на военно-исторические темы; он даже соберет их позднее в сборник «Традиции русского офицерства» (1945).

Ну и нужно было, конечно, сочинять передовицы, основанные как на сводках Совинформбюро, так и на вестях с фронта. Вот, скажем, однажды, — вспоминает К., —

редактор вручил мне четыре строчки политдонесения, поступившего в числе многих других от политотдела одной из дивизий, оборонявших Москву. В нем было сказано, что группа бойцов во главе с политруком Диевым отразила атаку 50 танков. Ни имен бойцов, ни точного рубежа, на котором разыгрался бой, — ничего не известно. Только фамилия политрука, упоминание о разъезде Дубосеково и самый факт, волнующий, как тревожная, сильная песня…

Я тотчас сел к столу и написал передовую. Я назвал ее «Завещание двадцати восьми героев»[1579].

Обычная, в общем-то, работа газетного пропагандиста. Но она, как и солдатский подвиг, тогда еще редкий, была замечена на самом верху, и спустя почти два месяца после первой публикации (28 ноября 1941 года) К. печатает в газете очерк «О двадцати восьми павших героях» (22 января 1942 года), где имена панфиловцев перечислены, политрук Диев заменен Клочковым, а — главное — в его уста вложена эффектная фраза: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!»

Рассказывают, что

по каким-то редакционным делам он был принят начальником Главного политического управления армии секретарем ЦК А. Щербаковым. Поговорив о делах, Щербаков неожиданно спросил:

— Скажите, товарищ Кривицкий. Из вашего очерка следует, что все 28 панфиловцев погибли. Кто мог вам поведать о последних словах политрука Клочкова?

— Никто не поведал, — напрямик ответил Кривицкий. — Но я подумал, что он должен был сказать нечто подобное, Александр Сергеевич.

Щербаков долго молча смотрел на Кривицкого и наконец сказал:

— Вы очень правильно сделали, товарищ Кривицкий[1580].

Так родился один из ключевых мифов Великой Отечественной войны, о котором и песни сложены, и романы написаны, и фильмы сняты. И об истинности которого после разоблачительной статьи В. Кардина «Легенды и факты» (Новый мир. 1966. № 2) до сих спорят, навсегда закрепив за К. репутацию либо одного из самых правдивых летописцев войны, либо одного из самых бесстыжих фальсификаторов ее истории.

Но это произойдет потом, а через год после Победы К. Симонов, уже давно сдружившийся с К., позвал его в «Новый мир» своим первым заместителем[1581]. И все бы ладно, но чуть раньше заведовать поэзией в редакцию была приглашена Л. Чуковская, и они не могли не схлестнуться. Лидия Корнеевна неуступчиво стояла за стихи Пастернака и Заболоцкого, тогда как К., не намеренный, — по его словам, — «потакать охотникам до политической „клубнички“»[1582], все больше напирал на публикации Луконина и Наровчатова, живущих, — опять же по его словам, — не «в кутерьме сущих пустяков»[1583], а одной жизнью с народом-победителем. «Сплав идейности с интеллигентностью»[1584], придуманный Симоновым и К. как журнальная программа, никак не получался, так что К. в дневниках и письмах Чуковской всегда поминается с исключительной резкостью: «Он с головы до ног фашист»[1585], «он негодяй с головы до ног, редко встречаются такие законченные негодяи»[1586], «это подлец редкостный, подлец с головы до ног, от природы — а не применительно к обстоятельствам»[1587].

Выждав несколько десятилетий, и К. в мемуарной повести «Елка для взрослого» (Знамя. 1980. № 5) ответил своей врагине, к тому времени уже исключенной из Союза писателей. Нарисованные им «холодные глаза настоятельницы неведомого монастыря с его явной и тайной жизнью»[1588] действительно запоминаются, но задним, что называется, числом. А пока… Пока Чуковская из «Нового мира» была выдавлена, а Симонов, в 1950 году назначенный главным редактором «Литературной газеты», и надежного К. взял с собою — редактором уже почему-то международного раздела.

И служили, и дружили они, надо полагать, душа в душу — вплоть до 26 марта 1953 года, когда Симонов вдруг обратился к секретарям ЦК Хрущеву и Поспелову с предложением безотлагательно сместить еврея К. с должности: и сводный брат его был-де в 1937-м репрессирован, и сам он замечен в потакании еврейскому национализму[1589].

Симонова, только что получившего нагоняй за несвоевременное воспевание Сталина, можно понять. Куда качнется национальная политика партии, было в те мартовские дни совершенно неясно, и недаром же Л. Шапорина 22 марта записала в дневник, что нарастающая антисемитская истерия вот-вот приведет к погромам[1590]. Так что лучше, разумеется, перебдеть, чем недобдеть, однако спустя всего несколько дней, уже 4 апреля было объявлено, что врачи-вредители ни в чем не виноваты, охотнорядский морок вмиг развеялся, и дружеским отношениям Симонова и К. опять ничто не угрожало[1591].

Во всяком случае, вернувшись в 1954 году в «Новый мир», Симонов и тут произвел К. в свои заместители, а тот служил, как должно. И, вероятно, в 1956-м при обсуждении рукописи «Доктора Живаго» вспомнил, что еще в 1947-м он публично называл этот роман «контрреволюционным»[1592], так что подпись под отказным письмом Пастернаку поставил с легким сердцем.

Конечно, все когда-нибудь кончается, и истории про благородного сеньора и его верного оруженосца кончаются тоже. Симонов в 1957 году попал в немилость, и К., «непростой, опасный человек», — как охарактеризовал его Ю. Олеша, — перешел членом редколлегии в «Знамя» к В. Кожевникову.

Рассказывают о том, каким он был в 1960–1970-е годы, по-разному. Одним, как А. Вознесенскому, видится «яркий, блестящий, лицом походивший на рака, острослов, автор великой легенды о 28 героях-панфиловцах»[1593]. Другие, как Ст. Рассадин, называют его «рекордсменом цинизма и холуйства»[1594] или, как И. Золотусский, «отпетым слугой партии»[1595]. Третьи считают несравненным эрудитом и несравненным полемистом, душой любой компании.

Но это все, однако же, оценки. Похоже, что конкретика, сюжеты, в каких могли бы проявиться похвальные, равно как и непохвальные свойства личности К., общей не ушли судьбы, то есть забылись. Как забылись его травелоги и очерки, его бесчисленные памфлеты, бичующие врагов социализма и мира во всем мире. Если что и сохранилось в памяти литературы, то разве лишь боевая стойка, какую он в декабре 1960 года принял при появлении в редакции «Знамени» рукописи гроссмановского романа «Жизнь и судьба»:

Невольно приходит на ум сравнение с романом Б. Пастернака «Доктор Живаго», который я читал и по поводу которого подписывал письмо группы членов редколлегии «Нового мира». И если идти в этом сравнении до конца, то, пожалуй, «Доктор Живаго» — просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман В. Гроссмана[1596].

Старая, знаете ли, выучка.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1984.

Кропивницкий Евгений Леонидович (1893–1979)

Можно ли жить в обществе и быть свободным от общества? Пример К. показывает, что да, можно.

Ровесник Маяковского, всего на год отставший от Цветаевой и на два от Мандельштама, он в 1911-м закончил Императорское Строгановское художественное училище и будто сразу принял обет неучастия в событиях, которые определили собою XX век. И Первая мировая война, и все революции подряд, и кровавая смута Гражданской его в свой круговорот не вовлекли: состоял оформителем и гримером в московских театрах (1912–1920), скитался, перемогаясь случайными заработками, по городам Севера, Урала и Сибири (1920–1923), прежде чем в 1923 году осесть, и уже почти навсегда, в Подмосковье. Сначала в бараке на станции Лианозово, потом, с 1934-го, на станции Долгопрудной, и опять-таки в бараке.

Девять квадратных метров на четверых, отопление печное, без кухни и водопровода, с удобствами во дворе. Занятия композиторским творчеством, к которому К. в молодости был склонен, пришлось оставить, так как фортепиано в это пространство никак не помещалось. Зато можно было писать картины. И писать стихи — без всякого расчета, что их когда-нибудь опубликуют, и без малейшей попытки хоть как-то откликнуться на социалистическое строительство, или на Большой Террор, или на Великую Отечественную войну.

Правящему режиму К. не служил. Но и не боролся с ним, во всяком случае, никакой обиды на него в стихах не высказывал. «Относился, — замечает биограф, — к власти, как к погоде. Не ругал, не проклинал, не глумился»[1597]. И власть, спасибо ей, никакого внимания на него не обращала. Сына-студента, правда, по стандартному обвинению в контрреволюционных замыслах в 1946-м на десять лет отправили в лагеря, а самого К. не тронули. Даже приняли в Союз советских художников (1939), хотя до выставок или выгодных заказов, понятное дело, не допускали — живи, чем сумеешь.

И он жил — бедствуя, конечно, но не ропща и ни разу не попытавшись переменить судьбу: преподавал рисование, вел изостудию в Лесной школе имени В. В. Воровского, еще где-то, а в 1943 году, после смерти своего старшего друга поэта А. Альвинга, подхватил руководство художественными кружками в Доме пионеров Ленинградского района Москвы.

О. Рабин вспоминает:

В каком-то объявлении я прочел, что в Доме пионеров открывается живописная студия. Пошел туда. Узнал, что студией руководит Евгений Леонидович Кропивницкий и что записалось туда всего три ученика. Столько же записалось и в поэтическую секцию, которой руководил тоже Евгений Леонидович[1598].

Так из ничего зародилось то, что десятилетия спустя сначала в донесениях кагэбешников, а затем и в стоустой молве получит имя «лианозовской школы». Сам К. к этому небезобидному по тем временам подозрению в групповщине относился с юмором, но и с опаской. «Лианозовская группа, — сказано в одной из его объяснительных записок уже 1960-х годов, — состоит из моей жены Оли, моей дочки Вали, моего сына Льва, внучки Кати, внука Саши и моего зятя Оскара Рабина»[1599].

Однако шутки шутками, а к К. действительно стали ездить: не считая художников-нонконформистов, еще и Г. Сапгир, и И. Холин, и Я. Сатуновский, и, позднее уже, Вс. Некрасов, Э. Лимонов, иные многие. «Мы, — рассказывает Г. Сапгир, — гуляли по окрестным паркам и лесам, читали и без конца беседовали об искусстве»[1600]. Чем, спрашивается, не сады Академа, где Учитель, как единодушно называют К. все, кто его знал или даже только слышал о нем, «каждому неофиту давал проявить себя и поддерживал его в этом стремлении»[1601].

Так что ученики вырастали разными, и, разумеется, христианское смирение К. не всем из них было по душе и по темпераменту. Объединяющим, если говорить суммарно, стало стремление создать свой круг, — как характеризует его К. Кузьминский, — «люмпен-интеллигенции»[1602], свой мир, параллельный миру не только официальной, но и вообще статусной культуры, отказавшись и от «обветшалого груза литературщины», и от всех практически конвенций, навязываемых обычаем.

То, что начиналось с уединенных бесед в Долгопрудной, после 1956 года постепенно переместилось в Лианозово, в более просторную, хотя тоже барачную, квартиру О. Рабина, зятя К., и сюда по воскресеньям посмотреть картины, послушать стихи приезжали уже и И. Эренбург, Б. Слуцкий, В. Аксенов, Н. Хикмет, другие модные знаменитости плюс потянувшиеся за ними коллекционеры вместе с зарубежными дипломатами и иностранными корреспондентами.

К лианозовцам пришла слава. И понятно, что компетентные органы обеспокоились — не только буйными учениками К., но и их учителем. Он-то как раз вел себя, как всегда, то есть держался как бы за сценой, подрывных речей не произносил, оваций не алкал и стихи свои на Запад не передавал. Однако именно его, единственного из тогдашних смутьянов, сразу после похода Хрущева в Манеж исключили из МОСХа, лишив всяких, кроме нищенской пенсии, источников существования. Но К., чью философию Э. Лимонов назвал «советским стоицизмом»[1603], и к этому отнесся, — как он говорил, — со «снисходительностью», то есть как к неизбежному и, следовательно, почти что к должному.

Продолжал рисовать. И продолжал писать все о той же барачной цивилизации и ее жалких обитателях, которые «все живут — зачем — не знают. Так — родятся и живут» на фоне равнодушной к ним природы, красою вечною сияющей даже и рядом с помойками, даже и у гробового входа.

Дожить свой век в бараке К. не удалось. В 1971-м скончалась его верная, еще с 1920 года, спутница Ольга Ананьевна, а в 1975-м барак № 4 снесли, так что самые последние годы К. прошли в Москве у сына — поэта и художника Льва Кропивницкого. Здесь, в возрасте 83 лет, он увидел свою первую и единственную публикацию на родине — Вс. Некрасов, составляя антологию детских стихов «Между летом и зимой» (1976), включил туда и несколько шедевров «патриарха Барака», выдав их за детские. И сюда же из Парижа в 1977 году привезли выпущенный А. Глезером тоненький сборничек стихов и прозы К. «Печально улыбнуться…».

Сегодня его работы представлены в собраниях Русского музея, Третьяковской галереи, Музея изобразительных искусств имени Пушкина. А стихи, хотя издаются нечасто и скудными тиражами, в интернете без труда найдет каждый, кто захочет разобраться в маршрутах неофициальной культуры и понять, как, оказывается, можно было «выжить, не принимая советской власти и не вступая с ней в заведомо гибельный конфликт»[1604].

Выжить и сохранить чувство, о котором незадолго до смерти написал сам К.:

Хорошо бы просто жить на такой теплой тихой планете, где нет ни ветра, ни дождя — и ходить совсем нагишом, любоваться на дивные растения и плоды, которые ничьи, а просто Божьи, и просто цветут и растут. Любоваться на пейзажи, на прекрасных нимф, дышать чудным радостным воздухом — и бесконечно жить и чувствовать некое дыхание Духа Святого[1605].

Соч.: Земной уют: Избр. стихи. М.: Прометей, 1989; Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004.

Лит.: Лобков Е. Учитель рисования // Зеркало. 2007. № 29; «Лианозовская школа»: Между барачной поэзией и русским конкретизмом. М.: Новое лит. обозрение, 2021.

Крученых Алексей Елисеевич (1986–1968)

Родившись в семье кучера на Херсонщине, К. в 1906 году окончил Одесское художественное училище, а в 1907-м оказался в Москве. Зарабатывал сотрудничеством с юмористическими журналами, участвовал в выставках, познакомился с Д. Бурлюком, И. Гуро, В. Каменским, В. Хлебниковым и довольно быстро освоился в кругу самой что ни есть продвинутой богемы.

За сборником полупародийных стихов «Старинная любовь» с «украшениями», то есть с иллюстрациями М. Ларионова (1912), выпущенным тиражом в 300 экземпляров, лавиной последовали десятки других, совершенно уже коллекционных и по большей части, как сказали бы потом, самиздатских книжечек. К. пишет и сам, на «собственном», как он говорил, языке, и в соавторстве с В. Хлебниковым, выступает как творец и теоретик изобретенной им «зауми», пробует трансформировать едва ли не все, какие бывают, жанры, и понятно, что без его участия не обходится ни один из эпатирующих футуристических альманахов — от «Пощечины общественному вкусу» до «Дохлой луны».

Вопрос о том, был ли он литературно одарен или только напористо изобретателен, лучше оставить открытым. Достаточно сказать, что многие соратники относились к его «продукции» (термин опять же самого К.), мягко говоря, иронически. Б. Лившиц, например, утверждал, что все им написанное «было на редкость беспомощно и претенциозно»[1606], а Д. Бурлюк считал «гадостью» принадлежащие К. фрагменты совместной с В. Хлебниковым поэмы «Игра в аду».

Тем не менее В. Маяковский, не без двусмысленности назвав К. «футуристическим иезуитом слова»[1607], его стихи определял как «помощь грядущим поэтам», и Б. Пастернак счел возможным в 1925 году открыть коллективный сборник «Крученых жив!» своим сочувственным эссе. И в самом деле, в сфере авангарда, как давно отмечено исследователями, понятие таланта редуцируется, если не вовсе аннулируется, уступая первенство инициативности и искусству самопрезентации.

А в обоих этих качествах К. был по молодости истинно силен. Скрываясь в годы Первой мировой войны от мобилизации сначала в Грузии, затем в Баку, он и там становится важным ферментом творческой жизни, а по возращении в Москву в 1921 году вновь подтверждает свою репутацию «звучаря», «великого заумника» и «буки русской литературы». И более того — стремясь быть заодно с правопорядком, в 1924 году публикует два стихотворения, посвященных Ленину, — «На смерть вождя» и «Из жизни вождя», причем безо всякой, заметим, зауми, а свою официальную литературную карьеру завершает выдержавшим три издания ученым трудом «Приемы ленинской речи. К изучению языка Ленина» (1927, 1928).

Но годы шли, страна и литература все стремительнее удалялись от вымечтанного «будетлянства», с молодостью пора было прощаться, и К. попрощался — авторской антологией «15 лет русского футуризма. 1912–1927 гг. Материалы и комментарии» (1928).

Дальнейшее не то чтобы молчание, но уж точно другая жизнь. К. вроде бы продолжал писать, но книги «Ночные каракули» (1932), «Арабески из Гоголя» (1934), «Книга адских сонетов» (1947) и другие сохранились только в машинописи. Репрессиям он не подвергался, дурной репутации не приобрел, хотя слухи о его сотрудничестве с «органами» и ходили[1608], в годы войны зарабатывал себе на хлеб в «Окнах ТАСС», был по рекомендации И. Эренбурга принят в Союз писателей (1942), а 31 мая 1966 года в Малом зале Центрального Дома литераторов даже прошел юбилейный вечер в его честь.

Хотя вообще-то, — свидетельствуют мемуаристы, — все эти десятилетия К. нищенствовал, зарабатывал собиранием и перепродажей антикварных книг, фотографий, рукописей. Так — соединим в одну фразу два высказывания А. Вознесенского — «Рембо российского футуризма» стал «старьевщиком литературы»[1609]. Одетый в отрепья, сновал по писательским квартирам и дачам, ценил автографы не только друзей по поэтической фронде, но и классиков соцреализма, однако приметил же и благословил мало кому тогда ведомых лианозовцев и, например, Г. Айги или К. Кедрова.

Рассказывают, что на похоронах К., умершего в одиночестве, людей было немного — зато каких: Л. Брик, Л. Либединская, Б. Слуцкий, Н. Глазков, А. Вознесенский, Г. Айги, совсем тогда молодые смогисты В. Алейников, А. Морозов с примкнувшим к ним Э. Лимоновым… И стихи его теперь вряд ли перечитывают, тем более заучивают наизусть — зато исследуют, пишут о них диссертации, а самопальные книги, выпущенные им и его друзьями в мятежной юности, с почетом хранятся в музейных собраниях и на вес золота идут на международных аукционах.

дыр бул щыл

убещур

скум

вы со бу

р л эз

Соч.: Зудесник. М.: Журавль, 1997; Память теперь многое разворачивает: Из литературного наследия Крученых. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1999; Стихотворения. Поэмы. Романы. Опера. СПб.: Академический проект, 2001 (Новая библиотека поэта).

Лит.: Сухопаров С. Алексей Крученых: Судьба будетлянина. München: Verlag Otto Sagner in Komission, 1992; Алексей Крученых в свидетельствах современников. München: Verlag Otto Sagner, 1994; Бирюков С. Року укор. М.: РГГУ, 2003.

Кузнецов Анатолий Васильевич (1929–1979)

К. было двенадцать, когда немцы заняли Киев и потекли мучительные семьсот семьдесят восемь дней фашистской оккупации — безо всякой надежды, что удастся выжить. Однако, — суммирует писатель свои детские впечатления, — «я был живучий и до сих пор жив только потому, что всю жизнь только то и делал, что спасался».

«Ежедневно изворачиваться, лгать, подличать, сходить с ума» малолетнему невротику пришлось и позже. Хотя… Внешне поначалу все вроде бы было благополучно: вступил в комсомол, занимался в балетной студии Киевского театра оперы и балета, затем в студии Театра русской драмы имени Леси Украинки, понемножку начал печататься в местных газетах. С артистическим будущим, впрочем, как-то не задалось, так что, уничтожив, — как он сам рассказывает, — свой комсомольский билет, К. срывается на строительство Каховской ГЭС, работает в газете «Всенародная стройка» и, — с волками жить, по волчьи выть, — вновь вступает в ВЛКСМ, а в 1955-м уже и в партию.

Теперь дорога в литературу открыта: отработав несколько месяцев бетонщиком на строительстве Иркутской гидроэлектростанции, едва перешедший на 3-й курс студент Литературного института К. печатает в «Юности» повесть «Продолжение легенды» (1957. № 7).

Наконец, — рассказывает его однокашник А. Гладилин, к тому времени уже дебютировавший в «Юности» повестью «Хроника времен Виктора Подгурского» (1956. № 9), —

советская власть получила то, что она хотела получить от писателей нашего поколения. Она получила рассказ о стройках коммунизма, о том, как молодой человек приехал на эти стройки и как ему сначала было трудно, а потом он добился трудовых успехов. Это было то, что надо[1610].

И действительно, «Продолжение легенды» выходит пятью изданиями, полумиллионным тиражом печатается в «Роман-газете» (1958), по всей стране обсуждается на комсомольских собраниях, переводится на разные языки, О. Ефремов и М. Микаэлян ставят инсценировку повести в «Современнике» (1958), автора принимают в Союз писателей (1959). И всё к славе, даже пиратское издание повести на французском языке, от которого К. тут же с гневом отрекается: мол,

находится хитроумный негодяй, который берет книгу, изымает из нее целые главы, переводит так ловко, что отдельные места акцентируются, а другие «скромно вуалируются», пишет безобразное, лживое предисловие, снабжает книгу обложкой с изображением красной звезды за колючей проволокой, изобретает соответственное название «Звезда в тумане», об авторе утверждает, что он ищет бога, не зная его, — и призывает автора поклоняться не красной, а… вифлеемской звезде! <…> Меня возмущает, что мое имя стоит на обложке этой стряпни[1611].

Одна беда: как раз в это время власть затеялась укреплять литературные кадры в провинции, так что в московской прописке иногороднему К. отказывают, и Д. Поликарпов, заведовавший Отделом культуры ЦК, рекомендует восходящей звезде поселиться в Туле. Вроде бы и ссылка, но комфортная: любовь и ласка местного обкома, трехкомнатная — на двоих с женой, еще только ожидавшей ребенка, — квартира в элитном доме, возможность в составе писательских делегаций побывать не только в соцстранах, но и в Париже (1961).

С творческой жизнью тоже все было ладно: в 1962 году по его рассказу «Юрка — голоштанная команда» снимается фильм «Мы, двое мужчин», главную роль в котором сыграл В. Шукшин, рассказик «Деревцо» из года в год перепечатывается в хрестоматии «Родная речь» для первого класса, «Продолжение легенды» переиздается, выходят и новые книги: «В солнечный день» (1960), «Биение жизни» (1961, 1967), «Селенга» (1961), «Августовский день» (1962), «У себя дома» (1964), «Мореплаватели» (1967).

Книги неплохие, но ничем в общем потоке не выделяющиеся, так что И. Минутко, друживший тогда с К., наверное, прав, определив его как «средний литературный талант с интуитивными прорывами к высотам творчества»[1612].

Теперь-то мы знаем, что эти «интуитивные прорывы» были отложены для романа-документа «Бабий Яр», который после изматывающих боев с редакторами и цензорами в оскопленном виде появился в «Юности» (1966. № 8–10), а на следующий год был издан 150-тысячным тиражом. Тут уж, — говорит А. Гладилин, — «успех был феерическим»[1613], и, — свидетельствует П. Матвеев, — «иноязычные переводы „Бабьего Яра“, в 1967–1968 годах вышедшие в 33-х странах, сделали Анатолия Кузнецова всемирно известным советским писателем»[1614].

От надзора властей его это, впрочем, не освободило. Идут толки о чересчур свободной, непривычно для туляков богемной жизни К., и его недостойное коммуниста поведение даже обсуждают в обкоме партии. Аморалка, однако, не политика: К. кается, и его прощают. Во всяком случае, и его превосходный рассказ «Артист миманса» (Новый мир. 1968. № 4), и посредственный производственный роман «Огонь» (Юность. 1969. № 3–4) публикуются без проблем, а главный редактор «Юности» Б. Полевой мало того что в июне 1969 года включает его (вместо В. Аксенова и Е. Евтушенко) в состав журнальной редколлегии, так еще и хлопочет, чтобы К. на две недели командировали в Англию с целью сбора материалов для написания книги о проходившем там в 1903 году II съезде РСДРП.

Сыграли ли свою роль в этих успехах данная К. подписка о негласном сотрудничестве с КГБ и его доносы на В. Аксенова, А. Гладилина, Е. Евтушенко, О. Ефремова, А. Райкина[1615], нам неизвестно. Но известно, что, зашив в подкладку своей стеганой куртки десятки микрофильмов с бесцензурным текстом «Бабьего Яра», К. 24 июля вместе с переводчиком-куратором Г. Анджапаридзе прибывает в Лондон, а уже 28 июля тайно покидает гостиницу, чтобы запросить в Англии политическое убежище.

Я, — заявляет он в первом же интервью, — отказываюсь от всего, что издано в Советском Союзе под моей фамилией. И фамилия моя мне противна, потому что это фамилия труса и конформиста. Я отныне свои произведения — подлинные, чтобы их можно было отличать — буду подписывать только своим именем — Анатолий[1616].

В Москве, естественно, паника. Уже 4 августа председатель КГБ Ю. Андропов докладывает в ЦК о мерах по возвращению беглеца на родину, 6 августа Б. Полевой разражается в «Литературной статье» памфлетом «Несколько слов о бывшем Анатолии Кузнецове», книги выбрасывают из библиотек, уничтожают два миллиона журнальных обложек очередного номера «Юности», на которых значится его имя, ставшее, как сказали бы сейчас, токсичным[1617]. А сам К. печатает обращения и открытые письма, одно громозвучнее другого.

Так верноподданный советский писатель-коммунист становится едва ли не самым непримиримым антисоветчиком:

Мир живет и движется, такой разноцветный, по большому счету противоречивый, а мы, советские, по отношению к нему представляем особое оболваненное восточное племя между Европой и Китаем, толкущееся в пережеванных представлениях, живущее серо, неинтересно, на концлагерном режиме, с дубовыми фанатичными догматами, рождаемся, живем и умираем на вытоптанном пустыре за высокими заборами[1618].

В том же 1970 году наконец-то выходит неоскопленный текст «Бабьего Яра», где места, выброшенные цензурой, набраны курсивом, а позднейшие вставки даны в квадратных скобках. Его переводы издают в Англии, Германии, США, Франции, Австрии, Швейцарии, Швеции, Израиле, так что материально К., — как замечает его биограф П. Матвеев, — ни в чем не нуждался: на крупные авансы и роялти от западных издателей приобрел трехэтажный дом в одном из лондонских пригородов и автомобиль, о котором мечтал с детства. Кормила его и «Свобода», для которой К. за семь лет (1972–1979) записал 233 радиобеседы — действительно очень яркие.

Но что же новые книги? Ничего, если не считать сохранившегося лишь во фрагментах сюрреалистического романа «Тейч Файв» (Новый колокол, 1972). Так что на родину — в Россию и в Украину — после перестройки К. вернулся по сути только «Бабьим Яром», переиздающимся до сих пор. Да и единственным памятником писателю стала в 2009 году открытая в Киеве скульптура мальчика, при свете фонаря читающего на стене фашистский указ о сборе евреев с вещами и ценностями.

Соч.: Бабий Яр: Роман-документ. М., 1967, 1991, 2001, 2005, 2010, 2019; Франкфурт-н/М., 1970, 1973, 1986; Киев: Обериг, 1991, 2008; Запорожье, 1991; 2001; СПб.: Речь, 2019; Между Гринвичем и Куреневкой: Письма Анатолия Кузнецова матери из эмиграции в Киев. М.: Захаров 2002; На «Свободе»: Беседы у микрофона. 1972–1979. М.: Corpus, 2011.

Лит.: Минутко И. Возвращение Анатолия Кузнецова // Вопросы литературы. 1995. № 4; Финкельштейн Л. Жизнь Номер Два // Время и мы. 1999. № 144; Матвеев П. И ад следовал за ним… Жизнь и судьба Анатолия Кузнецова. Киев: Саммит-книга, 2021.

Кузнецов Феликс Феодосьевич (1931–2016)

«Я с детства и на протяжении всей своей жизни любил советскую власть»[1619], — уже на склоне дней признался К. И ему действительно было за что ее любить: 17-летний выпускник сельской школы в захолустной Тотьме безо всякой протекции поступает на экономический факультет суперпрестижного МГИМО (1948), а когда у него «не пошел язык»[1620], по личному будто бы распоряжению министра переводится на только что созданное отделение журналистики филфака МГУ (1949–1953). И дальше все так же, как по маслу: аспирантура, первые заметные публикации, членство в КПСС (1958) и Союзе писателей (1962), недолгая служба в Совинформбюро, а в 28-летнем возрасте пост члена редколлегии «Литературной газеты» по разделу русской литературы (1959–1961).

Плохо ли? И удивительно ли, что, точно угадывая, куда дует властный ветер, К. поначалу становится едва ли не идеологом «детей XX съезда», предлагает считать их (В. Аксенова, А. Гладилина, А. Кузнецова) «четвертым поколением» беззаветных борцов за ленинские нормы, заодно похвально отзывается об А. Солженицыне (Знамя. 1963. № 1), а к середине 1960-х…

В середине 1960-х роза ветров меняется: о культе личности вспоминать уже запрещено, шестидесятники, во всяком случае многие из них, дрейфуют от дразнящего фрондерства к опасному для власти диссидентству, зато из глубины России вырастает новая литературная волна, и в статье «Трудная любовь: Раздумья о деревенской литературе» (Правда, 3 марта 1967 года) К. первым называет эту волну «деревенской прозой».

Своим приоритетом здесь он небезосновательно гордился: и

что первым в Москве с помощью радио донес до людей слово Рубцова и помогал его публикациям, что представил читателям первую книжку Валентина Распутина в статье с пророческим заголовком «Писатель родился», что первым написал о рассказах Белова и его «Привычном деле»[1621], что последовательно защищал от нападок прозу Абрамова и Яшина…[1622]

В хлопотах по утверждению деревенской прозы К. не был одинок, конечно. И усилия А. Твардовского, усилия критиков-новомирцев никак нельзя сбросить со счета. Однако тонкая разница: если Ю. Буртин, И. Виноградов, А. Марьямов, Е. Дорош, И. Дедков, обращаясь к читателям, напирали прежде всего на протестный, социально-критический смысл книг о деревне и деревенских жителях, то К., адресуясь прежде всего к власти, мягко, но умело доказывал их приемлемость, их отнюдь не чужеродность как соцреалистическим канонам, так и советской идеологии.

…Попросту говоря, — свидетельствует Н. Дорошенко, — был он искусным и мудрым толмачом, переводившим с языка Федора Абрамова на язык Суслова. Чтобы Суслов мог убедиться, что живое, полное горьких слез сердце русского писателя — это не камень, брошенный в серое здание на Старой площади[1623].

Так оно и вышло: уже через малое время деревенскую прозу канонизировали, самых заметных ее творцов осыпали всеми мыслимыми почестями, а К. укрепил свою репутацию не просто критика, но уже и политика, способного дирижировать литературным процессом. Книги пошли лавиной, к кандидатской диссертации (1965) прибавилась докторская (1979), заведование кафедрой в Университете дружбы народов совместилось с обязанностями обозревателя в «Литературной газете» и в журнале «Литературное обозрение», с председательствованием в бюро творческого объединения московских критиков и литературоведов.

С шестидесятниками он по старой памяти оставался на ты и по имени. Деревенщики, опасливо сторонившиеся дружбы со староновомирцами, признали его своим. Что же касается власти, то она в его верности никогда не сомневалась, поэтому и назначение К. в 1977 году на пост первого секретаря правления Московской писательской организации было воспринято с ликованием, едва не единодушным.

Тем более что и мандат от ЦК и МГК он вроде бы получил на консолидацию, на укрепление рядов, расшатанных и исключениями диссидентов, с одной стороны, и экспансией националистов, с другой.

И все бы ладно, но 21 декабря 1977 года, то есть вскоре после назначения К., в битком набитом Большом зале ЦДЛ прошумела навязанная националистами дискуссия «Классика и мы», показавшая, что примирение невозможно, а вот зачистка очень своевременна. И К., сам себя называвший политиком, и немалого масштаба, движимый тем, что он же определял как «ролевую этику», взялся за дело. Таких особо рьяных жидоморов, как Ст. Куняев, из своего секретариата он, конечно, предусмотрительно удалил, но куда последовательнее боролся с тем, что на языке перестроечных уже баталий назовут жидомасонским засильем в Московской писательской организации, действительно исстари слывшей либеральной. И своего тоже добился. Недаром ведь, высоко оценивая «организационный гений» К., который «превращает чужие поля в родные пастбища», критик В. Бондаренко заметил:

Это его шахматные многоходовые комбинации сначала превратили московский Союз писателей в центр патриотической русской литературы (при изначальном явном меньшинстве сторонников Кузнецова), а затем усилиями Кузнецова и его сторонников был превращен и ИМЛИ в центр по изучению родной культуры[1624].

Но про Институт мировой литературы, куда, будто на запасной аэродром, спланирует К. в 1987 году, разговор, как и про все последующие события, нужен отдельный, и уже за пределами этого очерка. Тогда как здесь нельзя не упомянуть, что именно при К. в Союз писателей был наконец-то принят многострадальный антисемит И. Шевцов и восстановлен столь же многострадальный погромщик А. Суров. И уж тем более нельзя обойти стороной скандал с «Метрополем» (1979), который, — по словам Вик. Ерофеева, — «оказался золотой жилой для Феликса Феодосьевича. Он стал залетать в такие кабинеты, в которых раньше и не надеялся побывать»[1625]. И рассчитывал, надо думать, на дальнейшее ускорение своей карьеры, возможно даже партийной и уж точно политической. Но власти очередная вселенская шумиха была, видимо, настолько уже ни к чему, что…

Не случилось. Поэтому в истории литературы останется только прозвище Фотий Феклович Клизмецов, которым своего заклятого врага припечатал В. Аксенов в романе «Скажи изюм». А в памяти литераторов-современников останутся еще и воспоминания о человеке, который всю свою незаурядную энергию направил на то, чтобы до последних дней пытаться дирижировать давно распавшимся писательским союзом, где идейная вражда безнадежно выродилась в спор хозяйствующих субъектов.

Соч.: Избранное: В 2 т. М.: Современник, 1981; На переломе. Из истории литературы 1960–1970-х годов: Очерки. Портреты. Воспоминания. М.: ИМЛИ РАН, 1998; «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа. М.: ИМЛИ РАН, 2005.

Куницын Георгий Иванович (1922–1996)

Вступив на фронте в партию (1943), коммунистическим идеалам К. не изменял уже никогда. После демобилизации, в параллель с заочной учебой в Тамбовском педагогическом институте и областной партшколе, работал в местных комсомольских и партийных органах[1626], откуда в 1957 году был направлен в Академию общественных наук при ЦК КПСС. И, видимо, хорошо проявил себя, раз, защитив кандидатскую на тему «Учение В. И. Ленина о партийности литературы» (1961), был приглашен служить инструктором в ЦК и уже через год пошел на повышение, став заведующим сектором кинематографии Идеологического отдела ЦК, а с 1964-го заместителем заведующего Отделом культуры.

Положение обязывает, и в залежах докладных записок по инстанциям можно обнаружить скрепленные его подписью малоприятные бумаги — то о разбраненном Хрущевым фильме М. Хуциева «Застава Ильича», то «О непартийном поведении кинорежиссера М. И. Ромма»[1627]. Однако работа цековского куратора — отнюдь не только составление документов, но еще и телефонные звонки на киностудии, еще и аппаратные интриги, еще и доверительные беседы, где с оглядкой, конечно, на мнение «верхов», можно было дать волю своей крестьянской хитринке, природному чувству правды и природному художественного вкусу. Здесь К. был силен, как никто, и список фильмов, которые с его помощью либо были запущены в производство, либо пробились на экраны, действительно впечатляет: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Э. Климова (1964), «Наш честный хлеб» К. Муратовой (1964), «Председатель» А. Салтыкова (1964), «Андрей Рублев» А. Тарковского (1964–1966), «Обыкновенный фашизм» М. Ромма (1965), «Долгая счастливая жизнь» Г. Шпаликова (1965), «Перед судом истории» Ф. Эрмлера (1965), «Берегись автомобиля» Э. Рязанова (1966), «Крылья» Л. Шепитько (1966), «Айболит–66» Р. Быкова (1966), «Бег» А. Алова и В. Наумова (1970).

Приходилось, разумеется, лавировать, и выразительна история с публикацией булгаковского «Театрального романа» в «Новом мире» (1965. № 8), которой К. на людях вроде бы противился, но, — с изумлением записывает в дневник А. Кондратович, — «как-то неуверенно и потому неубедительно <…>, и я почувствовал, что Куницын спорил со мной по должности, а вообще-то он за нас». Вот и кончилось тем, что, опершись по совету К. на поддержку мхатовских «стариков», в августовской книжке журнала за 1965 год роман все-таки напечатали.

Эта готовность помогать талантливым людям и при необходимости брать ответственность на себя не то чтобы афишировалась, но в творческих кругах была известна. И недаром, — по свидетельству режиссера А. Гордона, — Андрей Тарковский называл К. своим «ангелом-хранителем»[1628], и, что тоже никак не типично для партийного функционера, в отцовском доме, — рассказывает сын В. Куницын, — собирались «бесконечные застолья, где рядом могли одновременно оказаться Айтматов и Евтушенко, Гамзатов и Кулиев, Чивилихин и Тендряков, Шатров и Климов, Андрей Тарковский и Лариса Шепитько»[1629].

В 1966 году К. в очередной раз решили повысить, назначив председателем Госкино СССР, то есть министром, и он поначалу воодушевился — пока не выяснилось, что ему намерены поручить, — как было сказано в проекте постановления ЦК, — обуздание «многочисленной группы режиссеров и сценаристов, в сущности, совершающих идеологическую диверсию против партии». Вот тут-то, — вспоминает К., — он «прямо в лицо» и заявил М. Суслову: «Предложенная мне программа будет выполняться не моими руками». А тот вместо ответа лишь «передернул на носу очки и сказал: „Вы свободны“»[1630].

Так что К. в одну секунду из ЦК вылетел, хотя в номенклатуре его до поры оставили, отправив в «Правду» членом редколлегии по разделу литературы и искусства. Где он тоже своевольничал: пропустил в печать резкие отзывы о пьесах А. Софронова и романе В. Кочетова, попытался заступиться за Л. Карпинского и Ф. Бурлацкого, авторов крамольной статьи «На пути к премьере», в декабре 1966-го написал редакционную статью «О журналах „Новый мир“ и „Октябрь“», которая, — по его же собственным словам, — «была воспринята умеющими читать как попытка определенным образом именно отвести основной удар от А. Т. Твардовского»[1631]. Больше же всего гордился тем, что «не подписал в набор ни одной строки против А. Солженицына и А. Сахарова»; «когда им, верхним, надо было, <…> для них был под руками отдел писем, он и подбрасывал главному „письма трудящихся“ соответствующего содержания»[1632].

Со Старой площади пошли в газету раздраженные звонки, и уже в июне 1968 года К. выставили и из «Правды», и вообще из номенклатуры; «теперь уже, — пошутил его друг Ал. Михайлов, — к кличке „Цэкист-расстрига“ могла бы прибавиться и другая — „Правдист-расстрига“»[1633]. И так совпало, — говорит К., — что «случившаяся ситуация застала меня в процессе необратимого социального просветления относительно того, что вообще верхний слой КПСС никакого отношения к провозглашаемым им высоким идеям не имеет»[1634].

И не тот был человек Георгий Иванович, чтобы, прозрев, скрывать свои взгляды — и в Институте истории искусств, куда его взяли на работу, и в Союзе писателей, членом которого он стал в 1969 году, и в «Новом мире», куда он, — по воспоминаниям А. Кондратовича, — приносил свои статьи — «cумбурные, но с неожиданно смелыми выпадами» и вообще всюду, где его готовы были печатать и слушать. Надо ли удивляться, что партийные выговоры и попытки исключить из партии пошли одни за другими, и защита его докторский диссертации 16 мая 1968 года тоже запечатлелась в истории?

Еще бы: ведь поддержать друга в ИМЛИ собрался — как рассказывают, — весь цвет художественной интеллигенции: М. Донской и Э. Климов, М. Хуциев и Л. Зорин, А. Алов и В. Наумов, М. Шатров и Л. Шепитько, К. Ваншенкин и В. Тендряков, Ч. Айтматов и Р. Гамзатов, Е. Примаков и Андрей Тарковский. И отзывы официальных оппонентов самые возвышенные. И шок, когда обнаружилось, что «черных шаров» ровно половина (12 из 24), а это значит… «Отец, — рассказывает В. Куницын, — очнулся первым. Он встал и пошел по проходу. И он улыбался. Он подбадривал растерявшихся гостей и всем повторял одно: „Банкет не отменяется! Все идем на банкет. Друзья, за мной“»[1635].

Банкет действительно состоялся. И доктором наук, переработав диссертацию, К. в 1971 году все равно стал — правда, уже не филологических, а философских. И писал на свой лад все о том же — о партийности литературы в ее диковинных сочленениях с правдивостью и художественностью. После того как в 1977 году его вычистили и из Института истории искусств, стал, «великолепный оратор и трибун»[1636], читать лекции в Институте имени Гнесиных (1977–1988) и Литинституте (1986–1993), на Высших литературных курсах и, неожиданно увлекшись «летающими тарелочками», даже в уфологической «школе Ажажи»: по-прежнему защищал безупречную коммунистическую идею от того, как она в нашей стране была воплощена на практике.

Перестройку встретил с энтузиазмом, напечатал направленную против партийной бюрократии яростную статью «Пришло ли времечко?» (Литературная Россия, 26 февраля 1988 года), но вскоре объявил бой и реформаторам, когда понял, что горбачевские слова про «социалистический выбор» — это всего лишь слова, слова, слова.

Свой партбилет, во всяком случае, К. сохранял до смертного часа.

Соч.: Партийность литературы и личность писателя: Трактат в лицах. М.: Сов. Россия, 1988; НЛО: Философский аспект. М., 1991; Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 8–12; Марксизм в России начинался со лжи // Сибирские огни. 2020. № 7–9.

Лит.: Куницын В. Отец // Сибирские огни. 2012. № 6.

Л

Лазарев (Шиндель) Лазарь Ильич (1924–2010)

Он родился, воевал, учился в МГУ и даже похоронен был как Лазарь Шиндель, а в литературе с самых первых шагов приобрел известность как Лазарев. Дело вынужденно обычное для тех, кто начинал печататься в мрачное послевоенное семилетие, когда человека с токсичной еврейской фамилией от подозрения в космополитизме могли не защитить ни боевые награды, ни статус инвалида Великой Отечественной войны, ни партийный билет, полученный еще аспирантом в 1951 году.

Судьба, впрочем, была к нему относительно милостива: в 1952-м Л. на основе своей дипломной работы выпустил книгу «Драматургия К. Симонова», в 1954-м о том же Симонове защитил кандидатскую диссертацию, в 1955-м пришел на службу в «Литературную газету», в 1961-м перебрался оттуда в журнал «Вопросы литературы», где и проработал почти до конца дней: ответственный секретарь, заместитель главного редактора и наконец главный редактор (1992–2009). Как напоминает Г. Красухин, «именно Лазарь Лазарев внес наибольший вклад в то, что еще в советское время этот журнал, не поступаясь научностью, сумел привлечь к себе массового читателя, стал трибуной свободной мысли, противостоящей официозу»[1637].

На скандалы не нарывался и сам их не порождал. Более полувека писал о войне, длившейся всего четыре — зато каких года, и о ее летописцах В. Некрасове, Г. Бакланове, В. Быкове, В. Богомолове, В. Кондратьеве, иных многих, но больше всего и с изумляющим постоянством писал о К. Симонове. Здесь все идет в зачет — и журнально-газетные статьи Л., отстаивающие «окопную правду», и его монографии «Военная проза Константина Симонова» (1974), «Это наша судьба» (1978, 1983), «Константин Симонов» (1985), «Живым не верится, что живы» (2007), и — отдельной строкой — исповедальная симоновская книга «Глазами человека моего поколения», уже в 1988 году собранная и отредактированная Л. по надиктованным записям весны 1979 года.

Сказать, что он обольщался главным писателем своей жизни, было бы неверно. Все видел, все понимал — и обычно порицаемое симоновское искусство пробегать, как нынче выражаются, между струйками, и его позорное малодушие в дни, когда эти струйки превращались в ураганный ливень. Но понять значит простить, и Л. действительно многое прощал Симонову, помня в первую очередь о тех добрых, зачастую самоотверженных поступках, которые тот совершал в границах возможного, шаг за шагом расширяя эти границы.

На счету самого Л. ничего дурного сроду не числилось, и литературное сообщество это ценило. Как ценило оно и его готовность всегда прийти на помощь более отчаянным друзьям, попадавшим в немилость, и дар пересмешника-пародиста, сполна проявившийся в книге «Липовые аллеи» (1966), написанной совместно с Б. Сарновым и Ст. Рассадиным, и то, что Л. уже как редактор «Мосфильма» помогал выйти на экраны «Андрею Рублеву», «Солярису» и «Зеркалу» А. Тарковского.

Л. было за что любить, потому и любили. И перечитывать будут — если не статьи и книги, посвященные тому, как фронтовой опыт сказался в творчестве его побратимов-писателей, то безукоризненно точные и честные мемуары — «То, что запомнилось» (1990), «Шестой этаж, или Перебирая наши даты» (1999), «Записки пожилого человека» (2005).

Ведь действительно «без них, — как замечено самим Л., — трудно представить себе подлинную атмосферу уходящего, ушедшего за исторический горизонт века»[1638].

Соч.: Шестой этаж, или Перебирая наши даты. М.: Книжный сад, 1999; Записки пожилого человека: Книга воспоминаний. М.: Время, 2005; Липовые аллеи: Литературные пародии / В соавт. со Ст. Рассадиным и Б. Сарновым. М.: Зебра Е, 2007; Живым не верится, что живы: Заметки о литературе, посвященной Великой Отечественной войне. М.: МИК, 2007.

Лакшин Владимир Яковлевич (1933–1993)

Печататься в «Новом мире» — сначала, конечно, короткими, но уже внятными рецензиями, — Л. стал еще студентом университетского филфака[1639]. Ему бы и на работу туда, но А. Твардовского из редакции летом 1954 года удалили, так что, отучившись в аспирантуре, Л. еще три года вел семинарские занятия в МГУ, пока весной 1961 года не перешел в «Литературную газету» заместителем редактора отдела русской литературы[1640]. А уже оттуда в июне 1962-го был приглашен в «Новый мир» заведовать критикой в ранге члена редколлегии.

И, — говорит Л., — в сущности, мне дьявольски повезло. Человек средних способностей и весьма заурядного ума — я попал на волну общественного подъема ХХ съезда, когда стали нужны свежие люди. И мне второй раз неслыханно повезло, что я рано сошелся с А. Т. и его кругом. А может быть, это все-таки не случайно, что я нашел их, а они меня?[1641]

Все так, разве лишь соглашаться с лакшинским самоуничижением совсем не обязательно. В своих силах он был всегда уверен и вел себя в «Новом мире» да и впоследствии как право имеющий: директивно и с некоторою даже высокомерной отстраненностью от рядовых авторов и сотрудников редакции. Основания для этого были: первую книгу «Искусство психологической драмы Чехова и Толстого» Л. выпустил в 1958-м, едва закончив аспирантуру, в 1962-м защитил кандидатскую диссертацию и по рекомендациям Ю. Бондарева, А. Дементьева и С. Бонди вступил в Союз писателей, в 1966-м получил партийный билет, и Твардовский с самого начала воспринимал его как своего рода консильери[1642], как ближайшего советчика, представляющего близкие ему взгляды молодого и филологически более образованного поколения.

Понятно, что в редакции Л. недолюбливали. Зато Твардовский ценил и против воли начальства в 1967-м назначил его своим неформальным первым заместителем[1643] — по сути, за то же, за что его недолюбливали рядовые редакторы. Они исходили из интересов авторов и ставили своей целью «пробить» сквозь «второй этаж», — как тогда говорили, — талантливую рукопись, пусть даже рискованную в идеологическом или художественном отношении, тогда как для Л. высшей ценностью были репутация и интересы журнала, которым эта рукопись могла бы повредить, так что стоило еще и на воду подуть.

Сказанное совсем не означает, что Л. был по-редакторски трусоват и воплощал в журнале силы торможения. Вовсе нет. Когда в «Новом мире» оказывалась рукопись, чей смысл, по его понятиям, совпадал с миссией журнала, Л. готов был стоять за нее до последнего. Первым испытанием для молодого члена редколлегии сразу же по приходе на работу стал «Один день Ивана Денисовича», напугавший А. Дементьева и не его одного, а Л. не дрогнул и, более того, в первом номере за 1964 год напечатал программную статью «Иван Денисович, его друзья и недруги»[1644], напугавшую уже Отдел пропаганды ЦК и писательское начальство. То же случилось и с рассказами А. Солженицына, и с его повестью «Раковый корпус», а вот от романа «В круге первом» Л. отступился, так как понимал, что опубликовать роман все равно не удастся и что даже хлопоты об этой публикации могут только ускорить уничтожение журнала.

Политика, как говорят, искусство возможного. Литературная политика тоже, и в своих статьях, как и в редакторской практике, Л. был прежде всего политиком. Критиков, не готовых сражаться под его водительством как единая команда, держал от «Нового мира» подальше — как, например, самоуправных Л. Аннинского и В. Турбина. К «деревенщикам», поддерживая исключительно их социальный критицизм, относился настороженно. Был уверен, что с пришествием «Ивана Денисовича» «кончилась „молодежная литература“, „4-е поколение“ со „Звездным билетом“ и пр. Появление Солженицына быстро уничтожило их легкий и скорый успех — сейчас они кажутся эпигонами самих себя, их никто не принимает всерьез»[1645].

Убежденный демократ, выученик Добролюбова, ни антисоветчиком, ни либералом Л., конечно, не был. Видел в «Новом мире» «росток социалистической демократии» и марксистской фразеологией расцвечивал свои статьи не только из тактических соображений. Мог отрецензировать даже сборник ленинских статей «Против догмы, сектантства, „левого“ оппортунизма» (Новый мир. 1965. № 5), чтобы еще и этим показать свою готовность к диалогу с властью, чтобы еще и этим подтолкнуть ее к обновлению и реформам. «Мы, — сказано будет в его позднейшей (1977 года) статье — верили в социализм как в благодатную идею справедливости, в социализм с человеческим нутром, а не лицом только…»[1646] И ради достижения этой цели приемлемы любые компромиссы — как в статьях, обличающих интеллигентское «чистоплюйство», «ребяческий нравственный ригоризм», так и в проведении по требованию райкома в августе 1968 года партийного собрания новомирцев, которое — при устранившемся Твардовском[1647] и не явившемся И. Виноградове — отослало все-таки в инстанции резолюцию, одобрявшую вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию.

Власть, однако же, этих сигналов не расслышала. 11 февраля 1970 года в «Литературной газете» появилось сообщение, что Л. вместе с И. Виноградовым, И. Сацем и А. Кондратовичем из редакции уволили, а 12 февраля Твардовский подал в отставку. Началась «жизнь после жизни», для Л. внешне вполне комфортная: под него специально придумали должность консультанта в журнале «Иностранная литература» с сохранением, как особо подчеркивалось, прежнего высокого оклада жалованья[1648]. Но по существу, конечно, нестерпимая: «темпераментного, боевого критика, — говорит Ю. Оклянский, — загоняли в болотистую заводь, где можно было, пожалуй, дремать, но ни самовыразиться, ни повлиять на что-либо было нельзя»[1649].

Не тот, впрочем, был человек Владимир Яковлевич, чтобы дремать. Лишенный возможности рулить современным литературным процессом, он выпускает книги о литературной и театральной классике, пишет повесть «Закон палаты», переиздает в третий уже раз сборник статей своего друга М. Щеглова, защищает докторскую диссертацию (1981), сводит воедино собственные воспоминания, а со временем готовит цикл просветительских передач о великих русских писателях. А дальше перестройка, в годы которой Л. проявил себя тоже очень заметно — и как первый заместитель главного редактора журнала «Знамя» (1986–1989), и как главный редактор «Иностранной литературы» (1989–1993), и как публицист, наперекор радикализованному общественному мнению отстаивавший ценности осмотрительности, здравомыслия и «просвещенного», — по его словам, — патриотизма.

Но это уже совсем другая история.

Соч.: Открытая дверь: Воспоминания и портреты. М.: Моск. рабочий, 1989; Закон палаты: Повесть. М.: Детская лит., 1990; «Новый мир» во времена Хрущева. М.: Книжная палата, 1991; Последний акт // Дружба народов. 2003. № 4–6; После журнала // Там же. 2004. № 9–11; Собр. соч.: В 3 т. М.: Гелеос, 2004; Солженицын и колесо истории. М.: Вече; Аз, 2008; Толстой и Чехов: В 2 т. М.: Моск. учебники и картолитография, 2010; Театральное эхо. М.: Время, 2013; Под проводами…: Стихи // Знамя. 2013. № 10; От Тредиаковского до Твардовского. М.: Худож. лит., 2016.

Лит.: Биуль-Зедгинидзе Н. Литературная критика журнала «Новый мир» А. Т. Твардовского. М.: Первопечатник, 1996. С. 34–108; Оклянский Ю. Предводитель // Вопросы литературы. 2001. № 2; Эдельштейн М. Прощание с шестидесятыми // Знамя. 2005. № 8; Бак Д. …aut nihil, или Прощание с Гераклитом // Там же; Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 45–93.

Ласкина Евгения Самойловна (1914–1991)

Молодость, видимо, в самом деле легкомысленна и влюбчива, так что Л., еще не закончив учебу на отделении критики Литературного института, успела дважды побывать замужем. Сначала за ровесником звукооператором Я. Хароном, а когда его в 1937 году арестовали и приговорили к десяти годам лагерей, спустя какой-то срок вступила в брак с К. Симоновым, тогда уже знаменитым поэтом, хотя он и был моложе ее на год.

Брачные узы, оказались, однако, недолговечными, Симонов, увлекшись актрисой В. Серовой, из семьи в 1940 году ушел. Л. осталась с годовалым ребенком на руках, но институтский диплом перед самой войной все-таки получила и в сентябре вывезла семью в Челябинск, где работала на эвакуированном Кировском заводе Наркомата танковой промышленности. И работала, надо полагать, достойно, раз была награждена уже в 1942-м медалью «За трудовое отличие», а в 1945-м орденом «Знак Почета» и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

И очень может быть, что по возвращении в Москву в 1948 году эти награды Родины помогли Л. устроиться в редакцию литдрамвещания Всесоюзного радиокомитета. Правда, ненадолго, так как уже в 1950-м ее с работы уволили — как космополита, а если проще сказать, то как еврейку, и ей шесть лет пришлось перебиваться более или менее случайными литературными заработками. И здесь надо учесть, что, — как вспоминает ее сын, —

для человека, окончившего Литинститут, мать обладала качеством довольно редким: она терпеть не могла писать. Даже внутренние рецензии, коими она зарабатывала хлеб насущный, были для нее если не мукой, то уж наверняка нелегким испытанием[1650].

Ее талант был в другом, что и обнаружилось, когда Л. в 1957 году по настоянию В. Луговского взяли заведовать отделом поэзии в только что созданный журнал «Москва». «Так, — сошлемся еще раз на воспоминания А. Симонова, — началась для матери эта сладкая каторга. Были два типа редакторов. Редактор-начальник (он же цензор) и редактор-соучастник. <…> Она выбрала себе позицию соучастника и оставалась ей верна все последующие двенадцать лет»[1651].

Поэтому, перелистывая журнальный комплект «Москвы», можно не увидеть, конечно, но угадать копирайт редактора Л. на лучшем, что было там напечатано, — на одних из самых первых публикаций В. Ходасевича (1963. № 1), О. Мандельштама (1964. № 8), на стихотворных подборках Н. Заболоцкого и В. Шаламова, А. Тарковского и Д. Самойлова, Б. Слуцкого и С. Липкина, Е. Евтушенко и А. Вознесенского. И поэты это ценили: «Председателю единственного колхоза, в котором я состоял», — надписал ей одну их своих книг Б. Слуцкий, а Д. Самойлов мало того что подарил свои «Ближние страны» с инскриптом «Моему первому редактору и критику», так еще и посвятил ей знаменитое стихотворение «Память» («Я зарастаю памятью…») (1964), ровно так же, как и Е. Евтушенко, выставивший посвящение Л. над стихотворением «Смеялись люди за стеной…» (1963).

Да и как не ценить, если имена эти были по тем временам всё рискованные и если что-то все же проходило в печать легко, то что-то нужно было «пробивать», как тогда выражались. «<Лев> Никулин, — 28 июня 1964 года записала Н. Мандельштам, — на редколлегии „Москвы“ требовал, чтобы сняли стихи О. М., петербургского империалиста. Женя <Е. С. Ласкина> возразила, что пора прекратить приклеивание ярлыков. Никулин не настаивал. Это всплески прошлой эпохи»[1652].

Причем, судя по письмам и документам, оставшимся в семейном архиве, одним только формированием поэтического раздела участие Л. в журнальных делах отнюдь не ограничивалось. Есть, например, даже сведения, что именно она уговорила К. Симонова передать булгаковский роман «Мастер и Маргарита» именно в «Москву» и деятельно следила за его многотрудным прохождением в печать.

Сейчас не выяснить, поощряли ли эту инициативность, эту деловую напористость главные редакторы журнала Н. Атаров (1957–1958) и Е. Поповкин (1958–1968), но доподлинно известно, что М. Алексеев, их сменивший, терпеть вольнодумие Л. не стал. И уже 7 апреля 1969 года разразился приказом, где указано, что

на стадии верстки и сверки были сняты идейно порочные, политически двусмысленные стихи Е. Евтушенко (№ 1, 1968), Л. Озерова (№ 9, 1968), М. Шехтера (№ 9, 1968), М. Алигер (№ 3, 1969). <…> В № 12 было опубликовано идейно вредное стихотворение С. Липкина «Союз И».

А раз так, то, — процитируем уж до конца, —

приказываю: за допущенные грубые идейные ошибки и политическую неразборчивость освободить с 8 апреля с. г. т. Ласкину Е. С. от работы в журнале. <…> потребовать от зав. отделами усиления политической бдительности и контроля за содержанием публикуемых материалов[1653].

До пенсии Л. оставалось менее полугода, так что оставшееся время жизни она провела вне службы, поглощенная заботами совсем иного рода — перепечатывала, — по словам ее сына, — и из рук в руки передавала письма Э. Генри, А. Солженицына, Л. Чуковской и других, распространяла самиздат, переписывалась с Н. Мандельштам…

Что тоже стоит доброй памяти.

Лит.: Симонов А. Частная коллекция. Н. Новгород: ДЕКОМ, 1999; Симонов А. Парень с Сивцева Вражка. М.: Новая газета, 2009.

Лашина (урожд. Покровская) Нина Сергеевна (1906–1990)

Работала в юридическом отделе Магнитки, в Министерстве черной металлургии, в журнале «Крокодил»: заведующая отделом проверки (с 1952), затем отделом писем. Начиная с 24 января 1929 года (Ташкент) и заканчивая 5 июля 1966 (Жданов, ныне Мариуполь), вела регулярные поденные записи, которые собраны в двухтомнике «Дневник русской женщины» (М.: КПЦ «Преображение», 2011).

Лебедев Владимир Семенович (1915–1966)

Этот «невысокий, очень интеллигентный, простой и во взгляде и в обращении человек» при первой же встрече расположил к себе даже недоверчивого А. Солженицына: «Меня поразила его непохожесть на партийных деятелей, его безусловная тихая интеллигентность (он был в безоправных очках, только стёкла и поблескивали, оставалось впечатление как от пенсне)»[1654].

Между тем Л. по окончании Московского электромеханического института инженеров транспорта (1939) и Высшей партийной школы (1941) почти всю свою сознательную жизнь (с 1944 года) прослужил в ЦК КПСС — сначала в Отделе пропаганды и агитации (1953–1954), а потом в течение десяти лет помощником Н. С. Хрущева по вопросам литературы. Читал ему вслух («тот ничего не читал, и стоило Лебедеву начать читать ему что-то, как его патрон тут же засыпал»)[1655], давал устные и письменные советы, составлял справки, готовил публичные выступления и ездил с ним по стране и миру — в том числе в США, за что вместе с А. Аджубеем, Н. Грибачевым и другими авторитетными товарищами был в 1960 году награжден Ленинской премией как соавтор забытой ныне книги «Лицом к лицу с Америкой».

Можно предположить, что служить такому малообразованному, да вдобавок еще по-троекуровски деспотичному и взбалмошному хозяину, как Хрущев, было совсем не просто, но Л. — этот, сошлемся снова на А. Солженицына, «таинственный либерал там, наверху, в первой близости к Первому секретарю ЦК»[1656] — служил и в ряде ключевых случаев сыграл роль безусловно благотворную.

Очень самобытный человек — Вл. С. Лебедев, — 1 марта 1964 года записал в дневник К. Чуковский. — Линия у него либеральная: он любит Паустовского, выхлопотал печатанье «Синей тетради» Казакевича[1657], обещает добыть для вдовы Пастернака пенсию, восторженно говорит о русской интеллигенции, но при этом глумлив, задирист, всегда ведет разговор так, чтобы кого-нибудь из собеседников высмеять, обличить, поставить в неловкое положение. Так как у него бездна юмора, он очень находчив, — это блистательно удается ему. Спорщик он великолепный, с иезуитским наклоном. И тут же рядом учительный тон, когда он говорит о святынях, отчасти даже поповский, проповеднический[1658].

Всегда ли, во всех ли случаях этот — еще раз вспомним Солженицына — «с неба приставленный к беспутному Хрущеву ангел чеховского типа»[1659], был таким, мы не знаем. Во всяком случае, нет документальных подтверждений того, какие советы Л. давал Хрущеву в сюжетах и с Б. Пастернаком, и с В. Гроссманом, и с выставкой в Манеже 1962 года. Да и в истории с тунеядцем Бродским известна лишь рекомендация, какую Л. дал А. Твардовскому, — «не вникать в грязное дело»[1660].

Однако же —

всецело ему, вопреки многим невозможностям, предубеждениям, прямому сопротивлению мрачных сил, принадлежит честь и заслуга «пробития» «Ивана Денисовича», заключительных глав «Далей», а затем «Теркина на том свете» через посредство Н[икиты] С[ергеевича], который сам по себе вряд ли бы пошел, скорее всего, не пошел бы на такие «единоличные акции».

Правда, — продолжим чтение дневниковой записи Твардовского, — под конец Вл[адимир] Сем[енович] оробел, начисто не принял «В круге первом», и даже у него сорвались слова о том, что он жалеет о своей причастности к открытию Солженицына, но это было уже тогда, когда Н[икита] С[ергеевич] отказался от Солженицына (с появлением в его, Н. С., отсутствие паршивой статейки в «Правде») и когда Вл. Сем. знал и видел больше других, куда дело клонится. Помнится, на эти его слова я сказал, что он пожалеет о них под старость, но что моя признательность за все, что он сделал для журнала, меня лично и всей нашей литературы остается неизменной[1661].

Гордился ли под старость Л. тем добрым, что он сделал, сожалел ли, что не был достаточно последователен, — Бог весть. Во всяком случае, после «октябрьской», как тогда шутили, дворцовой революции 1964 года его отправили то ли старшим научным сотрудником в Институт Маркса — Энгельса, то ли, по другим свидетельствам, на еще более унизительную должность младшего редактора в Политиздат. Начиналась вроде бы другая жизнь, опять-таки полная планов.

Он, — рассказывает К. Чуковский, — пишет диссертацию: «Радио в период Отечественной войны». Но главное — воспоминания: о сталинской эпохе, о Хрущеве. Говорит, что в новом романе Солженицына есть много ошибок, касающихся сталинского бытового антуража. «Александр Исаевич просто не знал этого быта. Я берусь просмотреть роман и исправить».

Но, увы, эти воспоминания то ли так и не были написаны, то ли пока не найдены. И — в последний раз процитируем Солженицына — «на похороны бывшего всесильного советника не пришёл никто из ЦК, никто из партии, никто из литературы, — один Твардовский. Представляю себе его дюжую широкоспинную фигуру, понурившуюся над гробом маленького Лебедева»[1662].

Левин Григорий Михайлович (Герман Менделевич) (1917–1994)

Собственные строки Л. в читательской памяти к нашим дням, пожалуй что, стерлись. А вот имя в истории литературы осталось, и по заслугам, ибо, не дав ему большого поэтического дарования, Бог наградил Л. такой вдохновенной любовью к чужим стихам, что она, право же, сродни таланту.

Началось с занятий критикой, и уже в 1941 году двадцатичетырехлетнего выпускника Харьковского университета принимают в Союз писателей: за, — как сказано в решении приемной комиссии, — «опубликование в центральной прессе статей, имеющих принципиальное значение для украинской литературы»[1663]. Отклики на книжные новинки кормили Л. и в Уфе, куда его, «белобилетника», отправили в эвакуацию, и уже в Москве, где он за год прошел полный курс Литературного института (1943–1944), а затем закончил еще и заочную аспирантуру (1947–1950).

Так бы ему и дальше продолжать — либо редакторскую, либо преподавательскую карьеру. Однако в годы разгоравшейся борьбы с безродными космополитами человеку со столь образцовой еврейской фамилией найти пристойную работу было совсем не просто. Помог случай: при ЦДКЖ (Центральном доме культуры железнодорожников) решили, по моде тех лет, создать литературное объединение, а на малоденежное место руководителя этого объединения согласились взять Л.

Вот и возникла «Магистраль», став до конца дней его судьбой и на полвека без малого местом силы для бессчетного множества поэтов — как в будущем знаменитых, так и полузабытых ныне, а то и вовсе оставшихся безвестными для широкой публики.

«Он сделал меня», — пересказывает В. Леонович слова Б. Окуджавы[1664], и, надо думать, Л. гордился теми, кто вырос из «Магистрали» и — скоро ли, не скоро ли — «Магистраль» перерос. Однако заботился Л. не только о потенциальных звездах, но обо всех, кто, томимый любовью к литературе, пусть иногда даже и безответной, приносил свои пробы пера сначала в ЦДКЖ, потом, когда поэзия стала уже пугать железнодорожное начальство, в ВИНИТИ, и наконец в клуб завода «Калибр». Перед ними Л., этот «Дантон из Конотопа», как сострил М. Светлов[1665], произносил пламенные речи о творчестве. Их знакомил с классикой, в том числе тогда запрещенной. Их творения, взяв на себя роль опекуна, няньки, чуть ли не Савельича при Петруше Гриневе, нещадно правил и пробивал в печать, так что В. Войнович вспоминает, с каким удовольствием Л., открывая очередное занятие в «Магистрали», перечислял успехи своих питомцев:

У одного в многотиражной газете завода «Серп и молот» напечатаны четыре стихотворения, у другого — два в газете «Труд», третий в прошлую среду читал отрывки из своей поэмы по радио, а стихи сразу шести членов объединения отобраны для сборника «День поэзии»[1666].

Это важно. Как важно и то, что, — рассказывает Н. Бялосинская, — именно Л., случайно приглашенный в «Литературную газету» заменить заболевшего сотрудника, когда главный редактор Вс. Кочетов был в отпуске, заказал И. Эренбургу статью, открывшую читателям Б. Слуцкого[1667]. Сами студийцы, впрочем, стихи Б. Слуцкого к тому времени уже знали — и он, по приглашению Л., перед ними выступал, и Н. Заболоцкий, П. Антокольский, И. Сельвинский, С. Кирсанов, Н. Хикмет, А. Тарковский, Б. Чичибабин, Н. Коржавин, Б. Ахмадулина, Е. Евтушенко приходили к ним тоже, так как, — продолжает Н. Бялосинская, — «предпочитали „презентации“, как теперь говорят, — у нас, а не в клубе писателей»[1668].

Была ли «Магистраль» мастер-классом, школой гения для кандидатов в гении, где авторитет мэтра (как, допустим, Н. Гумилева в «Звучащей раковине») несокрушим? Да нет же, «всклокоченный, — как написал о нем А. Сергеев, — с эполетами перхоти, в почерневшей украинской рубашке, неистовый Гришка Левин»[1669] («Мне стыдно, что до сих пор я не знаю его отчества», — признался А. Вознесенский[1670]) воспринимался «магистральцами» едва ли не как ровня. С одной лишь разницей — это не они собрались на свой страх и риск, а он их объединил, он создал и несколько десятков лет не давал распасться той среде обитания, куда всяк мог прийти.

И куда всяк действительно приходил. Например, высокомерные и вроде бы даже потешавшиеся над левинскими учениками поэты «мансарды с окнами на Запад»; «здесь мы все и познакомились, — вспоминает Г. Андреева, — Стасик Красовицкий, Валя Хромов, Андрей Сергеев и Саша Орлов», прежде чем «перешли ко мне на Б. Бронную»[1671]. Или Ал. Гинзбург, пригласивший некоторых «магистральцев» в свой неподцензурный «Синтаксис». Или Вс. Некрасов, который уже тогда писал настолько странно, что его мало где привечали…

Годы между тем шли, и кто-то подсчитал, что свыше ста «магистральцев» стали профессиональными литераторами, выпустили уйму книжек. Многие так гораздо больше, чем их учитель, на счету у которого всего четыре сборника, выходивших с изрядными перерывами: «День в отпуску» (1963), «Мы вами будем» (1981), «На пределе искренности» (1987), «Евангельские мотивы» (1994). Их, наверное, не будь каждодневной возни с чужими стихами, могло бы стать больше.

Но у современников осталось четкое ощущение, что, — как сказал А. Вознесенский, — «в каждом поэте должно быть хоть немножко Гриши Левина»[1672].

А нам, кроме имени, остались его лучшие строки. Скажем, вот эти:

Хорошо, когда человек,

Уходя, оставляет песню.

Пусть негромкая, но своя.

Лит.: Рыцарь поэзии: Памяти Григория Левина. М., 2012; Магистраль: Антология. М.: Новый Хронограф, 2021.

Левин Константин Ильич (1924–1984)

В одном из боев на территории Румынии командир огневого взвода 45-мм противотанковых пушек, 20-летний младший лейтенант Л. потерял ногу и, год промаявшись в госпиталях, был с двумя орденами Отечественной войны принят в Литературный институт.

Писал немного, однако стихотворение «Нас хоронила артиллерия» (1946) разошлось по рукам, взволновав не только любителей поэзии, но и институтское партбюро. Так что на собраниях, — вспоминает Б. Сарнов, учившийся рядом с Л., — «Костю за это стихотворение топтали так долго и с таким садистским сладострастием, что в конце концов переломали-таки ему спинной хребет. Со стихами он „завязал“»[1673].

Ну, отделавшись спервоначалу выговором и лишением повышенной стипендии, со стихами Л., положим, тогда еще не «завязал». Причем себе не изменил, и стихотворение 1947 года, начинавшееся строками:

Мы непростительно стареем.

Мы приближаемся к золе.

Что вам сказать? Я был евреем

В такое время на земле, —

и прочитанное им на большом литературном вечере в начале 1949-го, пришлось удивительно кстати развернувшейся кампании по выжиганию евреев — и преподавателей, и студентов — из Литинститута. Неслыханное по тем временам мужественное достоинство, с каким на очередных проработках держался отказавшийся каяться Л., «еще пуще», — рассказывает В. Корнилов, — обозлило институтских «громил и карьеристов»[1674].

В его «творческой папке», — 8 марта 1949 года выступил с заявлением член партбюро Союза писателей Л. Ошанин, —

ущербные, чужие нам, вредные декадентские стихи, которые вызывают чувство недоумения и гадливости, — откуда у молодого советского человека эти настроения перестарка, это циничное бормотание! Мне не хочется их цитировать, да и нет нужды, — они известны в Лит. институте, и в основном правильно (хоть, пожалуй, и слишком мягко) уже оценены рецензентом В. Казиным — непонятно, как человек с такими настроениями попал в Лит. институт Союза Советских писателей, непонятно, зачем коллекционировалось его упадочное дрянцо. Эти стихи — наглядный аргумент о неблагополучии, эстетстве и космополитизме, свившем гнездо себе на творческой кафедре Лит. института[1675].

Эти возгласы были уже, что называется, в пустой след, так как еще 2 марта Л. был исключен и из комсомола, и из института. Примерно через год, и то благодаря личному вмешательству А. Суркова, ему все-таки удалось восстановиться на заочном отделении и получить «троечку» за диплом, который был составлен едва ли из десятка максимально проходных стихотворений.

А новые стихи идти действительно почти перестали. «По всем статьям пропал и спасовал, / Расклеился, рассохся и распался», — скажет Л., когда они вернутся. С институтских поношений «началась, — по словам В. Корнилова, — стойкая абулия — болезнь воли»[1676], и стихи в печать он никогда уже не предлагал. Жил одиноко в коммуналке на инвалидную офицерскую пенсию, подрабатывал ответами на рукописи начинающих авторов и графоманов в Литконсультации СП СССР.

Летом 1950 года К. Симонов послал было Л. в командировку по местам, где воевал его взвод. И Л. вроде бы загорелся, но запланированной поэмы не вышло. Б. Слуцкий уже в шестидесятые однажды уговорил дирекцию Театра на Таганке заключить с Л. договор на инсценировку об Отечественной войне. «Но Костя, — вспоминает В. Корнилов, — к работе даже не приступил. Деньги пришлось возвращать. И тогда огорченный Слуцкий сказал свою знаменитую фразу: — Еврейский народ настолько обрусел, что даже создал своего Обломова»[1677].

Держался этот, — по собственной горькой аттестации, — «обмылок, обсевок, огарок», впрочем, всегда отнюдь не пришибленно: ни на что не жаловался, слыл образцом элегантности, легко завоевывал женские сердца, в помощи друзьям был на удивление деятелен. «В нем, — процитируем К. Ваншенкина, — вообще было много офицерского — скорее даже в старом понимании: сдержанность, воспитанность, чувство собственного достоинства»[1678].

Вплоть до 1981 года он, — по словам Л. Сергеевой, — дописывал и переписывал ушедшее в фольклор стихотворение «Нас хоронила артиллерия». Что же до новых стихов, то они писались изредка, и Л. их не хранил. Лишь узнав свой смертельный диагноз, согласился по настоянию друзей начитать то, что помнил, на две магнитофонные пленки. И по этим записям Л. Сергеева, дружившая с Л. долгие годы, составила небольшую книгу «Признание» (1988; предисловие Вл. Соколова), которая так и осталась единственной.

Как напоминание о поэте, ни одной своей строки не увидевшем в печати. И написавшем о себе с беспощадной откровенностью:

И мальчик, который когда-то видел себя Заратустрой,

Метил в Наполеоны и себялюбцем был,

Должен сейчас убедиться — как это ни было б грустно, —

Что он оказался слабее истории и судьбы.

Соч.: Признание. М.: Сов. писатель, 1988; «Я был не лучше, не храбрее» // Знамя. 2015. № 5; Признание. М.: Воймега, 2022.

Лит.: Корнилов В. Один из нас, случайно выживший… // Лехаим. 2001. № 6; Сергеева Л. «Нас хоронила артиллерия»: Личность и стихи Константина Левина // Знамя. 2020. № 9.

Левин Федор Маркович (1901–1972)

Участник Гражданской войны и член РКП(б) с 1920 года, Л., если сравнивать его со сверстниками, в литературе дебютировал относительно поздно: сборник стихов «В буре дней» был выпущен Крымиздатом только в 1928 году да так и остался единственным. Однако перемена участи произошла, и, отучившись в 1930–1933 годах на литфаке Института красной профессуры, «годы 1933–1941» Л., — как сказано в его неопубликованной автобиографии, — «прожил в неустанной работе»: состоял главным редактором недолго просуществовавшего издательства «Советская литература» (1933), организовывал — на базе кооперативных Московского товарищества писателей и Издательства писателей в Ленинграде — единое издательство «Советский писатель» (1934), отвечал за литературу в Отделе пропаганды ЦК ВКП(б) (1935) и входил в редколлегию «Литературной газеты» (1936–1937), был заместителем главного редактора журнала «Литературный критик», главным редактором журнала «Литературное обозрение» (1938–1940).

Заботы множились, авторитет Л. как критика и рецензента рос, жизнь казалась да вроде поначалу и была «гибридной». Ведь радостно же было чувствовать себя одним из строителей нового литературного мира, выпускать в свет Б. Пастернака, А. Грина и М. Зощенко, восторженно откликаться на книги И. Бабеля и В. Гроссмана, хлопотать об издании однотомника А. Ахматовой, пусть так и не состоявшемся (1935), или печатать, пусть чаще всего под псевдонимами, статьи выброшенного отовсюду А. Платонова. Расхождения с советской властью, вероятно, тогда еще виделись ему, — воспользуемся позднейшим словом, — сугубо «стилистическими», в принципе преодолимыми. Но это с одной стороны… С другой же, страшно было, — вспоминает Л., — даже открывать газеты и ходить на партсобрания: «что еще услышу, кто еще из людей, мне известных, будет объявлен „врагом народа“».

Рядом с самим Л. чаша сия тоже маячила: из «Литгазеты» его вычистили по подозрению во вредительстве, журнал «Литкритик», позволявший себе вольничать, прикрыли специальным постановлением Оргбюро ЦК, а в феврале 1942-го, когда Л. служил писателем в газете Карельского фронта «В бой за Родину», его и вовсе арестовали. Как говорит Е. Эткинд,

по доносу сослуживцев по редакции — трех московских литераторов: поэта Коваленкова, прозаика Курочкина и критика Гольцева[1679]. В доносе сообщалось, что Левин вел пораженческие разговоры, выражал возмущение неготовностью страны к нападению немцев, критиковал верховное командование за паническое отступление и огромные потери в живой силе и технике, выражал неверие в победу[1680].

И — случай почти уникальный — военный следователь эти обвинения признал ложными. Так что Л., восемь месяцев протомившись в лагере, 29 октября 1942-го был освобожден, вернулся в строй и войну закончил кавалером ордена Красной Звезды в звании майора. К командным должностям в литературе его после Победы, однако, уже не допускали. Он продолжал заниматься критикой, писал внутренние рецензии, редактировал книги в «Совписе», горячо поддержав, в частности, роман Ю. Домбровского «Обезьяна приходит за своим черепом», и — это стало главным — вел семинар в Литературном институте.

Там-то в дни охоты на ведьм-космополитов его одним из первых и прищучили. А. Макаров, в более мирные времена старавшийся вести себя достойно, напечатал в «Литературной газете» зубодробительную статью «Тихой сапой» (19 февраля 1949), где сообщил, что его старый товарищ преступно охаял партийный роман А. Макаренко «Флаги на башнях», зато превознес стихи формалиста Б. Пастернака. И на шедших не по одному дню партийных собраниях в Литинституте[1681], в Союзе писателей, где особенно злобствовал Л. Ошанин, Федора Марковича, — как рассказывает Е. Эткинд, — «обвиняли в травле русских писателей, в том, что возвышал он якобы одних евреев, — таких, как враг народа и социалистического реализма Бабель»[1682].

Это еще не прямая антисоветчина, так что вины по тем меркам вроде и не самые смертельные. Но достаточные для того, чтобы исключить Л. и из Союза писателей, и 9 марта из партии. Убежденный марксист-ленинец, он эту беду переживал страшно, «с пылкостью провинциального трагика» тогда же сказав своему младшему другу Б. Рунину: «Но ведь из сердца они у меня партийный билет не отберут»[1683].

И годы пройдут, прежде чем Л. восстановят в партии, а сам он, восприняв решения XX съезда как победу исторической справедливости и свою личную реабилитацию, начнет постепенно оттаивать, изживать то, во что так свято верил.

До конца ли оттаял, до конца ли изжил? Из отдаления судить об этом трудно. И, вероятно, прав Е. Эткинд, утверждая, что «литературный процесс шел теперь мимо него. Левин все больше казался архаистом и чудаком»[1684]. Но должно помнить, что Л. все-таки удалось (вместе с М. Платоновой) пробить в печать первое посмертное издание прозы А. Платонова (1958). И должно знать, что многое при его жизни так и осталось под спудом: и первый вариант монографии об И. Бабеле, и статьи о В. Гроссмане, И. Юзовском, других современниках, и огромная, многократно ставившаяся в номер, но все-таки не опубликованная «Вопросами литературы» статья об А. Солженицыне и его критиках (1963–1964)[1685].

Очерк творчества И. Бабеля вышел в свет уже после смерти Л. (1972). Сборник воспоминаний «Из глубин памяти», нещадно искромсанный цензурой, — спустя еще 12 лет (1984). А большая часть, изначально писавшаяся «в стол», так пока и не опубликована.

А ведь, судя по редким, но заметным публикациям Т. Левченко, которая занята разбором левинского архива, там еще много интересного. Поэтому будем ждать — и автобиографическую книгу «История моего космополитизма» (1958), и дневниковые, поденные записи старого идеалиста-ленинца.

Соч.: И. Бабель: Очерк творчества. М.: Худож. лит., 1972; Из глубин памяти. М.: Сов. писатель, 1984; Записки в стол // Наше наследие. 2015. № 112.

Лит.: Эткинд Е. «Тихой сапой» // Эткинд Е. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб.: Академический проект, 2001.

Левитанский Юрий Давидович (1922–1996)

Л. называл себя «поздним». И это может показаться странным, если вспомнить, что 17-летним выпускником украиноязычной школы в шахтерском Сталино (ныне Донецке) он поступил в престижный Московский институт философии, литературы и истории, в 19 лет добровольцем ушел на фронт, начал печататься в армейских газетах, а первую книгу стихов «Солдатская дорога» выпустил, едва ему исполнилось 26 лет.

И это звучит удивительно верно, если принять во внимание, что в ИФЛИ он проучился всего два года и в круг «лобастых мальчиков невиданной революции» не попал, если учесть, что служить в войсковой печати ему пришлось до июля 1947 года, а главное, что период ученичества у него затянулся дольше, чем у сверстников-поэтов.

С. Гудзенко, друг со студенческой скамьи и в дни боев под Москвой напарник в одном с Л. пулеметном расчете, успел прославиться и закончить свои земные дни, М. Луконин получил Сталинскую премию, о первых сборниках А. Межирова и С. Наровчатова вовсю спорили критики, а Л., надолго осев в Иркутске, «писал стихи патриотические и даже более чем…»[1686], собирая их в книги «Встреча с Москвой» (Иркутск, 1949), «Самое дорогое» (Иркутск, 1951), «Наши дни» (М., 1952), «Утро нового года» (Новосибирск, 1952).

В этих книгах нет ничего дурного, однако нет и ничего почти, что возвышалось бы над провинциальным рельефом: лишь изредка блеснет удачная строка, лишь привлекут внимание точность деталей и нетривиальность ритмического рисунка, но это и всё. Так что Л. хвалили, вывели из-под сокрушительного удара в годы охоты на евреев-космополитов, но даже и из кандидатов в члены Союза писателей (1949) в полноправные члены перевели с изрядной задержкой, только в январе 1956 года, когда Л. уже полгода как проучился на Высших литературных курсах в Москве.

И то ли столичная творческая среда, в которой Л. освоился быстро, сыграла свою тонизирующую роль, то ли подошли сроки, но стихи в сборниках «Листья летят» (Иркутск, 1956), «Стороны света» (1959), «Земное небо» (1963) написаны уже «артистом в силе», а «Кинематограф» (1970), по единодушному признанию, стал одной из сильнейших книг в русской поэзии второй половины века. В его стихах много грусти: Л. вообще, — как говорит дружившая с ним О. Николаева, — «был человек печальный, он был Пьеро…» Но еще больше в них сострадания и утешения: «Следует жить, / Ибо сколько вьюге не кружить / Недолговечны ее кабала и опала…» Вполне понятно поэтому, что за эти мелодически богатые строки, подсвеченные иронией и редчайшей у нас самоиронией, с такой готовностью схватились и профессиональные композиторы, и самодеятельные барды, а сам Л. имел шанс стать публичной знаменитостью.

Однако же не стал. В молодости напоминавший своей внешностью Лермонтова, с годами он погрузнел и, — как сострил Д. Самойлов, упомянувший «Л. Итанского» в поэме «Последние каникулы», — «был заеден бытом». «Юра, — вспоминает Е. Камбурова, — по-прежнему мало походил на поэта, отрешенного от земной суеты, — помню его с постоянными авоськами, в заботах о своих близких. Сначала родители, служение которым было для него свято. Потом дети…»[1687] И даже его влюбчивость, приводившая к тягостным разрывам с прежними семьями и к новым бракам, становилась не столько темой светских пересудов, сколько поводом к сочувствию и дружескому подтруниванию.

Однажды, — продолжим цитировать Е. Камбурову, — его новая возлюбленная улетела на практику на Дальний Восток, и он, совершенно растерянный, как большой ребенок, переходил от одних друзей к другим, беспомощно повторяя: «Что мне делать, я без нее не могу». За него было неспокойно, друзья его опекали…[1688]

О наделенности Л. «каким-то вечным детством» вспоминают едва ли не все, кто его знал. Но и то надо знать, что никогда не состоявший ни в партии, ни в диссидентах, не «подвизавшийся», — как он говорит, — «на трибунах и митингах», Л. «по своему духу, по роду своей литературной деятельности всегда был инакомыслящим»[1689]: начиная с 1966 года, неизменно подписывал и письма в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, и обращение к IV съезду писателей с протестом против цензуры, и требования освободить А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, других правозащитников.

Пострадал, конечно. Вроде не очень сильно: летом 1968 года ему решением писательского секретариата всего лишь «поставили на вид», однако, — рассказывает Ю. Нельская-Сидур, — книжку в «Советском писателе» все-таки «зарубили»[1690], так что «Кинематограф», с которым были связаны такие ожидания, вышел с запозданием на два года.

Но и это говорит лишь о гражданском поведении поэта, а не о его стихах, напрочь лишенных идеологического заряда. «Моя позиция такова — не дело поэзии заниматься политикой»[1691], — говорил Л., поэтому единственный опыт — развернутый стихотворный отклик на подавление «пражской весны» — так и остался в черновиках и фрагментах. А в печать, в книги «Воспоминанье о красном снеге» (1975), «День такой-то» (1976), «Два времени» (1980), «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» (1981), «Годы» (1987), «Белые стихи» (1991) шла только поэзия частной жизни, объединявшая автора с его читателями.

Объединявшая и в надеждах, и в демонстративно доброжелательном, хотя опять-таки ироническом восприятии стихов других поэтов — книга дружеских пародий «Сюжет с вариантами» (1978) в этом отношении особенно выразительна. Но объединявшая и в скепсисе, в унынии и в разочарованиях, так что верный друг Д. Самойлов, назвавший Л. «поэтом личного отчаяния», отнюдь не ошибся.

В годы перестройки Л., казалось бы, — как он пошутил однажды, — «воспрял»: увлекся общественными заботами, ходил на писательские собрания[1692], подписал знаменитое «Письмо 42-х» (Известия, 5 октября 1993 года) с требованием «раздавить гадину», то есть окончательно демонтировать советскую систему, чуть ли не подумывал вместе с другими поэтами о создании партии людей с чистой совестью, на церемонии вручения Государственной премии в Кремле призвал президента Б. Ельцина немедленно прекратить войну в Чечне (1995).

Увы, но развитие событий в стране эти надежды погасило быстро, да и стихи рождаться почти перестали: за последние десять лет жизни, — свидетельствует И. Машковская, вдова поэта, — им было написано никак не больше десяти стихотворений, хотя и сохранился огромный архив черновиков и набросков.

Историкам литературы и они, конечно, интересны, но гораздо важнее, что читателей по-прежнему волнует та поэзия частной жизни, которая открывается в регулярно, слава Богу, переиздающихся стихах из книг «Кинематограф» и «День такой-то», «Письма Катерине…» и «Меж двух небес».

Соч.: Каждый выбирает для себя. М.: Время, 2005; Сюжет с вариантами. М.: Время, 2012; Стихотворения. СПб.: Вита Нова, 2021 (Новая библиотека поэта); Левитанский Ю. — Гудзенко С. «Судьба нас разлучила…»: Письма и телеграммы 1945–1953 годов // Знамя. 2022. № 1.

Лит.: Иронический человек: Штрихи к портрету Юрия Левитанского. М.: Время, 2012; Гольдфарб С. Иркутское время Юрия Левитанского. Иркутск: НИЦ ИНФРА-М, 2013; Гомберг Л. Юрий Левитанский: Небо памяти. Творческая биография поэта. М.: АСТ, 2022.

Левицкий (Левинштейн) Лев Абелевич (1929–2005)

Уроженец Каунаса, Л. в начальные годы жизни говорил только на идиш и литовском. Но, отправленный спасаться от немецкой оккупации, в 1941 году он оказался в детском доме в Чистопольском районе Татарстана, где был усыновлен Т. К. Трифоновой (1904–1962), известным в свое время литературным критиком и — это тоже нелишне упомянуть — дочерью царского адмирала и родной сестрой ленинградской писательницы В. К. Кетлинской. Что привело его к чувству двойной национальной идентичности, сохранившемуся до самой смерти.

Я, — 8 мая 1997 года записывает в дневник Л., — был бы сукиным сыном, если внутренне, да и внешне отрекся бы от родителей, давших мне жизнь и подключивших меня к преемственной цепи поколений евреев, уцелевших после нескончаемой череды гонений. Но я был бы последним скотом, если бы забыл о маме, усыновившей меня, делившей со мной скудные свои материальные ресурсы, ограничивая тем самым условия физического существования родных своих детей, но сверх того отдававшей мне душу. Двойственность? Я ее таковой не ощущаю. <…>

Жизнь могла бы сложиться иначе. Меня вполне могла бы усыновить еврейская женщина, и тогда, может быть, я был бы несколько другим. Не хуже и не лучше. Другим[1693].

Случилось то, что случилось, поэтому с подросткового возраста и уже навсегда естественной для Л. средой обитания стала литературная, причем та, где 5-й пункт в анкете, может быть, и принимался во внимание, но уж точно не служил разграничительным критерием. Он с отличием окончил филфак Ленинградского университета (1952), аспирантуру Литературного института в Москве (1957), начал печататься, прежде всего в «Новом мире», стал литературным секретарем К. Паустовского и наиболее, по-видимому, авторитетным знатоком его творчества, что подтверждается и монографией, дважды изданной (1963, 1977), и составленным Л. сборником «Воспоминания о Константине Паустовском» (1983). Вступив в Союз писателей в 1965 году, от членства в партии Л., разумеется, уклонился и, конечно же, как вся его среда или — воспользуемся нынешним словом — как вся его тусовка, фрондировал, подписал «Письмо 62-х» в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля (1966), «Письмо 89-ти» IV съезду писателей с требованием обсудить письмо А. Солженицына (1967), письмо в поддержку А. Гинзбурга и Ю. Галанскова (1968)…

И хотя заметной творческой карьеры Л., будем справедливы, все же не сделал и в первые перья Оттепели не вышел, его в Москве и в Питере знали все. И он знал всех, на протяжении более чем сорока лет занося в дневник все новости литературной жизни и все разговоры со своими знаменитыми и не очень знаменитыми современниками.

Зачем, спрашивается? Давая первому тому своих дневников название «Утешение цирюльника», Л. напомнил сказку про царя Мидаса, у которого росли ослиные уши, и про цирюльника, который мучился желанием хоть кому-то сообщить об этом факте, но боялся царского гнева, поэтому вырыл ямку в земле и шепнул туда: «У Мидаса ослиные уши!».

Такой «ямкой в земле» и стал этот дневниковый Opus magnum Л., открыв нам — вместе с мемуарами И. Эренбурга и В. Каверина, поденными записями К. Чуковского и Л. Чуковской, А. Твардовского и его ближайших сотрудников, Д. Самойлова и Ю. Нагибина, А. Гладкова и Л. Шапориной — впечатляющую картину жизни российского общества в советском XX веке.

Готовил к печати эти разрозненные листки Л. уже в Соединенных Штатах Америки, куда он вслед за семьей переехал в 1997 году. И даже после того как второй том — «Термос времени» — ушел в типографию, свои записи продолжал, в чем сегодня могут удостовериться читатели превосходного интернет-ресурса «Прожито».

Соч.: Константин Паустовский: Очерк творчества. М.: Сов. писатель, 1977; Утешение цирюльника: Дневник. 1963–1977. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2005; Термос времени: Дневник. 1978–1997. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2006.

Леонов Леонид Максимович (1899–1994)

Первая книга о творчестве Л. вышла к 27-летию писателя (1926), а общее количество посвященных ему диссертаций, монографий, конференций, научных сборников и статей с тех пор не поддается учету. И понятно, что в начале 1930-х молодого классика неизменно приглашали к Горькому, когда в дружеском застолье со Сталиным, с другими вождями обсуждалось будущее устройство Союза советских писателей.

В теоретические разговоры о социалистическом реализме Л. во время этих обедов обычно не вступал, говорил, — как вспоминает В. Кирпотин, — «на свою излюбленную тему — о материальной помощи писателям», настойчиво доказывая «необходимость большой, всесторонней поддержки писателей со стороны государства», причем «себя Леонов сравнивал с корпусным генералом и считал, что имеет право на высокий гонорар, на получение от государства дачи, квартиры»[1694]. Недаром в 1953-м, уже при Хрущеве, его поставят руководителем Литфонда, а слухи о том, как быстро этот писатель-философ освоился в роли не столько начальника, сколько вельможи, в писательской среде поползут гораздо раньше. Самый знаменитый из них, поддержанный даже стихотворным фельетоном Е. Евтушенко «Мед» — о том, как «Леонов в войну, во время эвакуации писателей из Москвы, на какой-то станции будто бы скупил всю бочку меда, не оставив ни грамма семьям других писателей»[1695], — сейчас, правда, оспаривают. Однако о других классиках таких сплетен все-таки не распускали, и очевидный для всех эгоизм Л. может быть одним из объяснений того, почему современные ему писатели первого ряда держались от него отстраненно.

Зато начальство не то чтобы любило, но ценило Л. всегда. В штормовые 1930-е державный гнев и его не миновал, конечно, и Г. Ягода, заподозрив в антисемитизме, на него по пьяному делу рыкал[1696], и Л. Берия подбирал компромат, и пьесу «Метель», «являющуюся злостной клеветой на советскую действительность», запрещали особым постановлением Политбюро от 16 сентября 1940 года.

Но орденом Трудового Красного Знамени в 1939 году все-таки не обнесли, и Сталинскую премию 1-й степени за пьесу «Нашествие» в 1943-м вручили, и в 1946-м впервые избрали депутатом Верховного Совета СССР. А в 1953–1955 годах вышло собрание сочинений в 6 томах, так что статус великого писателя, казалось бы, определился навсегда. И каково же, вероятно, было изумление Л., когда роман «Русский лес» (Знамя. 1953. № 10–12)[1697] встретили не только рукоплесканиями. К. Чуковский в дневниковой записи от 7–8 ноября 1953 года нашел роман «тусклым, витиеватым и безжизненным»[1698], на трехдневном обсуждении в Доме литераторов (10, 14, 17 мая 1954 года) С. Злобин разнес «Русский лес» в клочья и довершил дело М. Щеглов, в обширной статье поставивший в вину автору нравственную фальшь и бездушное «храмовничество» его философских построений (Новый мир. 1954. № 5).

Л., — как рассказывает его биограф З. Прилепин, — впал в затяжную депрессию, из которой его вывело лишь присуждение «Русскому лесу» Ленинской премии (1957). И тут — даже несмотря на то, что Хрущев 25 апреля 1963 года на заседании Президиума ЦК назвал роман «нуднейшей вещью» («Когда я читал, я весь покрыл себя синяками, и то мог только первую книгу прочесть, вторую взял — ну никак не идет, никакие возбудительные средства не действуют»)[1699] — тут милости и почести хлынули Ниагарой: звание Героя Социалистического Труда (1967), шесть орденов Ленина, другие первостепенные награды да к ним еще Государственная премия СССР (1977)…

И больше никаких, разумеется, критических замечаний в публичном пространстве. И Президиум ЦК 18 октября 1962 года отменяет постановление о пьесе «Метель» как необоснованное. И число монографий, посвященных Л., множится. И фильмы по его книгам, не слишком, правда, удачные, снимаются. И киносценарий «Бегство мистера Мак-Кинли», что абсолютно беспрецедентно, дольше месяца печатается в «Правде» (1 января — 5 февраля 1961 года). И многотомные собрания сочинений идут одно за другим (1960–1962, 1969–1972, 1981–1984).

Л. хотелось, конечно, Нобелевской премии, и он даже говорил партийному функционеру А. Беляеву: «Да мне дайте шесть лет, и я такое напишу, что все премии мира присудят, и не надо будет их покупать, как Шолохову купили»[1700]. Однако же не срослось: трижды выдвигали, и трижды не доходило до финала. И с членством в Академии наук, уже полученным его литературными соперниками М. Шолоховым (1939) и К. Фединым (1958), все удалось только с третьего раза — в 1972 году, когда ЦК КПСС выделил «дополнительную ставку академика с целевым назначением — для Леонова»[1701].

В 1960–1980-е годы жизнь Л. шла ровно. Он выступал с юбилейными докладами о Горьком и Толстом, изредка печатал заметные статьи о природопользовании и реформе русской орфографии, подписал вместе с С. Коненковым и П. Кориным письмо «Берегите святыню нашу!» (Молодая гвардия. 1965. № 5), с которого, собственно, началась активизация так называемой Русской партии в нашем обществе, вместе с В. Астафьевым и В. Распутиным протестовал против переброски северных рек, а крамольникам (от Б. Пастернака до А. Солженицына и диссидентов) не сочувствовал, но и позорного участия в борьбе с ними не принимал.

Одна лишь беда: «за сорок лет после „Русского леса“, — напоминает З. Прилепин, — он опубликует лишь одну новую вещь — небольшую повесть „Бегство мистера Мак-Кинли“ и с 1938 года переправляемую — повесть „Evgenia Ivanovna“»[1702]. Здесь, как и в случае М. Шолохова, есть о чем поразмышлять специалистам по психологии творчества, даже зная, как медленно вызревал у Л. замысел романа-наваждения «Пирамида» и как медленно шла работа над все новыми и новыми его вариантами.

Еще в 1960-е одна глава появилась в «Науке и жизни», членом редколлегии которой тогда состоял Л., второй фрагмент увидел свет в «Москве» (1979. № 4), третью публикацию осуществила «Правда» в 1987 году, пока наконец 24 марта 1994 года заветный роман был подписан в печать, менее чем за полгода до кончины 95-летнего автора.

И — как многие произведения, титанические по замыслу и масштабам, — «Пирамида» оказалась не прочтенной или прочтенной только литературоведами, и то не всеми.

Соч.: Собр. соч.: В 10 т. М.: Худож. лит., 1981–1984; Пирамида: В 2 т. М.: Голос, 1994; Соч.: В 3 т. М.: Синергия, 2008; Ранние рассказы. М.: ОГИ, 2009; Русский лес. СПб.: Азбука-Аттикус, 2017; Пирамида. М.: Андрей Ельков, 2018.

Лит.: Леонид Леонов в воспоминаниях, дневниках, интервью. М.: Голос, 1999; Век Леонова: Проблемы творчества. Воспоминания. М.: ИМЛИ РАН, 2001; Вахитова Т. Художественная картина мира в прозе Леонида Леонова. СПб.: Наука, 2007; Прилепин З. Леонид Леонов: «Игра его была огромна». М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей).

Лернер Яков Михайлович (1918–1995)

Ничтожество, конечно, — как вспоминают о Л. все, кто имел несчастье с ним соприкоснуться. Однако и ничтожество может сыграть свою роль в истории, причем немалую.

Начальные десятилетия жизни Л. тонут во мраке. По одной версии, он фронтовик-разведчик, усыпанный орденами и медалями за боевые заслуги. По другой и более правдивой — наглый обманщик, воевавший в должности начальника клуба при эвакогоспитале, и все награды у него фальшивы, как фальшива вывешенная на стене его комнаты фотография маршала Жукова с трогательной надписью: «Дорогому Яше…». В публичном же пространстве его имя впервые возникает осенью 1956 года, когда группа студентов Ленинградского технологического института (Ю. Михельсон, А. Найман, Е. Рейн, Д. Бобышев и др.) выпустила стенгазету «Культура» с материалами, не прошедшими предварительную цензуру. И заведовавший тогда институтским клубом Л. откликнулся на нее статьей в институтской же многотиражке «Технолог»:

Надо прямо сказать, что редактор газеты «Культура» т. Хануков и члены редколлегии в своих статьях занимаются «смакованием» ошибок, имевших место в связи с разоблачением ЦК КПСС культа личности. Таковы статьи о М. Кольцове, фельетон о литературе.

В газете имеется попытка навязать свое мнение нашей молодежи по ряду вопросов, связанных с зарубежным кино, живописью, музыкой (статьи Наймана о кинофильме «Чайки умирают в гавани», статья Е. Рейна о Поле Сезанне и т. д.)… Редакция допускает коренные извращения. В отдельных статьях прямо клевещет на нашу действительность, с легкостью обобщая ряд фактов, и преподносит их с чувством смакования, явно неправильно ориентируя студентов на события сегодняшнего дня[1703].

Позднее Л., ставший завхозом в институте Гипрошахт и возглавивший там оперотряд Добровольной народной дружины № 12, нашел себя в вылавливании спекулянтов, фарцовщиков, пьяниц, вообще нарушителей общественного порядка. Рассказывают, что он, пользуясь правами дружинника, задерживал лиц, попавших под подозрение, обыскивал их, отбирал документы и записные книжки, с тем чтобы, занеся фамилии этих людей в свою картотеку, их шантажировать и рассылать компрометирующие письма по месту их работы. Понятно, что услугами Л. пользовались и милиция, и прокуратура, и следователи КГБ.

Первым идеологически значимым делом его оперотряда стало изобличение группы верующих евреев, которые собирались на квартире, чтобы изучать иврит и молиться. В итоге усилиями бдительного дружинника глава этой группы верующих евреев Белоцерковский был выслан из Ленинграда. Есть все основания предполагать, что и атаку на тунеядца И. Бродского, жившего, кстати, в соседнем с Л. доме, ему «заказали» именно компетентные органы. Во всяком случае, как при разборе надзорного дела в 1965 году подтвердил начальник Управления КГБ по городу Ленинграду и области В. Т. Шумилов, «фельетон в „Вечернем Ленинграде“ написан по нашим материалам, по нашей инициативе. Наш сотрудник давал материалы Лернеру»[1704].

Поэтому Бродский и Л., — процитируем Л. К. Чуковскую, — «такой же фанатик сыска, как Бродский — фанатик поэзии»[1705], были сведены вместе не волею случая, а по заданию ленинградских чекистов. В результате статья «Окололитературный трутень», подписанная А. Иониным, Я. Лернером и М. Медведевым[1706], вышла в «Вечерке» 29 ноября 1963 года. И если об А. Ионине и М. Медведеве сказать больше нечего, то у тщеславного завхоза начинается растянувшаяся на три месяца минута славы: он участвует в заседании секретариата правления Ленинградской писательской организации, встречается с районным прокурором и другими большими начальниками, дает показания на суде и вообще чувствует там себя хозяином положения. Вспоминают, что в зале суда он расположился за отдельным столиком, пугая всех огромным катушечным магнитофоном «Днепр», который якобы записывает все разговоры, все неодобрительные перешептывания в публике — мол, дошепчетесь, как бы и вам не оказаться на скамье подсудимых.

Поэта отправили в Норенскую, а Л., если, разумеется, верить Ю. Бегунову — известному специалисту по всемирному жидомасонскому заговору[1707], спустя полтора года засветился еще раз — письмом в прокуратуру, где сказано:

Штаб 12-й ДНД рассмотрел вопрос, связанный с осуждением тунеядца и морально запутавшегося гражданина И. Бродского, считает, что в целях воспитательной работы необходимо поставить вопрос о досрочном возвращении из мест отбытия наказания Бродского, согласно решения суда. Считаем также необходимым проверить материал, связанный с распространением лживой стенограммы суда, которая в целях обеления Бродского и подмен истинной подоплеки наказания (хотя Бродский в этом никакого участия не принимал) свидетельствует о том, что он осужден якобы не как тунеядец, а как поэт. <…> Необходимо дать возможность И. Бродскому начать работать в одном из наших литературных журналов, так как у нас имеется уверенность, что несмотря на поведение и аполитичность Бродского, его можно приобщить к труду и если верно, что он любит писать стихи (конечно, не ущербные и политически вредные, какие мы в прошлом читали), то найдется и работа в журнале.

Исходя из всего вышесказанного, просим Вас войти в ходатайство перед судом о досрочном возвращении в г. Ленинград осужденного по Вашему представлению гр-на Бродского[1708].

Л. вместе со своей дружиной и в дальнейшем был грозой «антиобщественных элементов» Ленинграда. Утверждают, что в общей сложности он добился высылки из города около двадцати человек, более десяти человек получили тюремные сроки. Наверное, их число стало бы больше, но… В 1973 году сам Л. был арестован и приговорен то ли к шести, то ли к восьми годам заключения за мошенничество и вымогательство крупных сумм денег у фарцовщиков. Повторно он уже по 17 инкриминируемым ему эпизодам привлекался к уголовной ответственности.

Тем не менее свою жизнь Л. закончил мирно — в роли председателя Совета ветеранов Купчинского района, став в 1991 году центральным героем документального кинофильма С. Балакирева и Н. Якимчука «Дело Иосифа Бродского».

Лесючевский Николай Васильевич (1907–1978)

Выпускник Ленинградского историко-лингвистического института (1931), Л. начал литературную карьеру со скромной должности председателя Василеостровского отделения РАПП. Что позволило ему стать членом Союза советских писателей уже в год его создания, то есть в 1934-м, а карьеру успешно продолжить — сначала в журнале «Стройка», а затем и в «Звезде», где он дослужился до поста заместителя ответственного редактора.

И пользовался, надо полагать, полным доверием компетентных органов. Во всяком случае, именно Л. дают на экспертизу произведения Б. Корнилова и Н. Заболоцкого. И он в развернутых отзывах пишет — либо то, что от него ждут, либо то, что и в самом деле думает.

Например, так:

В творчестве Б. Корнилова имеется ряд антисоветских, контрреволюционных стихотворений, клевещущих на советскую действительность, выражающих активное сочувствие оголтелым врагам народа, стихотворений, пытающихся вызвать протест против существующего в СССР строя.

Или вот так:

Заболоцкий юродствует, кривляется, пытаясь этим прикрыть свою истинную позицию. Но позиция эта ясна — это позиция человека, враждебного советскому быту, советским людям, ненавидящего их, т. е. ненавидящего советский строй и активно борющегося против него средствами поэзии. <…> Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ мог, написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль. <…> Таким образом, «творчество» Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма[1709].

Вряд ли корректно называть эти отзывы доносами, а самого Л. доносчиком. Во-первых, Л. писал их не по собственной инициативе, а по поручению НКВД. Во-вторых, писал он о литераторах, к тому времени уже находившихся в заточении, тогда как, будем точны в словоупотреблении, доносы служат поводом для арестов, а такого рода экспертные заключения ложатся в основу уже приговоров.

И тех, о ком высказался Л., действительно приговорили: Корнилова — к расстрелу, Заболоцкого — к каторге. По сведениям Ю. Оксмана, Л. отправил в лагеря еще и Е. Тагер, а «сверх того, по его донесениям было репрессировано еще не менее 10 литераторов»[1710].

Что же касается самого эксперта, то он, отслужив в 1941–1945 годах фронтовым журналистом, после войны переехал в Москву, где с 1951 года и до самой смерти был сначала главным редактором, затем председателем правления (с 1958) и, наконец, директором (с 1964) издательства «Советский писатель».

И вел он себя, особенно в 1950-е годы, очень активно. И в период борьбы с космополитами, причем, — как отмечает А. Берзер, работавшая тогда под его началом, — «…Лесючевский сам антисемитом не был, но имел душу злобного садиста, тешил ее в эти годы террора и чинил в издательстве расправу за расправой, выкидывая верстки и книги»[1711]. И в растаптывании А. Твардовского как редактора и поэта летом 1954 года — так, осуждая его заявление о том, что поэма «Теркин на том свете» — дорогое для него детище, Л. (процитируем информационную записку Отдела науки и культуры ЦК КПСС) «советует Твардовскому отнестись к этому детищу так, как у Гоголя Тарас Бульба отнесся к своему изменнику-сыну, т. е. убил его»[1712]. И в дни нобелевского скандала 1958 года, когда именно Л. было доверено зачитать резолюцию общего собрания московских писателей «с просьбой о лишении предателя Б. Пастернака советского гражданства»[1713].

Скверную репутацию Л. все это, естественно, делало еще более одиозной, его выжившие в ГУЛАГе жертвы и их родственники обращались после XX съезда во все инстанции в безуспешной надежде покарать Л., и его персональное дело даже было в декабре 1962 года рассмотрено на писательском партийном собрании. Где, — как вспоминает Л. Копелев[1714], — член парткома Ю. Корольков требовал привлечь «доносчика к строгой партийной и гражданской ответственности», а Л.

отвечал ему бледный, судорожно-нервически-напряженный. Он говорил, что это были не доносы, а «критические экспертизы», которые у него потребовали уже после ареста обоих поэтов.

«Вы посмотрите газеты тех лет, многие критики, в том числе и сидящие здесь, писали об этих и других литераторах куда хуже, куда резче, еще до того, как те были арестованы»[1715].

Как бы там ни было, Л. сохранил и свой пост, и свое влияние, хотя особенно людоедских публичных высказываний с тех пор стремился избегать. «Жил он, — рассказывает С. Каледин, — один в Резервном переулке в огромной неуклюжей квартире. Жил скромно, казны не скопил[1716], дензнаки его не занимали, он владел большим — главным издательством страны»[1717]. И хотя, конечно, в «Советском писателе» на приоритетных позициях были мастера так называемой секретарской литературы (в диапазоне от К. Федина и С. Сартакова до Е. Исаева и Р. Рождественского), «в тематических планах издательства, — продолжим цитировать С. Каледина, — всегда присутствовал — как еврейская процентная норма в гимназиях — ограниченный контингент сомнительных авторов: Аксенов, Тендряков, Трифонов…»[1718].

Так что таким Л. и запомнился — не только «тупым и чуждым литературе человеком, больше того — не верящим ни в сов. власть, ни в партию»[1719], но и виртуозом, овладевшим искусством колебаться в зависимости от колебаний и этой власти, и этой партии.

Липкин Семен Израилевич (1911–2003)

Сын одесского закройщика (в молодости — меньшевика, участника революционного движения, побывавшего в тюрьме, ссылке и эмиграции), Л., — как рассказал он в одном из интервью, — «с раннего детства ходил в „Библиотеку приказчиков-христиан“ и „Библиотеку приказчиков-иудеев“, которые были недалеко друг от друга»[1720]. Так обе ветви культуры — русская и еврейская — с тех пор сплелись, и уроки хедера были пополнены знаниями, полученными в 5-й Одесской гимназии, куда «неправославному мальчику» в 1919 году, «при Деникине», поступить было трудно, но все-таки удалось.

Стихи в гимназии, при большевиках переформатированной в советскую трудовую школу, уже писались, и когда Л. по совету Э. Багрицкого в 1929 году перебрался в Москву, одно его стихотворение было уже напечатано в журнале «Октябрь». Не бог весть что, конечно, но род визитной карточки для того, чтобы сблизиться с кругом начинавших тогда А. Штейнберга, М. Петровых, А. Тарковского, свести знакомство с О. Мандельштамом. «Меня, — вспоминает Л., — он ругал, редко похваливал»[1721], но помог напечататься в «Новом мире» (1930. № 3), и еще дважды стихи прошли у «попутчиков» в альманахе «Земля и фабрика».

Все бы, словом, ладно. Однако в 1931 году власть всерьез взялась за литературу, требования к идейно-политической выдержанности журнальных публикаций ужесточились, и стихи Л., как равным образом и его товарищей, публиковать перестали. Пришлось задуматься о получении надежной профессии, и Л. до 1937 года учится в Московском инженерно-экономическом институте. Без большого, надо думать, увлечения, так как многоопытный Г. Шенгели, став редактором литературы народов СССР в Гослитиздате, привлек, как назвал ее Л., — «квадригу» молодых поэтов к переводческому промыслу.

Именно промыслу, поскольку переводили они, и Л. тоже, все, что давали — от чистой лирики до стихотворных клятв в верности товарищу Сталину, и переводили исключительно по подстрочникам — со всех, какие только существуют, языков: от латышского классика Я. Райниса до лезгинского ашуга С. Стальского, которого Горький на I съезде писателей назвал «Гомером XX века».

«Зарабатывали немного», — говорит Л., но его приняли кандидатом, а чуть позже членом Союза писателей, поэму С. Стальского «Дагестан» напечатали в «Правде», и, едва появилась возможность выбирать, Л. сосредоточился на переводах древних восточных эпосов, а после войны, которую он начал на Балтике, а потом до 1944 года служил в редакциях 110-й Калмыцкой кавалерийской дивизии и Волжской военной флотилии, вернулся к этой работе, ставшей и профессией, и призванием.

За полвека сложилась целая библиотека — «Джангар» с калмыцкого, «Манас» с киргизского, «Нарты» с абхазского и кабардинского, «Идегей» с татарского, «Гэсэр» с бурятского, «Гильгамеш» с аккадского, касыды и рубаи Рудаки, поэмы «Вис и Рамин» Гургани, «Лейла и Меджнун» Низами, фрагменты «Шахнаме» Фирдоуси, «Юсуф и Зулейха» Джами с персидского, «Семь планет» Навои, «Гуль и Навруз» Лутфи с чагатайского (староузбекского), «Кобланды-Батыр» с казахского, лирика Кабира с хинди и Лал-Дэда с кашмири, «Бхагавад-гита» с санскрита, а за ними вслед и вдогонку переводы текстов Айбека, Мирмухсина, М. Турсун-заде, Г. Тукая, Д. Кугультинова, А. Шогенцукова и бесчисленного множества других «разноязычных», — как выражался Л.[1722], — поэтов XX века.

Что же до оригинальных стихов, то их по-прежнему не печатали. Поэма «Техник-интендант» (1961–1963), высоко оцененная А. Ахматовой, легла в стол[1723]. Интервал между самой первой книжкой, вернее сказать брошюркой «Родина» (М.; Л., 1941) и сборником написанных за долгие годы стихотворений «Очевидец» (М., 1967) составил 26 лет. В периодику иногда что-то проскакивало, например подборка в «Новом мире» за 1956 год. Но кому надо бдели и редкую очередную публикацию Л. приветствовали разносным фельетоном «Альбомные стихи» (Известия, 3 июня 1959).

И уж форменный скандал вызвало появившееся на страницах журнала «Москва» (1968. № 12) стихотворение «Союз», где, как установили надсмотрщики, Л., совместив упоминание о малоизвестном южнокитайском племени И с размышлениями о соединительной роли грамматического союза И, на самом-то деле имел в виду судьбу и предназначение евреев: «Без союза народ онемеет / И, пожалуй, сойдет с колеи. / Человечество быть не сумеет / Без народа по имени „И“».

И. Кобзев тотчас откликнулся наскоро зарифмованным доносом: «Хоть Вы избрали, Липкин, / Эзоповский язык, / Читатель без ошибки / В Ваш замысел проник. // Итак, выходит что же? / Вы из другой семьи? / Вам родины дороже / Народ на букву „И“? // <…> Не подрывайте корни / Союза ССР, / Где поит вас и кормит / Народ на букву „Р“». Заведующая отделом поэзии Е. Ласкина «за допущенные грубые идейные ошибки и политическую неразборчивость» была из редакции уволена[1724], и понятно, что на долгие годы отлетели переиздание «Очевидца» в Элисте (1973) и изувеченные бдительными редакторами новые книги Л. «Вечный день» (М., 1975) и «Тетрадь бытия» (Душанбе, 1977).

После появления в неподцензурном «Метрополе» (декабрь 1978-го) и, в особенности, после того как Л. вместе с И. Лиснянской, которая с 1967 года разделяла его участь, добровольно вышел из Союза писателей (январь 1980-го)[1725], о публикациях на родине не могло быть уже и речи. Так что следующие поэтические книги — «Воля», составленная И. Бродским (1981), «Кочевой огонь» (1984) — выходят в заокеанском «Ардисе», за границей же впервые появляются повесть «Декада» о судьбах двух народов — среднеазиатского и кавказского, подвергнувшегося депортации, мемуарные очерки об О. Мандельштаме и В. Гроссмане, с которым Л. тесно дружил несколько десятилетий. Передав на Запад сохраненную в тайне от всех рукопись «Жизни и судьбы» своего друга, тишайший, как раньше казалось, Л., никогда впрямую не участвовавший в диссидентском движении, воспринимается уже как один из примеров героического противостояния советскому режиму, хотя… Получая в 1995 году премию за гражданское мужество писателя, он счел нужным заметить:

Было бы более правильно, если бы награда была мне присуждена за нормальное поведение русского литератора. <…> Я не наступал. Я тихо сопротивлялся: полвека писал в стол. Мне было легче, чем другим, потому что с самого начала сознательной жизни я не был очарован режимом. Не будучи очарованным, я не разочаровывался[1726].

Безоговорочное признание явилось к Л. с перестройкой. К еще оттепельным «Знакам Почета» (1954, 1957, 1960), к званиям заслуженного работника культуры Узбекской ССР (1968), народного поэта Калмыкии (1968), полученным за переводческую деятельность, к ордену Отечественной войны 2-й степени, напомнившему о его боевых заслугах (1985), прибавились новые, и в том числе за стихи — Пушкинская премия фонда А. Тёпфера (1996), премия президента РФ в области литературы и искусства (2003). Главное же, конечно, в том, что наконец-то пошли книги — за тоненькой, зато высокотиражной огоньковской брошюрой «Лира» (1989) вполне солидные издания стихов и прозы: «Декада: Повесть» (1990), «Лунный свет» (1991), «Письмена» (1991), «Квадрига: Повесть и воспоминания» (1997), «Семь десятилетий» (2000), «Вместе» (конволют стихов Л. и его жены И. Лиснянской, 2000), «Воля» (2003).

В последнее десятилетие этот поток переизданий и публикаций из архива приостановился. Будем надеяться, что только на время.

Соч.: Посох: Стихотворения. М.: АСТ, 2008; Очевидец: Стихи. М.: Время, 2008; «Угль, пылающий огнем…»: Воспоминания о Мандельштаме. Стихи, статьи, переписка. Материалы о Семене Липкине. М.: РГГУ, 2008.

Лит.: Солженицын А. Четыре современных поэта. Из «Литературной коллекции» // Новый мир. 1998. № 4; Рассадин Ст. Отчетливость // Рассадин Ст. Голос из арьергарда: Портреты. Полемика. Предпочтения. Постмодернизм. М.: Время, 2007. С. 110–144; Немзер А. Один из немногих счастливцев // Липкин С. Очевидец: Избранные стихотворения. М.: Время, 2008. С. 697–720.

Лифшиц Михаил Александрович (1905–1983)

Л. родился в Мелитополе Таврической губернии буквально за несколько недель до прокатившегося там еврейского погрома, а подростком, — как он вспоминает, — «пережил гражданскую войну на Юге, еженедельную смену властей, немецкую оккупацию, махновщину, голод, сыпной тиф, от которого чуть не умер»[1727]. Мечтал вместе с красными курсантами уйти на штурм Перекопа, но зачитался — уже не Дюма, как раньше, а сочинениями Плеханова, отысканными в местной библиотеке, и, в особенности, ленинским «Материализмом и эмпириокритицизмом», брошенным большевиками при очередном бегстве из города.

Эти книги его судьбу и определили. Правда, не сразу: в 1922 году Л. едет учиться живописи в московский ВХУТЕМАС, где стремительно проходит путь от наивного реализма к бесшабашному авангарду и так же стремительно в нем разочаровывается. Зато философскую литературу штудирует с прежним пылом, так что еще 20-летним студентом он начинает вести философские семинары, а в 1925–1930 годах, не получив, кстати, диплома о высшем образовании, преподает во ВХУТЕМАСе, переименованном во ВХУТЕИН, основы диалектического материализма.

Марксизм-ленинизм, тогда еще не окостеневший, раз и уже навсегда открылся ему как пространство страстной рефлексии, поле ожесточенных споров, и, почувствовав «себя способным убеждать людей»[1728], Л. участвует в публичных диспутах, выступает с докладами, лекциями, в том числе перед пролетариями на заводах и фабриках. Став с июня 1929 года старшим научным сотрудником Института Маркса-Энгельса (имя Ленина прибавится к этому названию только в 1931-м), он посвящает себя исследованию сакральных текстов, прежде всего тех, которые так либо иначе касались эстетики, сферы художественной культуры.

В этой специализации сказались, надо думать, и личные наклонности Л., и то, что тридцатые — не двадцатые. Единственно верное учение к этому времени уже догматизировалось, и

более свободным, — как несколько десятилетий спустя написал он Э. Ильенкову, — после 1932 г. казалось минное поле искусства и литературы, чем мы и занимались с дерзостью, по тем временам неслыханной, вызывая удивление обычных литературных дельцов и других прохиндеев. Они не без основания подозревали в этом ересь по отношению к тому, что считалось у них ортодоксией[1729].

И поначалу все шло прекрасно. Л. преподает в Институте красной профессуры (1932–1935) и много еще где, собирает из своих статей книгу «Вопросы искусства и философии» (1935), редактирует академическую серию «Классики эстетической мысли» и популярную «Жизнь замечательных людей», а главное выпускает объемистые антологии «Маркс и Энгельс об искусстве» (первый, малоудачный вариант вышел в 1933-м, канонический в 1937-м), «Ленин о культуре и искусстве» (1938). И — вот ведь было времечко — «это стало настоящим событием, — вспоминает Л. Лунгина. — Люди бегали по букинистическим магазинам в надежде напасть на случайный экземпляр»[1730].

И, вы не поверите, споры все еще продолжались, доходя, — говорит Л., — «иногда до готовности послать другого на смерть»[1731], но ведь продолжались же!

В общем, — свидетельствует уже Г. Померанц, — с 1934-го по 1937-й, пока палачи раздавливали пальцы и сажали задом на ножку табуретки, шла свободная дискуссия, показывая всему передовому миру, что за собственные мнения у нас не сажают. Лифшица и его учеников действительно не велено было сажать, и так как других сажали, то в руках Лифшица оказались сразу три синекуры: заместитель директора Третьяковской галереи, редактор журнала «Литературный критик» и редактор «Литературной газеты»[1732].

Однако к концу 1930-х годов и этой вольнице положили предел, хотя сам Л. вроде бы не пострадал: наконец-то стал в 1938-м членом ВКП(б), заведовал с 1 декабря 1940-го по 1 июня 1941-го кафедрой теории и истории искусства в ИФЛИ, куда на его лекции, — по свидетельству А. Аникста, — «приезжали со всего города, из других институтов и учреждений студенты, преподаватели и просто те, кто любил культуру, литературу, искусство»[1733]. А дальше война, с которой он вернулся капитаном и обнаружил себя совершенно никому не нужным. Попытался в 1944-м, затем в 1948 году защитить диссертацию, но в ВАКе ее потеряли. Попробовал читать лекции в Школе-студии МХАТ и МГИМО, готовить в Институте философии аспирантов к сдаче кандидатского минимума, но попал, в том числе с подачи А. Фадеева, — в разряд «презренных космополитов». И печататься было негде, так что «по возвращении с военной службы, — писал Л., — я чувствовал себя вполне забытым, где-то на дне, а надо мной была океанская толща довольно мутной воды»[1734].

И вынырнуть из-под этой толщи Л. помог А. Твардовский, помнивший своего учителя еще по ИФЛИ и рискнувший в «Новом мире» (1954. № 2) опубликовать памфлет «Дневник Мариэтты Шагинян», где было лихо высмеяно все пустозвонство казенной советской литературы. Стоило это ему, как и Твардовскому, недешево: вспоминая о поношениях в печати и с высоких трибун, «пришлось мне, — вспоминает Л., — почти два года нести положенный крест вплоть до почти совершившегося исключения из партии (в 1956 г. извинились и отменили)»[1735].

Однако место в публичном пространстве он себе вернул, и дружба с новомирцами продолжилась. В журнале он, правда, практически не печатался и нашумел лишь фельетоном «В мире эстетики» (1964. № 2), где на этот раз было разоблачено скудоумие казенных советских философов, но авторитет Л. в глазах Твардовского был незыблем. И именно ему, среди совсем немногих, была на внутреннюю рецензию отдана рукопись А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Рукопись эту он, не колеблясь, поддержал («Было бы преступлением оставить эту повесть ненапечатанной»), поддержал, хотя уже с колебаниями, и рукопись романа «В круге первом»[1736]. Оставшись, впрочем, в памяти Солженицына как «ископаемый марксист-догматик» и «ортодокс»[1737]. И, вероятно, небезосновательно: вольнодумец Л. ни в коем случае не был антисоветчиком. Так, Л. Лунгина вспоминает, как еще в 1956 году она навестила Л.,

и в процессе разговора выяснилось, что он одобряет вторжение танков в Венгрию и стоит на позиции Гегеля, что все действительное разумно. Раз это случилось, значит, это должно было случиться. Значит, это надо стране, партии, и мы обязаны это поддержать, чтобы не расшатывать страну[1738].

Но это кулуарные разговоры. Так что для читателей, ценивших интеллектуальный потенциал Л., истинно шоком стали его статья «Почему я не модернист?» (Литературная газета, 8 октября 1966 года)[1739] и последовавшая за ней книга «Кризис безобразия» (1968; в соавторстве с женой Л. Рейнгардт), где недвусмысленно сказано, что «нет искусства вне реализма»[1740] и модернизм — всего лишь идейно чуждое нам помрачение умов. Л. в газете, конечно, возразили: А. Дымшиц (20 декабря 1966 года), Л. Гинзбург, Д. Лихачев, Д. Максимов, Л. Рахманов в совместном письме (15 февраля 1967 года) и Г. Померанц (там же). Л. Копелев в распространившемся по столице письме назвал Л. не только «поборником самых реакционных сил, действующих в современной международной культурной жизни», но и «протопопом Аввакумом современного эстетического старообрядчества». И даже ортодокс из ортодоксов В. Кирпотин отметил в дневнике, что вот, мол, «статья, которую мог бы написать образованный хунвейбин. Матисс и Пикассо названы предшественниками Гитлера. Остается только найти, что Мао Цзэдун где-нибудь в юности увлекался модернистами, — и все будет в ажуре»[1741].

Л., естественно, не раз и не два пытался объясниться, сказать, что «нужно предоставить тем, кому нравится кубизм, абстрактное искусство, поп-арт и все что угодно, их гражданское право наслаждаться своими радостями» и «почему бы не открыть для обозрения всех Малевичей и Кандинских, которые хранятся у нас в запасниках»[1742]. Тем не менее, — сошлемся на мнение А. Кондратовича, — «статья была и не ко времени и не к месту: немногих модернистов в нашем искусстве затюкал еще Хрущев»[1743].

Так что репутация Л. рухнула в одночасье. Дела его шли в общем-то неплохо: перебрался из чулана в достойную квартиру, защитил наконец докторскую диссертацию (1973), в 1967-м стал членом-корреспондентом Академии художеств, а в 1975-м уже и действительным ее членом. Однако положительной рецензией на книгу «Кризис безобразия» откликнулся только автор «Тли» И. Шевцов (Октябрь. 1963. № 3). Да и книгу эту, — вспоминают современники, — покупали только затем, чтобы разглядывать в ней черно-белые репродукции злокозненных модернистов.

С тех пор прошло более полувека. И модернизм с постмодернизмом сейчас отнюдь не в опале. И новое поколение интеллектуалов все активнее обращается к марксистской литературе. И вынутых из архива книг Л. в последние десятилетия вышло уже почти два десятка. И в модной галерее «Гараж» была развернута выставка «Если бы наша консервная банка заговорила… Михаил Лифшиц и советские шестидесятые» (7 марта — 13 мая 2018 года).

Так что, кто знает, возможно время Л. еще и наступит.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Изобразительное искусство, 1984–1988; Диалог с Эвальдом Ильенковым. М.: Прогресс — Традиция, 2003; Либерализм и демократия: Философские памфлеты. М.: Искусство — XXI век, 2007; Почему я не модернист? М.: Искусство — XXI век, 2009; Надоело: В защиту обыкновенного марксизма. М.: Искусство — XXI век, 2012; Проблема Достоевского. (Разговор с чертом). М.: Академический проект, 2013; Лекции по теории искусства. ИФЛИ, 1940: Стенограммы. М.: Владимир Даль, 2015; Очерки русской культуры: Из неизданного. М.: Наследие, ТОО «Фабула», 2015.

Лит.: Михаил Александрович Лифшиц. М., 2010.

Лобанов Михаил Петрович (1925–2016)

В либеральной печати о критике и публицисте Л. обычно вспоминают лишь то, что среди его семинаристов в Литературном институте был Виктор Пелевин. И это досадно, так как такого питомца Л., кажется, совсем почти не запомнил, да и на становление его, судя по всему, никак не повлиял.

Вот уж точно антиподы — и по судьбам, и по убеждениям. Которые, надо полагать, у Л. сложились, чтобы никогда уже не меняться, еще в начале пути, когда, отслужив на Брянском фронте и закончив филфак МГУ (1949), он занялся журналистикой: сначала в ростовской газете «Молот», затем в журнале «Славяне» (1953–1955), «Пионерской правде» (1956–1958) и, наконец, в еженедельнике «Литература и жизнь» (с 1958).

Уже и Ростов-на-Дону был выбран, собственно, потому, что Л., — как он сам рассказывал, — «потянуло туда, где жил и творил Шолохов», и — еще одна цитата — «помню, когда поезд мчался по донской земле, я из окна вагона смотрел на расстилающиеся степи и все думал: неужели этот великий писатель живет в наше время?»[1744]

Сблизиться с Шолоховым тогда, как в общем-то и после, Л. не удалось, поэтому первую книгу он написал о «Русском лесе» Л. Леонова (1958), а в дальнейшем центральными фигурами своих размышлений выбирал А. Н. Островского (1979) и С. Т. Аксакова (1987) — писателей, которых он понимал как идеологов национальной самобытности и певцов некоего «серединного народа», будто бы не приемлющего «умственные спекуляции, „поиски обновления“ героев из интеллигенции типа толстовского Пьера Безухова»[1745].

Так с классикой. Но так же и с текущей, что называется, литературой.

Сборник статей «Время врывается в книги» (1963) еще ничем особо не выделился, кроме раздраженно директивного тона, органически свойственного Л., а вот проходная вроде бы статья «О „веселых эскападах“ на критической арене»[1746], где он в пух и в прах разнес ежемесячные колонки В. Турбина в «Молодой гвардии», неожиданно оказалась судьбоносной: ему, против ожидания, «позвонили из „Молодой гвардии“ и по поручению главного редактора Анатолия Никонова попросили что-нибудь написать для журнала»[1747].

Выждав год, Л., написал, и в ответ на его громокипящий фельетон «Нахватанность пророчеств не сулит…» (1965. № 9) о поэме Е. Евтушенко «Братская ГЭС», — как вспоминает Л., — «в редакцию журнала хлынули письма в защиту Евтушенко, с яростными нападками и руганью в мой адрес»[1748], а сам суровый зоил проснулся знаменитым.

И не столько даже по причине вызывающей злобности тона[1749], сколько потому, что строй мысли шестидесятников был впервые оспорен не с позиций ортодоксального марксизма советской выделки, а с точки зрения, которую назовут «почвеннической» или «неославянофильской».

Как рассказывает В. Ганичев, его и других руководителей «Молодой гвардии», еще недавно напоминавшей, — по словам В. Турбина, — «пестрый весенний букет», как раз тогда, после низвержения Хрущева, вызвал к себе первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов с вопросом: «Можем мы сделать так, чтобы молодежь снова гордилась своими отцами? Ведь при Никите мы их заплевали»[1750]. И, в ответ напечатав манифест «Берегите святыню нашу» (1965. № 5), подписанный С. Коненковым, П. Кориным и Л. Леоновым, журнал тут же заявил о своем особом, третьем пути, так что идеологи потребовались срочно. Вот Л. и стал среди них главным, с апреля 1966 года войдя в обновленный состав редколлегии и одной программной статьей за другою — «Чтобы победило живое» (1965. № 12), «Внутренний и внешний человек» (1966. № 5), «Творческое и мертвое» (1967. № 4), «Просвещенное мещанство» (1968. № 4) — доказывая, что «нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного благополучия», и что «не только высшие, образованные сословия, так называемая интеллигенция, но и народ в целом подвержен разлагающему влиянию…»[1751]

Чьему?

Слово «образованщина» тогда еще не было изобретено, про «малый народ» и «пятую колонну» речи пока не было, так что в соответствии с лексиконом тех лет Л. рассуждал о «просвещенном мещанстве», давая понять, что врагом (своим и народа) он считает интеллигенцию, пораженную «американизмом духа», и что фамилии у этих «разлагателей народного духа»[1752], «у этой ядовитой, поистине инородной публики»[1753] по большей части еврейские.

Цензура в 1960-е, разумеется, не дремала, о многом приходилось говорить обиняками, но читать между строк тогда все были обучены, и, почувствовав запашок ксенофобии, с Л., как и со следовавшими в его кильватере В. Чалмаевым, А. Ланщиковым, С. Котенко, В. Петелиным, вступили в бой — А. Дементьев в статье «О традициях и народности» (Новый мир. 1969. № 4), А. Яковлев в статье «Против антиисторизма» (Литературная газета, 15 ноября 1972 года), написанными, увы, на кондовом марксистском волапюке[1754].

Что же касается власти, то она ревнителей православия, самодержавия и народности, против ожидания, не защитила, даже, наоборот, развернула гонения против «русопятов», и у них, — вспоминает Л., — то ли возникло, то ли окрепло ощущение, что не только в «жидовствующем» Союзе писателей, но и «наверху действовала пятая колонна с просионистской, проамериканской идеологической обслугой»[1755], которая «готовилась к захвату власти изнутри, в недрах ЦК (усилиями всяческих сионистских „помощников“, „экспертов“, „консультантов“), с помощью амбивалентной марксистско-ленинской идеологии разлагая государственные устои»[1756].

Первым сокрушительным поражением в войне за русскую идею стал, — в этой логике, — приход к власти «сиониста»[1757] Ю. Андропова, который тут же дал распоряжение секретарю ЦК М. Зимянину[1758] и его «клевретам» разгромить лобановскую статью «Освобождение» (Волга. 1982. № 10). Ну а дальше… Дальше, как закономерное продолжение андроповщины, «пятнистый» Горбачев, дальше Ельцин, а «то, что цель ельцинского режима — геноцид народа, должно быть сегодня совершенно очевидно уже для всех»[1759].

Да и о более поздних временах в Эрефии, — как люди этого склада обычно называют современную Россию, — сказать Л. ничего хорошего не мог: «сионисты-экстремисты ныне — и в Кремле, и везде. Еврейский вопрос ныне поставлен во главу угла нашего существования» (из интервью газете «Завтра». 2002. № 7)[1760].

И понятно, что, пока хватало сил, Л. не только руководил мастер-классом прозы в Литературном институте, став старейшим его профессором (1963–2014), но и вел в печати бои за свои убеждения, а у этих убеждений «определяющим словом здесь будет русскость»[1761]. Подкрепленная в поздние уже годы пристальным интересом к деятельности Сталина и составленная им книга «Сталин. В воспоминаниях современников и документах эпохи» недаром замыкается словами о. Дмитрия Дудко:

Наши патриархи, особенно Сергий и Алексий, называли Сталина богоданным вождем… Да, Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира… Поэтому я, как православный христианин и русский патриот, низко кланяюсь Сталину[1762].

Студенты — хотя и не все, наверное, — Л. любили. И соратники по идеологической войне ценили его очень высоко: «Мощная фигура в русской культурной жизни» (В. Личутин), «Быть Михаилом Лобановым — это звание повыше, чем быть Героем России» (В. Бондаренко), «Для русской молодежи он стал одним из любимых авторов, его статьи и книги мы читали в первую очередь» (О. Платонов).

Охотно допускаю, что и сейчас читают. Но только те, для кого, как для самого Л.,

национальная идея — это не академическая болтовня о «соборности», «общечеловеческой отзывчивости» (довольно с нас этих «общечеловеческих ценностей»), национальная идея — это борьба не на жизнь, а на смерть с нашими врагами, уничтожающими нас как нацию. Вот тогда-то и вздрогнут наши недруги, когда не только услышат, но и уверятся, что это не шутки, а настоящая война.

Тогда как остальным Л. если и памятен, то лишь как первый наставник Виктора Пелевина.

Соч.: Страницы памятного. М.: Современник, 1988; А. Н. Островский. М.: Молодая гвардия, 1989 (Жизнь замечательных людей); Великий государственник: Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. М., 1995, 2002, 2008, 2013; В сражении и любви. Трифонов Печенгский монастырь, 2003; Оболганная империя. М.: Алгоритм, 2003, 2008; С. Т. Аксаков. М.: Молодая гвардия, 2005 (Жизнь замечательных людей); Твердыня духа. М.: Институт русской цивилизации, 2010.

Лит.: В шесть часов вечера каждый вторник: Семинар Михаила Лобанова в Литературном институте. М.: Лит. ин-т им. А. М. Горького, 2013.

Лотман Юрий Михайлович (1922–1993)

Гении всегда редкость. Среди филологов их всего два-три, ну четыре на столетие, и Л. безусловно в этом ряду.

Путь в науку пришлось, правда, отложить на шесть лет. В октябре 1940-го Л. со второго курса Ленинградского университета призвали в армию, а вскоре и война, которую он прошел связистом в артиллерийских полках, был контужен, награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны, медалями «За отвагу» и многими другими, так что восстановился на втором курсе только в 1946-м.

И… Уже 18 декабря 1948 года профессор Н. Мордовченко пишет о нем профессору Ю. Оксману:

Ю. Лотман — участник моего семинара, необыкновенно талантливый и одаренный юноша, каких я еще никогда не встречал. Он занимается масонами, Карамзиным, Радищевым, но сейчас — больше всего масонами. Прошлогодний доклад о карамзинском «Вестнике Европы» меня совершенно потряс[1763].

А когда Л. среди масонских бумаг нашел, перевел, расшифровал, откомментировал и опубликовал в «Вестнике Ленинградского университета» (1949. № 7) устав преддекабристского общества «Краткие наставления русским рыцарям», то и профессор В. Базанов сказал: «Этот мальчик уже обеспечил себе почетное место в науке»[1764]. Да и сам Л. вспоминал, что кандидатская диссертация «А. Н. Радищев в борьбе с общественно-политическими воззрениями и дворянской эстетикой Н. М. Карамзина» была им «фактически написана еще в студенческие годы», а «к моменту защиты кандидатской у меня уже практически была готова докторская»[1765].

С защитами тоже, впрочем, пришлось повременить: в аспирантуру ему, еврею, хотя и орденоносцу, хотя и члену партии с 1943 года, ходу не было, так что, помыкавшись, трудоустроиться удалось лишь старшим преподавателем Учительского института в Тарту. А дальше получение искомой кандидатской степени (1952), переход на штатную работу в Тартуский университет (1954), докторская защита (1961), заведование кафедрой русской литературы (1960–1977), которая при Л. стала одним из главных, если не главным центром отечественной филологии.

Это было время, когда в противостоянии с нормативным советским литературоведением истинное литературоведение, наследующее формальной школе, — по словам Л., —

принципиально отказалось от глобальных идей и головокружительных обобщений. «Приличными» считались те исследования, заглавия которых начинались сакраментальной формулой: «К вопросу о…» или «Несколько вводных замечаний к проблеме…» <…> Литературоведение вступило в период увлечения конкретными, строго обоснованными, но слишком частными разысканиями[1766].

Среди 800 работ Л. таких конкретных, хотя «слишком частных разысканий» десятки, если не сотни. Однако масштаб его личности был таков, и жадное внимание к открытиям в смежных отраслям знания не только в стране, но и за ее пределами, таково, что уже к началу 1960-х годов он — в параллель с кругом московских лингвистов (Вяч. Вс. Иванов, В. Топоров, А. Зализняк и др.) вышел к формулированию основ того, что назовут структурализмом или тартуско-московской семиотической школой.

Для понимания этой методологии и сфер ее практического применения лучше обратиться к аналитическим трудам, составившим за полвека целую библиотеку на русском и на всех мировых языках. Нам же достаточно сказать, что уже «Лекции по структуральной поэтике», вышедшие в Тарту (1964)[1767], были прочтены молодыми, и только ли молодыми, гуманитариями в стране как своего рода Новый Завет филологического вероучения. «Тем, кто этого не пережил, — говорит В. Баевский, — трудно это представить, подобно тому как нам всем сегодня трудно представить себе, как потрясло в свое время мыслящих людей „Философическое письмо“ Чаадаева или письмо Белинского Гоголю из Зальцбрунна от 15 июля 1848 г.»[1768].

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что не только заскорузлое академическое начальство, но и А. Лосев, М. Бахтин, Л. Тимофеев, В. Турбин встретили структуралистские новации настороженно, а то и раздраженно; В. Шкловский в одном из разговоров будто бы даже заметил: «Лотмана я не люблю. <…> Он любит иностранные слова и не очень точно представляет, что такое литература»[1769]. Процесс освобождения мысли, однако же, пошел. В августе того же 1964 года на спортивной базе Тартуского университета в Кяэрику прошла первая Летняя школа по вторичным моделирующим системам[1770], одновременно с регулярными «Трудами по русской и славянской филологии» стали выходить «Труды по знаковым системам» — словом, — как подчеркнул Л., — семиотика стала «скачком в научном мышлении, а не „игрой в бисер“ и „забавами взрослых шалунов“»[1771].

И вошла в интеллектуальную моду. Ее поддержал Р. Якобсон, отпраздновавший свое 70-летие вместе с участниками второй Летней школы (1966). Летом 1963 года Л. навестил А. Солженицын. В Тарту стало престижно учиться и вообще сюда зачастили паломники — от Н. Горбаневской[1772] до О. Седаковой.

«Как будто не у нас!» — думали мы, читая страницу за страницей, свободные от принудительных имен и магических формул, — вспоминала она позднее. — И правда: это было не совсем «у нас». Это была страна латиницы, «Европа». Печататься у Лотмана — это как у Герцена…[1773]

Так возникло, — по словам А. Пятигорского, — «тартуское сообщество» или, — как назвал его В. Топоров, — «семиотическое движение». И кабинетный, казалось бы, ученый, Л. к удивлению тех, кто его знал, оказался великолепным организатором: не оставляя работы над собственными текстами, собирал на своей кафедре и на своих Школах, как сейчас бы сказали, «команду мечты», воспитал несколько поколений молодых гуманитариев, вел десятки исследовательских и книгоиздательских проектов, неоднократно звал опального Ю. Оксмана на работу в Тарту, устраивал складчину, чтобы совместными усилиями обеспечить проживание здесь М. Бахтина[1774], и не его вина, что планы не осуществились.

Главное же — Л. в союзе с единомышленниками распространил структурно-семиотический метод на изучение всей культуры, а не только отдельных ее аспектов, что означало переход от филологии к культурной антропологии, где литература трактовалась как одна из частей культуры — важная, но не единственная и не изолированная от остальных. В его статьях, книгах, публичных лекциях, адресуемых теперь уже отнюдь не только специалистам, обнаружился мощный просветительский потенциал, так что благодаря подготовленным Л. пушкинской биографии (1981) и комментариям к «Евгению Онегину» (1980, 1983), благодаря «Сотворению Карамзина» (1987), а в особенности благодаря циклу телевизионных передач «Беседы о русской культуре» имя тартуского мыслителя стало известно всей стране.

В конце жизни к Л. пришло и официальное международное признание — лавры члена-корреспондента Британской академии (1977), члена Норвежской (1997), Шведской (1989), Эстонской (1990) Академий наук — но, правда, все-таки не Российской.

И тут уместно вспомнить короткое автобиографическое эссе 1989 года, где сказано: «Я никогда не был — ни психологически, ни реально — человеком необычной судьбы. Моя жизнь — средняя жизнь. Говорю об этом без кавычек и с глубоким убеждением»[1775]. Что же касается судьбы своего наследия, то об этом сказано в письме сестре Л. Лотман от 23 июля 1984 года:

Наше короткое бессмертие состоит в том, чтобы нас читали и через 25 лет (дольше в филологии — удел лишь единичных гениев) и помнили внуки. Думаю, что из моих работ приблизительно 1/3 этот срок проживет (а если мне удастся доделать то, что сейчас задумано, — работу по теории развития культуры, то право на четверть века будет упрочено)[1776].

Четверть века после кончины Л. уже прошла, а поток его книг и книг, ему посвященных, не убывает. Наверное, это и есть удел единичного гения.

Соч.: <Соч.: В 9 т.> СПб.: Искусство — СПб., 1997–2012; Собр. соч. Т. 1. Русская литература и культура Просвещения. М.: ОГИ, 1998; Письма: 1940–1993. М.: Языки славянской культуры, 2006; Непредсказуемые механизмы культуры. Таллин: TLU Press, 2010; Автопортреты Ю. М. Лотмана. Tallinn: Tallinna Ullikooli Kirjastus, 2016; О структурализме: Работы 1965–1970 годов. Таллинн: Изд-во ТЛУ, 2018.

Лит.: Лотмановский сборник. <Вып.> 1–4. М.: ИЦ-Гарант (вып. 1), ОГИ (вып. 2–4), 1994, 1997, 2004, 2014; Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М.: Гнозис, 1994; Егоров Б. Жизнь и творчество Ю. М. Лотмана. М.: Новое лит. обозрение, 1999; Сонкина Ф. Юрий Лотман в моей жизни: Воспоминания. Дневники. Письма. М.: Новое лит. обозрение, 2016; Киселева Л. Ю. М. Лотман и Тарту // Киселева Л. Эстонско-русское культурное пространство. М.: Викмо-М., 2018. С. 257–299; Плюханова М. Об эволюции Ю. М. Лотмана (К 100-летию со дня рождения) // Русская литература. 2022. № 1. С. 5–13; Acta Slavica Estonica. XIV. Труды по русской и славянской филологии. XI. К 100-летию Ю. М. Лотмана. Тарту: University of Tartu Press, 2022.

Луговской Владимир Александрович (1901–1957)

Л. был рожден побеждать. Он и выглядел в лучшие свои годы победителем. Его ученик С. Наровчатов вспоминает:

Гвардейский рост, в строю всегда стоял правофланговым. Грудь — крутым колесом, прямо для регалий и аксельбантов. Профиль как на древнеримской медали — эдакий Траян или Тит. Взгляд как у орла с какой-нибудь верхотуры. А брови, брови… Всем бровям брови.

Удивительно ли, — продолжает Наровчатов, — что «женщины всех рас, наций и племен, всех возрастов и характеров возносили доброхотные жертвы на алтарь этого ходячего божества»[1777]; и среди десятков (сотен? тысяч?) этих влюбленных женщин не кто-нибудь, а Е. С. Булгакова, Маргарита великого романа? И удивительно ли, что после дебюта в «Новом мире» (1925. № 10) Л. тотчас же становится одной из первостепенных надежд ЛЦК (Литературного центра конструктивистов), а через год-другой и всей советской поэзии? Первую книгу «Сполохи» в конце 1926-го он тиражом 700 экземпляров выпускает еще за собственный счет, но в том же году рождается его самое знаменитое стихотворение «Песня о ветре» и… Он дружит с модными тогда у поэтов чекистами, модный пересмешник А. Архангельский посвящает ему пародию, а не менее модные Кукрыниксы карикатуры, Л. ценят Маяковский и Пастернак, второй сборник стихов «Мускул» (1929) принимается его старшими и младшими товарищами с восторгом.

«Ты вообще, чудак, — писал ему Н. Тихонов, — не понимаешь одного: что ты удачнейший в мире человек. Удача идет впереди и сзади тебя. Удача идет к тебе, как военная форма, простая и все же изумительная»[1778].

Когда же с начала 1930-х — и по призыву партии, и по личному порыву — Л. начинает ездить по стране (Урал, Закавказье и, в особенности, Средняя Азия), то возвращается из странствий к «большевикам пустыни и весны»[1779] не только с ворохами стихов, но и со шлейфом романтических легенд, без зазоров освоив амплуа поэта-авантюриста, «советского Киплинга».

Вполне, впрочем, законопослушного. Во всяком случае, из попавшего у начальства под подозрение ЛЦК он (вместе с Э. Багрицким) вовремя переходит в проверенный РАПП, становится в 1931 году членом редколлегии военно-литературного журнала «ЛОКАФ», позднее переименованного в «Знамя», а когда расформировывают и проштрафившийся РАПП, выступает на I съезде советских писателей (1934) с речью, которая, — по словам И. Сельвинского, — являла собою «странную смесь искренности и казенщины»[1780]. И во всяком случае, когда в стране начинает разворачиваться Большой Террор, Л. не только ставит свою фамилию под расстрельными письмами, но помещает сначала в «Правде» (25 января 1937 года), потом в журнале «Молодая гвардия» (1937. № 2) стихи, где есть и такие строки: «Душно стало? Дрогнули коленки? / Ничего не видно впереди? / К стенке подлецов, к последней стенке! / Пусть слова замрут у них в груди!..»

Конечно, кого-то эти рифмованные призывы оттолкнули сразу. «Что бы после ни писал Луговской, ничто не смоет подлости этого стихотворения, невиданного в традициях русской поэзии»[1781], — так прокомментировал его А. Гладков в дневниковой записи от 20 апреля того же года. Но, увы, такого рода стихи печатали тогда многие — еще и из страха самим угодить в мясорубку[1782].

Вот и советского Киплинга эта участь не совсем миновала. Сначала, 25 апреля 1937 года, президиум правления ССП в специальном постановлении квалифицирует его стихи 9–11–14-летней давности, неосторожно включенные в «Однотомник» (1935), как непростительную «политическую ошибку» — и Л. мечется в надежде, что влиятельные друзья за него заступятся, а когда никто не заступился, немедленно печатает в «Знамени» (№ 6) покаянную статью «О моих ошибках». Казалось бы, пронесло? Так нет же, добрый вроде бы знакомец В. Катаев фельетоном «Выдохи и вдохи» бьет его в предпраздничном номере «Правды» (5 ноября) за стихи совсем новые, к тому же барабанно-правоверные, доказывая, что они «халтура или еще хуже», «неувядаемой образчик пошлости и политической безответственности».

Больше крупных неприятностей у Л. не было. Но, можно предположить, ему и этого ужаса хватило, чтобы в первый раз надломиться.

Уверенность в себе возвращается к Л. лишь через год с лишним, когда 31 января 1939 года в списке 172 писателей, отмеченных правительственными наградами, он находит и свое имя, и пусть орден невелик — всего лишь «Знак Почета»[1783], как и у его совсем молодых учеников М. Алигер, К. Симонова, Е. Долматовского, но это означает прощение. Вдвойне усиленное тем, что в сентябре перед началом похода на Западную Украину нарком Ворошилов присваивает ему воинское звание интенданта 1-го ранга, то есть, — как хвастается поэт, — полковника.

Л. вновь пишет стихи, и среди них прославленную «Курсантскую венгерку» (1940), с прежним блеском ведет семинар в Литературном институте, жадно расспрашивает С. Наровчатова и М. Луконина, вернувшихся с незнаменитой финской войны.

Ведь будет еще настоящая, большая война! Вот только для Л. она продлится меньше недели: поезд, в котором он 27 июня отправится к линии фронта, 1 июля попадет под чудовищную бомбежку, и этого смертного ужаса бравый сорокалетний полковник уже не перенесет и никогда не избудет. Дальнейшее известно: комиссование по полной, унылое прозябание в ташкентской, затем алма-атинской эвакуации и жалость друзей, ранящая больше, чем кривотолки недругов.

После войны он вновь берется за перо, но стихи из циклов «Граница» (1949–1954) и «Украина» (1953–1954), — как сообщает биограф Л., — «действительно никуда не годны — хуже стихов, чем эти, он никогда не писал»[1784]. И жилось ему, в разгар антисемитской кампании вычищенному из Литинститута за пьянство и, как тогда говорили, «бытовое разложение», конечно, туго. К высоким званиям поэта, мастера будто пристает эпитет «бывший», но не навсегда.

Здоровье и кураж уже больше не вернутся, зато на самом излете вернутся вдохновение и воля. Л. принимает деятельное участие в создании журнала «Москва», пишет разогретые оптимизмом статьи о том, что после XX съезда «пришло время для нового рывка вперед в нашей поэзии»[1785], подает оказавшуюся очень востребованной идею о ежегодном проведении в стране Дней поэзии. А главное — выпускает ударную книгу лирики «Солнцеворот» (1956) и — еще более главное — собирает и распечатывает по журналам давно копившуюся книгу поэм «Середина века».

Отдельным изданием она выйдет только в 1958-м, уже после смерти поэта, оставшись и его завещанием, и, наверное, наиболее величественным по замыслу и воплощению памятником тем советским людям, что, пройдя самые жестокие испытания, восприняли сталинизм как чудовищное помрачение, но до конца остались верны и идеалам революции, и ленинскому завету.

Перечитывают ли сейчас эту книгу? Знает ли новое поколение этого поэта?

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1988–1989; «Мне кажется, я прожил десять жизней». М.: Время, 2002; Пока капкан судьбы не щелкнул…: Стихи. М.: Молодая гвардия, 2015.

Лит.: Страницы воспоминаний о Луговском. М.: Сов. писатель, 1962; Левин Л. Владимир Луговской: Книга о поэте. М.: Сов. писатель, 1972; Прилепин З. Непохожие поэты. Трагедии и судьбы большевистской эпохи: Анатолий Мариенгоф, Борис Корнилов, Владимир Луговской. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Луи Виктор (Виталий Евгеньевич) (1928–1992)

В биографии Л. все предположительно: дата рождения[1786], имя, фамилия[1787], национальность, социальное происхождение, образование, род занятий.

Принято считать, что в 1944 году (то есть в 16-летнем возрасте?) он начал работать в составе обслуживающего персонала различных иностранных посольств в Москве, а в 1946 году (по другим данным, в начале 1950-х) был арестован и отправлен в лагерь. За что? По обвинению в шпионаже, — говорят одни источники[1788]. За спекуляцию, — свидетельствуют другие. «Его уголовное дело заключалось в том, что он торговал валютой в кругу латиноамериканцев», — утверждает А. Белинков, познакомившийся с Л. в североказахстанском лагере летом 1954 года[1789]. Сел за анекдот, — утверждает Д. Маркиш[1790]. Отсидел за своего отца, — сообщает А. Гладилин[1791]. Приблизительно в 1950 году в лагере под Интой известный сценарист А. Каплер познакомил будущего сценариста В. Фрида с Л., который занимался там скупкой за хлеб шерстяных вещей, шедших на сырье для ковровой мастерской, обслуживавшей начальство, а заодно, «кроме обязанностей снабженца, исполнял и другие: был известным всему лагерю стукачом»[1792].

Как бы там ни было, в 1956 году (вроде бы поздновато для стукача с заслугами перед органами?) Л. вышел на свободу, то ли был, то ли не был реабилитирован и… стал работать то ли корреспондентом одной из шведских газет с аккредитацией в МИДе (как сообщает Д. Маркиш), то ли (сошлемся на Википедию) сотрудником московского бюро американской радиовещательной корпорации CBS, а затем помощником московского корреспондента американского журнала Look Эдмунда Стивенса[1793] и корреспондентом британских газет The Evening News (до 1980 года) и The Sunday Express (с 1980 года).

И зажил жизнью, какой, кроме него, никто не жил в Советском Союзе: жена, разумеется, англичанка (с 1958 года), три роскошные квартиры в Москве, огромный загородный дом в Баковке с многочисленной прислугой, теннисным кортом, бассейном и коллекцией дорогих иномарок («У меня их больше, чем у Брежнева», — с затаенной гордостью похвастался он Д. Маркишу), куда, не афишируя этого, съезжалась советская, и не только артистическая или писательская, элита.

Чем же Л. занимался и на жизнь себе зарабатывал? Нет, не банальным осведомительством, таких данных у нас нет. Зато вроде бы участвовал в переговорах по обмену американского летчика Р. Пауэрса на советского разведчика Р. Абеля в 1962 году, то есть и тогда, и позже выполнял обязанности неофициального переговорщика-шерпы. И, кажется, мобилизуя свои загадочные связи, помогал евреям-отказникам в их отправке на историческую родину. И сам много путешествовал по миру, побывал с некими (вероятно, деликатными) миссиями даже на Тайване (1968) и в Израиле (1971), с которыми у СССР не было тогда дипломатических отношений. Ценил все прекрасное, и себе скупая антиквариат, иконы, картины и скульптуры входивших в моду нонконформистов[1794], и организуя их транзит на Запад.

Появление Виктора Луи в подвалах и бараках, — вспоминает художник В. Воробьев, — означало, что ты отмечен свыше и обеспечен выставкой за границей или публикацией антисоветского романа. Так было с Фаворским в 1962 году. <…> Так было с романами Валерия Тарсиса и Эдуарда Кузнецова, Александра Солженицына и Евгении Гинзбург. За пиратскую деятельность Луи получал валюту, а нелегальные авторы — кукиш![1795]

Вот на этой пиратской деятельности Л., то есть на том, что он в годы хрущевского, брежневского и андроповского правления служил едва ли не основным каналом утечки конфиденциальной информации и рискованных текстов за границу, стоит задержаться. Здесь заслуги Л, которого называли то «кагэбешным курьером на Запад»[1796], то «сливным бачком КГБ», то живым «человекошлюзом» Кремля, вроде бы неисчислимы. Утверждают, что уже в 1958 году он переправил в западные СМИ стенограмму общемосковского собрания писателей, где клеймили Б. Пастернака. Говорят, что он первым в 1964 году, за несколько часов до официальной публикации, передал в свою газету сенсационное сообщение об отставке Хрущева, а потом, когда Никита Сергеевич уже пребывал в дачной изоляции, снял эффектный фильм о буднях Хрущева-пенсионера и устроил на Западе первую публикацию его мемуаров. Что-то в этом же роде произошло и с первым зарубежным изданием «Двадцати писем другу» С. Аллилуевой, и с другими книгами, появление которых в СССР было решительно невозможно, а за рубежом отчего-то желательно.

Отчего желательно? И по какой причине эти спецоперации либо впрямую поручались Л., либо санкционировались властью? Тут опять же все гадательно. Вот А. Солженицын, например, предполагает, что осуществленная Л. передача «Ракового корпуса» за границу должна была воспрепятствовать (и воспрепятствовала) публикации романа в «Новом мире». Highly likely. А отосланные Л. рукописи воспоминаний Хрущева и Аллилуевой были жестко цензурированы и вышли, соответственно, со значимыми купюрами, что сбило на Западе волну интереса к ним. Опять-таки highly likely. Можно предположить и то, что чередование достоверной информации, поступавшей от Л., с дезинформацией, поступавшей от него же, позволяло органам ли, Кремлю ли вести торг ли, игру ли с западными, как сейчас выражаются, партнерами.

Здесь все неясно: и был ли Л. офицером спецслужб, и был ли, — как пишет Д. Маркиш, — «его прямым куратором и опекуном Юрий Андропов». В любом случае, — сошлемся на восклицание А. Солженицына, — «если б не было Виктора Луи — хоть придумай его, так попался кстати под руку!»[1797]

Но он был, и задания в течение нескольких десятилетий выполнял первостепенной контрпропагандистской важности: сообщил, например, в западные СМИ, что это С. Аллилуева в свое время якобы выдала властям своего друга А. Синявского, а 16 марта 1969 года опубликовал в «Вашингтон пост» подложное интервью Солженицына, в котором якобы сам писатель жалуется на свою судьбу, с одобрением отзываясь о нападении немцев на Советский Союз, даже оправдывает Сталина…

Особенно велики, — как рассказывают, — были заслуги Л. в попытках скомпрометировать перед мировым общественным мнением А. Сахарова, уже отправленного в горьковскую ссылку: здесь и фальшивое интервью с ним, и фальшивый же фильм о нем, где ранняя оперативная съемка КГБ была выдана за кадры периода голодовки. Завершил же свою нетривиальную карьеру Л. тоже нетривиально: передав, уже в 1987 году, германскому журналу материалы допросов немецкого пилота-любителя М. Руста, приземлившего свою «Сессну» на Красной площади. И опять получил, — по свидетельству Д. Маркиша, — сумму с пятью нулями. Однако, — говорится в блоге А. Мальгина, — «эпоха перестройки и гласности лишила нашего фигуранта монополии на эксклюзивчик от КГБ, и он как-то в момент скис. Тем паче косяком пошли проблемы со здоровьем, операции».

Скончался Л. в Лондоне от сердечного приступа, а похоронен все-таки в Москве, кажется на Ваганьковском кладбище (уч. 23, Пукиревская аллея).

И о нем теперь пишут книги, снимают фильмы. Его — самого, быть может, изумительного трикстера послевоенной советской эпохи — помнят.

Лит.: Кеворков В. Виктор Луи: Человек с легендой. М.: Семь дней, 2010; Хреков А. Король шпионских войн: Виктор Луи — специальный агент Кремля. Ростов-н/Д.: Феникс, 2010.

Луконин Михаил Кузьмич (1918–1976)

Биографы Л. не забывают подчеркнуть, что он родился 29 октября 1918 года — день в день, год в год с Ленинским комсомолом.

Всего лишь совпадение дат, но, оглядываясь на свой жизненный путь, Л. действительно едва ли не с большим основанием, чем кто-либо из советских поэтов, мог бы сказать: «Это было с бойцами или страной, или в сердце было в моем». Крестьянин по происхождению, он мальчишкой попал на строительство Сталинградского тракторного завода: и жил в поселке Тракторный, и готовился в юности играть за футбольную команду «Трактор», и в литературный кружок записался при редакции заводской многотиражки «Даешь трактор!». Там же и первые стихи пошли: в пионерской газете «Дети Октября», в коллективных сборниках «Голоса молодых» (1934), «Стихи счастливых» (1936), и о них (назвав Л., правда, Луканиным) в речи на X съезде ВЛКСМ одобрительно отозвался К. Чуковский.

Ранний успех окрыляет, и, отучившись на вечернем отделении Сталинградского учительского института (1935–1937), Л. осенью 1938-го без экзаменов становится студентом Литературного института, чтобы еще через год с небольшим, в декабре 1939-го, уйти добровольцем на советско-финскую войну.

Война незнаменитая, конечно, но изнурительный опыт боев и трагический опыт потерь ближайших друзей насыщают стихи. И они, заметными подборками появившись в «Знамени» (1940. № 10), в «Молодой гвардии» (1941. № 2)[1798], тут же прочитываются как «первые солдатские стихи о войне», так что, — свидетельствует С. Наровчатов, — «известность раньше всех в нашем поколении пришла к Луконину»[1799].

В январе 1941-го на «Вечере трех поколений» в ЦДЛ, где за первое отвечал И. Сельвинский, за второе К. Симонов, он уже представительствовал от самых младших, будто заранее примеряясь к той роли правофлангового фронтового поколения, которую начальство и официальная критика определят ему после Великой Отечественной, когда за публикациями в «Знамени» (1945. № 7; 1946. № 10) в 1947 году у недавнего военкора практически одновременно выйдут книги «Сердцебиенье», «Дни свиданий», «Стихи Сталинграду», а поэма «Рабочий день» (Звезда. 1948. № 12) принесет ему Сталинскую премию 2-й степени (1949).

Репутации правофлангового надо было соответствовать, и докладом «Проблемы советской поэзии (итоги 1948 года)» Л. ударил по всему живому, что было тогда в литературе: и по своим ровесникам-поэтам, и по критикам-космополитам, и — что более всего запомнилось — по Б. Пастернаку («Всю жизнь в нашей поэзии он был свиньей под дубом»), по А. Ахматовой (она «появилась, как магнит, и притянула к себе все ржавые опилки, весь сор в наших рядах»), по Н. Заболоцкому («Автора обуревает какая-то душевная паника… Ложное, позерское отрешение от человеческого разговора, надуманная многозначительность… Никому не нужно это иконописное мастерство…»)[1800].

Справедливости ради нужно отметить, что, в отличие от А. Софронова, Н. Грибачева, других поэтов-лауреатов сталинского призыва, Л. так палачески в дальнейшем уже никогда не высказывался. Был, — как рассказывают, — если и не доброжелателен, то добродушен, лишнего с трибуны не говорил и лишнего не подписывал, дружил с А. Межировым, Н. Глазковым, Е. Евтушенко, вообще, — свидетельствует М. Синельников, — «любил интеллигентных поэтов и поддерживал своих друзей»[1801]. Однако, — вспоминает И. Гринберг, — «какой-либо неуверенности, рефлексии, внутренней расшатанности»[1802] был чужд, идеологическую дисциплину всегда блюл твердо и от присяги, принесенной еще в незабываемом 49-м, не отказывался. Так что, — удостоверяет А. Медников, — «я не помню Луконина колеблющимся или неопределенным в тех ситуациях, когда надо было определить политически ясную и твердую позицию, свою партийность»[1803].

Должен был, например, заклеймить Б. Пастернака на общеписательском собрании 31 октября 1958 года, но очередь до него не дошла, и слова ему не дали. Слава богу, конечно: ведь и намерение, похвальное в глазах начальства, было обозначено, и лишнее опять-таки на вороту не повисло, ничем не омрачая реноме поэта, может быть, малочитаемого («Я, — процитируем Л., — никогда не был модным, мне незнакомо ощущение знаменитости…»[1804]), зато глубокоуважаемого, говорящего, — как и предписывала власть, — «о главных, стержневых, воспаленных вопросах современности»[1805]: ну, например, о борьбе за мир, происках международной реакции или строительстве ГЭС на родной Волге.

И говорящего сомасштабно этим главным вопросам, то есть зачастую не столько стихотворениями даже, сколько поэмами монументального объема. «Когда он, — рассказывает А. Марков, — готовил к публикации в „Новом мире“ поэму „Дорога к миру“, я спросил: — Сколько строк в поэме? — Он ответил даже несколько желчно: — Семь тысяч[1806]. Я их, читателей, заставлю попотеть!»[1807]

Так и шла десятилетие за десятилетием эталонная жизнь эталонного советского поэта: выпустил несколько десятков книг, много переводил, как и все, по подстрочникам, объездил по командировочной надобности весь белый свет, отписываясь репортажами в стихах и прозе, заседал в правлениях, редсоветах, президиумах, охотно и умело, — как вспоминает Л. Озеров, — «открывал вечера, делал вступительные слова, вел банкеты»…[1808]

О чиновной карьере вроде бы не хлопотал, но она, вместе с орденами, вместе с Государственной премией СССР (1973), сама собою шла в руки, и, секретарь правления СП СССР, Л. незадолго до смерти в 1976 году успел даже несколько месяцев поруководить Московской писательской организацией.

Чем запомнился? Может быть, тем, что, несмотря ни на что и вопреки всему, «был, — как говорит М. Синельников, — хороший человек. Или слыл таким и старался поддерживать доброе о себе мнение»[1809].

А может быть, четырьмя строчками, написанными еще в 1944 году: «В этом зареве ветровом / выбор был небольшой. / Но лучше прийти с пустым рукавом, / чем с пустой душой»).

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1978–1979; Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1985 (Библиотека поэта. Большая серия); Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1989; В этом зареве ветровом: Стихи. М.: Сов. писатель, 1990; На гребне лет… М.: У Никитских ворот, 2018.

Лит.: Воспоминания о Михаиле Луконине. М.: Сов. писатель, 1982; Аннинский Л. Михаил Луконин. М.: Современник, 1982.

Любимов Николай Михайлович (1912–1982)

По отцовской линии Л. из священнослужителей и сельских учителей, по материнской — из родовитого дворянства, и, оглядывая свою жизнь, Л. всегда помнил: «Крестным отцом моей бабушки с материнской стороны был Александр Второй», дедушка служил губернатором в Вологде, а

дальняя родственница моей матери, графиня Анастасия Васильевна Гендрикова, фрейлина последней русской императрицы Александры Федоровны, добровольно разделила участь царской семьи. Ее упоминает в своем дневнике Николай II («Настенька Гендрикова»)[1810].

Богобоязненной семье Л., родившегося в провинциально тихом Перемышле на Оке, бежать бы из безбожной Совдепии куда глаза глядят, но они остались, и в интервью «Независимой газете», данном месяца за три до смерти, Л. вспомнил стихотворение Волошина «На дне преисподней», заканчивающееся словами о России: «Умирать, так умирать с тобой / И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!».

Что же до большевиков, то их Л. с самого детства понимал как оккупантов и палачей, с которыми невозможно бороться, но нужно, сколько получится, держаться от них подальше. Вот и учиться после девятилетки с педагогическим уклоном он, хотя, — по собственному признанию, — «терпеть не мог говорить на каком-нибудь другом языке, кроме русского»[1811], поступил не на идеологизированные литфак или истфак, а в Институт новых языков (1930), где марксистским волапюком душили не слишком, зато преподаватели были первоклассными, и выученные еще в Перемышле чужие языки стали для пытливого юноши почти такими же родными, как речь матери и бабушки.

Взявшись на третьем курсе за пьесы Мериме, за статьи, рассказы и письма французских писателей, Л. уже попробовал свои силы в переводе, но со службы в издательстве «Academia» его вскоре сорвали: несколько месяцев ни за что ни про что в тюрьме и ссылка в Архангельск (1933–1937). И это Л., — говорит его сын Б. Любимов, — еще «повезло. <…> Думаю, пробудь он в архангельской ссылке еще хотя бы полгода, получил бы новый срок»[1812].

Жизнь, как бы то ни было, продолжилась, и Л., в своих мемуарах с живописнейшими подробностями описавший мир своего детства и юности, в рассказе про жизнь под коммунистами чрезвычайно скуп. Так что и знаем о ней мы немного: редактировал чужие переводы, переводил и сам по преимуществу «для заработка, — как рассказывает Б. Любимов, — какие-то чудовищные романы „левых“ латиноамериканских писателей»[1813], в 1942 году был принят в Союз писателей, пользовался благорасположением Б. Пастернака, Е. Булгаковой, Т. Щепкиной-Куперник, вообще старорусской московской интеллигенции, терял друзей, которые попадали в сталинскую мясорубку, жил, случалось, впроголодь, и крупные удачи пошли только за гранью 1940–1950-х годов.

Зато какие удачи: за мопассановским «Милым другом» последовал «Дон-Кихот» Сервантеса (1951), перевод которого намеревались выдвинуть на Сталинскую премию, но не успели. А дальше, дальше, дальше — «Мещанин во дворянстве» Ж.-Б. Мольера (1953), «Тартарен из Тараскона» А. Доде (1957), «Госпожа Бовари» Г. Флобера (1958), «Синяя птица» М. Метерлинка (1958), «Гаргантюа и Пантагрюэль» Ф. Рабле (1961), «Легенда об Уленшпигеле» (1961), «Хроника царствования Карла IX» П. Мериме (1963), «Декамерон» Дж. Боккаччо (1970), «Безумный день, или Женитьба Фигаро» и «Севильский цирюльник» П. Бомарше (1973), «Коварство и любовь» Ф. Шиллера, «Жан-Кристоф» Р. Роллана, шесть из семи романов цикла «В поисках утраченного времени» М. Пруста. Что ни книга, то литературный памятник, верный кандидат в 200-томную «Библиотеку всемирной литературы», одним из вдохновителей и редакторов которой по естественному праву стал Л.

Семья наконец-то вышла из нужды, вместо 11-метровой комнатки в коммуналке, где работал Л. и где даже в весенний солнечный день приходилось зажигать лампу, в 1957 году удалось купить квартиру в писательском кооперативе около метро «Аэропорт». И можно было уже самому себе устанавливать правила: например, современных западных писателей в расчет вообще не принимать и из классики переводить только то, что сердцу мило, а за нелюбимых О. де Бальзака, В. Гюго или Э. Золя вовсе не браться. Или: никогда не переводить по подстрочникам, всякий раз обновляя для работы свое знание французского, испанского, итальянского, немецкого, но равным образом и меняющегося в живом обиходе русского языка.

Всякое правило, понятное дело, не без исключений, и прозаическую версию армянского эпоса «Давид Сасунский» Л. перевел все-таки по подстрочникам, а когда однажды деньги потребовались срочно, переложил на русский язык посредственный роман нашего современника А. Лану, не преминув, впрочем, на книге, подаренной сыну, оставить саркастическую эпиграмму: «Нам жизнь велением судьбин / На краткий срок дана, / Так не читай, любимый сын, / Вот этого говна»[1814].

Властям Л. не прекословил, но, по крайней мере, в оттепельные и послеоттепельные времена прислуживаться и даже прислушиваться к ним тоже не считал нужным. Так, в ответ на начальственный упрек, что ходит, мол, в церковь, не скрываясь дружит со священниками и регентами, а это советскому писателю не к лицу, с неуступчивой кротостью ответил: «Я — верующий», — и от него отвязались. Безо всякой симпатии относясь к поведению А. Терца и Н. Аржака, а тем более к их сочинениям, от участия в травле отказался: «Не дело писателей заниматься судебными процессами», — и от него отвязались тоже. Единственной, кажется, коллективкой, которую он с охотой подписал, стало совместное с В. Виноградовым и К. Фединым письмо в «Литературную газету» (23 июня 1962 года) с настойчивым предложением поскорее издать книги М. Бахтина[1815].

Жизнь оказалась длинной и треволнений в ней, разумеется, хватало, но, читая его трехтомную книгу «Неувядаемый цвет», названную по знаменитой православной иконе, не устаешь изумляться тому миру и тому ладу, которые Л. десятилетиями носил в душе. Христосиком отнюдь не был, его отзывы о вождях — едва не коллекция русской бранной лексики, да и в Симонове или Эренбурге он видел всего лишь «потаскушек, залихватски форсивших своим ремеслом», и уж тем более не жаловал «всех Недогоновых, Суровых, Ажаевых, Грибачевых, Бубенновых, Бабаевских, Полевых, которых в наши дни можно заставить читать только, как говаривали встарь, за непочтение к родителям»[1816].

Но это всплески темперамента, вообще-то настроенного на элегический тон, на воспевание русской природы, русских обычаев и всего объема русской культуры — от церковного пения до поэзии Пастернака и живых традиций Московского Художественного театра.

Даже странно: отдав жизнь продвижению европейских шедевров в Россию, Л. ни разу не побывал нигде дальше Прибалтики и по строю своих убеждений, по образу своих переживаний западником никак не был, и, наверное, прав Д. Самойлов, назвавший его «почвенником», вот только «заоблачным».

Власти зарубежных стран его заслуг в области культурного диалога ничем не отметили. Так Л. и ушел из жизни — с одной только Государственной премией СССР, когда был завершен титанический проект «Библиотеки всемирной литературы» (1978).

Да, и еще. В родном Перемышле ему недавно поставили памятник — единственный, кажется, памятник переводчику в нашей стране.

Соч.: Перевод — искусство. М.: Сов. Россия, 1982; Несгораемые слова. М.: Худож. лит., 1983; Неувядаемый цвет: Книга воспоминаний: В 3 т. М.: Языки славянских культур, 2000–2006; Книга о переводе. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2012.

М

Макаров Александр Николаевич (1912–1967)

Колхозный избач из-под Калязина, премированный путевкой на учебу в Вечерний рабочий литературный университет (1934), М. начинал как поэт и, — вспоминает его однокашник К. Симонов, — писал «щемящие грустные деревенские стихи, столь явно напоминавшие Есенина, что их подражательность была очевидной даже для нас, еще не оперившихся литературных юнцов»[1817]. Поэтому уже на втором курсе ему пришлось переквалифицироваться в критики[1818], на четвертом несколько месяцев отработать заместителем главного редактора комсомольского в ту пору журнала «Детская литература» (1938), а потом были участие по призыву в походе Красной армии в Бессарабию, служба военным журналистом, которая продлилась и в годы Великой Отечественной.

Тогда М. и в партию вступил (1942), и принялся как критик бурно печататься в столичных изданиях. Причем настолько бурно, настолько заметно, что в январе 1947 года его из журнала «Краснофлотец» перевели в «Литературную газету» — сначала заместителем главного редактора, позднее редактором по разделу литературы и искусства.

И все бы ладно, но как раз в это время истребляли космополитов, и В. Ермилов, командовавший газетой, давал своим подчиненным задания одно гаже другого. М. от сомнительной чести прослыть жидомором иногда удавалось увильнуть, то есть переадресовать самые постыдные задания другим, на все согласным авторам. Но удавалось, увы, не всегда, так что историки до сих пор поминают ему фельетон «Тихой сапой» (19 февраля 1949 года), погубивший судьбу критика Ф. Левина, или хлесткие статьи, где М. отыскивал «трупный яд» в сочинениях своих приятелей — критиков Д. Данина и Б. Рунина[1819].

Умница и книгочей, сам-то он, разумеется, и близко так не думал, даже, — как рассказывают, — надрывно страдал от этой вынужденной двуликости, но «был, — по словам работавшего рядом с ним В. Огнева, — мягок, как воск»[1820], то есть, — сошлемся еще на одного старого «литгазетчика» З. Паперного, — «имел свое мнение, но не решался его разделять, спорил со своим начальством, но тут же отступал», «в общем не решался быть самим собой»[1821], а таким людям в дни, когда закаляется сталь, приходится по-особому тяжко. Как ни старайся быть законопослушным, а интеллигентская гнилость все равно видна, поэтому К. Симонов, сменив В. Ермилова на посту, от своего однокашника тут же отделался, порекомендовав его первым заместителем к В. Кожевникову в «Знамя» (1951–1956)[1822].

Время уже поворачивало к Оттепели, а потом вовсе к ней повернуло, так что на два без малого десятилетия М. стал ведущим критиком центристского, условно скажем, направления. То есть книжек о С. Бабаевском, как в прежние годы (1952), и статей о несравненных преимуществах соцреализма уже не писал, развернутых похвал литературным генералам старался, сколько мог, избежать, но — натуру не переборешь — и сам в пекло не рвался, и тех, кто стремился робкую Оттепель превратить в весну, одергивал и удерживал от «донкихотства» и «карбонарства».

Отзывы о нем в эти десятилетия удивительно однообразны: и честен, и талантлив, однако же — «слаб человек» (З. Паперный), «будучи умным и тонким критиком, особой смелостью не отличался» (А. Турков)[1823], «человек, бесспорно, талантливый, но столько и робкий, нерешительный, податливый» (В. Бушин)…[1824]

Исключением в судьбе стали, правда, полтора года (март 1956 — декабрь 1957 года), когда М. поставили руководить воссозданным журналом «Молодая гвардия» и он неожиданно для себя зажегся, «уже, — как говорит В. Астафьев, — взял разгон в работе»[1825]: первый же номер открыл крамольной подборкой Е. Евтушенко, опубликовал казавшийся тогда прорывным роман Ю. Бондарева «Батальоны просят огня» (1957. № 5–6), печатал Н. Асеева, Б. Слуцкого, защищал В. Дудинцева, дал возможность с разгромной рецензией на стихи А. Маркова дебютировать великому в будущем филологу М. Гаспарову.

И тут же стал получать оплеуху за оплеухой. «Так ли надо воспитывать молодежь?» — риторически вопрошала «Литературная газета» 23 июля 1957 года, начальство из ЦК ВЛКСМ рвало и метало, пока секретариат СП СССР 17 декабря того же года не освободил М. от занимаемой должности[1826].

Вернувшись в «Знамя», учительствуя на Высших литературных курсах, он на рожон больше не лез, хотя и жаловался В. Астафьеву, с ним сдружившемуся: «А вы думаете, у меня хоть одна статья появилась в том виде, в каком я ее написал?»[1827]. Или вот еще: «До чертиков надоело качание нашего литературного маятника, только и думаешь о том, как бы проскочить между тик и промежду так»[1828].

Книги, однако же, шли за книгами: и написанные по случайному заказу (Демьян Бедный, 1964; Эдуардас Межелайтис, 1966), и собранные из журнальных статей (Воспитание чувств, 1957; Разговор по поводу, 1959; Серьезная жизнь, 1962). Любил поспорить, но, примиритель по убеждениям, «был, — по свидетельству Л. Аннинского, — вне групп», то есть «как критик, он не размежевывал, не расчленял, не делил и не считался силами — он силы собирал…»[1829]. «Родил, — говаривал М. в письмах В. Астафьеву, — Рекемчука и Липатова, вожусь с Семиным, а впереди еще Аксенов. Понаписали товарищи много, и надо же в этом как-то разобраться»[1830].

В его книгах десятки, а если прибавить конвейер внутренних рецензий, то и сотни писательских фамилий: от Б. Ахмадулиной до В. Белова, от Ю. Трифонова и входившего в силу Анат. Иванова до никому ныне не ведомых А. Филипповича, Н. Фотьева, М. Воронецкого, В. Юровских, иных многих, и о каждом сказано участливое слово, у каждого найден либо талант, либо, по меньшей мере, добрые намерения. Кто-то сейчас увидит в этом вселенскую смазь, а кто-то попытку создать энциклопедию поэзии и прозы 1950–1960-х или, скажем по-другому, представить литературу своего рода содружеством, хотя бы только конфедерацией писателей, разных и по убеждениям, и по мере одаренности, но в равной степени не лишних и не враждебных друг другу.

Истинно Иван Калита, и других таких примеров в истории русской критики, вероятно, нет. Удивительно ли, что сразу после безвременной кончины М. в свет вышло сразу несколько сборников его избранных работ, В. Астафьев написал о нем документальный роман «Зрячий посох», и прах критика покоится ныне на престижном Ваганьковском кладбище — «между Суриковым, Есениным, Тимирязевым, Пукиревым, Архиповым»[1831].

Теперь-то он полузабыт, конечно, и во всезнающей Википедии нет даже статьи о нем. В Калязинской районной библиотеке имени М. все эти десятилетия открыта, говорят, постоянная экспозиция его книг — однако же давних, и вряд ли отыщется охотник их переиздать.

Вроде как бы и незачем.

Соч.: Идущим вослед. М.: Сов. писатель, 1969; Критик и писатель. М.: Сов. писатель, 1974; Литературно-критические работы: В 2 т. М.: Худож. лит., 1982; Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох: Переписка 1962–1967 годов. Иркутск: Издатель Сапронов, 2005.

Лит.: Макарова Н. Рассказы об отце. М.: Знание, 1973; Астафьев В. Зрячий посох. М.: Современник, 1988; Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. С. 9–44; Огрызко В. Ценители и ниспровергатели писателей. М.: Лит. Россия, 2017. С. 463–478.

Макарьев Иван Сергеевич (1902–1958)

М. — из писателей, почти ничего не написавших. Зато пытавшихся очень активно, иногда даже небезуспешно, руководить если не литературой, то литературной жизнью. Пусть и не на самых первых ролях, но все же.

Став членом РКП(б) в 17-летнем возрасте, в 18 лет он начал печататься и Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова в 1927 году окончил уже в роли секретаря РАППа и одного из ведущих идеологов пролетарской перековки русской словесности. Творческая энергия выплескивалась, прежде всего, в доклады, резолюции, приказы по армии искусств, во все то, что называлось межфракционной борьбой. Спустя срок, правда, пошли и книги с беспроигрышными названиями — «О художественном показе героев труда», «Показ героев труда — генеральная тема пролетарской литературы», «Пометки Горького на книгах начинающих писателей» (все три — 1932), «К прошлому нет возврата: О романе М. Шолохова „Поднятая целина“» (1934). Однако будущее М. определено было не ими и даже не его рьяным участием в проработке усомнившихся писателей (например, А. Платонова, которого М. назвал «хитрым, но мало талантливым представителем кулачества»), а кругом его не всегда, видимо, осмотрительного общения — с М. Горьким, с другими литературными и партийными вождями, за каждым из которых на рубеже 20–30-х компетентные органы следили уже на просвет.

Во всяком случае, в 1933 году М. из Москвы удалили — то ли в ссылку, то ли пока еще в командировку: руководить газетой «Поволжская правда» в Сталинграде и местным оргкомитетом по подготовке к созданию общесоюзной писательской организации, а журнал «Литературное Поволжье» перестраивать в свете все обостряющейся классовой борьбы, где, — писал М. в статье «Путь Михаила Шолохова», —

<…> нет человека вообще, а есть классовый человек. Поэтому во имя того настоящего высшего гуманизма, во имя той действительно высокой заботы о человеке, которую несет с собой социализм, — беспощадная борьба проявлениям жалости и гуманизма в классовой борьбе!

С полученными заданиями этот «ясный партиец», как назвал его Горький в письме от 23 сентября 1933 года, надо полагать, справился, был возвращен в Москву, принят в 1934 году в Союз советских писателей. Однако порочащие связи сыграли свою роль, так что по обвинению в причастности к троцкистско-зиновьевскому заговору 6 апреля 1936 года М. был все ж таки арестован и, более года отбыв под следствием, отправлен в норильские лагеря. Выйдя из разряда заключенных в 1943-м, еще на 12 лет был задержан в Норильске, работал там диспетчером на строительстве комбината, редактировал местную многотиражку, пока наконец после реабилитации в конце 1955-го не вернулся в Москву, где был восстановлен в партии[1832], в Союзе писателей и вновь стал заметной фигурой в литературной среде.

И опять же не благодаря статьям и книгам — их у М., кроме переизданной в 1957-м брошюры про горьковские пометки, по-прежнему не было, — а благодаря…

Ну, например, благодаря широко распространившейся, хотя и не подтвержденной, легенде о том, что, встретившись с А. Фадеевым, будто бы санкционировавшим его арест, М. то ли публично отказался протянуть ему руку, то ли дал пощечину, то ли плюнул ему прямо в лицо[1833].

И благодаря — это в особенности, конечно, — страстным выступлениям на собраниях писателей-коммунистов, где М., метя не только в Сталина, но и в нынешние власти, требовал «вернуться к настоящей внутрипартийной демократии, к неподдельным рабоче-крестьянским Советам, вернуться к тому, что было провозглашено в октябре 1917 года»[1834].

Такие речи из уст человека, претерпевшего страшные испытания, но сохранившего веру в идеалы военного коммунизма[1835], тогда, в начальную пору Оттепели, воспринимались как верх смелости, пока, впрочем, не преследуемой, поэтому М. избрали и секретарем писательского партбюро, и членом правления издательства «Советский писатель», и даже ввели в редколлегию 3-го (так, правда, и не вышедшего) полукрамольного сборника «Литературная Москва», где «ясный партиец» отметился, однако, лишь тем, что выступил «категорически против печатания стихов Ахматовой»[1836].

Вот и жить бы, казалось. Но 13 сентября 1958 года М. вскрыл себе вены. Потому ли, что иллюзии развеялись и, — как пишет дружившая с ним О. Берггольц, — жить «„в миру“ оказалось еще труднее, чем в Сибири, да и 19 лет Сибири дали о себе знать»?[1837] Или потому, что М., как и почти все уцелевшие рапповцы, пил страшно, говоря тогдашними словами, пил «по-черному» и растратил две тысячи рублей партийных взносов, за что «из рядов» его непременно бы исключили?

Бог ему судья. Таких, как М., наверное, не нужно жалеть, ведь и они никого б не жалели.

Максимов Владимир Емельянович (Самсонов Лев Алексеевич) (1930–1995)

В начале XX века его назвали бы босяком: после четвертого класса сорвался из дома в бега, беспризорничал, воспитывался в детских домах и колониях для малолетних преступников, каким-то образом сменил себе фамилию, имя и отчество, в 16 лет вроде бы даже был приговорен к семи годам лишения свободы[1838], скитался по стройкам Заполярья, Сибири и Кавказа.

Что здесь правда, что выдумки, предоставим судить биографам, когда они появятся. Нам же достаточно знать, что, осев после 1951 года на Кубани, М. (с его-то четырьмя классами) стал печататься в местных газетах, а вскоре замахнулся и на литературу. Выпустил в Черкесске сборник стихов и переводов «Поколение на часах» (1956), и там же в местном театре пошли его пьесы. Как рассказывает друживший с ним в 1960-е годы Ст. Рассадин, «держал я в руках <…> и программку спектакля по его пьесе с названием что-то вроде „По опасной тропе“ — о предателе-диверсанте, засланном к нам „оттуда“», причем, — добавляет мемуарист, — М. «этому безусловному гаду подарил целиком свои ФИО: Лев Евгеньевич Самсонов»[1839].

Мог бы, вероятно, сделать скромную карьеру провинциального литератора, но он опять сорвался — на этот раз в Москву, где в журналах поначалу не прижился, но связи в писательском мире завел — и альманах «Тарусские страницы» (1961) принял к печати его повесть «Мы обживаем землю». Вполне еще, вроде бы, заурядную, но отсвет скандала, связанного с альманахом и его «звездными» авторами, лег и на М. Его, что называется, заметили, однако новую повесть «Жив человек» не взял никто — ни «Новый мир», ни «Юность», ни «Москва»[1840], и тогда М. отнес ее «мракобесам», то есть к Вс. Кочетову в «Октябрь». И — в ситуации перехвата, переманивания талантов — ее напечатали мгновенно (1962. № 10), и — вопреки негласным правилам журнальной междоусобицы — «Новый мир» эту публикацию не разгромил, а приветил рецензией А. Берзер, где было сказано, что повесть М. «отмечена дарованием», «раскрывает в нем писателя» и «заставляет предчувствовать будущие книги» (Новый мир. 1963. № 4).

9 декабря 1963 года М. по рекомендациям А. Борщаговского, М. Лисянского и Р. Рождественского приняли в Союз писателей, а там пошли и книжки: «Жив человек» (М., 1964; Магадан, 1965), «Шаги к горизонту» (М., 1966, 1967), «Мы обживаем землю» (М., 1970). В «Октябре» его баловали: напечатали пьесу «Позывные твоих параллелей» (1964. № 2)[1841], рассказ «Искушение» (1964. № 9), повесть «Стань за черту» (1967. № 2) и в октябре 1967 года ввели даже в состав журнальной редколлегии — рядом с М. Бубенновым, С. Бабаевским и А. Первенцевым[1842]. А то, что в 1964-м ему пришлось подписать коллективное письмо с осуждением «фрондерствующих литмальчиков вкупе с группой эстетствующих старичков», так, в конце концов, и сами «литмальчики» из «Юности» после похода Хрущева в Манеж вынуждены были каяться и благодарить начальство за науку.

Одна только беда: вырваться в первый ряд литературы никак не удавалось, а масштабный роман «Двор посреди неба», на который М. сделал ставку, В. Кочетов, несмотря на посулы[1843], так и не напечатал. С еще более масштабной эпопеей «Семь дней творения», куда со временем вошел и «Двор посреди неба», была совсем безнадега, и дотоле дисциплинированный М. стал своевольничать: в июне 1967-го подписал обращение к IV съезду писателей с протестом против цензуры, стал искать знакомства среди диссидентов и западных журналистов, взял к себе в литературные секретари отъявленного антисоветчика В. Буковского, организовал, — по воспоминаниям В. Войновича, — встречу с секретарем Союза писателей К. Воронковым, чтобы выразить ему свое возмущение исключением из СП А. Солженицына[1844].

До поры это сходило с рук, но когда в 1968 году М. поставил свою подпись под заявлениями в защиту Ю. Галанскова и А. Гинзбурга, его наказали. Не очень сильно, но все-таки: по писательской линии ограничились строгим предупреждением, а из редколлегии «Октября» вывели. И этого было достаточно, чтобы вполне законопослушный М. перешел в лютые враги правящего режима: сблизился с А. Сахаровым и другими заметными правозащитниками, издал в «Посеве» романы «Семь дней творения» (1971, 1972, 1973) и «Карантин» (1973), которые тотчас же перевели на европейские языки, активно выступал с противовластными заявлениями, открытыми письмами и интервью.

Дальнейшее понятно: 26 июня 1973 года его исключили из Союза писателей, 12 февраля 1974-го разрешили выезд вместе с женой во Францию на год, 1 марта дали вылететь в Орли — с тем чтобы 30 января 1975-го лишить советского гражданства.

В эмигрантской среде он, вполне возможно, мог бы и затеряться, однако, — говорит П. Матвеев, — «Максимову неимоверно повезло — он оказался в нужное время в нужном месте»[1845]: впечатленный его антикоммунистическими речами западногерманский медиамагнат А. Шпрингер предложил М. издавать антикоммунистический же ежеквартальный журнал. И «Континент», первый номер которого вышел в октябре 1974 года, сразу же заявил о себе как о центральном органе русской, и не только русской, эмиграции.

В его редколлегию М., особенно поначалу, пригласил первые имена. Там, в сравнении с другими эмигрантскими изданиями, выпускавшимися, что называется, на коленке, была отличная полиграфическая база и неплохо налаженное распространение. Там хорошо платили и сотрудникам редакции, и авторам (30 марок за страницу текста). Так что писатели и из диаспоры, и из метрополии к журналу потянулись — в надежде на то, что он станет объединяющим для всех, кто талантлив и мыслит инако.

А он стал разъединяющим — прежде всего благодаря особенностям натуры главного редактора, который, почувствовав себя главнокомандующим русской литературы, и генеральские замашки усвоил, и рознь небезуспешно плодил, доказывая, что все, кого он успел оскорбить, являются штатными или нештатными агентами КГБ. И отвечали ему, разумеется, соответственно. Так, М. Розанова уже в 2004 году вспоминала:

Как-то Ефим Эткинд (дело было во Франции) сказал мне, что Владимир Максимов, в те времена наш лютый враг, редактор «Континента», — агент КГБ или как минимум агент влияния. Я слушала-слушала, а потом говорю: Ефим Григорьевич! Максимов — не агент КГБ, Максимов — просто сволочь, а это совершенно другая профессия[1846].

Обо всем этом, впрочем, в другой раз и в другом месте, как и о том, что с приходом в Россию перестройки М. сначала возглавил Интернационал сопротивления, а затем — к изумлению тех, кто его раньше знал, — стал присяжным автором «Правды» и «Советской России», с охотой цитирующим знаменитую фразу А. Зиновьева: «Метили в коммунизм, попали в Россию», а от себя добавляющим: «Я вынужден пересмотреть свою собственную диссидентскую деятельность, по-иному смотрю и на издание журнала…»[1847]

Это время ушло, а с ним глубоко в историю литературы ушли и публицистика М., и его романы.

Соч.: Собр. соч.: В 8 т. + доп. 9 т. М.: Терра, 1991–1993; Самоистребление. М.: Голос, 2005; Растление великой империи. М.: Алгоритм-Эксмо, 2010; То же. М.: Родина, 2021 (тираж 300 экз.).

Лит.: Огрызко В. Перед бездной: Владимир Максимов // Литературная Россия. 2015. 23 февраля; Матвеев П. Чужая судьба // Этажи. 2021. 21 мая. https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/1153-chuzhaja-sudba.html.

Мамлеев Юрий Витальевич (1931–2015)

Как рассказывает М., его отец, известный в свое время психопатолог, сгинул в ГУЛАГе[1848]. Но две комнаты в коммуналке по Южинскому переулку как были, так и остались заваленными книгами обо всем спектре душевных недугов. И вот эти-то книги, будто «Орлеанская девственница» у Пушкина, оказались любимым чтением будущего тайновидца. Уже первый рассказ «Волшебный фонарь», написанный им в семь лет, был не без дьявольщинки, а потом, когда М. закончил Лесотехнический институт (1956) и стал преподавать математику в вечерней школе, рассказы о сбрендивших ангелах и упырях, оживших мертвяках и недоносках пошли сплошным потоком.

Ключевым в своем духовном развитии М. называет 1953 год, когда со смертью Сталина он почувствовал себя «уже убежденным антикоммунистом»[1849] и когда его, что еще важнее, постигло «своеобразное глубокое озарение, которое стало результатом реализации особого видения мира и людей и способности видеть их самые закрытые, темные, глубинные стороны, которых они сами в себе не подозревали»[1850].

Новым знанием о том, что посюсторонний мир есть всего лишь одно из проявлений потустороннего, Великого Инферно, нельзя было не поделиться. И, — вспоминает его единомышленник А. Ровнер, — «сын профессора Юрочка Мамлеев <…> начал поиски родственных душ в окружающем его московском пространстве. Он нашел таковых немало, и среди них были поэты, художники, мистики и шизы», ибо «шизоидность как стиль» стала тогда для многих «добровольно избранной формой психологической защиты от советской казенщины» да и вообще «была разлита в воздухе того времени»[1851].

Так что о М. — «человеке в затертом пиджаке и с клеенчатым портфелем, напоминавшем провинциального счетовода»[1852] — поползли слухи, что он либо реинкарнация Достоевского, либо и не человек вовсе, а посланец из ада. И начались чтения — как в многочисленных тогда московских домашних салонах, так и непосредственно на Южинском[1853], где М. в начале 1960-х уже не жил, но, — по его словам, — «использовал эту квартиру для чтений и сборищ»[1854].

Кто там бывал? Помимо ближайшего круга, в котором царил поэт и философ Е. Головин, склонившийся позднее к аффектированному фашизму, появлялись еще и Вен. Ерофеев, и Л. Губанов, и Э. Лимонов, и художники А. Зверев, Б. Свешников, и лианозовцы — по одиночке и скопом, и будущий ультранационалист Г. Шиманов, и будущие имперцы А. Проханов, Г. Джемаль, иные всякие.

Там пили, конечно, — не больше, впрочем, чем в других московских компаниях. И нравы, конечно, были вольными — однако слава «сексуальных мистиков» южинцами вряд ли была заслужена; во всяком случае, о свальном грехе и сексуальных девиациях свидетельств нет, а прозу М. в эротизме или тем более в порнографии отнюдь не заподозришь. Тем не менее разговоры там были такими ошарашивающими и чтения при свечах тоже сносили крышу до такой степени, что, — вспоминает очевидец, — «нервные и впечатлительные барышни нередко теряли сознание»[1855].

Разумеется, — говорит М., — «о публикации в Советском Союзе и речи быть не могло»[1856], хотя, — продолжим цитату, — «в моих рассказах не было ничего антисоветского, никакой политики. Это спасало, тем более советская власть к тому времени значительно потеплела»[1857].

Спасала, надо полагать, еще и осмотрительность самого М. Он свои рукописи в свободное самиздатское распространение не запускал, иностранцев сторонился, никаких рискованных интервью, соответственно, не давал, так что и на Запад его тексты не уходили. Но их количество критически нарастало, и, когда был закончен особенно возмутительный роман «Шатуны» («самое мерзкое произведение, которое я читал в своей жизни», — скажет Е. Попов[1858], и с ним многие согласятся), держать эти тексты под спудом было уже невозможно.

Видимо, и в самом деле «невозможно жить в постоянном надрыве. За надрывом должен следовать прорыв, вознесение, спасение. Надрыв — и рывок вверх»[1859], — написал М. и, чистокровный русак, он, не поднимая шума, подал заявление на выезд из СССР по израильской визе.

Его выпустили, так что осенью 1974 года М. вместе с женой и, что забавно, в одном самолете с Э. Лимоновым и Е. Щаповой вылетел в Вену, оттуда под самый Новый год перебрался в Штаты, где сначала попал под опеку Толстовского фонда, а потом преподавал в американских университетах.

Пошла — не без осложнений, конечно, но пошла — вполне вроде бы благополучная жизнь: М. наконец-то, как он давно мечтал, крестился в православную веру, «Шатуны», хоть и в урезанном на треть виде, вышли по-английски, его приняли в американский ПЕН-клуб, профессорских заработков на жизнь хватало. Однако психологически он и в Штатах чувствовал себя изгоем: его, — и М. очень подробно пишет об этом в «Воспоминаниях», — раздражала уже тогда царившая там русофобия, и сам он своими разговорами про Святую Русь, про то, что свет придет непременно с Востока, эмигрантов одной с ним третьей волны раздражал тоже ужасно.

Из этого рая (сытого ада?) надо было бежать, и в 1983 году М. переселяется во Францию, где не сразу, совсем не сразу ему удается укорениться. Но все же удается: он преподает в Медонском институте русской литературы, работает в парижском Институте восточных цивилизаций. И пишет — теперь не только прозу, но и историософские трактаты, невозбранно издается — как на русском языке, так и в переводах на европейские. Так бы и жить, но из России доносятся слухи о перестройке, о том, что власть коммунистов кончается, и М. одним из первых, уже в 1988 году, приезжает в Москву сначала только гостем, чтобы в 1993-м, бросив всё, вернуться окончательно.

Уже летом 1989 года два его рассказа по рекомендации Ю. Нагибина вышли в еженедельнике «Книжное обозрение», а вскоре, с предисловием того же Нагибина, появилась и первая на родине книжка. За ней другая, третья, четвертая… И воспринимались они, скажем так, странно. С одной стороны, как безусловное подтверждение эстетического и этического плюрализма, при «коммуняках» немыслимого. А с другой, как что-то столь же безусловно несвоевременное: ну какие заблудшие мертвяки и ангелы, какое «восстание против ratio»[1860], когда задачей дня является демонтаж всей советской системы и всей советской империи? Тем более что М. неожиданно для многих оказался вдруг имперцем?

Конечно, в отличие от А. Зиновьева, В Максимова, Э. Лимонова, он, по-прежнему осмотрительный, чуравшийся политики, все-таки сторонился активной антиперестроечной, антизападной риторики, но читателям книг «Судьба бытия», «Россия Вечная» видно, что уже и к советской империи он, — процитируем, — «начал испытывать определенные, мягко говоря, симпатии», потому что «Советский Союз сохранил Россию, несмотря ни на что», а «будущее принадлежит России»[1861], и это для М. аксиома, не нуждающаяся в доказательствах.

1990-е и 2000-е годы в жизни М. наполнены трудами: он преподает индийскую философию в МГУ, становится членом исполкома Общества российско-индийской дружбы и Комиссии по возвращению гражданства при президенте РФ, получает плюс к премии Андрея Белого (1993) и германской Пушкинской премии (2000) еще и орден Дружбы (2007), даже соглашается зачем-то стать президентом не им затеянного Клуба метафизических реалистов при Центральном Доме литераторов.

И не его вина, что из молодых «метафизических реалистов» так ничего толком и не вышло. И не его вина, что идеи «России Вечной» не овладели сколько-нибудь широкими массами, оставшись уделом маргиналов. Такова, видимо, судьба каждого «неконформиста», как М. называл себя.

Зато его книги, слава богу, издаются — хотя бы для немногих.

Соч.: Шатуны. М.: АСТ, 2008; То же. М.: Альпина. Проза, 2021, 2023; Другой. М.: АСТ, 2008; То же. М.: Альпина. Проза, 2021; Крылья ужаса. М.: АСТ, 2008; То же. М.: Альпина. Проза, 2021; Мир и хохот. М.: АСТ, 2008; То же. М.: Альпина. Проза, 2021; Блуждающее время. М.: Альпина. Проза, 2021; Верность мертвым девам. М.: АСТ, 2009; После конца. М.: Эксмо, 2011; Московский гамбит. М.: Альпина. Проза, 2021; Воспоминания. М.: Традиция, 2017; Скитания. М.: Альпина. Проза, 2023; На этом свете: Рассказы. М.: Альпина. Проза, 2023.

Лит.: Семыкина Р. О «соприкосновении мирам иным»: Ф. М. Достоевский и Ю. В. Мамлеев. Барнаул, 2007; Серебров К. Один шаг в Зазеркалье. Мистический андеграунд. М.: Традиция, 2014; Лукоянов Э. Отец шатунов: Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после. М.: Individuum, 2023.

Мандельштам (урожд. Хазина) Надежда Яковлевна (1899–1980)

Они познакомились 1 мая 1919 года в киевском кафе «Х. Л. А. М», а в 1922 году поженились.

И, почти не расставаясь, пробыли вместе до ночи с 1-го на 2-е мая 1938 года, когда ее «Оську» увели навсегда, тогда как ей суждено было прожить еще сорок два с половиной года — уже в одиночку.

Почти все эти годы — и с Мандельштамом, и после Мандельштама — тщательно документированы, и видно, как героически справлялась с бедой эта в общем-то белоручка, у которой не было ни крова, ни профессии, ни даже образования, кроме гимназического. До войны прячется от ареста, казавшегося неминуемым, в Калинине, а кружными путями эвакуировавшись в Ташкент, сдает там экстерном экзамены за университет, и это дает ей право преподавать английский язык в вузах — и в Ташкенте (1944–1949), и в Ульяновске (1949–1953), и в Чите (1953–1955), и в Чебоксарах (1955–1958). Да мало этого. Уже во вполне солидном возрасте при содействии В. Жирмунского[1862] она защищает кандидатскую диссертацию по лингвистике (1956) и, даже выйдя на пенсию, оказавшуюся, разумеется, копеечной, еще на несколько семестров устраивается в Псковский пединститут (1962–1964).

Это все исключительно для заработка, как и очерки, которые под псевдонимом «Н. Яковлева» печатаются в «Тарусских страницах» (1961)[1863], поскольку свою миссию НЯ видела в другом — в спасении рукописей убитого мужа и в восстановлении доброй памяти о нем. Этим в дни Оттепели едва ли не все вдовы занялись, но НЯ с особым упорством и с особым, более не встречавшимся пониманием себя как своего рода alter ego, двойника великого поэта. Неприязненно относившаяся к ней Л. Чуковская даже язвила: мол, НЯ без всяких оснований «чувствует себя ровней А. А. и О. Э. — и отсюда смешные претензии при совершенном ничтожестве»[1864].

Сама НЯ «ничтожной» себя отнюдь не считала и не была ею. Добившись реабилитации Мандельштама по последнему делу[1865], она добивается своего введения в права наследства[1866] и создания Комиссии по литературному наследию со своим участием и участием своего брата[1867], хлопочет об издании мандельштамовских стихов в высокотиражной «Библиотеке советской поэзии», из чего, конечно, ничего не вышло, и в Большой серии «Библиотеки поэта» — тут, в конце концов, вышло, но с совсем другой, чем было запланировано, вступительной статьей и, главное, только в 1973 году, то есть спустя 17 лет после того, как работа над книгой началась, и уже даже после того, как в Америке появилось трехтомное собрание сочинений (1967).

Характер у НЯ, — по единодушному признанию, — был тот еще. Поэтому можно себе представить, до какого каления она доводила литературных чиновников, если А. Дымшиц в письме от 29 сентября 1973 года так объяснял Н. Грибачеву необходимость скорейшего советского издания Мандельштама:

…Надо вырвать его наследство из грязных лап разных глебов струве, борисов филипповых, иваров ивасков, М-м Мандельштам (стервы и фурии, которая уничтожила рукописи ряда стихов мужа на советские темы и написанных с решительно революционных позиций) и т. п. негодяев[1868].

Какими бы дикими ни были в СССР понятия об авторском праве, но вырвать Мандельштама из рук его наследницы было уже невозможно. И читающая публика в 1960-е годы воспринимала НЯ действительно едва ли не как самого поэта — достаточно вспомнить, какими овациями и вставанием с мест 13 мая 1965 года встретили ее появление на почти конспиративном вечере памяти Мандельштама[1869], устроенном студентами и преподавателями мехмата МГУ[1870].

К этому времени, уместно сказать, НЯ уже практически дописала книгу «Воспоминания», за которую она взялась летом 1958 года во время «пенсионных каникул» в Тарусе. И более того, в узком кругу «своих» ее уже читали.

Она закончила свою «книгу», осталось кое-что отделать — это замечательный памятник поэту и страстное свидетельство о времени. Есть и преувеличения, и односторонность, но как им не быть с такой каторжной жизнью. На редкость умная старуха (А. Гладков, 29 сентября 1963 года)[1871].

Она написана страстно, умно, темпераментно. Человеком, умеющим ценить каждое проявление добра и подымающегося до испепеляющей ненависти. Той самой ненависти, которой нет у большинства наших интеллигентов, приучивших себя безропотно сносить все удары судьбы и потихоньку клясть свою несчастную долю (Л. Левицкий, 15 апреля 1964 года)[1872].

В историю нашей общественности входит не подруга Мандельштама, а строгий судья времени, женщина, совершившая и совершающая нравственный подвиг необычайной трудности. <…> Ею создан документ, достойный русского интеллигента, своей внутренней честностью превосходящий все, что я знаю на русском языке. Польза его огромна (В. Шаламов, июнь 1965 года)[1873].

Даже явно предвзятая Л. Чуковская и та, пусть сквозь зубы, признала: «Сильная книга. Местами дорастает до прозы; на ¾ — небрежно, недоработано, как она сама. И умно, как она сама» (21 августа 1965 года)[1874].

Сказать, однако же, что все были в полном восторге, никак нельзя. А. Эфрон, И. Эренбург, Л. Гинзбург, Л. Пинский — не худшие, прямо скажем, читатели — не приняли ни «авторитарный стиль памяти» (И. Паперно)[1875], ни придание своим личным, порой случайным впечатлениям и оценкам статуса неколебимой и единственно возможной истины, которые есть уже в «Воспоминаниях» (Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1970). И которые до nec plus ultra проявились во «Второй книге» (Париж: YMCA-PRESS, 1972), окончательно расколовшей мыслящую часть общества на два разряда.

Первые — по большей части те, кого «не стояло» в центре событий, описываемых НЯ, — были потрясены и ее откровенностью, и библейскими картинами советского чистилища, и блеском художнического дарования НЯ. Скажем, А. Твардовский нашел, что уже «Воспоминания» «в сущности, куда больше, чем сам Мандельштам со всей его поэзией и судьбой», и А. Берзер с ним «решительно согласилась»[1876]. По мнению Н. Панченко, обе книги

были неожиданны — как если б из праха возник протопоп Аввакум и глянул в наши перевернутые бельма (горестные и лукавые) своими горящими угольями. Только с его «Житием» могу поставить в ряд эти «Обличения», названные «Воспоминаниями», в которых Н. Я. напомнила нашей торжествующей интеллигенции о ее недавнем грехопадении[1877].

Ну и так далее, и так далее. В глазах людей этого стремительно расширяющегося читательского круга свидетельница выросла в прокурора, стала, — как назвал ее Г. Ревзин, — «праведницей» или, — как выразилась М. Чудакова, — «высшим нравственным авторитетом». Словом, — это мы цитируем уже И. Бродского, — «два тома Надежды Яковлевны Мандельштам действительно могут быть приравнены к Судному дню на Земле, для ее века и для литературы ее века».[1878]

Зато по кругу, ближнему к героям НЯ, прокатилась волна возмущения. «Должен признаться, что вторая ее книга и меня крайне огорчила; от отвращения я не мог ее дочитать даже до середины», — сказано в письме Л. Пинского Г. Струве[1879]. Все здесь неправда, — решила Л. Чуковская и взялась за специальное исследование «Дом поэта», где скрупулезно собраны все промашки НЯ. «Значит, надо оболгать полмира, чтобы тебя назвали святой?!!!» — возопила, — по воспоминаниям Н. Роскиной, — Э. Герштейн, узнав, что НЯ отпевали как святую[1880]. «Главный ее прием, — говорит уже А. Найман, — тонкое, хорошо дозированное растворение в правде неправды, часто на уровне грамматики, когда нет способа выковырять злокачественную молекулу без ущерба для ткани». И Л. Гинзбург того же мнения: «Для меня оказались неприемлемыми оценки культурных фактов и людей во „Второй книге“ ее воспоминаний»[1881].

Но еще важнее, впрочем, не это академически сдержанное высказывание Л. Гинзбург, а цитата из ее записных книжек:

Н. Я. отождествила себя с Мандельштамом, с Ахматовой, — упустив совсем из виду, что она не великий поэт. Получилась чудовищность без прекрасного. Пока ее не захвалили, она еще опасалась, сдерживалась, но во второй книге перешла всякие границы дозволенного нормальному человеку[1882].

Вот в этом-то и корень всего дела: «с написанием мемуаров», — отмечает П. Нерлер, — старуха НЯ окончательно порвала «с тою прежней, почти бессловесной — вблизи и в тени О. М. и A. A. — „Наденькой“», всего лишь спутницей гения и гениев. Теперь, — напоминает Д. Данин, — «измученно-больная и зримо-недобрая, она вела себя, как воплощенное „я — вправе!“»[1883]. То есть заявила о своем «равновеличии» великим теням, и это оказалось нестерпимым как для тех, кто знал ее десятилетиями, так и для тех, кто был уверен (и сейчас уверен) в верховенстве Поэта над всеми прочими людьми. Пусть «Н. Я. займет подобающее ей место не рядом, а сбоку», — сказал Д. Самойлов в письме Л. Чуковской[1884], а В. Каверин просто-таки в курсировавшем по самиздату письме потребовал: «Тень, знай свое место!»

Этому спору конца не будет, ибо в споре между поэзией и правдой победителей не бывает. О чем следует помнить тем, кто только намеревается открыть книги НЯ.

Соч.: Об Ахматовой. М.: Новое издательство, 2007, 2008; Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург: Гонзо (при участии Мандельштамовского общества), 2014.

Лит.: Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М.: Наталис, 2002; «Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Марков Алексей Яковлевич (1920–1992)

Жизнь М. овеяна легендами. Что будто бы за рекомендацией в Литературный институт он, недавний фронтовик, поздней ночью пришел на дачу к Пастернаку, и тот, послушав стихи, уложил его спать («Алексей Яковлевич рассказывал, что он впервые в жизни спал на белых простынях»), а наутро отдал ему запечатанное письмо, где было сказано: «Слушал Алексея Маркова, стихи мне не понравились, но мне кажется, я присутствовал при рождении большого русского поэта».

Что будто бы еще студентом он придумал сюжет о смерти матери Сталина, на похороны которой вождя не отпускают государственные дела, и Сталин, прочитав рукопись, сделал одну пометку синим карандашом — «Поэму сжечь», а другую красным — «Автора пригреть».

Что в октябре 1958 года он будто бы отказался выступить на собрании, клеймящем Пастернака, за что на несколько лет был отлучен от печати.

И что, наконец, в 1968-м он, возмутившись силовым подавлением «пражской весны», то ли в письме, то ли, по другой версии, в инскрипте на одной из своих книг заявил: «Что касается Чехословакии, то впервые за тысячелетнее существование России мне стыдно, что я русский! Волосы на голове шевелятся», — и снова будто бы был надолго отлучен от печати.

Подтверждения в документах или хотя бы в свидетельствах со стороны ни одна из этих чудесных историй не имеет. Известно лишь, что М. действительно окончил Литературный институт в 1951 году, и, после публикации поэмы «Вышки в море» у А. Твардовского в «Новом мире» (1952. № 1), книги его выходили без каких бы то ни было перебоев.

Однако такова уж была натура М., его, — как он про себя сказал, — «мятущийся, неприкаянный» норов, что любые легенды выглядели если и не достоверными, то допустимыми. И вероятный исток этого норова — в детстве, когда в 1932 году во время чудовищного голода мать из Ставрополья отправила мальчишку в сравнительно сытый Дагестан, где его, — как на склоне дней вспоминал сам М., — окрестная шпана травила только за то, что он русский. «Ребенок многого не понимает в окружающей действительности, но я твердо знал одно: славянин унижен, оскорблен, растоптано его достоинство и даже язык. Проснулось чувство обиды и любви к поруганным предкам»[1885].

И это чувство оскорбленного национального достоинства держалось десятилетиями, найдя отражение как в обширных поэмах М. о русской славе «Михайло Ломоносов», «Ермак», «Пугачев», «Кондратий Рылеев», иных многих, так и в его гражданском поведении, не всегда, рискнем предположить, осмотрительном.

Ну вот стоило ли ему в ноябре 1956 года вслед за Е. Вучетичем, М. Бубенновым, С. Бабаевским, Ф. Панферовым, М. Царевым, А. Лактионовым подписывать письмо 24-х «деятелей социалистической культуры» в Президиум ЦК КПСС, призывающее сурово покарать «остатки разгромленных в свое время партией различных мелкобуржуазных, формалистических группировок и течений», которые «пытаются здоровую дискуссию о путях ликвидации последствий культа личности на фронте культурного строительства превратить в демагогическую политическую демонстрацию против самих основ ленинской политики партии в области литературы и искусств»?[1886]

И стоило ли — напомним наиболее известный пример — после публикации «Бабьего Яра» Е. Евтушенко в «Литературной газете» (19 сентября 1961 года) тотчас же срываться, помещая в «Литературе и жизни» (24 сентября) «Мой ответ»:

Какой ты настоящий русский,

когда забыл про свой народ,

Душа, что брючки, стала узкой,

Пустой, как лестничный пролет. <…>

Пока топтать погосты будет

Хотя б один космополит, —

Я говорю:

«Я — русский, люди!»

И пепел в сердце мне стучит.

Скандал, как все знают, разразился неслыханный. Редакциям обеих газет строго указали, но больше всего, по правде говоря, пострадал именно М. Ведь — несмотря на то, что в «Моем ответе» никаких антиеврейских выпадов не было и претензии предъявлялись исключительно Евтушенко, якобы отрекшемуся от своей «русскости», — к М. навсегда пристал ярлык черносотенца и антисемита.

Вряд ли основательный. Во всяком случае, — свидетельствует в блогосфере протоиерей В. Вигилянский, — «за время моего житья бок о бок с ним на протяжении нескольких лет я никогда не слышал от него высказываний, подтверждающих этот миф».

Но мифы живучи. Тем более что М. и в дальнейшем позволял себе поступки, для его репутации рискованные. Например, в «Открытом письме поэтам-дебютантам» (Наш современник. 1964. № 9) резко разбранил 12 строк — единственную прижизненную публикацию Л. Губанова (Юность. 1964. № 6). Или уже в 1970-е — первой половине 1980-х изредка участвовал в заседаниях Русского клуба и его литературных вечерах. Да мало ли!..

С годами счет к клеветникам России, не ценящим национальную историю, искажающим, по мнению М., ее духовные и культурные традиции, умножился счетом уже и к правителям советской России, повинным и в коллективизации, и в бесправии народа. М. потянулся к Русской Православной Церкви, дружил с отцами Александром Менем и Дмитрием Дудко, переписывался с А. Солженицыным и Д. Лихачевым. Хотя — такова уж натура — оставался всяким, неудобным как для себя, так и для окружающих, но современники, отмечая его шатания, единодушно отмечают и безоглядную искренность этих шатаний.

Подтверждение — в тех стихах и поэмах, что писались безо всякой надежды на публикацию, а в свет вышли только в самые уже последние, предсмертные годы поэта.

И оказались, по сути, почти не прочитанными.

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1984; Стихи в стол. М.: Сов. писатель, 1990; Заколоченный дом: Поэмы разных лет. М.: Современник, 1991.

Марков Георгий Мокеевич (1911–1991)

Конечно, по молодости и у М. случались неприятности, а одна из них была даже опасной. Начав карьеру, как и многие будущие классики соцреализма, с комсомольской работы, он становится кандидатом в члены (1929), затем членом (1931) ВКП(б), редактирует молодежные издания в Новосибирске, пишет брошюры типа «Комсомольские резервы — Большому Кузбассу» (1930), но чистку, как тогда это называли, не проходит и, лишившись в 1935 году партийного билета, пережидает грозу в должности кладовщика на винно-водочном заводе, а то и вовсе в рыбацком стане или на охотничьих заимках.

По счастью, обошлось, так что в иркутском альманахе «Новая Сибирь» (1938. № 1) появляются (правда, пока под псевдонимом Егор Дубрава) первые главы историко-революционного романа «Строговы». Годы войны М., дослужившись до майора, проводит в газете «На боевом посту» Забайкальского военного округа, а потом и фронта, получает пару медалей, вступает там в Союз советских писателей (1943), а главное возвращается в родную Коммунистическую партию (1946).

Больше никаких недоразумений с властью у М. уже никогда не возникало, и вел он себя всегда и писал к тому же всегда, на зависть жене Цезаря, безупречно: возглавил писательскую организацию в Иркутске, стал за «Строговых» лауреатом Сталинской премии 3-й степени (1952), взялся за новый эпохальный роман «Соль земли», а в декабре 1954-го дебютировал и на всесоюзной арене.

Позвольте мне, рядовому советскому писателю, приехавшему на этот съезд с берегов далекой Ангары, от лица всех моих товарищей по работе, да и от лица всех присутствующих в этом зале, передать Центральному Комитету партии, Советскому правительству нашу глубокую, сердечную благодарность за заботу о советской литературе и писателях[1887], —

сказал М. с трибуны II съезда писателей. И это ставшее отныне для него фирменным сочетание ритуальной партийной скромности с ритуальной писательской коленопреклоненностью было, конечно, оценено по достоинству.

Уже через год М. забирают в Москву, ставят с января 1956-го рабочим секретарем правления СП СССР, а еще год спустя вводят в редколлегию «Литературной газеты», назначают первым заместителем председателя, то есть комиссаром при беспартийном Л. Соболеве, в оргкомитете Союза писателей РСФСР. И новые книги выходят, и прежние переиздаются бесперебойно, и ордена начинают идти, и в семье он счастлив — старшая дочь станет со временем переводчицей, членом СП, младшая актрисой и тоже писательницей, а жена Агния Кузнецова, хоть и уступит мужу в почестях, но и она будет осыпана наградами, и она выпустит трехтомник по случаю своего юбилея.

Что же до репутации… Уже по должности М. участвует во всех, разумеется, драматических коллизиях Оттепели — в сюжетах с «Литературной Москвой» и Б. Пастернаком, В. Гроссманом, Ю. Оксманом, Е. Евтушенко, А. Синявским и Ю. Даниэлем, А. Солженицыным и разгромом «Нового мира». Но участвует либо за сценой, либо, если и выходит на трибуну, то не выделяясь личными инициативами, не так палачески ярко, как его коллеги по писательскому начальству. Ясно, что свою борозду не начнет, но и чужую не испортит.

Вполне возможно, что именно поэтому, когда после хрущевского похода в Манеж с поста руководителя Московской писательской организации потребовалось убрать С. Щипачева, потакавшего «фрондерам», его сменщиком в 1963-м стал именно М., человек, в котором, при всей «революционной, — как сказал П. Сажин, — боевитости», «счастливо, — это мы уже цитируем Е. Мальцева, — сочетались высокая партийная принципиальность, деловитость, не говоря уже о его больших человеческих достоинствах. Он человек необычайно выдержанный, спокойный, внимательный, очень чуткий к своим товарищам»[1888].

Словом, образцовый чиновник, и не удивительно, что при К. Федине, витавшем в поднебесье, именно М. — «стерильноликий», — как называл его С. Липкин[1889], — забрал себе в литературном пространстве всю полноту административной власти — сначала неформально, как один из секретарей, а с 1971 года уже и официально, как первый секретарь правления СП СССР.

Как-то, — сошлемся на воспоминания Л. Лазарева, — Константин Симонов мне сказал: «Знаешь, наверное, из всех реально возможных сейчас претендентов на пост руководителя Союза писателей предпочтительнее, пожалуй, Марков. Он не групповщик, не злобен, не потребует больше того, что требуют на Старой площади»[1890].

А вот и Л. Левицкий 18 октября 1974 года записывает в дневник:

Постоянно со всех сторон слышу, что Марков далеко не худший <…>, что нам еще повезло, что в такое время, как нынешнее, нами не руководит какой-нибудь бандюга вроде тех башибузуков, которых так много в эресефесеровском Союзе. И это во многом правда. Можно себе представить, что было бы, если бы во главе СП стоял бы какой-нибудь Закруткин. Но вся штука в том, что мягкость и незлобивость Маркова — качества домашние. Его государственная функция — управлять рычагами злой машины[1891].

Подводя итоги беспримерно долгому правлению М. в Союзе писателей, Г. Бакланов заметил, что он

был идеальным руководителем брежневского царствования, время позвало его, и он пришел, и к нему «на ковер» являлись востребованные и Твардовский, и Солженицын. Осторожный, осмотрительный исполнитель высшей воли и сам — высшая воля на вверенном ему посту, он умело осуществлял главный принцип — не колыхай, доплывем[1892].

Но это все о служебной карьере: депутат Верховного Совета СССР (1956–1965, 1971–1991), член Центральной ревизионной комиссии (1966–1971) и ЦК КПСС (1971–1990), бессменный член, а с 1979-го и председатель Комитета по Ленинским премиям… А как же с творческой биографией?

Став первым среди равных литературных начальников, М. хотел ведь еще и собственно писательской славы, тем более что его многолистные эпопеи «Отец и сын» (1963–1964), «Сибирь» (1969–1973), «Грядущему веку» (1981–1982) как нельзя лучше соответствовали всем канонам социалистического реализма.

И тут вилка: литературные критики, хоть сколько-нибудь заботящиеся о своей репутации, о нем не писали, А. Твардовский, как явствует из справки, 21 июня 1966 года составленной В. Семичастным по агентурным сведениям, называл М. «унтером от литературы», предлагая «дать премию тому, кто выдержал от строчки до строчки марковские романы», а стоустая молва перебрасывалась не шибко, впрочем, остроумными эпиграммами типа:

Прочли твою «Сибирь» — и начисто

Лишились аппетита, сна…

Нельзя же в дни борьбы за качество

Лепить романы из говна![1893]

Но молва ни до кабинета М. на улице Воровского, ни до кабинетов на Старой площади не долетала. Вполне можно было удовлетвориться тем, что о М. вышел едва ли не десяток монографий и что власть, обнеся его Ленинской премией за «Соль земли» в 1961 году, все-таки выдала ему искомую в 1976-м за «Сибирь». Так что М. — дважды Герой Социалистического Труда (1974, 1984), кавалер семи высших орденов, лауреат бессчетного множества премий — мог и на подвижной лестнице писательских иерархий чувствовать себя первым среди равных.

И надо полагать, чувствовал. Пока все в жизни страны и его собственной жизни не оборвалось — уже на последнем съезде писателей в июне 1986 года он до конца не сумел дочитать отчетный доклад и тихо — с почетом, но тихо — отошел в тень. Так что и покоится М. под гранитным валуном не на Новодевичьем кладбище, как по статусу полагалось бы, но на гораздо более скромном Троекуровском.

А книги… Книги, по преимуществу в серии «Сделано в СССР», по-прежнему переиздаются.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Худож. лит., 1972–1974, 1981–1982; Сибирь: Роман. М.: Вече, 2012; Старый тракт. М.: Вече, 2012; Строговы: Роман. М.: Вече, 2013; Соль земли: Роман. М.: Вече, 2013; Отец и сын. М.: Вече, 2013.

Лит.: Мотяшов И. Георгий Марков. М.: Худож. лит., 1984; Георгий Мокеевич Марков: Библиогр. указатель. Томск, 2006.

Мартынов Леонид Николаевич (1905–1980)

«Леонид Мартынов мог быть только поэтом, а больше никем другим и никогда, — написал, рассказывая о друге, С. Залыгин. — Так задумала его природа, таким он и осуществился»[1894]. Беда лишь в том, что осуществляться или, по крайней мере, утверждать свой литературный статус ему пришлось трижды.

Впервые в начале 1920-х, когда он совсем еще молодым дебютировал в коллективном сборнике «Футуристы», изданном в походной типографии агитпарохода «III Интернационал», стал сотрудничать с омскими, затем с новосибирскими газетами, сблизился с кругом тогдашних молодых сибирских литераторов. И сразу же выделился в этом кругу: во всяком случае, — по свидетельству С. Липкина, — П. Васильев, еще один тогдашний кандидат в гении, представлял его именно так: «Леонид Мартынов — лучший поэт Сибири»[1895].

Известность, на первых порах только региональная, ширилась — стихотворение «Корреспондент» в 1927 году напечатала питерская «Звезда», в Москве в 1930-м выпустили очерки о Прииртышье, Алтае и Казахстане, собранные в книгу «Грубый корм, или Осеннее путешествие по Иртышу» (1930). Тут бы и полновесному стихотворному сборнику появиться, но в 1932 году М. был арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде, причем, — как он вспоминал впоследствии, — особых претензий лично к нему не было, только причастность к шальной богеме, где многое себе позволяли: и антисоветские анекдоты, и рискованные разговоры, и хулиганские, чаще всего спьяну, выходки с политической подкладкой.

Поэтому хоть и прошел М. по сфабрикованному делу о «Сибирской бригаде», но отделался, после года под следствием в тюрьме, сравнительно легко: тремя годами ссылки в Северный край[1896]. Жил в Вологде, работал в газете «Красный Север», но из литературы все-таки был вытолкнут, и очередной шанс проявиться представился М. уже во второй половине 1930-х, когда в «Сибирских огнях» были опубликованы его поэмы «Правдивая история об Увенькае» и «Тобольский летописец» и когда, наконец, вышли долгожданные первые поэтические книги — «Стихи и поэмы» (Омск, 1939), «Поэмы» (М., 1940).

Их заметил К. Симонов, откликнувшийся летом 1939 года рецензией в «Литературной газете», М. в 1942-м приняли в Союз писателей, а годы войны он провел кем-то вроде штатного летописца в Омском пехотном училище: писал его историю и агитброшюры на патриотические темы, печатался в «Омской правде», выпустил сборники агитационных стихов «За Родину» (1941), «Мы придем» (1942), «Жар-цвет» (1943), очерк о сибирском тыле «Вперед, за наше Лукоморье!» (Омск, 1942). И талант его окреп, что ясно подтвердила книга «Лукоморье» (М., 1945), которая, — как вспоминает Н. Старшинов, — «ходила по рукам, в библиотеке <…> взять ее было невозможно»[1897].

Жизнь, казалось бы, пошла на подъем, М. весной 1946-го перебрался в Москву, его новая книга «Эрцинский лес» читателями была встречена восторженно, как вдруг…

Кровавый вал, поднятый постановлением ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года, накрыл и М. Сначала по его «клеветнической» книге ударили в сибирских газетах критик А. Дремов[1898] и прозаик Вс. Иванов[1899], 7 декабря 1946 года к ним присоединилась В. Инбер, не только заявив в «Литературной газете», что «неприятие современности превращается уже в неприкрытую злобу там, где Мартынов говорит о своем современнике…», но и сделав недвусмысленный вывод: «Нам с вами не по пути, Мартынов!».

И всего этого, усиленного постановлениями бюро Омского обкома ВКП(б) от 3 января и 11 октября 1947 года, оказалось достаточно, чтобы еще на девять лет выбросить стихи М. из печати. От отчаяния и нищеты его, как и многих тогда, спасли переводы. В целом, — как подсчитал сам М., — он перевел около ста тысяч стихотворных строк: с английского, французского, итальянского, испанского, чешского, польского, литовского, венгерского, языков народов Югославии. Новые же стихи копились, старым тоже износу не было, и когда издательство «Молодая гвардия» выпустило тоненькую зеленую книжку «Стихи» (1955), ее прочли как первый поэтический бестселлер новой, уже оттепельной, эпохи.

50-летний Мартынов, — вспоминал Д. Самойлов, — вступал в пору своей славы с ореолом незаслуженного страдания. Его поэтический и человеческий облик импонировал читателям. Неясность идей, многозначительность развернутых метафор, недоговоренность стихов — все это воспринималось как высокая интеллектуальность поэзии. Короткое время в глазах читателей и поэтов Мартынов был первым русским поэтом.

И действительно, — продолжим цитату из «Памятных записок», — Б. Слуцкий, составляя для себя «иерархический список наличной поэзии», себе «отводил второе место. Мартынов — № 1, Слуцкий — № 2. В списочном составе ренессанса не было места для Пастернака и Ахматовой, Слуцкий тогда всерьез говорил, что Мартынов — поважнее и поэт поталантливее»[1900].

И власть его тоже, наконец, признала: в 1957 году «Стихи» были переизданы, М. выдвинут на Ленинскую премию и, вместе с другими именитыми советскими поэтами, побывал в Италии на встречах с читателями.

А спустя несколько дней после очередного возвращения ему предложили осудить Б. Пастернака[1901]. И он согласился: возможно, — как предполагают Д. Самойлов и Е. Евтушенко, — потому что видел в Пастернаке соперника и «явно ревновал к его славе»[1902]. Во всяком случае, в короткой речи на общемосковском собрании писателей 31 октября 1958 года он, вспоминая свежие итальянские впечатления, говорил не о подлом предательстве нобелевского лауреата, как все, а по преимуществу о «сенсационной трескотне известных органов заграничной печати» и о том, что эта трескотня, конечно же, вскоре забудется.

Больше власть таких предложений М. уже не делала. Писем в ее поддержку он почти никогда не подписывал[1903], с осуждениями тоже никогда не выступал, «паровозных», как тогда говорили, стихов не сочинял и любой публичной активности избегал. «Хранитель огня, пустынник ХX века, далекий от литсуеты, он, — как заметил А. Вознесенский, — уединялся в свою крупноблочную пещеру, окруженный собраниями древних камней и фолиантов»[1904].

Жил, словом, как частное лицо: выпускал книгу за книгой и стихов, и поэтической прозы, получил в свое время три ордена Трудового Красного Знамени (1965, 1970, 1975), Государственные премии РСФСР (1966) и СССР (1974). Шумная популярность не то чтобы совсем ушла, но уступила, и уже навсегда, место устойчивой репутации мастера — философа и тайновидца.

И что с того, что ни трибуном, ни «учителем жизни», как в середине 1950-х ожидали от него многие, М. так и не стал? Он, — вернемся еще раз к словам С. Залыгина, — «мог быть только поэтом, а больше никем другим и никогда».

Разве этого мало?

Соч.: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1986 (Библиотека поэта. Большая серия); Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990; Дар будущему: Стихи и воспоминания. М.: Вече, 2008.

Лит.: Поварцов С. Над рекой Тишиной. Омск: Омское книжное изд-во, 1988; Воспоминания о Леониде Мартынове. М.: Сов. писатель, 1989; Сын Гипербореи: Книга о поэте. Омск: Инкомбанк, 1997.

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964)

В дни Оттепели, да еще и задолго до ее начала, М. любили, кажется, едва ли не все. Если подшучивали, то беззлобно. Если с кем он и соперничал, то только со своим заклятым другом К. Чуковским[1905]. Друзей, редакторов и учеников принимал дома и выбирался из своей квартиры разве лишь в Кремль для получения очередных государственных наград: четыре Сталинские премии (1942, 1946, 1949, 1951), Ленинская (1963), ордена Ленина (1939, 1957), Отечественной войны 1-й степени (1945), Трудового Красного Знамени (1947).

Фантастические тиражи у детских книг, достойные — у лирики и переводов, статус патриарха и мудреца, одного из зачинателей советской литературы для самых маленьких. Счастливая, словом, обеспеченная старость. И как-то забылось, что в молодости М. был отъявленным сионистом, в Гражданскую войну то под своим именем, то под псевдонимом Доктор Фрикен печатал антибольшевистские фельетоны и стихи в белогвардейский газете «Утро Юга», созданную его усилиями ленинградскую редакцию Детгиза в 1937 году разгромили, а ближайших сотрудников М. пустили под каток сталинских репрессий: Н. Олейникова и Т. Габбе — в 1937-м, Н. Заболоцкого — в 1938-м, А. Введенского и Д. Хармса — в 1941-м.

Положение самого М. было в ту пору неясным. Конечно, Н. Крупская, педологи и комсомолята (особенно почему-то активничала О. Берггольц)[1906] травили и его за недостаток «героики в детской книге», хотя все же с меньшей озлобленностью, чем К. Чуковского и обэриутов. С другой стороны, именно ему поручили сделать один из докладов на I съезде писателей летом 1934-го, и именно он представлял детских писателей в правлении новорожденного ССП СССР.

С началом бессудного и безрассудного Большого Террора все охранные грамоты значения, впрочем, уже не имели. И, — процитируем Л. Друскина, — «Маршак спасся бегством. Он перебрался в Москву. Профессор Сперанский, чтобы уберечь, спрятал его к себе в клинику. Но ведь в больнице нельзя лежать вечно». И кто знает, как бы оно еще повернулось, если бы однажды М. не

вышел, чтобы купить газету, и на первой странице увидел указ: правительство награждало его орденом Ленина. Тьма расступилась. Пришли — и уже насовсем — вдохновение, труд, почет, богатство, и, по-моему, даже в семье неприлично было говорить о пережитом кошмаре[1907].

Страх, однако же, остался. Поэтому М., освоившись в роли «полезного еврея», безотказно подписывал все, что дают, безотказно сочинял тексты для плакатов и листовок, проникновенные куплеты к праздничным датам, стихотворные подписи к агрессивно разогретым карикатурам Кукрыниксов. Последним ответственным заданием родины стал перевод стихотворений Мао Цзедуна, к которому его привлекли вместе с Н. Асеевым, А. Сурковым и тремя профессиональными китаистами.

Но это уже 1957 год: и время поспокойнее, и лирика великого кормчего политически нейтральна[1908]. Можно было выдохнуть, и страх у М. переродился в сознательную отстраненность от злобы дня, от всего, что сотрясало мир и, в частности, советское писательское сообщество. В опасные разговоры не вступать, от опасных современников (например, от Б. Пастернака) держаться подальше — мирно писать стихи, уже по большей части для «взрослых», мирно переводить шекспировские сонеты, создавать русские версии Бёрнса и Блейка, иных иноязычных поэтов, делиться с читателями размышлениями о классической и современной поэзии.

Свой домашний уют или, если хотите, свою башню из слоновой кости М. покидал, кажется, только дважды. В первый раз, когда он с яростным молодым темпераментом откликнулся — не слишком, правда, удачной, во всяком случае бесконечно длинной — эпиграммой на антисемитское стихотворение А. Маркова «Мой ответ» (1961). И во второй, когда в 1962 году А. Твардовский, относившийся к М. с исключительным почтением, прислал ему рукопись рассказа «Щ-854». Тут М. не дрогнул и тотчас же написал восторженную внутреннюю рецензию.

И то и другое — поступки, безусловно, отважные. Хотя и то надо принять во внимание, что маршаковская эпиграмма разошлась только в списках, а отзыв об А. Солженицыне был написан на волне антисталинского XXII съезда и двумя годами позже даже напечатан в «Правде» (Правдивая повесть, 30 января 1964 года), когда «Один день Ивана Денисовича» выдвинули на соискание Ленинской премии.

Так что положение поэта, которого критики любовно окрестили «Маршаком Советского Союза», не пошатнулось, а жить ему, страдавшему мучительными легочными болезнями, оставалось совсем недолго. «Одной доброй силой в мире меньше — умер С. Я., — 5 июля 1964 года записала в дневник Л. Чуковская. — Наша личная беззащитность и общая беззащитность добра в мире увеличились — нет Маршака»[1909].

Его похороны на Новодевичьем кладбище, — вспоминает Л. Левицкий, —

были государственные. По первому разряду. Венки от Совета министров и Цека. Заслужил это. Делал все, что от него требовали. Писал в «Правде» стихотворные подписи под карикатурами. Не ввязывался ни в какие литературные бои. В основе этого был страх. Трансформировавшийся с годами и ставший позицией человека как бы над схваткой. Маршак превратился в литературного учителя и арбитра[1910].

Таким он и остался в памяти культуры. А малышам знать это ни к чему — лучше открывать для себя мир поэзии «Детками в клетке», «Багажом», «Сказкой о глупом мышонке», «Домом, который построил Джек» и десятками других стихотворений, давно уже ставших классическими.

Соч.: Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1968–1972; Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990.

Лит.: Галанов Б. С. Я. Маршак: Очерк жизни и творчества. М.: Детгиз, 1956, 1957, 1962, 1965; Сарнов Б. Самуил Маршак: Очерк поэзии. М.: Худож. лит., 1968; «Я думал, чувствовал, я жил»: Воспоминания о С. Я. Маршаке. М.: Сов. писатель, 1971, 1988; Гаспаров М. Маршак и время // Гаспаров М. О русской поэзии: анализы, интерпретации, характеристики. СПб.: Азбука, 2001. С. 410–430; То же // Гаспаров М. Собр. соч.: В 6 т. М.: Новое лит. обозрение, 2022. Т. 3 (Русская поэзия). С. 938–952; Воспоминания о Самуиле Яковлевиче Маршаке. Воркута, 2002; Гейзер М. Маршак. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей).

Матвеева Новелла Николаевна (1934–2016)

Говорят, что неканоническим именем Новелла девочек до М. в нашей стране будто бы никогда еще не называли[1911]. Но ее родители, сколько можно понять, были большими оригиналами, и не только в этом. Рассказывают, что мать и возраст ей скостила, переправив в документах год рождения дочери с 1930-го на 1934-й[1912], что для самой М. до самой смерти так скорее всего и осталось тайной.

Да мало ли что говорят, что рассказывают. Нам достаточно знать, что М. то ли отучилась всего четыре класса, то ли в школу совсем не ходила, «в октябрята, — как она вспоминает, — не успела, в пионеры — не удостоилась, в комсомолки не удосужилась…»[1913] и юность провела «пастушкой», то есть разнорабочей при подмосковном детдоме-интернате, а в 1957 году подалась в прислуги.

Стихи, в том числе и те, что М. пела под семиструнную гитару, к этому времени уже давно шли и 19 января 1958 года, благодаря знакомцу отца — магаданскому журналисту К. Хакимову, даже появились в газете «Советская Чукотка»[1914]. Из ужасающей нищеты эта публикация ее, естественно, не вырвала, известности не принесла, но желание печататься, надо думать, подогрела. Так что в феврале того же года М. отсылает стихи в еженедельник «Литература и жизнь». Их в печать не берут, но показывают Д. Кугультинову, учившемуся тогда на Высших литературных курсах. Он, в свою очередь, в Элисте показывает матвеевские тетрадки секретарю Калмыцкого обкома ВЛКСМ Вик. Бушину, который поздней осенью везет их в Москву Л. Карпинскому, управлявшему идеологией во Всесоюзном комсомоле[1915].

И тут скучная история о том, как трудно было в советские годы пробиться молодому дарованию, превращается в волшебную. Л. Карпинский, — по свидетельству Вик. Бушина, — тут же «собрал у себя газетчиков, комсомольских издателей и, ознакомив их с проблемами Новеллы, дал установку открыть ей широкую дорогу в литературу»[1916]. Распоряжение начальства — закон для подчиненных, так что уже на следующий день[1917] сотрудники «Комсомольской правды» А. Елкин и А. Гладилин отправляются на розыски то ли «Матвеевой», то ли «Матвеевской» под Чкаловскую, в поселок «Юная республика». И с помощью райкома партии и соседских мальчишек находят, конечно.

Это, — вспоминает А. Гладилин, — была не квартира и даже не комната, а какое-то складское помещение размером с московскую малогабаритную кухню. На склад похоже, потому что забито какими-то тюфяками. При слабом дневном свете из крошечного окошка мы не сразу различили контуры женщины, которая лежала в пальто на матраце, поверх этих тюфяков. В комнате было холодно, как на улице. <…> Женщина неопределенных лет, в пальто, закутанная в платки, поднялась, щелкнула выключателем. И при свете оказалась совсем молодой девушкой, правда лицо бледное, опухшее[1918].

За шокирующими и, вполне возможно, присочиненными подробностями этого визита и последующих событий лучше обратиться к мемуарной книге А. Гладилина «Улица генералов» (с. 109–113). Но, как бы там ни было, 1 ноября 1959 года подборка никому неведомой «пастушки» (а не домработницы, конечно), где не было ни одной ритуальной похвалы советской власти, занимает едва ли не полосу «Комсомольской правды».

М. просыпается знаменитой. В восторге, — как рассказывают, — были С. Маршак и К. Чуковский. Стихи, — вспоминает первое впечатление Л. Васильева, —

сказочные. Завораживают, уводят в миры заморские и заоблачные, пестрят именами знаменитыми и заграничными, и в них, по тому времени, чувствуется смелость. Видна рука мастера. Ум недюжинный и яркий, повороты мысли необычные. <…> Поэты перезваниваются, делятся впечатлениями: «читал?», «кто такая?», «откуда?», «странные стихи, ничего подобного до сих пор не было»[1919].

Счастье само идет в руки: М. без аттестата о среднем образовании принимают на Высшие литературные курсы. Она выпускает первую книгу «Лирика» (1961), в том же году становится членом Союза писателей, выходит замуж за своего однокурсника И. Киуру (1934–1992), получает жилье в Москве, и у нее у первой в СССР выходит грампластинка с авторскими песнями (1966).

Однако же — вот они, свойства личности, — при всей фантастической популярности у читателей и слушателей, при единодушной приязни поэтов и критиков, «своей» в кругу шестидесятников она так и не стала, и расплодившиеся к тому времени барды однозначно «своей» ее тоже не признали. Держится одиноко, общественной жизни сторонится[1920], громких публичных заявлений не делает. И живет более чем скромно: например, уже в 1980-е у входной двери в ее квартиру по проезду Художественного театра звонка не было, и холодильника в квартире не было тоже, так что бывавшие там вспоминают большой круглый стол, а на нем тарелку с сиротскими сушками и трехлитровую банку с водой, в которой плавал кусочек масла.

Это умиляло, конечно, казалось приметой нищенства, для поэта оскорбительного, хотя, сказать по правде, издавалась М. в поздние советские десятилетия совсем не плохо (13 книжек до 1991 года, 7 высокотиражных пластинок), плюс концерты и спектакль «Предсказание Эгля» в Центральном детском театре (1984), плюс публикации в журналах, где тоже тогда платили гонорары…

Так что все это скорее всего признак не хронического безденежья, а безбытности, органически свойственной М. и ее мужу, или, выразимся иначе, скудость, принятая как естественная норма жизни. Усиленная еще и тем, что, с детства страдая так называемой транспортной болезнью, М. не могла ни на чем ездить, и с проезда Художественного театра, например, в Переделкино шла вместе с мужем Иваном Семеновичем Киуру пешочком, держа узелки за плечами. Понятно, что и встречалась она только с теми, кто ее навещал — зимой на городской квартире, летом, уже ближе к концу жизни, на крохотной дачке под Зеленоградом.

Вспоминая разговоры с М., непременно упоминают о том, что она была крайне добродетельна и всегда возвышала этику над эстетикой: на дух не принимала «похабных» Рабле, Боккаччо или, например, Серебряный век с его, как она считала, культом порока, да и, — говорит Г. Красников, —

так называемая смеховая культура, о которой писал М. Бахтин, была для нее категорически неприемлема, она не терпела никакой скабрезности, грубости, пошлости, а Владимира Набокова за его «педофильскую» «Лолиту» она вообще не относила к роду человеческому[1921].

Что же касается политики, то при всей критичности, — процитируем Б. Жукова, — «в целом она оставалась вполне лояльной советской подданной»[1922].

Что и сказалось уже в 1990-е и особенно в 2000-е годы. Личных причин обижаться на власть, вручившую ей сначала Пушкинскую (1998), потом Государственную (2002) премии, у М. не было, и книг у нее в эти годы вышло более десятка. Однако с распадом СССР она так и не смирилась и в отношении к реформам решительно встала на сторону тех, кто от этих реформ пострадал: «Поэзия есть область боли / Не за богатых и здоровых, / А за беднейших, за больных»…

Неожиданно плакатные, лишенные органически свойственных М. полутонов и многозначности, эти публицистические инвективы оттолкнули многих преданных ей читателей, и печататься она стала уже не в «Знамени» и «Юности», как всегда, а по большей части в «Нашем современнике» у Ст. Куняева (например, 2009, № 1) и в «Литературной газете» (30 октября 2014 года) у Ю. Полякова, незадолго до смерти поприветствовав стихами возвращение Крыма в родную гавань.

Это помнится, но куда меньше, чем «Цыганка-молдаванка», чем «Кораблик», чем «Девушка из харчевни», чем другие стихи и песни, принесшие ей истинно всенародную славу.

Памятника на могиле М. нет. Только простой деревянный крест с табличкой и выжженной надписью: Вечная память.

Соч.: Избранное. М.: Худож. лит., 1985; Мяч, оставшийся в небе: Автобиографическая проза, стихи. М.: Молодая гвардия, 2006; Мой караван: Избр. стихотворения. М.: Этерна, 2015.

Межиров Александр Петрович (Пинхусович) (1923–2009)

«Баловень, — как рассказывает В. Корнилов, — московской семьи среднего достатка, жившей в самом центре столицы — между Кремлем и Храмом Христа Спасителя»[1923], М. вскоре после начала войны был призван в армию, получил ранение, без кандидатского стажа стал членом ВКП(б) (1943), во время боев под Ленинградом контужен и после лечения демобилизован в звании младшего лейтенанта.

Стихи уже писались, поэтому куда же и идти, как не в Литературный институт, который он то ли закончил в 1948-м, то ли, — по версии дочери, — «в скором времени убежал» без диплома[1924]. А на жизнь зарабатывал, исполняя обязанности заместителя редактора многотиражки «Московский университет», где зачислил, к слову сказать, в штат мало к чему пригодного Н. Глазкова — «с условием, что в редакции он появляться не будет…»[1925]

Со временем, когда станут кормить переводы с языков народов СССР, М. и от такой необременительной службы откажется и будет, да и то двадцатью годами позже, только преподавать на Высших литературных курсах. Что же касается собственных стихов, то их сразу же взяли на заметку, и уже одну из самых первых публикаций в «Знамени» (1945. № 5–6) заместитель начальника Агитпропа А. Еголин в докладной записке от 3 августа 1945 года осудил за «мрачную безысходность»[1926]. Вполне понятно, что и тогдашний глава Союза писателей Н. Тихонов пошел проторенной тропой, заявив в докладе 1945 года, что в стихах М. слишком часто встречаются мотивы «страдания, смерти, обреченности»[1927], и в резолюции президиума правления ССП от 4 сентября 1946 года было указано, что в них «проявляются болезненное любование страданием, нытье»[1928].

Звучало угрожающе, и, решив, что «о продолжении поэтических публикаций не могло быть и речи», М. даже почел за благо скрыться на время в Сталинграде «с какой-то выездной редакцией»[1929]. Тем не менее обошлось: его и в «Знамени» снова напечатали (1946. № 2), и в том же году приняли в Союз писателей, а в 1947-м издали первую книжку, названную глазковской строкой — «Дорога далека»[1930]. Когда же — и опять-таки в «Знамени» (1948. № 2) — вышла баллада «Коммунисты, вперед!»[1931], то ее, будто назло другим искателям официальной славы, стали включать во все возможные хрестоматии.

С годами М., — по словам Б. Грибанова, — уже «стеснялся» этого громозвучного стихотворения[1932], хотя и признал со вздохом: «Когда же окончательно уйду, / Останется одно стихотворенье». Но это с годами, а в пору как раз тогда же развернувшейся кровавой охоты на евреев-космополитов именно оно стало для поэта охранной грамотой, освобождающей от всех бывших и будущих грехов.

Так что опять обошлось, хотя от иррационального страха перед возможными погромами М. не освободится, видимо, уже никогда. И напуган он будет не столько карающим мечом государственного антисемитизма (его всегда можно спрятать в ножны), сколько тем, с какой готовностью призыв к жидоморству подхватили обычные люди и, в особенности, «низы элиты». Это им он доказывал, что всегда, мол, «был русским плоть от плоти / По жизни, по словам, / Когда стихи прочтете — / понятней станет вам». Это чтобы постичь темные тайны национального подсознания, он, — по многочисленным свидетельствам[1933], — всю жизнь перечитывал К. Леонтьева и В. Розанова, с мазохистским интересом вглядывался в сочинения В. Кожинова, в стихи еще только начинавших Ст. Куняева, А. Передреева, Т. Глушковой, других первых националистов. И поэтому же уверял Д. Самойлова, что «нужна черта оседлости», ибо «прав Победоносцев… Россия останется такой еще пятьсот лет… Борьба с этим — провокация. За бесплодный протест уничтожат нас…»[1934]

Во второй половине 1980-х, в пору не только радостного перестроечного возбуждения, но и «люберов», но и общества «Память», это настроение отольется в поэму «Бормотуха», в тревожное предчувствие, что «Гражданская война / Вплотную подступила». Но это будет потом, а мы можем вернуться к рубежу сталинской и оттепельной эпох, когда у М. выходили сборники «Новые встречи» (1949), «Коммунисты, вперед!» (1950, 1952), «Возвращение» (1955), «Разные годы» (1956), в которых лирические шедевры еще терялись на фоне вполне ординарных стихотворных деклараций о славном революционном прошлом и героическом настоящем. И годы потребуются, чтобы, начиная с книги «Ветровое стекло» (1961), М. ради высокой поэзии окончательно отринул «тщету газетного листа» и, — по выражению Е. Евтушенко, — «от риторической сухоштукатурной романтики перешел к классической живописи маслом»[1935].

«Куплен, — как говорит М. Синельников, — не был»[1936], и в так называемой общественной жизни не участвовал: ни властям не льстил, ни писем бесплодного, — по его понятиям, — протеста не подписывал. От собрания, на котором должны были линчевать Б. Пастернака, сбежал в Тбилиси и даже до его похорон, — как свидетельствует А. Вознесенский, — не доехал, осел в пристанционном шалмане «Голубой Дунай»: «Я боюсь. Я же член партии…». Зато шли стихи «о жизни, неделимой на мир и войну», и шли переводы с грузинского, литовского, башкирского, иных языков, а в литературной среде М. прославился не только как виртуозный картежник и биллиардист, но и как неутомимый мистификатор. Рассказывал, например, что в его метрике была допущена ошибка и родился он на самом деле не в 1923-м, а в 1921 году, или в телевизионной студии Братска ошеломил Е. Евтушенко неожиданным сообщением: «Я родился в цирковом шарабане. Моя мама была воздушной гимнасткой и ходила по слабо натянутой проволоке, а отец работал в той же труппе с першем…»[1937].

Вспоминают, что не все розыгрыши и мистификации М. были так невинны, поэтому поэты — друзья и соперники, случалось, и вовсе разрывали с ним отношения, называли то падшим ангелом, то, как Д. Самойлов, «бестией»[1938], и устоялась, — процитируем А. Немзера, —

головокружительная репутация победительного и двусмысленного героя легенды, скрещенной с анекдотом — одновременно мудреца и плута, мистификатора и страдальца, эстета и бильярдиста, покровителя молодых и холодного конформиста[1939].

Хотя разве это важно? Важны стихи, в 1986 году отмеченные Государственной премией СССР, важна та «полублоковская вьюга», которой М. повлиял не на одно поколение русских поэтов и которая продолжала магически воздействовать на читателей уже и после того, как М. в 1992 году перебрался за океан. Сначала вроде бы для чтения лекций, но оказалось, что навсегда. На родину вернулся только прах, который 25 сентября 2009 года был захоронен на переделкинском кладбище.

Соч.: Избранное. М.: Худож. лит., 1989; Поземка: Стихотворения и поэмы. М.: Глагол, 1997; Артиллерия бьет по своим: Избранное. М.: Зебра Е, 2006; Какая музыка была. М.: Эксмо, 2014.

Лит.: Пьяных М. Поэзия Александра Межирова. Л.: Сов. писатель, 1985; Межирова З. Невозвращенец и не эмигрант // Знамя. 2014. № 7; Огрызко В. Приказано не разглашать. М.: Лит. Россия, 2021. С. 457–473; Гандлевский С. Другой Межиров // Знамя. 2022. № 5.

Микоян Анастас Иванович (1895–1978)

Кремлевский долгожитель, М. провел в составе политического руководства более 50 лет, прожив, как обычно шутили, «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Такая стабильность карьеры, вполне вероятно, связана с тем, что в Политбюро/Президиуме ЦК он ведал не рискованной идеологией или не менее рискованными кадровыми вопросами, а сферами заготовок, торговли, пищевой и легкой промышленности, и в этом смысле «Книга о вкусной и здоровой пище», попечением М. выпущенная первым изданием еще в 1939 году, навсегда останется памятником и ему лично, и всей советской цивилизации. Но еще более вероятно, что секретом М. была его поразительная политическая интуиция, его напоминающая талейрановскую способность угадывать и поддерживать наиболее сильную фигуру в любом властном раскладе.

Во всяком случае, это М. с начала 1920-х верою и правдой служил растущему генсеку, а в 1939 году именно он вслед за Анри Барбюсом вынес в название своей статьи ставшую крылатой фразу «Сталин — это Ленин сегодня». И он же после смерти Сталина принял деятельное участие в демонтаже того, что назовут тогда «культом личности».

Внятные очертания этот демонтаж, как известно, принял 31 декабря 1955 года, когда Президиум ЦК создал специальную комиссию «для изучения материалов о массовых репрессиях членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных XVII съездом партии, и других советских граждан в период 1935–1940 гг.»[1940]. Хрущев, утверждая впоследствии, что комиссия была создана по его личной инициативе, написал:

Конечно, не рвались в бой с вскрытием тайных пружин ни Ворошилов, ни Молотов, ни Каганович. Не могу сейчас точно припомнить позицию Микояна. Кажется, Микоян не вел активной линии, но и не сдерживал процесса разоблачения несправедливостей[1941].

Однако, по версии М., дело обстояло не совсем так:

Сама инициатива создания этой комиссии принадлежит мне, и Никита Сергеевич никак не мог это забыть. <…> Я предложил создать комиссию Президиума, куда вошли бы я, Хрущев, Молотов, Ворошилов и другие товарищи. Ввиду важности вопроса, состав комиссии соответствовал бы своему назначению. Хрущев внес поправку, что, во-первых, мы очень перегружены и нам трудно будет практически разобраться во всем, и во-вторых, не следует в эту комиссию входить членам Политбюро, которые близко работали со Сталиным. Важнее и лучше включить в состав комиссии авторитетных товарищей, но близко не работавших со Сталиным. Предложил во главе комиссии поставить Поспелова, директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. <…> Я с этим согласился, хотя сказал, что Поспелову нельзя всецело доверять, ибо он был и остается просталински настроенным[1942].

В любом случае, чьей бы инициатива ни была, 16 февраля 1956 года, то есть почти за десять дней до закрытого хрущевского доклада, именно М., выступая на XX съезде, первым заявил,

что в течение примерно 20 лет у нас фактически не было коллективного руководства, процветал культ личности, осужденный еще Марксом, а затем и Лениным, и это, конечно, не могло не оказать крайне отрицательного влияния на положение в партии и на ее деятельность[1943].

Это неожиданное почти для всех заявление, — как вспоминает М., — «вызвало среди коммунистов шум и недовольство»[1944]. И сейчас трудно даже себе представить, как восприняли его миллионы читателей «Правды» и других советских газет.

<…> В один из первых дней после открытия съезда, — рассказывает Наум Коржавин, — кто-то из моих друзей, к чьим словам я относился серьезно, встретил меня словами: «Выступление Микояна на съезде читал? Нет? А ты прочти!» И я прочел. Впечатление было оглушающим. Это была резкая, откровенно антисталинская речь, первая такая в открытой советской печати[1945].

Историк Сергей Дмитриев уже 16 февраля в своем дневнике задавался вопросами:

Окажутся ли слова Микояна подхваченными другими? Найдут ли они развитие и последуют ли за ними реальные действия? Или эти слова окажутся чем-то вроде «Оттепели» Эренбурга? Не подлежит сомнению, что слова эти прежде всего произнесены для нужд и потребностей внешнеполитической пропаганды (вот, мол, мы какие самокритики; вот мы как далеки от политики главы двадцатилетнего периода культа личности!)[1946].

Как в острых политических ситуациях вел себя М. в последующие годы? Если судить по обнародованным документам, то по своему обыкновению исключительно осторожно. Так что воспоминания его можно принимать лишь на веру:

При нем <при Хрущеве> я два-три раза обдумывал отставку из Политбюро (Президиума ЦК). В первый раз — в 1956 г. из-за решения применить оружие в Будапеште, когда я уже договорился о мирном выходе из кризиса. Еще один раз — из-за Берлина и Потсдамских соглашений, от которых он хотел в одностороннем порядке отказаться, публично заявив об этом осенью 1958 г.[1947]

Как бы там ни было, ниоткуда М., конечно, не вышел, продолжая привычно служить режиму[1948], пока не был отправлен на покой уже в брежневские годы. И остается лишь добавить, что за пять десятилетий никаких следов прямого вмешательства М. в руководство советской культурой не обнаружено. Единственным исключением явилась его забота о судьбе Театра на Таганке. Да и то протежировал М. не столько Юрию Любимову, сколько его гражданской жене актрисе Людмиле Целиковской — вдове своего ближайшего друга и побратима архитектора Каро Алабяна. Известно, что М. посещал, то есть поддержал своим присутствием, еще студийные спектакли любимовской труппы, и это, уместно предположить, способствовало как медийному успеху спектакля «Добрый человек из Сезуана» (статья К. Симонова в «Правде», статьи в «Московском комсомольце» и в «Известиях»), так и обретению этим творческим коллективом постоянной сценической площадки.

Свое благорасположение Микоян сохранил и в более поздние годы.

Из театров, — пишет он в воспоминаниях, — особенно любил «Таганку», ходил туда с внуками и внучками. И подружился с Любимовым. Он рассказывал мне о гонениях практически на каждую его постановку. Я посмотрел несколько спектаклей и так и не понял, чего партийные чиновники от него хотят: хорошие актеры, прекрасный режиссер, работают с энтузиазмом, поднимают важные социальные темы. <…> Мне было обидно, что эти люди имеют основания видеть в партийных идеологах своих врагов. Но они были правы — под влиянием Суслова чиновники из ЦК и МК партии стали просто держимордами[1949].

Последней по счету была попытка М. защитить с трудом пробивавшийся к премьере спектакль «Живой» по одноименной повести Бориса Можаева (при публикации названной «Из жизни Федора Кузькина»). «Меня пригласили на репетицию и рассказали, что судьба ее предрешена партийными идеологами. Я решил вмешаться, и добился, что пьесу все-таки разрешили»[1950], — вспоминает М. и, увы, ошибается: спектакль все-таки запретили, так что и тут победили «идеологи», они же «держиморды».

Но вины М., к 1968 году уже окончательно утратившего свой политический вес, в этом нет. К отставникам в советской традиции прислушиваться было не принято. Тем более что и позволял он себе на покое больше обычного. Рассказывают, как в сентябре 1971 года М.

до смерти напугал корреспондента АПН, приехавшего брать у него интервью. Как само собой разумеющееся, говорил о возможности двух-трех-партийной системы при социализме и смеялся над выборами из одного кандидата. Корреспондент приехал без интервью и трясся: что, как и меня, и его посадят[1951].

Поэтому удивительно ли, что когда журнал «Огонек» к 80-летию М. опубликовал о нем юбилейную статью[1952], Брежнев будто бы разгневался и устроил выволочку Отделу пропаганды ЦК, а когда Ф. Кастро во время одного из приездов в Москву попросил организовать ему встречу со старым другом, «из ЦК КПСС, — рассказывает Н. Микоян, — пришел ответ: „Встреча Ф. Кастро с пенсионером А. Микояном нецелесообразна“»[1953]?

Соч.: Так было: Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.

Михайлов Николай Александрович (1906–1982)

Образования М. был небольшого: церковно-приходская школа, вечерний рабочий университет (1928–1929) и три курса факультета журналистики МГУ (1935). Что отнюдь не помешало ему сделать впечатляющую карьеру — сначала в печати, где он за пять лет прошел путь от редактора заводской многотиражки до ответственного редактора «Комсомольской правды» (1937–1938), а затем и на партийно-государственной службе: первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1938–1952), член Президиума и секретарь ЦК КПСС (1952–1953), первый секретарь Московского обкома партии (1953–1954), посол СССР в Польше (1954–1955), министр культуры СССР (1955–1960), посол СССР в Индонезии (1960–1965), председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР (1965–1970).

Судить о том, каким М. был дипломатом, нам, разумеется, трудно. А для того, чтобы оценить, как он (после Г. Ф. Александрова, уличенного в разврате) справлялся с обязанностями министра культуры, достаточно свидетельств деятелей этой самой культуры. «С кудрявым чубом, пролетарской внешностью, сухой, холодный человек, — таким запомнила его Майя Плисецкая. — Судьба сводила меня с ним несколько раз на молодежных фестивалях. <…> Служака, верный солдат партии, чтоб ее…»[1954] «Внешность у него была под стать его тупости, — подтверждает и Галина Вишневская, — и, часто встречаясь с ним на приемах, в толпе я его просто не узнавала. <…> Думаю, что он был одним из самых выдающихся болванов на этом посту»[1955].

Это всё эмоции, конечно. Но вот и факты.

21 февраля 1949 года, еще в бытность свою комсомольским вожаком, М. в обращении к Г. Маленкову предложил закрыть Литературный институт, который «стал рассадником космополитических тенденций в среде литературной молодежи, сборищем космополитов и эстетов»[1956].

В январе 1953 года М., уже в роли секретаря ЦК КПСС, координировал пропагандистское обеспечение дела по разоблачению «врачей-убийц» и освобождению Союза писателей от «сионистского балласта»[1957].

А уже — неожиданно для всех и, вероятно, для себя — став министром культуры, буквально засыпал партийное руководство тревожными донесениями. И о том, что режиссер «С. Герасимов уличен в неправильном отношении к женщинам», а «И. Пырьев устраивает картежные игры», во время которых «обсуждаются вопросы, относящиеся к политике развития советского киноискусства»[1958]. И о том, что в Союзе художников «подняли голову формалистические элементы», которые открыто выступают «против партийного и государственного руководства искусством»[1959]. И о том, что в Московской консерватории свили себе гнездо мужеложцы, а профессор Нейгауз «часто появляется в консерватории в нетрезвом виде»[1960]. И о том, какой грубой политической ошибкой явилось издание на русском языке мемуаров Э. Пиаф («они особенно поражены порнографией и не способны дать молодежи что-либо здоровое для воспитания»), детективов А. Кристи («ее творчество — это мир уголовщины») или книги Ф. Кафки («но ведь в ней полно патологических извращений!»)[1961].

Да мало ли о чем еще!.. Среди впрямую пострадавших от михайловского администрирования — Л. Брик, композитор Ю. Шапорин, художники Р. Фальк, С. Эрьзя, А. Тышлер, Э. Неизвестный, кинорежиссеры Г. Козинцев и Г. Чухрай, писатели В. Тендряков, Г. Горбовский, А. Арбузов и опять же мало ли кто еще. Многие деятели подведомственной М. культуры, естественно, жаловались — и, естественно, во все тот же ЦК. Как, мол, так,

человек, умеющий изъясняться лишь на двух языках — русском и матерном, не являющийся знатоком ни в одной области культуры и искусства, возглавляет Министерство культуры величайшей страны социализма. Это оскорбительно для нашей партии и страны[1962].

Однако за классическое «тащить и не пущать» у нас не наказывают, а добрые дела, равно как и разумные инициативы, за М. не числились. Так что, побывав и послом Советского Союза, и руководителем Госкомпечати, М. благополучно досидел в номенклатуре до персональной пенсии. А выйдя на нее, стал, — как вспоминает Л. Лазарев, — в кулуарных разговорах во все корки ругать власть, позволяя себе и «оппозиционные настроения», и «революционные речи»[1963].

Так, впрочем, часто бывает с отставными сановниками.

Соч.: Покой нам только снится. М.: Молодая гвардия, 1982; Навечно в памяти. М.: Современник, 1986.

Лит.: Огрызко В. Министры советской культуры. М.: Лит. Россия, 2019.

Михайлов Олег Николаевич (1932–2013)

Внук офицера, сын офицера, М. и сам окончил Курское суворовское училище, но после 1-й Московской спецшколы ВВС (1950) неожиданно[1964] поступил на филологический факультет МГУ (1950–1955), прошел аспирантуру ИМЛИ (1955–1958), подготовил кандидатскую диссертацию, а печататься как критик стал еще во студентах (1954).

Откликался на разное, сотрудничал с «Литературной газетой», с «Новым миром», с «Юностью», где недолгое время даже служил заведующим отделом критики (1961), и, — по его собственному признанию, — «зарекомендовал себя отчаянным либералом, поклонником песенок Булата Окуджавы и прозы Василия Аксенова»[1965]. Круг ориентиров и круг друзей были соответствующими, так что и членом Союза писателей (1961) М. стал по рекомендациям К. Чуковского, А. Дементьева и… своего имлийского наставника Я. Эльсберга[1966], которого пришлось, впрочем, спешно заменить на Ф. Левина, поскольку обличенный в доносительстве Эльсберг воспринимался либералами, в то время руководившими Московским отделением СП СССР, как безусловная персона нон грата.

Эту симпатию к людям, мягко говоря, с ущербинкой стоит взять на заметку, как учесть и легкость, с какою один авторитет меняется у М. на прямо противоположного. Но об этом позже, а пока отметим, что уже в молодости было в нем «и некое раздвоение. Я, — продолжим цитату, — написал тогда (но не защитил, это было позднее) диссертацию о творчестве Бунина, изъелозил все спецхраны и внутренне чувствовал себя прочным монархистом. <…> Но так или иначе я оказался ручным монархистом в либеральной стае»[1967].

До поры это раздвоение ничему не мешало. Будто и не оглядываясь на непременную перлюстрацию[1968], М. вел оживленную переписку с эмигрантами первой волны Б. Зайцевым, Г. Адамовичем, архиепископом Иоанном Сан-Францисским (князем Д. Шаховским), В. Муромцевой-Буниной, племянницей жены И. Шмелева и его душеприказчицей Ю. Кутыриной. Еще аспирантом опубликовал в «Вопросах литературы» большую статью о прозе И. Бунина (1957. № 5)[1969], написал предисловие к первому в СССР однотомнику И. Шмелева (1960), деятельно участвовал как комментатор в издании знаменитого бунинского 9-томника (1965–1967). И одновременно очень активно высказывался о советских новинках, напечатал, например, взяв в соавторы анфан террибля С. Чудакова, «Заметки о поэзии 1959 года» («Вопросы литературы» (1960. № 4).

И вел он себя, как положено беспечному вольнодумцу: поставил подпись под прошением о передаче А. Синявского и Ю. Даниэля на поруки (1966)[1970], заступился за осужденных А. Гинзбурга и Ю. Галанскова (1968)[1971]. Вот тут-то на него рявкнули по-настоящему, пригрозив, — по свидетельству И. Золотусского, — уволить из Школы-студии МХАТ, где М. тогда преподавал. И он сдрейфил:

Я проявил непростительную недальновидность и как гражданин своей страны должен нести полную ответственность за тот урон, который нанесло ей использование этого письма в своих политических целях антисоветскими пропагандистами за рубежом, — сказано в заявлении, в мае 1968 года адресованном заведующему Отделом культуры ЦК В. Шауро (копия — В. Ильину в секретариат МО СП РСФСР). — Как писатель, как гражданин своей страны и наконец как русский человек я глубоко сожалею о случившемся и считаю, что это послужит мне хорошим уроком впредь не поступать необдуманно, поспешно, легкомысленно[1972].

Как знать, это ли событие окончательно превратило М. в перебежчика из «либеральной стаи» в стан русско-советских националистов или вдохновляющую роль сыграло тесное общение с П. Палиевским, В. Кожиновым, С. Семановым в рамках Комиссии по комплексному изучению русской культуры при ВООПИК, обычно именуемой Русским клубом. Но процесс пошел стремительно — уже в апреле 1969 года М. в журнале «Наш современник» напечатал статью «В час мужества», где разгромил новомирскую «Атаку с хода» В. Быкова, зато превознес романы И. Стаднюка и парадные мемуары полководцев, в июле того же года стал, — как вспоминают, — одним из составителей[1973] коллективного письма «Против чего выступает „Новый мир?“» (Огонек, 26 июля 1969 года), а в 1974 году выпустил книгу «Верность», где, в частности, наконец-то появилось его давно написанное и успевшее постранствовать в самиздате издевательское исследование об «одесской школе», то есть об И. Бабеле, И. Ильфе и Е. Петрове, Ю. Олеше, Э. Багрицком, других «нерусских» писателях.

О собственной эволюции спустя годы М. напишет: «Оглядываясь в прошлое, я и сам вижу, что в обоих лагерях не чувствовал себя „своим“». Однако С. Семанов назовет эту фразу «некоторым кокетством» и подытожит, что уж они-то, антисемиты и достойные наследники черной сотни, всегда относились к нему как к заединщику[1974]. С той лишь разницей, что, например, В. Кожинов или П. Палиевский тщательно выбирали поводы и темы собственных высказываний, тогда как М., выступая в роли критика, «не дорожил, — по словам С. Боровикова, — своим пером», превознося либо авторов совсем уж пятистепенных, но ему идеологически близких[1975], либо, и тут уж с особым старанием, «нужных». «Такова, — продлим цитату из очерка С. Боровикова, — была и его книга о Юрии Бондареве, многостраничные романы которого он устно высмеивал. Но Бондарев был главным его покровителем в союзписательской верхушке»[1976].

Это так. Зато, берясь уже в 1970–2000-х за капитальные биографические труды, М. сознательно выстраивал библиотеку отечественной патриотики, писал книги о Суворове (1973, 1980, 1995), Державине (1977), Ермолове (1983, 2002), Кутузове (1988, 1996, 2004, 2011), императоре Александре III (1996–2008), монографии о Бунине (1976, 1987, 2001), Куприне (1981, 2001), Леониде Леонове (1987), М. Булгакове (2011). В них его слог раскрепощался и, утратив журналистскую бойкость, приобретал державную неторопливость, а монархические симпатии проступали особенно наглядно. Поэтому, — говорит С. Ямщиков, — «если великим и образцовым бытописателем великокняжеской Руси был Дмитрий Балашов, то истинным певцом имперской России следует считать Олега Михайлова».

Почти всю жизнь он был при деле, работал в редакции журнала «Наш современник» (с 1975), в академическом Институте мировой литературы, защитил со временем докторскую диссертацию (1992), но сановности не нажил и в советские годы вел себя, — рассказывает С. Боровиков, — будто нарабатывая

имидж непутевого анархиста. То закричит на Красной площади у Мавзолея, гуляя в перерыв с делегатами съезда писателей: «Скоро мы это говно отсюда выкинем и устроим усыпальницу русских императоров!». То вышлют его из Польши после того, как в ресторане предложит выпить за память великого Суворова, усмирившего варшавское восстание[1977].

Таким же непутевым, расхристанным циником М. предстает и в своих романах «Час разлуки» (Волга. 1978. № 8), «Пляски на помойке» (Волга. 1999. № 4–5), не то чтобы автобиографических, но, безусловно, навеянных размышлениями над собственной судьбой, в мемуарной книге, которая вышла первоначально как «Вещая клюка судьбы» (2007), а через год была с обширными добавлениями переиздана под более благозвучным названием «Вещая мелодия судьбы» (2008).

Последние годы жизни М. почти безвылазно провел на переделкинской даче и 9 мая 2013 года сгорел при пожаре вместе с собранием автографов, архивом и ценнейшей библиотекой.

Режиссер-документалист Д. Дубшин, побывавший у него за неделю до гибели, вспоминает:

Горько говорить, но Олег Николаевич предстал перед нами человеком опустошенным, уставшим жить. Семь часов длился наш тяжелый разговор. Он читал стихи своего друга Сержа Чудакова и плакал. Вскакивал и требовал поднять бокалы за генералиссимуса Сталина. Несколько раз он повторил, что хочет умереть[1978].

Недаром ведь и в ответ на вопрос одного из интервьюеров: «Как Вы оглядываетесь на прожитое?», — М. сказал: «Я прожил жизнь, которой не было»[1979].

Соч.: Пляски на помойке: Роман. М.: Гея итэрум, 2000; Жизнь Бунина: Лишь слову жизнь дана. М.: Центрполиграф, 2001; От Мережковского до Бродского: Литература Русского зарубежья. М.: Просвещение, 2001; Вещая мелодия судьбы: Воспоминания. М.: Сибирский цирюльник, 2008; М. А. Булгаков. Судьба и творчество. M.: Просвещение, 2011.

Лит.: Сосницкая М. Йотирлинг Олега Михайлова // Юность. 2013. № 7; Боровиков С. Единомышленники // Знамя. 2021. № 2.

Михалков Сергей Владимирович (1913–2009)

Старт (и взлет) литературной карьеры М. принято связывать со стихотворением «Светлана», которое 22-летний первокурсник Литературного института напечатал в «Известиях» 29 июня 1935 года. И хотя сам М. многократно уверял впоследствии, что имя героини этой колыбельной лишь случайно совпало с именем 9-летней дочери Сталина, вождь народов обратил внимание и на стихотворение, действительно трогательное, и на его автора. «<…> Меня, — вспоминает М., — вызвали в ЦК[1980], вскоре дали Сталинскую премию вместе с Маршаком, Шолоховым, Фадеевым»[1981].

Ну, вскоре не вскоре, но именно после появления «Светланы» в печати жизнь начинающего поэта резко изменилась. Уже в следующем году в популярной «Библиотечке „Огонька“» у него вышла первая книга стихов для детей, на нее хвалебно откликнулись А. Фадеев в «Правде» и К. Чуковский («У советских детей появился новый поэт, самобытный и смелый»), еще через год М. приняли в Союз писателей (опять же будто бы по инициативе Сталина), в 1939 году он получил (в 26 лет!) высшую награду страны — орден Ленина, а весной 1941-го действительно Сталинскую премию 2-й степени.

Благосклонность вождя не покидала М. и дальше — в 1942 году Сталинской премией отметили сценарий фильма «Фронтовые подруги», ныне забытого, а в 1950-м еще одной премией пьесы «Илья Головин» — про композитора, под воздействием партийной критики отказывающегося от формалистических заблуждений, и «Я хочу домой», бичующую англо-американских душегубов. Самое же главное — в 1943 году именно Сталин одобрил и лично отредактировал представленный М. и Г. Эль-Регистаном текст Гимна Советского Союза. И, на это тоже стоит обратить внимание, если имя Г. Эль-Регистана как-то само собою сдвинулось в тень, то за М. с самого начала и уже навсегда закрепилось ироническое, конечно, но все-таки почтительное прозвище «гимнюк Советского Союза», надежно защищавшее его от возможных нападок.

На него, впрочем, никто никогда всерьез и не нападал. Войдя вот уж точно в каждую советскую семью как автор поэмы про дядю Степу, вовремя стихами, баснями, пьесами и статьями откликаясь на меняющуюся злобу дня, М. ошибок не совершал. Сказавши однажды, еще в январе 1947-го, Вс. Вишневскому «Надо знать, что там понравится „наверху“»[1982], — он так этой позиции и держался. Подготовил, например, в 1955 году как председатель Иностранной комиссии СП предложение о вступлении советских писателей в международный ПЕН-клуб — и тут же, заметив начальственное неудовольствие, снял это предложение как «неприемлемое». Выступил в октябре 1956-го в защиту романа В. Дудинцева «Не хлебом единым» — и уже в мае 1957 года, когда настроение «в верхах» переменилось, от своей поддержки опасного романа публично отрекся.

В дальнейшем у него уже и таких проб не будет. «Я, — ответил М. позднейшему интервьюеру, — под влиянием политики никогда не находился. Я служил государству. Советскому. Служил отечеству и сейчас служу. И тут нет отличия во времени — что тогда, что сейчас»[1983]. Причем, важная для его самопонимания тонкость, в отличие от многих и многих, служил он не как наемник, а как вассал, давший сюзерену клятву в пожизненной верности.

Власть это тоже понимала, так что задания М. получал только ответственные. Именно его в конце октября 1958 года отправили в Ленинград, чтобы организовать гневное возмущение провокационной выходкой Нобелевского комитета, и именно он, — как вспоминает Е. Эткинд, — «грозно осматривая собравшихся писателей, которым он сообщал о деле Пастернака, многозначительно сказал: „Сколько здесь среди вас Пастернаков?“ — подразумевая: „предателей“»[1984].

И именно он в марте 1963 года на пленуме правления СП СССР, где обличали «Преждевременную автобиографию», суровее всех спросил Е. Евтушенко: «За сколько сребреников ты продался буржуям?»

И именно он в феврале 1966 года написал прокурору основание для обвинения А. Синявского и Ю. Даниэля, а в ответ на «письмо 63-х» с просьбой передать уже осужденных писателей на поруки заметил: «Слава богу, у нас есть КГБ, охраняющее нас от таких писателей»[1985].

Соединение безоговорочной преданности царедворца с несомненным литературным талантом и тогда встречалось не столь уж часто, так что вслед за наградами пошли и должности: главный редактор сатирического киножурнала «Фитиль» (1962–1995), первый секретарь правления Московской писательской организации (1965–1970), председатель правления СП РСФСР (1970–1990), а с 2000-го и уже до кончины председатель, затем почетный председатель Международного сообщества писательских союзов (МСПС) — организации, после смерти Союза писателей СССР объявившей себя его правопреемником.

Рассказывают, что по своим человеческим качествам М. был вполне миролюбив и щедр: охотно, например, ссужал деньгами нуждающихся коллег, устраивал, когда потребуется, место для них на достойном кладбище. Ну и так далее, что тоже должно быть принято во внимание. Как и то, что М. — едва ли не единственный известный поэт, стихи которого Е. Евтушенко не включил в многотомную антологию «Поэт в России — больше, чем поэт». Как сказано в томе, вышедшем уже после смерти автора-составителя, «в силу необъяснимых обстоятельств», и тогда издательство по согласованию с вдовой Евтушенко «устранило этот досадный пробел и подготовило подборку стихотворений С. В. Михалкова, предварив ее биобиблиографической статьей В. А. Шошина»[1986].

Но это, наверное, всё частности, хотя и значимые. Гораздо важнее, что с государственным поэтом — Героем Социалистического Труда, кавалером почти тридцати отечественных и иностранных орденов, лауреатом шести высших государственных литературных премией — и простились на государственном уровне: с отпеванием в храме Христа Спасителя, где краткую литию провел патриарх Кирилл, и похоронами на Новодевичьем кладбище под звуки Государственного гимна, текст для которого писал, а потом еще и дважды переписывал именно М.

И еще важнее, что его детские книги, тираж которых давно перевалил за 300 миллионов экземпляров, до сих пор бесперебойно переиздаются. И наверняка будут переиздаваться.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1981–1983; Избр. произведения: В 3 т. М.: Худож. лит., 1991.

Можаев Борис Андреевич (1923–1996)

Крестьянский сын из рязанской глубинки, М. тем не менее после школы в 1940 году поступил на кораблестроительный факультет Института инженеров водного транспорта в Горьком. Учиться, правда, пришлось недолго. Уже в сентябре 1941 года он был призван в действующую армию, летом 1943-го направлен командованием доучиваться в Ленинградское высшее инженерно-техническое училище ВМФ, а по его окончании в 1948-м получил распределение на Дальний Восток.

Пытался, — как он позднее рассказывал, — найти могилу своего отца-единоличника, за длинный язык высланного туда еще в 1935-м, но, конечно, безуспешно. Служил военным инженером-строителем в Порт-Артуре, во Владивостоке, больших наград не выслужил и в 1954 году в звании старшего инженер-лейтенанта демобилизовался — с легкой душой, почувствовав, что главным его делом становится литература.

Сначала, как это обычно и водится, стихи, собранные в книжку «Зори над океаном» (Владивосток, 1955), вольные обработки удэгейских народных сказок, тремя изданиями появившиеся во Владивостоке (1955), Благовещенске (1959) и Москве (1960), очерки в газетах, а там пошла и проза: например, милицейский детектив на сибирском материале «Власть тайги», что был напечатан Ф. Панферовым в столичном «Октябре», а во Владивостоке выпущен отдельной книгой (1959).

С этим можно было уже и Москву покорять, и действительно, поступив в апреле 1960-го на Высшие сценарные курсы, М. осенью того же года становится членом Союза писателей, а его известность начинает прибывать. Успехи в кино пойдут, впрочем, сильно позже: «Хозяин тайги» (1968), «Пропажа свидетеля» (1971), «Предварительное расследование» (1978), «В распутицу» (1986), но очерки М., его, — по определению А. Солженицына, — «воззывные статьи»[1987] в «Известиях», в «Правде» об очковтирателях и погубщиках природы, о передовых и отсталых методах хозяйствования у всех на виду. Да и проза М. едва ли не вся пропитана публицистичностью, злобой дня, тем, что опять-таки А. Солженицын назвал «крестьянской размыслительностью»[1988], и это, вероятно, мешает ее сегодня перечитывать, но в свой час выглядело очень привлекательно.

И здесь самое время сказать, что М., на несколько лет перебравшись в Рязань, еще поздней осенью 1962-го познакомился с А. Солженицыным, тоже тогда рязанским жителем, до конца дней оставшись и его порученцем, и его «близким, тесным другом»: дважды (в 1965-м и в 1969-м годах) ездил с ним в Тамбовскую область для сбора материалов о крестьянском восстании 1920–1921 годов, принимал его на своей латышской мызе, был одним из первых читателей подрывной солженицынской прозы. Дружба, поначалу лестная, быстро стала опасной, но М. не отступал: в мае 1967-го подписал письмо IV съезду писателей в поддержку А. Солженицына, а в ноябре 1969-го протестовал против его исключения из этого Союза, в феврале 1971-го заступался за А. Твардовского, когда того изгоняли из «Нового мира»[1989].

Оттепель, однако, многоцветна, и рассказывают, что в те же примерно годы правдолюбец и большой хитрован[1990] М. снискал расположение члена Политбюро ЦК КПСС товарища Д. Полянского, который — опять-таки по легенде — был особенно пленен повестью «Живой»[1991], при публикации в «Новом мире» (1966. № 7) получившей название «Из жизни Федора Кузькина», и чуть ли не хлопотал о ее постановке в Театре на Таганке[1992].

Репетиции спектакля, главная роль в котором обещала быть «звездной» для В. Золотухина, начались сразу же после того, как 26 марта 1968 года пришло цензурное разрешение на постановку. Но репетициями и прогонами, на которые сбегалась «вся Москва», так дело, увы, и кончилось. 8 марта 1969 года «Живого» приговорила к смерти Е. Фурцева с оценкой «антисоветская постановка», а ее сменщик П. Демичев сам запрещать ничего не стал, но на очередной прогон нагнали знатных колхозных председателей, и они — в сиянии депутатских значков и геройских звезд — вынесли окончательный вердикт: клевета, мол, и злопыхательство.

М. горевал, конечно, хотя на его судьбе поношения впрямую вроде бы и не сказались. Сборники повестей и рассказов со скрипом, но выходили, в «Новом мире» появились «Старые истории» (1974. № 4), в 1976-м издали первую книгу романа «Мужики и бабы», в апрельском номере «Дружбы народов» за 1982 год проскочила-таки антисоветская, вне всяких сомнений, повесть-шутка «Полтора квадратных метра».

А вот «деревенщики» его за своего как бы не держали. И это странно, поскольку именно с темпераментно «воззывной» можаевской статьи М. «Где дышит дух?» (Литературная газета, 19 сентября 1979 года) и начался, собственно, процесс канонизации деревенской прозы, когда сомнительных еще недавно классиков этого направления вскоре осыпали орденами, звездами Героев Социалистического Труда, лауреатскими почестями. Тогда как М. в эпоху развитого социализма достался лишь скромный «Знак Почета» (1984). И это бы ерунда, конечно. Хуже, что, за исключением Ф. Абрамова, другие «деревенщики» его в упор не видели, а В. Астафьев, побранив «Дом» Ф. Абрамова в письме В. Курбатову от 20 марта 1980 года, и вовсе съязвил:

Это можаевский стиль — они не зря дружат — оба самовлюблены, оба деревни не то чтобы не знают, а чувствуют ее как люди давно городские не только по кустюму, но и по душе. При том они так себя любят, что другое что-либо любить уже нет сил и возможностей, вся «энергия» уходит на себя. Но Федор хоть начитан, наблюдателен, а вот Можаев просто глуп и от глупости пребывает в постоянном чувстве самоупоения, этакой рязанской эйфории[1993].

Разбираться в распрях единомышленников и в особенностях их характеров не наше, впрочем, дело. Лучше сказать, что с наступлением перестройки справедливость по отношению к М. восторжествовала: и четырехтомник вышел в свет (1989–1990), и роман «Мужики и бабы» после публикации второй книги был отмечен Государственной премией СССР (1989), и начальная часть автобиографического романа «Изгой» успела появиться — на этот раз в «Нашем современнике» (1993. № 2–3).

«Могутный» (еще одно солженицынское словечко) М. был, как всем казалось, полон сил и даже дал согласие возглавить журнал с обязывающим названием «Россия», но успел подписать в печать только его первый номер.

«Сегодня Можаева, — заметил В. Огрызко, его биограф, — почти не читают»[1994]. Но так ли это? Ведь книги М. пусть не часто, но все-таки переиздаются.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1989–1990; Хозяин тайги. М.: Вече, 2012; Мужики и бабы. М.: Вече, 2014; Изгой. М.: Вече, 2014; Власть тайги. М.: Вече, 2015.

Лит.: Солженицын А. С Борисом Можаевым // Литературная газета. 1997. 26 февраля; Огрызко В. Приказано не разглашать. М.: Лит. Россия, 2021. С. 481–499.

Н

Нагибин Юрий Маркович (1920–1994)

Портрет Н. можно выстроить на одних только отрицаниях.

В партии он не состоял. Идеологическим экзекуциям не подвергался и сам в гонениях на писателей не участвовал. С советской властью не боролся, но и к числу ее пропагандистов никак не принадлежал. Карьеры литературного сановника не сделал, государственных премий не выслужил, но и от андеграунда был далек. Предосудительных публикаций в эмигрантской печати не имел. В самиздат не выходил. Дискуссий сторонился. Статей о литературе, во всяком случае о современной, не писал[1995]. Никому, кажется, из литераторов следующих поколений не помог. Да у него, собственно, даже и учеников не было, как не было и своего ближнего круга друзей-единомышленников.

Всякое правило, впрочем, не без исключений. Тяготясь, сколько можно понять, общественными нагрузками, в состав правлений писательских союзов Н. все-таки неизменно входил, был членом редколлегий «Знамени» в 1955–1965 годах (ничем, однако же, заметным не засветившись) и «Нашего современника» в 1966–1981 годах (откуда без большого шума вышел в знак протеста против публикации романа В. Пикуля «У последней черты»). Помнится и то, что в марте 1966-го Н., никогда ничего коллективного не подписывавший, поставил-таки и свое имя под «Письмом 62-х» с просьбою отдать А. Синявского и Ю. Даниэля на поруки, а в январе 1968-го председательствовал на знаменитом вечере памяти Андрея Платонова в ЦДЛ, «окончившемся, — как сам он вспоминает, — тем, что по рукам пошел лист с требованием освободить узников совести»[1996].

Юрия Карякина, делавшего на этом вечере основной доклад, исключили из партии (потом, правда, восстановили), «Борису Ямпольскому за текст его выступления и Межирову за то, что он этот текст прочел со сцены, — автор лежал на больничной койке», влепили по строгому партийному выговору, а Н., не состоявший, — как он не без иронии заметил, — «в рядах»[1997], — никакого наказания не понес.

Во-первых, потому что ничего лишнего он и на этом вечере не сказал. А в-главных, Н. защищала его репутация — уже давно сложившаяся репутация писателя, идеологически, может быть, и недостаточно правоверного, но «в общественном звучании аккуратного», который, действуя «в рамках советской благопристойности», «никогда и ни в чём, ни литературно, ни общественно <…> не задевал вопросов напряжённых и не вызывал сенсации»[1998].

Эссе А. Солженицына «Двоенье Юрия Нагибина», откуда взяты последние цитаты, дышит сарказмом, и это важно. Но еще важнее, что Солженицын, тщательно выбиравший поводы для высказываний, счел необходимым вставить в свою «Литературную коллекцию» еще и «весьма успешливого» Н. По той, рискнем предположить, причине, что отнюдь не Г. Маркова, Л. Соболева и В. Кожевникова интуитивно видел он своими антиподами, а таких писателей, как Н. Ибо именно Н. всем своим примером и опытом доказывал мысль, для Солженицына непереносимую: что и в советских условиях хороший писатель, не изменяя себе, не подличая и ни с кем не бодаясь, может снискать любовь сотен тысяч читателей, хорошо печататься и хорошо жить — с миллионным состоянием, с прислугою, с загородным домом, заполненным антиквариатом (а в перспективе и с домом в Италии), с устойчивым реноме и привычками русского барина[1999] и, наконец, с бесчисленными зарубежными поездками.

«Понимаете, — говорил Н. в одном из поздних интервью, — фон жизни был мерзкий», однако

я очень много ездил. Кроме Южной Америки, в которую меня почему-то упорно не пускали, был почти везде. Был в Африке и написал книгу «Моя Африка». Был в Австралии, на некоторых экзотических островах… Был в большей части Азии, объехал всю Европу, читал лекции в университетах США и Канады…[2000]

И остается лишь изумляться, что при таком образе жизни он нечеловечески много работал и нечеловечески много успел — десятки, а возможно и сотни книг, разлетавшихся по стране, десятки кинофильмов, среди которых и «Председатель» (1964), и «Директор» (1969), и «Чайковский» (1969), и «Гардемарины, вперед!» (1987)…

«Кажется, он у нас литератор европейский, почти безнациональный по подходу к реальности, которая для него поставщик сюжетов», — заметил, говоря о Н., критик Валентин Курбатов, и в этих словах есть, безусловно, доля правды. Но только доля, поскольку многие характеры, ожившие в его повестях и рассказах, несут в себе особую русскую мету и поскольку мало кому удалось так опоэтизировать Москву, Мещеру, весь мир нашей природы и нашей повседневной жизни, как Н.

И поскольку, наконец, свою литературную биографию он завершил не «просто отличным профессионалом, вполне уподобляемым хорошему учёному и инженеру», а истинно по-русски: внезапным срывом из благонамеренности и добродетельности в неслыханную, может быть даже бесстыдную и безвкусную, шокирующую откровенность, с какою написаны повести «Встань и иди»[2001], «Моя золотая теща», «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя», «Тьма в конце тоннеля».

И какою наполнен, наконец, «Дневник», которым Н. у гробового входа попрощался со своими читателями.

Вот и приходится теперь этим читателям выбирать «своего» Н. — из никак не совмещающихся друг с другом раннего мастера светотени и позднего полупророка-полуюродивого.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1980–1981; Соч.: В 11 т. М.: Мосгорпечать, 1989–1993; Дневник: В 2 т. М.: Книговек, 2020.

Нарица Михаил Александрович (1909–1993)

Советскую власть Н. терпеть не мог. И было за что.

Впервые его, крестьянского сына и выпускника Ленинградского художественного техникума, арестовали на первом курсе Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина, так что 1935–1940 годы он провел в Ухто-Ижемском лагере (Коми АССР), а жена с ребенком в 1937-м была сослана в Архангельскую область. Потом война, армия, откуда Н. был комиссован по состоянию здоровья и после нескольких лет преподавания в школе и Архангельском пединституте 15 сентября 1949 года вновь приговорен — в этот раз на бессрочное поселение в Караганду.

С реабилитацией в 1957 году жизнь вроде как-то наладилась: Н. восстановили в Репинском институте, он даже принимал участие в выставках, но 13 октября 1961 года снова был арестован и помещен в Ленинградскую специальную психиатрическую лечебницу, где находился до 1965 года. Спасаясь «от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей», Н. с семьей переселился в Латвию, но в ноябре 1975 года в очередной раз угодил в психушку, откуда в мае 1976 года был освобожден, по одной версии, как «переставший быть социально опасным», по другой, «в связи с преклонным возрастом и тяжелым состоянием здоровья».

На вопрос, за что же его сажали, уместно ответить, что в первых двух случаях, вероятно, как и в бессчетном множестве других, ни за что, а вот в двух последующих, безусловно, за дело. Этим делом стало то, что в карагандинской ссылке Н. начал писать и, мало того, рукопись автобиографической повести «Неспетая песня» передал за границу.

Удалось это, разумеется, не сразу, и в позднейшем очерке «Преступление и наказание» Н. рассказывает чудесную историю о том, как он в Эрмитаже пытался передать пакет с повестью (67 страниц машинописного текста без полей и интервалов) случайной французской туристке, отставшей от своих. Плохо, вероятно, понимающая, что происходит, француженка спрятала пакет под шалью, накинутой на плечи, но тут нагрянули «шпики», как называет их автор, француженка от испуга пакет выронила и сумела от него отпереться, а Н. после многочасового допроса в спецчасти Эрмитажа отпустили[2002].

Но свои попытки он продолжил, так что рукопись, благодаря австрийскому ученому К. Менеру, все-таки пересекла границу и осенью 1960 года была под псевдонимом М. Нарымов опубликована в 48-м номере журнала «Грани».

Художественные достоинства «Неспетой песни», скажем так, проблематичны, но факт остается фактом: она стала первым, после «Доктора Живаго», напечатанным на Западе прозаическим произведением, по нелегальным каналам переданным из СССР.

Так началось сотрудничество Н. с изданиями НТС, которые, надо отдать им должное, пытались поднимать шум всякий раз, когда их автора упрятывали в психушку. А сам Н., отправив еще в 1960-м Хрущеву «Неспетую песню» со своими резкими комментариями, стал бомбардировать Верховный Совет СССР прошениями об освобождении его от советского гражданства и разрешении выехать вместе с семьей за границу. И разве могли эти прошения тогда расценить иначе, чем подтверждение его психического расстройства?

В литературную среду Н. так и не вошел, правозащитное движение, развернувшееся уже к концу Оттепели, внимания на него не обратило, Латвия от Москвы и Ленинграда далеко, так что всю свою жизнь Н. действовал в одиночку, без сколько-нибудь надежной поддержки и сколько-нибудь существенной опоры. Да он, собственно, и был, видимо, по натуре одиночкой, хотя пытался связаться и с Солженицыным, и с Сахаровым. Но что это было — одна короткая встреча, один короткий разговор по телефону…

Не добившись своего, но все-таки став свидетелем полного краха советской системы, Н. и умер практически в забвении. Сын Федор издал, правда, в 1996 году сборник ранее не публиковавшихся произведений отца, добился появления летом 2002 года в деревне Деймане мемориальной доски, создал вместе с женой Международный фонд писателя Михаила Нарицы, а теперь ведет, как умеет, сайт http://narica.ambrand.lv/.

Но повесть «Неспетая песня» в России до сих пор не напечатана.

Соч.: После реабилитации: Мемуары. Франкфурт-н/М.: Посев, 1981; Конец или начало? Рассказы. Куда идти искусству? СПб.: ДЕАН; АДИА-М, 1996.

Наровчатов Сергей Сергеевич (1919–1981)

Среди поэтов — «лобастых мальчиков невиданной революции» Н. перед войной считался одним из первых. На его высокую оценку (и самооценку) работало решительно все — писаный красавец[2003]; к тому же русский дворянин, чьи предки будто бы занесены в Бархатную книгу; школу закончил в Магадане, куда в качестве вольнонаемных из Москвы переселились его родители; прекрасно, обучаясь в ИФЛИ и в Литинституте у И. Сельвинского и В. Луговского, образован; храбрец, добровольцем отправившийся на советско-финскую войну.

И стихи отличные, причем, в согласии с начинавшими тогда входить в почет веяниями, отсылающие не столько к грядущей всепланетной революции, сколько к русской истории и ее торжественному канону. Во время Великой Отечественной войны, которую капитан Н. прослужил корреспондентом-организатором во фронтовой печати, этот тон и дух лишь усилятся. К дебютным публикациям, первая из которых состоялась еще в 1935 году в «Колымской правде», а вторая в журнале «Октябрь» (1941. № 3), прибавятся новые, И. Эренбург и К. Симонов благожелательно откликнутся на его письма со стихами из действующей армии, а Н. Тихонов и С. Маршак дадут рекомендации в Союз писателей.

Первая книга стихов «Костер» выйдет в 1948 году, и хотя, в отличие от сервильных поэм других дебютантов — вчерашних фронтовиков (А. Недогонова, М. Луконина, А. Яшина, Н. Грибачева), Сталинской премией ее не наградят, положение Н. становится вполне устойчивым. Его даже пригласят на работу инструктором в ЦК ВЛКСМ, однако с карьерой не срастется.

Всего лишь потому, что он запил горькую[2004], пролил, — как рассказывают, — на свой партбилет водку, от должностей был уволен, поэтому и в кровавые рубки конца 1940-х — начала 1950-х его, по счастью, не вовлекали. Книги хотя бы изредка выходили — «Солдаты свободы» (1952), «Горькая любовь» (М., 1957), «Северные звезды» (Магадан, 1957), — но лет на десять, по меньшей мере, из активной общественно-литературной жизни Н. выпал, а на все увещевания, — как записал 5 мая 1963 в дневнике его старый друг Д. Самойлов, — отвечал: «Я в этой игре не участвую. Пусть я лучше умру с репутацией честного пьяницы»[2005].

Или вот еще: «Лучше я буду честный пропойца, чем трезвый подлец»[2006], так что и в этих запоях, в этих загулах нельзя не увидеть род фронды, едва не внутренней эмиграции, о которых мы знаем по примерам судьбы многих других поэтов — современников Н. Однако же, в отличие от этих многих, Н. сумел совладать с собою, от алкоголизма излечился, а «партийное начальство, — язвительно заметил А. Рыбаков, — таких любит»[2007]. И 1960-е стали временем все более уверенного врастания Н. в литературный истеблишмент. Его выбрали во все, какие положено, писательские правления, сделали членом редколлегии «Литературной газеты». Раздражившись на шестидесятников с их преждевременной славой, он, — вспоминает Н. Коржавин, — «написал ряд блистательных статей, в которых, — в общем, не греша против собственного вкуса, ругал тех, кого хотело начальство»[2008], за что А. Вознесенский припечатал его хлесткой кличкой «отставной начпрод Нравоучатов».

И книги пошли густо, часто не по одной в год — как сборники, где редкие новые стихи искусно перемежались давними, так и филологическая, а также мемуарная проза: «Лирика Лермонтова» (1964), «Поэзия в движении» (1966), «Необычное литературоведение» (1970, 1973, 1981), «Атлантида рядом с тобой» (1972), «Живая река» (1974), «Берега времени» (1976), «Мы входим в жизнь» (1978).

Это хорошие книги, почти лишенные идеологических реверансов, но стопроцентно лояльные. Разумеется, — говорит работавшая с ним Д. Тевекелян, — публично Н. «никого и никогда не обличал, не клеймил[2009]. Но не поддерживал никаких отклонений, никакого инакомыслия»[2010]. По удачной догадке Д. Самойлова, «образцом литературного деятеля для Наровчатова был Тихонов»[2011], не принявший для себя роль агрессивного «автоматчика партии», но обеспечивший себе почет и сытость вот именно что лояльностью.

Удалось ли и Н. это? Не вполне. Должность первого секретаря Московского отделения СП РСФСР, предполагавшую и членство в горкоме КПСС и депутатство в Верховном Совета РСФСР, он получил в 1971 году, когда власть взялась за истребление диссидентов, вообще подписантов. Так что Н. пришлось председательствовать не только на торжественных собраниях, но и на секретариатах, где из Союза писателей исключали — в мае 1971 года А. Галича, в ноябре того же года Г. Свирского, в мае 1973-го В. Максимова, в январе 1974-го Л. Чуковскую, в феврале В. Войновича.

«Все это проверка лояльности», — сказал он А. Медникову после одного из таких заседаний: лояльности как исключаемых, так и его собственной. Принадлежа «к тому типу советских литературных руководителей, которые с удовольствием бы делали добрые дела, если бы за это не били»[2012], этими проверками Н., вне сомнения, тяготился. Ему требовалось настоящее дело, и поэтому с такой охотой в 1974 году он принял назначение главным редактором в «Новый мир»[2013].

«Упор, — наставлял он Д. Тевекелян, приглашая ее на работу в редакцию, — стоит делать на качество литературы. На художественность. <…> И главным в журнале должна стать не публицистика, а проза, И это будет отличать наш журнал от прошлого».[2014] И действительно, журнал при Н. стал максимально широк по эстетическому спектру: от «Блокадной книги» А. Адамовича и Д. Гранина до «Круглых суток нон стоп» и «Поисков жанра» В. Аксенова, от В. Катаева, Ч. Айтматова, Г. Бакланова, В. Быкова, Ю. Трифонова до цветаевской «Повести о Сонечке» и орловского «Альтиста Данилова».

Утратив нажитую А. Твардовским славу форпоста общественной мысли, «Новый мир» и в эти годы сохранил репутацию самого респектабельного советского литературного журнала. И поэтому именно туда «фельдсвязью, в красном пакете, серия „К“ „Совершенно секретно“ из ЦК привезли трилогию Л. И. Брежнева»[2015].

Отказаться от чести опубликовать «Малую землю» (1978. № 2), «Возрождение» (№ 5) и «Целину» (№ 11) было, разумеется, невозможно. Но мало того — Н. принимает деятельное участие в награждении трилогии Ленинской премией, печатает в «Известиях» статью, где обнаруживает в трилогии и несравненные художественные достоинства.

Стихи в эти годы уже почти не писались, зато пошла проза, пошли необыкновенно плотные исторические рассказы «Абсолют» и «Диспут», в которых, — по словам Д. Самойлова, — «воплотились все достоинства его мышления, нашли применение его обширные знания. Он вступил в новый этап своего творчества, может быть, наиболее важный. Этот этап жестоко прервался смертью»[2016].

И наверняка Н. неотступно думал о том, каким останется в памяти потомков. Во всяком случае, — как рассказывают, — любил вспоминать о том, что Катон-старший, оказавшись под судом в возрасте за восемьдесят, грустно и просто заметил: «Как тяжело, если жизнь прожита с одними, а оправдываться приходится перед другими»[2017].

Много злата получив в дорогу,

Я бесценный разменял металл,

Мало дал я Дьяволу и Богу,

Слишком много Кесарю отдал.

Потому что зло и окаянно

Я сумы страшился и тюрьмы,

Откровенье помня Иоанна,

Жил я по Евангелью Фомы.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1977–1978; Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1985 (Библиотека поэта. Большая серия); Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1988; Избранное. М.: Терра — Книжный клуб, 2003; Давид Самойлов. Мемуары. Переписка. Эссе. С. 180–212.

Лит.: Воспоминания о Сергее Наровчатове. М.: Сов. писатель, 1990.

Некрасов Виктор Платонович (1911–1987)

Если верить мемуаристам, то Сталинскую премию 1947 года недавний капитан Н. получил по капризу вождя. Повесть «Сталинград» и при публикации в журнале «Знамя» (1946. № 8–10)[2018] шла со скрипом, и, переменив название в первом книжном переиздании на «В окопах Сталинграда» (1947), никакого энтузиазма у критиков не вызвала, и сам А. Фадеев будто бы вычеркнул ее из списка представленных Сталину. А вот поди ж ты!..

Б. Сарнов рассказывает, что главный редактор «Знамени» Вс. Вишневский, «прочитав в „Правде“ список объявленных лауреатов и с изумлением обнаружив там Некрасова, сказал Виктору Платоновичу: — Вчера твоей фамилии в списке не было. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Вписать ее мог ТОЛЬКО ОДИН ЧЕЛОВЕК»[2019]. Как бы то ни было, но, — вспоминает уже сам Н., — «с этого дня книга стала примером, образцом. Все издательства наперебой начали ее издавать и переиздавать, переводчики переводить на все возможные языки, критики только хвалить, забыв, что недавно еще обвиняли автора…»[2020].

Надо было бы ковать железо пока горячо, заполнять завоеванный плацдарм новыми книгами, но ничего серьезного Н., как на грех, не писалось. Вполне случайные публикации в «Комсомольской правде», «Красной звезде», «Литературной газете», «Труде», даже в «Правде» погоды не делали, как и пьеса «Испытание» («Опасный путь»), всего год продержавшаяся в репертуаре московского Театра им. Станиславского (1949). Поэтому пришлось ждать, когда появится повесть «В родном городе» (Новый мир. 1954. № 10–11) — и ее обвинили в натурализме, а за ней еще одна повесть «Кира Георгиевна» (Новый мир. 1961. № 6), которую романтически настроенные наши критики упрекнут на этот раз в идейной бескрылости и пессимизме[2021].

Били, впрочем, не очень больно, так что жить Н. было можно. Гонораров за «Окопы», за фильмы «Солдаты» (1955), «Город зажигает огни» (1958), снятые по его сценариям, вполне хватало на билеты из Киева в Москву, где невероятно контактный и обаятельный Н. вскоре оброс огромным числом друзей, собеседников и собутыльников: от А. Твардовского и В. Гроссмана до В. Аксенова. А тут его еще стали выпускать за границу, о чем по тогдашним правилам надо было отписываться: поездка в Италию в апреле 1957-го легла в основу «Первого знакомства» (Новый мир. 1958. № 7–8), путешествие по Соединенным Штатам в ноябре 1960-го отразилось в путевых заметках «По обе стороны океана» (Новый мир. 1962. № 11–12), парижские впечатления 1962 года дали очерк «Месяц во Франции» (Новый мир. 1965. № 4).

Конечно, рассказы о Западе, для обычных людей недоступном, были тогда у советских писателей в чести, но, пожалуй, только Н. в ординарных, казалось бы, травелогах открыл возможность непринужденного разговора о жизни — нашей и «ихней», что сказалось не только в проблематике, но и в стилистике некрасовской прозы. Беллетристическая сюжетность, как и вообще fiction, у него стали постепенно оттесняться, а вскоре и вытеснились свободными размышлениями умного писателя с умными читателями — вроде бы о том и о сем, но все-таки о главном, не скованном идеологическими догмами.

И первый подзатыльник Н. получил именно за эту свободность — в написанной М. Стуруа, но опубликованной без подписи заметке «Турист с тросточкой» (Известия, 19 января 1963 года)[2022]. Н. Хрущеву, как раз в это время вознамерившемуся навести порядок в литературе и искусстве, она пришлась кстати, так что в хрущевских докладах и 8 марта, и 21 июня 1963 года журналистская ядовитость была переведена в плоскость прямых политических обвинений: надо, мол, партии поскорее освобождаться от таких ревизионистов, как Н.

На примете у органов он был, конечно, уже давно, и еще в сентябре 1961 года председатель КГБ А. Шелепин докладывал в ЦК, что 19 августа Н. «посетил на квартире Гроссмана И. С., автора антисоветского романа „Жизнь и судьба“» и,

находясь в пьяном состоянии, вел себя развязно, допускал недостойные коммуниста выпады против партии и Советского государства, брал под сомнение политику ЦК КПСС, заявлял, что из всех членов партии якобы только он один честный и правдивый человек.

Тогда обошлось «предупредительной беседой» и предложением «временно воздержаться от посылки Некрасова в капиталистические государства, не препятствуя, однако, его поездкам в страны народной демократии»[2023]. Но после недвусмысленных высказываний главы партии и государства стало уже не до шуток: Н. принялись полоскать на собраниях и в печати, братья-киевляне завели персональное дело, и до «Нового мира» долетел слух, что их автора, вступившего в партию еще в 1943 году, исключают из КПСС. Надо бы заступиться, но как, если, — по словам А. Твардовского, — «Хрущеву прокрутили магнитофонную запись пьяной болтовни Некрасова, где он высказывался, не сдерживая себя, и оттого малы шансы выручить его, обратившись к Н. С.»[2024].

Каяться Н. отказался, оставшись, — как 19 апреля 1963 года заметил Д. Самойлов, — «человеком чести»[2025], а, — приведем еще одну фразу из самойловских поденных записей, — «в нашей литературе поведение стоит произведения»[2026]. И здесь должно особо выделить самоотверженные усилия, с какими этот стопроцентно русский писатель сражался за сохранение памяти о массовом расстреле евреев в Бабьем Яре.

При Советах это событие, мягко говоря, замалчивалось, и начал Н. с того, что 10 октября еще 1959 года в «Литературной газете» подверг резкой критике киевские власти за пренебрежение к кровавой странице истории, а 29 сентября 1966 года, в день 25-летия трагедии, вместе с московскими друзьями В. Войновичем, Ф. Световым, П. Якиром пришел на многотысячный митинг, стихийно собравшийся в Бабьем Яру, и потребовал, чтобы на этом месте был наконец поставлен памятник жертвам геноцида.

«Власти, — как рассказывает В. Войнович, — естественно, были всем этим очень недовольны, но с тем, что произошло, не смогли не посчитаться», так что «через две недели в Бабьем Яру появился камень с надписью, что здесь будет стоять памятник погибшим»[2027]. Сам же памятник был возведен только в 1976 году, да и то с выбитой на бронзовой плите надписью «Здесь в 1941–1943 годах немецко-фашистскими захватчиками были расстреляны свыше ста тысяч граждан города Киева и военнопленных», тогда как Н. не уставал повторять: «Здесь расстреляны люди разных национальностей, но только евреи убиты за то, что они евреи…»

Публикации Н. по преимуществу в «Новом мире», уже не часто, но еще идут: эссе «Дом Турбиных» (1967. № 8), мемуарное повествование «В жизни и в письмах» (1969. № 9; 1970. № 6), изредка появляются и предпрощальные, можно сказать, книги «Путешествия в разных измерениях» (1967), «В жизни и в письмах» (1971), но после подписи, которую Н. в феврале 1966-го поставил под «письмом 25-ти» с протестом против «частичной или косвенной реабилитации Сталина», он в советской литературе — ломоть по сути уже отрезанный.

25 мая 1973 года Н. исключают из КПСС, 17–18 января 1974 года в его квартире проводят обыск, длившийся 42 часа, 21 мая того же года Н., «опозорившего высокое звание советского писателя антисоветской деятельностью и аморальным поведением», изгоняют из Союза писателей. А 12 сентября 1974 года по частному приглашению выпускают в Швейцарию — вроде бы на 90 дней, но, как все отлично понимают, навсегда.

Последние 13 лет жизни Н. за границей — за пределами этого очерка. Поэтому нам остается процитировать рассказ В. Конецкого:

Оказывается, за двое суток до смерти Некрасову прочитали заключительные строки из выступления Вячеслава Кондратьева в «Московских новостях»[2028], где Кондратьев заявил на весь мир, что «Окопы» остаются лучшей нашей книгой о войне. И Некрасов — он был еще в сознании — просил дважды перечитать ему эти строки. Так что умер, зная, что Родина его помнит[2029].

И остается сказать, что родина действительно почтила его память — некрологом, который за подписями Г. Бакланова, Б. Окуджавы, В. Кондратьева и В. Лакшина 13 сентября 1987 года был напечатан во флагмане перестройки — газете «Московские новости».

Соч.: В окопах Сталинграда. 1989, 1991, 2005, 2009, 2013, 2016, 2018; Маленькая печальная повесть: Проза разных лет. М.: Книга, 1990; Записки зеваки. М.: Вагриус, 2003; Праздник, который всегда и со мной. СПб.: Лениздат, 2012, 2014.

Лит.: Виктор Некрасов: Сайт памяти писателя // https://nekrassov-viktor.com/biography/.

Некрасов Всеволод Николаевич (1934–2009)

Классическая формула «Я — поэт, этим и интересен» к Н. подходит как нельзя лучше.

Событийная канва скучновата: поступить на юрфак и филфак МГУ, равно как и в Литературный институт, у него не получилось, так что Н. без особого прилежания отучился на филологическом факультете Московского городского педагогического института имени Потемкина (1955–1960)[2030], но диплома не получил[2031], в 1967 году женился на А. Журавлевой, будущем профессоре МГУ, и всю жизнь провел в Москве. К уголовной ответственности не привлекался, на службе никогда и нигде не состоял, подрабатывал редактурой и внутренними рецензиями, был принят в Московский профком литераторов (1973), составил, по преимуществу из самотека, коллективные сборники для детей «Между летом и зимой» (1976) и «Сказки без подсказки» (1981).

Зато писал стихи и еще в 1958 году попытался напечатать их в альманахе «День поэзии». Не пропустили, так что первой стала публикация в неподцензурном «Синтаксисе» у А. Гинзбурга (1959), а естественной средой обитания — поэты и художники, которых годы спустя назовут «Лианозовской школой».

Здесь каждый был наособицу, и, — напоминает художник В. Немухин, — «лианозовский круг не связывал нас творческим единством, но он очень близко связывал нас по смыслу самой жизни и, как мы тогда говорили, „нового искусства“ (после станут говорить — „другого искусства“)»[2032]. Доверять только себе, своим творческим инстинктам, а советскую власть с ее нормативной эстетикой, что называется, в упор не замечать. И, соответственно, никуда не ходить и ничего не просить — в твердой уверенности, что сами предложат и сами все дадут.

Правило, впрочем, не без исключений. Поэтому Н., особенно по молодости, случалось показывать свои стихи в «Юности» и «Новом мире», отправлять рукопись в казенное издательство, но что либералы, что ортодоксы лишь раздраженно изумлялись их «нарочитой оригинальности», отказываясь считать законченным стихотворением такие, например, семь строк:

Вода,

Вода, вода, вода,

Вода, вода, вода, вода

Вода, вода, вода, вода

Вода, вода,

Вода

Текла.

И не надо бросать камень в оценщиков оттепельной поры. Ни «Черный квадрат» Малевича, ни острые эксперименты 1910–1920-х годов, ни обэриуты 1930-х не были еще канонизированы, и десятилетия должны были пройти, прежде чем народится пусть узкий, но все-таки слой читателей, которые, как само собой разумеющееся, примут некрасовскую установку:

Повтор — элементарнейшая вещь, простейший способ настаивать на слове, попытаться его эстетически обработать и предложить читателю. Тогда казалось, что повтор — эстетическая обработка особого характера; потом выяснится, что все будет несколько сложнее, и это-то назовут концептуализмом[2033].

И прежде чем эти читатели, будто паролем, станут обмениваться самым известным, наверное, некрасовским манифестом:

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть свобода.

Не станем и сейчас обольщаться числом этих читателей, а тогда, — свидетельствует Г. Сапгир, — «все кончилось для нас, не начавшись»[2034]. Nichtsein, — как спустя годы скажет Н. о своей судьбе, — небытие, несуществование. И немалый, что уж тут говорить, требовался стоицизм, чтобы десятилетиями видеть свои «текстовые сгустки»[2035] только в машинописи и лишь изредка в машинописных же журналах «37» (1978), «Грааль» (1980) и в «Архиве МАНИ» (1981–1985), а отклик получать только в самом ближнем круге.

«Щелочка разрешенности»[2036] вроде бы расширилась в дни перестройки. На самой ее заре «Просвещением» была издана совместная с А. Журавлевой книга «Театр Островского» (1986), но скандала, который ожидали авторы, не случилось. Критики заговорили о минимализме, конкрет-поэзии и, с легкой руки Б. Гройса, о «московском романтическом концептуализме», но Н. больше потешался над своими интерпретаторами, чем их слушал. Большая подборка с лестным предисловием Г. Айги вышла в «Дружбе народов» (1989. № 8), но так и осталась по сути единственной, если не считать публикаций в сетевом «Русском журнале». Появились книги «Стихи из журнала» (1991), «Справка» (1992), «Пакет» (1996; в книгу входят тексты А. Журавлевой, Н. и написанные ими в соавторстве), «Портрет Инфанте» (1996), «Дойче Бух» (1998), «Лианозово» (1999), но изданы они были, — напоминает Н., — исключительно «на средства друзей». О его поэтическом мире, созданном, — по словам М. Айзенберга, — «из подручных средств», «из заезженной, обесцвеченной привычкой реплики, из междометий, из интонации, из пауз»[2037], стали делать доклады, а самому поэту устраивать вечера, в том числе и зарубежные.

И все бы ничего, однако… «Дали белке орех, когда зубов не стало», — цитирует А. Журавлева в одном из писем русскую пословицу[2038]. Так что последние полтора десятилетия в жизни Н., и без того-то не слишком уживчивого, стали годами разрывов: его «теоретический радикализм»[2039] доходит до nec plus ultra, настаивая на своем, он ссорится с публикаторами, дает отлуп всем, кто его «так успешно держал в нетях»[2040], рвет отношения даже со старыми друзьями, кого высоко ценил раньше, скрупулезно, — как говорит И. Фаликов, — и порою очень обидно разбирается с новым поколением и, прежде всего, со своей «эстетической родней: Приговым-Рубинштейном»[2041].

«Простим угрюмство — разве это сокрытый двигатель» поэта, который ближе к занавесу так сказал о себе:

Всю жизнь пишутся стихи. И всю жизнь их не берут. Говорят, стихи плохие. Автор думает — хорошие. Наконец автор умирает. Тут уж прав — и крупно прав — кто-то один — либо автор, либо не печатавшие. И стихи либо-либо. Либо хорошие. Либо нет. Середины искать не пристало. А хорошие — так никуда не денутся. Главный срок — жизнь — уже прошел[2042].

Соч.: Живу вижу. М., 2002; То же. Münster: H. Lang, 2017; Детский случай. М.: Три квадрата, 2008; Стихи 1956–1983. Вологда, 2012; Геркулес. Вологда, 2012; Авторский самиздат (1961–1976). М.: Совпадение, 2013; Из наследия // Знамя. 2018. № 8; Из неопубликованного… // Знамя. 2019. № 1.

Лит.: «Живем словом»: Всеволод Некрасов в письмах и воспоминаниях. М.: ВШЭ, 2022.

Некрасова Ксения Александровна (1912–1958)

«Поэт в чистом виде» (С. Наровчатов), «маленькая юродивая — незаконная дочь Гуро и Хлебникова»[2043], «несчастная, замученная, голодная, немытая, затравленная»[2044], «некрасивая и эгоцентрически агрессивная»[2045], «невзрачная, нелепая, необразованная, не умеющая, но умная и почти что мудрая» (М. Пришвин), Н. фантазировала легко и на ходу, случалось, сочиняла очередной вариант своей биографии. Всерьез уверяла, скажем, Л. Мартынова, что она по происхождению принцесса, тайная дочь Николая II или, на худой конец, Г. Распутина[2046].

Достоверно известно лишь то, что детство у нее было сиротским. Да и юность не слаще — поучилась подряд в трех техникумах, но ни одного из них, кажется, не закончила, к регулярному труду на производстве или в конторе была явно не способна, так что спасением от участи побирушки стал в 1935 году переезд в Москву, куда ее на учебу то ли направил, то ли не направлял Свердловский обком комсомола.

В столице Н., которой всегда будут нужны покровители, прибилась к влиятельнейшему тогда Н. Асееву. С его подачи, с его лестными напутствиями и печататься стала — три стихотворения в «Октябре» (1937. № 3), усиленные публикациями в майском и сентябрьском номерах того же журнала, поэма «Ночь на баштане» в «Комсомольской правде» (9 мая 1938 года)… И в Литературный институт ее тоже приняли в асеевский семинар.

«Имя ее, — вспоминала М. Алигер, закончившая к тому времени Литинститут, — зазвучало, передаваемое из уст в уста, и казалось, вот они и пришли — признание, успех, слава. Но она…» Она по-прежнему безостановочно сочиняла стихи, записывая их на всем, что под руку подвернется. И вела себя тоже по-прежнему — словно «дитя, вышедшее из леса, мало знавшее о людях и еще меньше о самой себе»[2047]. Могла подластиться, но могла и нагрубить, куснуть протянутую руку. Поразить удивительно тонким наблюдением и тут же сморозить дикую глупость. Попытаться на свой лад воспеть в стихах «великий СССР» и… Вот все тот же Асеев рассказывал, как перед войной к нему, только что получившему Сталинскую премию,

приходит Ксюша Некрасова и говорит: — Николай Николаевич, вы же знаете, что Сталин — палач. Почему вы об этом не скажете? Если скажете вы — все услышат. — Я ей говорю: — Бог с тобой, что ты несешь, на тебе трешку, уходи скорее[2048].

В общем, — как годы спустя заметил Л. Мартынов, — «Бог знает, что говорила Ксюша Некрасова!»[2049] И удивительно ли, что Н. Асеев со временем стал от нее шарахаться, называя не иначе, как «привидением». И другие поэты, ценя Ксюшин дар, предпочитали тоже отделаться трешкой на скромный обед, чем часами слушать бесконечный поток ее стихотворений, где — сошлемся на мнение Н. Мандельштам — «иногда раскрываешь рот от удивления — что за чудо? — а то прет такое, что хочется плакать»[2050].

Так и до войны, и после войны. Так и во время войны, когда Н. вместе с мужем и грудным младенцем была отправлена в эвакуацию, но — несчастья не оставляли ее ни на минуту — муж по дороге сошел с ума, ребенок погиб при не вполне ясных обстоятельствах, и сама Ксюша натерпелась лиха. Надо бы научиться, как все, зарабатывать себе на хлеб,

а я, — рассказывает Н., — не работала, необозримое горе утопило мои руки, и беспрестанно ноющая печаль не давала мне покоя, и я не могла сидеть на месте и ходила из дома в дом, из квартиры в квартиру, не в силах сосредоточить себя в каком-нибудь деле. <…> И люди давали мне кусочки хлеба или тарелку супа или каши, и я принимала и была благодарна[2051].

Пока уже в Ташкенте не прибилась к А. Ахматовой, даже первое время ночевала в ее комнате на подстилке. И — не чета другим поэтам — Ахматова от своей бесприютной товарки по ремеслу не отмахнулась: если и сравнивала, то только с М. Цветаевой, в силу своих скромных возможностей ей помогала и 15 августа 1943 года отослала И. Эренбургу подборку стихов Н. со словами: «Мне они кажутся замечательным явлением, и я полагаю, что нужно всячески поддержать автора. <…> Конечно, самое лучшее было бы напечатать стихи Некрасовой в журнале или газете»[2052].

Но с появлением стихов в печати уже и в послевоенное время была совсем беда. Впадая в отчаяние, Н. обращалась со слезными письмами к Сталину, Поскребышеву («Несколько лет мне ставят нелепые барьеры, и я бьюсь головой о стенку…»), К. Симонову («Константин Михайлович, я гибну, одной не выбраться, помогите мне, пожалуйста»), надеялась на участие почему-то М. Пришвина[2053], других знатных, как ей казалось, писателей. Однако журнальные публикации пресеклись на единственном стихотворении «Мальчик» в «Новом мире» (1947. № 2). И из попытки издать книгу в 1953 году тоже ничего не вышло — ее стихи, с точки зрения Е. Книпович, не более чем «декадентское ломание, манерная детскость для умиляющихся маститых дядь из узкого литературного кружка», тогда как А. Жаров, другой издательский рецензент, и вовсе припечатал: «Творчество ее в целом — это не в обиду будь сказано — законченный образец графомании»[2054].

Поэтому первую — и тонюсенькую, всего 14 стихотворений! — книгу «Ночь на баштане», выпущенную под редакцией С. Щипачева, — Н. увидела только в декабре 1955 года, в Союз писателей, несмотря на очень лестную рекомендацию М. Светлова, ее так и не приняли, выделив, правда, за 8 дней до смерти первую в Ксюшиной жизни комнату в коммуналке, в которой она даже прописаться не успела.

И, — как 19 февраля 1958 года сказано в дневнике Д. Самойлова, — «провожали нищий гроб Ксении, одетой в пестрый халатик, облагороженной смертью»[2055], С. Наровчатов, Б. Слуцкий, В. Гончаров, Г. Левин, В. Тушнова, Я. Смеляков, С. Васильев, Е. Евтушенко… — одни поэты[2056].

А кто же еще?..

Через месяц выйдет уже полноценная книга «А земля наша прекрасна», поэты со временем напишут о ней стихи и воспоминания. И Н. такой, видимо, уже и останется в нашей литературе — как поэт для поэтов. Подобно Хлебникову, подобно другим великим и малым юродивым русского стиха.

Соч.: В деревянной сказке: Стихотворения. М.: Худож. лит., 1999; На нашем белом свете: Стихи, наброски, воспоминания современников. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2002.

Лит.: Бухарова И. Странница: О судьбе и поэзии Ксении Некрасовой. Иркутск: Изд-во Иркутского ун-та, 2006; Сутырин В. Ксения Некрасова: Реконструкция жизненной и творческой судьбы незаурядного поэта. Екатеринбург: Сократ, 2019 (Жизнь замечательных уральцев).

Непомнящий Валентин Семенович (1934–2020)

Так случается: закончив классическое отделение филфака МГУ с дипломом «преподавателя греческого и латинского языков, учителя русского языка и литературы в средней школе» (1957), Н. устроился на работу в газете швейной фабрики № 3. И там же, что было тогда в порядке вещей, вступил в КПСС. Н. вспоминает:

В то время, после смерти Сталина и ХХ съезда партии, в среде думающей интеллигенции распространялось мнение, что «порядочные люди должны идти в партию». И когда мне начальство фабрики велело вступать в партию (как «работнику идеологического фронта»), я, не задумываясь, пошел[2057].

Следствием явилось только то, что его, молодого коммуниста из фабричной многотиражки, по рекомендации университетского приятеля Ст. Рассадина без проблем приняли редактором в «Литературную газету». Началась новая жизнь — в каждодневной работе с рукописями талантливых авторов и почти каждодневном общении с верными друзьями и, как тогда казалось, до конца дней единомышленниками.

Вот «все они красавцы, все они таланты, все они поэты» на групповых портретах Б. Биргера: Б. Балтер, Ф. Искандер, В. Войнович, Б. Окуджава, Л. Копелев, Б. Сарнов, О. Чухонцев, и Н., безусловно, свой в этом кругу.

Он начинает писать и несколькими годами позже весело, например, разделывает «Тлю» И. Шевцова (Знамя. 1965. № 1). Но критиком себя не чувствует — хотя бы по той причине, что текущую литературную жизнь и писателей-современников в его сознании и в его планах все решительнее оттесняет Пушкин. В «Вопросах литературы» появляется статья «Симфония жизни» о «Маленьких трагедиях» (1962. № 2), вскоре после которой Н. приглашают на работу в редакцию этого журнала, за нею следуют темпераментные полемические заметки «Сегодня, здесь, сейчас!» (Знамя. 1963. № 10) и наконец «Двадцать строк. Пушкин в последние годы жизни и стихотворение „Я памятник себе воздвиг нерукотворный“» (Там же. 1965. № 4).

Оттепель еще длилась, и «в то время литературоведческая статья могла стать бестселлером, — вспоминает Н. — Тут так и случилось». И не только потому, — продолжает Н., что «она была в духе времени, шестидесятнического либерализма с его эзоповым языком и полускрытыми аллюзиями (когда, например, ругали „николаевский режим“, а на самом деле разумели советскую цензуру и обком КПСС)». Но еще и потому, что «в ней впервые в советском пушкиноведении прозвучала религиозная тема»[2058], понятая, впрочем, атеистическим окружением не как новый для автора символ веры, а как еще один дерзкий выпад в сторону безбожного режима.

Меж тем как Н., на дух не перенося советчину, уже тогда, а с годами все решительнее стал сторониться и ее антипода — секулярной фрондирующей интеллигенции с ее, как он полагал, беспочвенностью, радикализмом и западничеством. Ориентиром стала увиденная по-своему эволюция Пушкина — к либеральному консерватизму, то есть к монархическим убеждениям и традиционалистским ценностям, к народолюбию и тому, что можно счесть антиамериканизмом (статья «Джон Теннер»).

Оценивать эту перемену участи и состав идей Н. здесь не место, поэтому скажем лишь, что его путь был нескорым, и в 1968 году Н. даже оказался одним из героев диссидентской «Хроники текущих событий»: составил обращение в защиту томящихся в тюрьме А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, их товарищей, «и, — говорит Н., — под этим письмом подписались двадцать пять человек — от Паустовского и Каверина до Максимова и Войновича, его потом так и стали называть „писательским“». А самого Н. «быстро взяли за шиворот и протащили по всем ступенькам лестницы допросов, дознаний, угроз…», с тем чтобы, не дождавшись раскаяния, исключить из партии[2059].

Должны были бы и с работы прогнать, однако, — продолжим цитирование, —

главным редактором «Вопросов литературы» был Виталий Михайлович Озеров — писатель и критик насквозь партийный, но человек очень порядочный. Он меня просто понизил в должности: я был завотделом, а сделался младшим редактором. И вместо 230 рублей стал получать 110. И кроме того, мне на год запретили выступать по радио, публиковаться в печатных изданиях[2060].

Худа без добра, впрочем, не бывает. Н., натура артистическая, что называется, с харизмой, к тому времени уже выступал с публичными лекциями о Пушкине в музеях, библиотеках, школах, институтах и концертных залах, мало-помалу приобретя славу «великого пушкиниста», а то и «главного пушкиниста России».

Профессиональные историки литературы к такого рода проповедям, к жреческому толкованию пушкинских произведений как священного писания относились, — замечает Н., — «без всякого восторга»[2061]. «Мне очень нравится, как вы пишете, но совершенно не нравится, что вы пишете», — сказала ему как-то Т. Цявловская[2062]. Но Н. и не хотел быть ученым в классическом смысле этого слова, называя себя филологом-писателем или, еще вернее было бы сказать, мыслителем, и приращению научно достоверных знаний безусловно предпочитая философскую рефлексию на историческом и историко-литературном материале.

Конечно, возглавив в 1988 году Пушкинскую комиссию ИМЛИ, а в 1992-м перейдя в институт на постоянную работу, и Н. в 1999 году, минуя кандидатскую степень, наконец-то защитил докторскую диссертацию, но нехотя и в форме научного доклада «Феномен Пушкина как научная проблема: к методологии историко-литературного изучения». Его репутация обеспечивалась не академическими регалиями, а выходившими как раз не в научных издательствах книгами, одна из которых — «Пушкин. Русская картина мира» (1999) — была отмечена Государственной премией России (2001).

И обеспечивалась, естественно, активной общественной позицией Н. Отношения с друзьями мятежной юности сошли на нет. «С либералами взаимное отчуждение происходило давно и неуклонно», — говорит Н., а В. Есипов, входивший в этот круг, напоминает, что окончательный разрыв состоялся в феврале 1987 года, когда, обсуждая в застолье переписку Н. Эйдельмана и В. Астафьева, Н. решительно поддержал Астафьева, а «провокатора» Эйдельмана столь же решительно осудил[2063]. И понятно, что о «Прогулках с Пушкиным» А. Синявского он в 1990 году отозвался крайне неодобрительно.

Зато Н. сблизился с А. Солженицыным, был приглашен в состав постоянного жюри его литературной премии, и, — вспоминает П. Басинский, — Солженицын «однажды даже пошутил: „Валентин Семенович, давайте выведем вас из жюри, дадим вам нашу премию, а потом введем обратно“»[2064].

Последние годы жизни Н. были омрачены. И нездоровьем, и безденежьем, и разладом с трендами, возобладавшими в современной культуре, и тем, что Россия пошла явно не тем путем, на какой он надеялся.

Вот и отвечая на вопрос, комфортно ли он себя чувствует в новой России, Н. сказал: «Я живу в чужом времени. И порой у меня, как писал Пушкин жене, „кровь в желчь превращается“». Одна лишь надежда, одна, лучше сказать, вера: в то, что

наше душевное устройство, наш духовный генотип, наши, если хотите, культурные «атавизмы» окажутся достаточно стойкими, чтобы не поддаться духовной американизации, этому соблазну совместного целеустремленного бега к пропасти. Вспомним петровскую эпоху: все сбрили бороды, надели камзолы, закурили табак, заговорили не по-русски, а по-иностранному. Казалось, с Русью кончено, возникает новая нация, динамичная, прагматичная, «цивилизованная»: уже не Русь с ее высокими — может быть, слишком высокими, но именно потому животворными идеалами. Казалось… но как раз в этот момент является Пушкин, в деятельности которого Россия преодолела всё разрушительное, что было в «революции Петра» (кстати, это выражение Пушкина), и поставила себе на службу всё, что было в ней созидательного. Наша эпоха, я не раз это говорил, пародийно, трагифарсово похожа на петровскую. И хочется верить, что на этот вызов Россия сможет ответить, как двести лет назад[2065].

Соч.: Поэзия и судьба: Статьи и заметки о Пушкине. М., 1983, 1987, 1999; Пушкин: Избр. работы 1960–1990-х гг.: В 2 кн. М.: Жизнь и мысль, 2001; На фоне Пушкина: В 2 т. М.: Эгмонт Россия Лтд., 2014; Собрание трудов: В 5 т. М.: Московский гос. ин-т культуры, 2019; Удерживающий теперь. М.: ПСТГУ, 2022.

Никитина (урожд. Гацкевич) Зоя Александровна (1902–1973)

Писателем Н. не была, но литературу любила. И любила писателей, ту особенную их среду, которая со стороны может показаться террариумом единомышленников, но именно в ней рождаются и яркие замыслы, и начинания, значимые для истории словесности. Одесситка по рождению, полусербка-полугречанка по крови, Н., тогда еще Гацкевич, закончила свое образование в знаменитой питерской школе Карла Мая (1919) и, едва в феврале 1921 года заявили о себе «Серапионовы братья», стала при них одной из «серапионовых девушек» — «гостишек», как тогда говорили, а сейчас сказали бы — поклонниц, фанаток или волонтерок, без которых писательская среда в общем-то немыслима.

В интервале между этими событиями она успела побывать замужем — за Андреем Кази (потом уже, в начале 1930-х его поставят директором ленинградского Дома писателей, а в 1938-м расстреляют). Но новые впечатления — и увлечения новые. Энергичная и, — как можно судить по воспоминаниям и фотографиям, — прехорошенькая Зоя выходит замуж за речистого «брата-ритора» Николая Никитина, рожает первого сына (1924) и, несмотря на то что брак вскоре распался, навсегда сохраняет за собой эту фамилию. И навсегда остается в писательском кругу — в годы брака и с Наумом Рензиным, директором 1-й образцовой типографии в Москве, и, в 1930-е уже годы, с питерским прозаиком Михаилом Козаковым.

Отнюдь не домоседка, Н. посещает едва ли не все мероприятия, на которые так щедра тогда была литературная жизнь, принимает, например, — по записям П. Лукницкого, — участие в транспортировке тела С. Есенина из Питера в Москву (1925), служит в кооперативном издательстве «Прибой» и кооперативном же Издательстве писателей в Ленинграде (1933–1934), которое возглавлял серапионов «брат без прозвища» К. Федин, заведует Ленинградским отделением издательства «Советский писатель» (1935)[2066].

Тяготы и горести те же, что у всех. В незабываемом 1937-м ее брата, офицера царской армии, расстреливают, а саму Н. вместе с матерью З. Д. Параскевой-Борисовой на год бросают в застенок. Несчастья преследуют ее и дальше: призванный в армию, старший сын Владимир погибает в бою под польским Щецином в 1945-м, а средний сын Борис становится жертвой несчастного случая в 1946-м. Да и в деловой карьере Н. не все, мягко говоря, ровно: после эвакуации она, — как рассказывает Г. Богуславский, — возвращается на «очень ответственную и очень заметную должность председателя Ленинградского отделения Литературного фонда: дома отдыха, санатории, больницы, гостиницы, все, что было связано с бытом писателей, было в руках Зои Александровны»[2067], и в меру своих возможностей помогает М. Зощенко, А. Ахматовой, Б. Эйхенбауму, другим пострадавшим от партийной политики в области литературы и искусства.

Должность, впрочем, с высокими рисками, и в 1948 году Н. вновь арестовывают — то ли, согласно одной версии, в связи с бушевавшим в то время «ленинградским делом», то ли, согласно другой, по доносу о финансовых злоупотреблениях в Литфонде. Донос, судя по всему, оказался ложным, так что вскоре ее освобождают, дают возможность устроиться на редакторскую работу в местное отделение издательства «Искусство» и мирно воспитывать последнего сына Мишу, который, обнаружив недюжинные актерские задатки, вскоре запросился в Москву.

Уезжать и Н., и ее мужу из обжитой и легендарной «писательской надстройки» в доме 9 по каналу Грибоедова было, надо думать, непросто. Но родительский долг свят, поэтому уехали же и первые московские месяцы мыкались по съемным комнатам. Потом, правда, и своя квартира появилась, и дела у Миши в Школе-студии МХАТ пошли на лад, и у Н. в жизни наступил ее звездный час.

Еще один из серапионов — «брат-алхимик» В. Каверин — позвал ее на единственное штатное место в редакции затевавшегося в 1955 году кооперативного альманаха «Литературная Москва». И инициаторы, и авторы один другого блестящее, и идеи подают одна другой ярче, но кто-то же должен следить, чтобы эти идеи воплощались. Вот Н. и следила — вела делопроизводство, сговаривалась с писателями и типографией, выдерживала рабочий график, и сама много редактировала — в частности, булгаковскую «Жизнь господина де Мольера», публикация которой ожидалась в третьем, так и не вышедшем в свет выпуске альманаха.

Должность, заметят, техническая, и не она, а Э. Казакевич, М. Алигер, В. Каверин, другие знаменитые писатели отвечали и за идеологию альманаха, и за его художественный уровень. Все так, но именно Н., по-прежнему поражавшая, — как рассказывают, — своей «необыкновенной красотой»[2068] и необыкновенным дружелюбием, стала музой или — ау, братья-серапионы! — «сестрой-хозяйкой» всего удивительного по тем временам проекта, что и подтверждается материалами, которые отложились теперь в ее фонде (№ 2533) в Российском государственном архиве литературы и искусства.

С единицами хранения в этом фонде еще работать и работать. А пока скажем, что после разгрома «Литературной Москвы» сама Н. на покой, как возраст вроде бы предписывал, отнюдь не ушла. Стала в 1957 году заведовать редакцией новорожденного журнала «Вопросы литературы», и Е. Кацева, проработавшая там 30 лет, с удовольствием вспоминает Н. —

зажигательно деятельную не только в работе, но и в организации спонтанных посиделок, для которых с большой охотой предоставляла свою однокомнатную квартиру, куда часто вваливались после спектакля актеры молодого «Современника» во главе с Олегом Ефремовым. <…> В жизни она изведала все, что можно было изведать в наше богатое на трагедии время, но жизне- и дружелюбия не утратила, равно как и юмора. Чего стоит, например, ее шутка по поводу своей телефонной книжечки, состоявшей, по ее словам, из двух букв: «Родственники на Р., любовники на Л.»[2069].

Но это всё шутки — впрочем, выразительные. В памяти же литературы остались и составленные Н. сборники «Мы знали Евгения Шварца» (1966, совместно с Л. Рахмановым), «Пушкин и его современники» Ю. Тынянова (1969, совместно с В. Кавериным). И остался след, — приведем удачный эпитет Т. Бек, — «феерической» женщины, которая ничего, собственно, не написала, но более полувека небесполезно прожила в литературе и литературой.

Николаева (урожд. Волянская) Галина Евгеньевна (1911–1963)

Принадлежавшая к старинному шляхетскому роду Н., тогда еще Волянская, родилась в сибирской деревне Усманка, куда за участие в эсеровской партии был сослан ее отец. Школу она закончила в Новосибирске (1929), медицинский институт в Горьком (1935) и там же 20 февраля 1939 года в газете «Горьковская коммуна» опубликовала свое первое стихотворение «О девушке и красноармейце».

А дальше война, работа вольнонаемным медиком в эвакогоспиталях Сталинградского фронта, тяжелая контузия, переезд на Северный Кавказ, первая книга «Стихи» (Нальчик, 1945). Ее, вероятно, и не заметил бы никто, но Н. шлет тетрадку со стихами в Москву, приписав на конверте «Н. Тихонову, если он жив» — и вот вам удача, почти сверхъестественная: в февральском номере «Знамени» за 1945 год выходят девятнадцать ее стихотворений, в апрельском еще десять, а в октябрьском плюс ко всему рассказ «Гибель командарма».

Успех, словом, феерический: Н. тут же принимают в Союз писателей, ее, как достойную наследницу А. Ахматовой, пародируют в «Новом мире» (1945. № 10), на ее стихотворный сборник «Сквозь огонь» (М., 1946) благожелательной рецензией откликается И. Сельвинский (Знамя. 1947. № 1), а Н. Тихонов, возглавлявший в ту пору СП СССР, в докладе на одном из пленумов веско роняет: «Из женщин несомненно очень талантлива Галина Николаева»[2070].

Ей, казалось бы, продолжать, но Н. как поэтесса больше уже никогда не печатается, а, став на 1947–1949 годы спецкором «Литературной газеты», один за другим пишет очерки об ударниках производства. И опять удача, на этот раз уж точно сверхъестественная: на журнальных гранках ее очерка «Колхоз „Трактор“» (Знамя. 1948. № 3) лично товарищ Сталин оставляет резолюцию: «Тов. Поспелов! Вот так надо писать о советских колхозах!»[2071].

Надо ли удивляться, что редактор «Правды» П. Н. Поспелов тут же (и со ссылкой на «знаменскую» публикацию) перепечатывает этот очерк в трех подряд газетных номерах (31 марта, 1 и 2 апреля)? И надо ли удивляться, что первый роман Н. «Жатва» (Знамя. 1950. № 5–7) о том, как демобилизованные фронтовики из руин поднимают сельское хозяйство, был встречен как огромное событие в советской литературе? Сталинская премия наивысшей 1-й степени (1950), издания и переиздания, переводы, инсценировки в театрах страны, высокорейтинговый, говоря по-нынешнему, фильм В. Пудовкина «Возвращение Василия Бортникова» (1953), чтение, как рассказывают, вслух в сельских клубах и на полевых станах…

Спустя семь лет такой же успех еще раз повторился, когда в журнале «Октябрь» (1957. № 3–7) вышла «Битва в пути». Правда, Ленинской премии этот роман уже не получил, и фрондирующая интеллигенция отнеслась к нему, прямо скажем, без энтузиазма. Зато страна читала, зато страна на бессчетных конференциях в библиотеках и домах культуры обсуждала сначала роман, а потом и его двухсерийную экранизацию с прекрасными актерами, поставленную В. Басовым (1961). И это понятно. В глазах массового читателя и зрителя Н., — по оценке Д. Быкова, — «олицетворяла „хорошее советское“, иллюзии ранней оттепели, попытку насытить производственный роман человеческим содержанием»[2072].

Беда в том только, что жизни обоим образцовым романам было отпущено совсем не много. «Жатве» так и вовсе года три-четыре, пока Ф. Абрамов в новомирской статье «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» (1954. № 4) не назвал Н. «лакировщиком», ничем, по сути, не отличающимся от С. Бабаевского, Е. Мальцева, С. Воронина и других творцов бесконфликтной литературы. Да и о «Битве в пути» уже во второй половине 1960-х говорить почти перестали, а имя Н. если и поминали, то так, как критик А. Макаров в письме В. Астафьеву: «<…> Ей-богу, такой искренней конъюнктурщицы еще не бывало, сам К. М. Симонов перед нею младенец»[2073].

Н., сколько мы можем судить, в отличие от легиона конъюнктурщиков, была действительно всегда искренней. И тогда, когда еще в конце 1940-х наступила на горло своему незаемному лирическому дарованию. И тогда, когда, выполняя социальный заказ, то есть — будем откровенны — заказ начальства, писала романы на главные темы дня: колхозы в 1950-м, социалистическое производство в 1957-м. И тогда, когда поздней осенью 1958-го с неподдельным жаром (и явно по собственной инициативе) включилась в обличение отступника Б. Пастернака.

От нее, беспартийной, никто ведь этого не требовал, как требовали, например, от Б. Слуцкого. И вряд ли причиной были, как у многих, рудиментарный страх или карьерные побуждения. Нет, Н. и тут была в ладу с собственной совестью. Сначала на заседании писательского руководства 27 октября назвав Пастернака «власовцем»[2074]. Затем 31 октября на общемосковском писательском собрании потребовав «не только исключить его из Союза, но просить правительство сделать так, чтобы этот человек не носил высокого звания советского гражданина»[2075]. И наконец уже в ноябре, когда страсти начинали вроде бы стихать, обратившись к Пастернаку с двумя подряд личными письмами, никак не предназначенными ни для печати, ни для отчета перед инстанциями.

Я, — пишет Н. в первом письме аж на 12 страницах, — любила раньше ваши стихи, но я не понимаю, как можно «принять премию из рук врага». И дальше, дальше, уже захлебываясь от ярости:

Слезы соленые лить над вами? Пулю загнать в затылок предателю? Я женщина, много видевшая горя, не злая и не жестокая, но такое предательство… Рука не дрогнула бы… Вам пишет не писательница… Вам пишет женщина, у которой муж был расстрелян в 37 году и отец сослан тогда же… и у которой одна цель в жизни — служить всей душой, всеми силами делу коммунизма и своему народу. Это не слова. Это в сердце[2076].

Рука не дрогнула бы… И Пастернак, посоветовав: «Все же я на Вашем месте несколько сбавил бы тону», — в первой же фразе ответного письма Н. поблагодарил. За что? «За искренность»[2077], конечно, в которую нам сейчас так трудно поверить и которую совсем уже невозможно принять.

Но так было. Тяжело страдая в свои последние годы от неизлечимой болезни, никакого участия в общественной жизни Н. уже не принимала. А работать продолжала. На этот раз над романом «Сильное взаимодействие» — о физиках, о научном прогрессе, вышедшем к началу 1960-х на роль главной темы дня и понятом ею, вероятно, опять-таки как социальный заказ.

Что же осталось, кроме черновиков этого романа?[2078] Памятник работы Э. Неизвестного на Новодевичьем кладбище. И как бы между делом написанный в дачном заточении поэтический дневник в прозе «Наш сад» (М., 1963), который вместе с несколькими рассказами разных лет, в отличие от романов, можно перечитывать и сегодня.

Соч.: Стихи. М.: Сов. писатель, 1984; Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1987–1988; Завещание. Томск, 1990.

Лит.: Пичурин Л. Путь к «Битве…». Новосибирск: Западно-Сибирское кн. изд-во, 1970, Томск: Томское кн. изд-во, 1986; Абдуллаева Г. Творческий путь Галины Николаевой. Ташкент: Фан, 1975; Воспоминания о Г. Николаевой. М.: Сов. писатель, 1984.

Никонов Анатолий Васильевич (1923–1983)

Отвоевав, как и все, Н. закончил истфак МГУ и сразу же пошел по линии молодежной печати: инструктор в соответствующем секторе ЦК ВЛКСМ, пять лет заместителем главного редактора журнала «Вокруг света», еще пять в журнале «Смена», сначала заместителем главного, а потом главным редактором.

Его и не запомнил бы никто, не получи Н. в марте 1963 года предложение возглавить «Молодую гвардию» — журнал тоже, конечно, комсомольский, но все же литературный, к тому времени потерявшийся, правда, на фоне остальных ежемесячников и, в особенности, на фоне ножевого конфликта между «Новым миром» А. Твардовского и «Октябрем» Вс. Кочетова. Надо было определяться, и Н., неожиданно оказавшийся амбициозным, сделал шаг в сторону от идейных схваток, так что первые два года, — как вспоминает Вл. Турбин, —

это был журнал-умница, яркий и пестрый, как… весенний букет. Уж иного сравнения не подберу, пусть: букет. Не парадный букет и не ритуальный, а как бы сам собой сложившийся. Позиция журнала была по-хорошему вызывающей: противостояла она всякой литературной предвзятости, доктринерству. Не было «наших» и каких-то «не наших», было братство молодых литераторов, поглощенных делом. И пусть даже это было какой-то игрой в братство, хорошо и то, что играли именно в литературное братство…

Разумеется, от барабанной трескотни и в эти годы «молодогвардейцев» никто не освобождал, но своих идеологических инициатив они пока не подавали, зато шалили с явным удовольствием. Уже в первых номерах, подписанных Н., появился роман В. Аксенова «Пора, мой друг, пора» (1963. № 4, 5), в мартовском номере 1964 стихи Б. Ахмадулиной, в октябрьском — «Оза» А. Вознесенского[2079] и киноповесть «Берегись автомобиля» Э. Брагинского и Э. Рязанова, затем первый роман Ю. Семенова об Исаеве-Штирлице «Пароль не нужен»…

А главное — «Молодая гвардия» первой среди литературных журналов завела ежемесячные авторские «колонки», и их без малого два года вел Вл. Турбин, нимало не претендовавший на роль властителя дум, но тотчас же освоившийся в амплуа, как назвал его И. Золотусский, «дразнителя нравов». Никакой политики, только попытка привить бахтинскую розу к советскому дичку, только взгляд на мировую культуру, и советскую в том числе, как на своего рода карнавал, где трагическое обручено с комическим и безобразным.

И, надо сказать, начальство на эти шалости смотрело в общем-то сквозь пальцы. Лишь М. Лобанов в августе 1964 года ударил в «Литгазете» фельетоном «О „веселых эскападах“ на критической арене», где обвинил Турбина в том, что тот разгуливает «в сверхсовременном эстетическом колпаке по эпохам и литературам, как по цирковой арене, занятый единственной целью — каким бы номером похлеще удивить простаков, заставить их разинуть рты от удивления»[2080].

Но, против ожидания, редактор «Молодой гвардии» и Турбина сохранил в колумнистах до конца следующего года[2081], и его обличителя пригласил к постоянному сотрудничеству. Так, сперва в параллель с легкомысленными турбинскими обозрениями, а потом и вытесняя их, в журнале пошла, начиная с памфлета «Нахватанность пророчеств не сулит» (1965. № 9), серия программных лобановских статей «Чтобы победило живое» (1965. № 12), «Внутренний и внешний человек» (1966. № 5), «Творческое и мертвое» (1967. № 4), выворачивающих «Молодую гвардию» из когдатошнего сада расходящихся тропок на столбовую дорогу почвеннического патриотизма.

Здесь многое, видимо, сошлось — и установки комсомольского руководства во главе с С. Павловым[2082], стремящегося «свой» журнал противопоставить не столько даже оппозиционному «Новому миру», сколько упаднической и западнической «Юности». И напор В. Ганичева, служившего вначале заместителем Н., а затем курировавшего «Молодую гвардию» с позиции заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ. И, конечно, личные взгляды самого Н.: «Он, — вспоминает Ганичев, — был человеком державных устремлений <…> просвещал, давал читать „закрытую“ для нас тогда литературу (русских философов, эмигрантов, „Протоколы сионских мудрецов“ и т. п.), сообщал неизвестные факты»[2083] о засилии евреев в советской истории и культуре.

Во всяком случае, поворот к традиционным ценностям был намечен еще до появления М. Лобанова в роли консервативного идеолога — «подготовленным», то есть написанным все тем же В. Ганичевым[2084] обращением «Берегите святыню нашу», что вышло от имени С. Коненкова, П. Корина и Л. Леонова в 5-м номере за 1965 год[2085]. Святыни, и в первую очередь православные церкви, спасали вроде бы еще от погромщиков с административным ресурсом, но уже в последующих выступлениях оказалось, что национальную культуру надо защищать, прежде всего, от «просвещенного мещанства», ибо

нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного благополучия. Это равносильно параличу для творческого гения народа. <…>. Рано или поздно смертельно столкнутся между собой эти две непримиримые силы — нравственная самобытность и американизм духа[2086].

Вполне понятно, что под такую задачу в апреле 1966 года от «случайных» людей очистили и редколлегию[2087], и авторский состав журнала, достойным преемником В. Ганичева в роли заместителя главного редактора стал В. Чалмаев, и публиковали в журнале уже отнюдь не «Озу» А. Вознесенского, а «Письма из Русского музея» В. Солоухина (1966. № 9, 10), автобиографические записки И. Глазунова, прозу М. Алексеева и В. Чивилихина, стихи Вал. Сорокина, Вас. Федорова и Вл. Фирсова.

Ни о какой былой идейной и эстетической пестроте в таком журнале уже и речи быть не могло. Став трибуной просыпающегося русского национализма с отчетливыми антисемитскими обертонами, «Молодая гвардия» атаковала уже не только «американизм духа», что, вероятно, сошло бы ее авторам с рук, но и власть, ибо, — по словам М. Лобанова, — «официальная идеология с ее „пролетарским интернационализмом“, в сущности, оборачивалась космополитизмом, потворствовала русофобии во всех ее видах под предлогом борьбы с „русским шовинизмом“»[2088].

И этого власть перенести уже не могла, так что, — вспоминает М. Лобанов, — «травили нас, русских патриотов, не столько КГБ, сколько литературная сионистская банда, засевшие в ЦК русофобы, агенты влияния (…)»[2089] Попытки ведущих «молодогвардейских» авторов заступиться за своего главного редактора перед секретарем ЦК КПСС П. Демичевым и Е. Тяжельниковым, сменившим С. Павлова на посту первого секретаря ЦК ВЛКСМ, к успеху не привели. Журналу вменили в вину отступление от ленинских принципов партийности, внеклассовое толкование народности, идеализацию дореволюционной России, прочие прегрешения, и в декабре 1970 года секретариат ЦК КПСС отрешил Н. от должности. Вернее, перевел его главным редактором в тихий журнал «Вокруг света», где он и прослужил, ничем заметным себя более не проявив, до самой своей смерти.

Еще раньше, в феврале 1970 года, А. Твардовского выдавили из «Нового мира». 4 ноября 1973 года покончил с собой Вс. Кочетов, и эпоха великого журнального противостояния завершилась.

Что, впрочем, не помешало «Молодой гвардии», уже при новых редакторах, остаться — вплоть до наших дней — самым агрессивным рупором русского национализма. Никоновская, знать, закваска.

Лит.: Величие и падение «Молодой гвардии» // Наш современник. 1997. № 9.

Никулин (Олькеницкий) Лев Вениаминович (1891–1967)

Книги Н., похоже, полузабыты, но в памяти литературы живет его репутация — не самая, как сейчас выражаются, однозначная: «сложный человек, но в общем-то плохой человек, двусмысленный, опасный»[2090]. И складываться эта репутация начала едва ли не тогда, когда он, сын еврея-актера, принявшего лютеранскую веру, переехал из Одессы в Москву.

В печати Н. дебютировал забавным розыгрышем — стал с 1913 года печатать в «Сатириконе» изысканно манерные стихи под именем Анжелики Сафьяновой. Придумал ей потешную биографию — дочь сенатора, внучатая племянница Козьмы Пруткова, издал под той же маской в 1917-м ерническую сказку в стихах «О старце Григории и русской истории», а в 1918-м уже и полновесный сборник «Исторія и стихи Анжелики Сафьяновой» — «съ прил., — как указано на титульной странице, — ея родословнаго древа и стиховъ, посвящённыхъ ей».

Мило, славно и как бы даже на сопротивление разбушевавшейся революционной стихии. Но то лирика, а сам Н. этой стихии поддался сразу же: послужил в бюро печати Украины и агитпросветуправлении Кавказского военного округа, побывал начальником политпросветчасти Политуправления Балтфлота, принял участие в подавлении Кронштадтского мятежа, а в 1921 году отправился секретарем советского генконсульства в Кабул…

Сочинительствовать, впрочем, продолжил, выпустил несколько малозаметных, зато коммерчески вполне успешных книжек в стихах и прозе, пока в 1927 году не скандализировал публику романом-хроникой «Адъютанты Господа Бога», где в повествовании об агонии династии Романовых были, наряду с вымышленными, представлены и вполне реальные лица. Вот они-то как раз и заинтересовали компетентные органы; во всяком случае, некто Иван Осипенко, служивший связником между Распутиным и митрополитом Питиримом, был незамедлительно арестован и начал, что называется, мотать срок.

Что дало В. Шаламову основания назвать этот роман «книгой-доносчицей»[2091]. И что, возможно, то ли породило, то ли укрепило слухи о тесных связях Н. с ОГПУ. Как бы там ни было, он осенью того же года надолго отправился в Париж, познакомился с А. Вертинским[2092], сблизился с И. Бабелем, учившимся на курс младше Н. в Одесском коммерческом училище, да и в Москве быстро стал своим в писательской и артистической среде. Так что прав друживший с ним художник Б. Ефимов: «Если взять его книгу „Годы нашей жизни“ с подзаголовком „Воспоминания и портреты“[2093], то диву даешься: настолько широк круг современников, о которых ему есть что рассказать».

В 1930-е было уже не до шуток, и Н. вел себя законопослушно: стал одним из авторов знаменитой книги о Беломорканале имени Сталина (1933), произнес, блистая эрудицией, прочувствованную речь на I съезде советских писателей (1934), послужил в редакции газеты «Правда» (1933–1938), сопровождал, — как рассказывают, — Л. Фейхтвангера при его посещении политических процессов (1937), написал, вместе с братом, сценарий кинофильма «Честь» о вредителях-троцкистах на железной дороге (1938).

Беда с ним рядом тоже, конечно, ходила, и в следственных материалах фамилия Н., как и фамилии многих его друзей, уже была включена в «наиболее реакционную часть литературных работников, враждебно настроенных к Советской власти». Однако эти многие сгинули в ГУЛАГе, а Н. уцелел. И более того — получил в 1939 году орден «Знак Почета», а в 1940-м был принят в партию. За какие, спрашивается, заслуги? Вот и распространилась молва о его «стукачестве», вот и полетела по Москве эпиграмма:

— Каин, где твой Авель?

— Лева, где твой Бабель?

Документальных и вообще сколько-нибудь достоверных подтверждений у этой молвы нет. Только слухи[2094], но они оказались удивительно устойчивыми, и Г. Свирский десятилетия спустя вспоминает, как «при появлении величественного Льва Никулина все немедля переходили на проблемы спорта и гастрономии»[2095].

Но слухи слухами, репутация доносчика репутацией, а жизнь преуспевающего литератора продолжалась. В годы войны Н. в роли корреспондента неоднократно бывал на фронте, после войны, по идеологической моде тех лет, много писал о патриотах — людях русского искусства, в 1950-м выпустил исторический роман «России верные сыны» (Сталинская премия 3-й степени за 1951–1952 годы), затем уже социально-психологическую сагу «Московские зори» (1954–1957), стал бессменным членом редколлегий журналов «Иностранная литература» и «Москва».

А главное — уже в 1950-е годы к нему вновь вернулись заграничные командировки и выезды на лечение, прежде всего в Париж, и опять затяжные, многомесячные, с неплохим, как можно предположить, валютным обеспечением. Причем вряд ли он только, — как предполагает А. Гладков, — «исполнял функции информатора за пребывающими за границей нашими писателями»[2096]. Важнее, — как рассказывает его дочь, — что «каждый раз, выезжая за рубеж, отец имеет поручения культурного и политического характера от начальников в Иностранной комиссии и от партии. Это его не угнетает. Он считает это достойной платой за глоток свободы»[2097]. Что за поручения и что Н. писал в своих отчетах, тогда обязательных? Ответа и тут нет, но известно, что он принимал участие в хлопотах по возвращению на родину бунинского архива, встречался — только ли по собственной инициативе? — не с одними лишь писателями и художниками-эмигрантами, но и с недобитыми белогвардейцами, с беглыми троцкистами, а им, — по свидетельству Б. Суварина, — «было безразлично, сдавал ли Никулин по возвращении отчеты о наших встречах, — нам нечего было скрывать, но и он ничего интересного нам рассказать не мог»[2098].

Зато в Москве рассказчиком Н. слыл непревзойденным и был, при всей своей, казалось бы, «нерукопожатности», принят в лучших домах; например, — как сообщает М. Ардов, — «был одним из завсегдатаев Ордынки»[2099], когда там гостила А. Ахматова. И этой «двойственности его лика»[2100] не мешала ни устойчивая репутация «стукача-надомника»[2101], о которой говорит и М. Ардов, ни доброхотная готовность Н. при всяком случае бдеть и недопущать. Так, — по записи Н. Мандельштам от 28 июня 1964 года, —

Никулин на редколлегии «Москвы» требовал, чтобы сняли стихи О. М., петербургского империалиста. Женя[2102] возразила, что пора прекратить приклеивание ярлыков. Никулин не настаивал. Это всплески прошлой эпохи[2103].

Вернемся, однако же, к собственно литературе. Написано Н. многое, и написано, если перечитывать, по одному принципу: «побольше листов» (А. Кондратович)[2104] или, — как напоминает Н. Мандельштам, — «любимое изречение Никулина: „Мы не Достоевские, нам лишь бы деньги…“»[2105]. Это можно сказать и о детективном романе «Трус» (1961), и о биографическом очерке «Тухачевский» (1963), да и о самом, пожалуй, знаменитом произведении Н. — романе «Мертвая зыбь» (1965), где по материалам спецслужб рассказывается о том, как доблестные чекисты предотвратили монархический путч в Советской России.

Но как рассказывается? Вот начальные строки романа:

Бушевали свирепые штормы гражданской войны; казалось, волны захлестывали советский корабль, но Ленин, во главе партии большевиков, вел его твердой рукой, и корабль шел вперед по неизведанному курсу. Наконец штормы стихли, однако стихия не угомонилась. Еще долго мертвая зыбь расшатывала скрепы судна, но по-прежнему Кормчий стоял у руля и вел корабль к мерцающему во мгле алому огню маяка, к заветной пристани, к социализму.

Соч.: Годы нашей жизни. М.: Моск. рабочий, 1966; Мертвая зыбь. М.: Вече, 2008; России верные сыны. М.: Вече, 2009.

Лит.: Никулина О. Лаврушинский, 17: Семейная хроника писательского дома. М.: Новая Элита, 2013.

Нилин (Данилин) Павел Филиппович (1908–1981)

Переболев в детстве полиомиелитом, Н. не получил даже начального образования и грамоте был обучен матерью, воспитательницей в детском доме. В 1920-е годы дипломов и аттестатов зрелости, однако, еще ни от кого не требовали, так что, восемь дней отработав счетоводом, не прижившись в тулунском угрозыске[2106], побывав и в кочегарах, Н. займется журналистикой — сначала в иркутской «Власти труда», потом, странствуя по Союзу, в самарской «Средневолжской коммуне» и в «Красном шахтере», что на Донбассе.

В 1929-м он переберется в Москву, станет сотрудничать с «Гудком», с «Известиями», с горьковскими «Нашими достижениями» и — поскольку плох тот журналист, что не надеется стать писателем, — уже всерьез примется за прозу. Пойдут рассказы, короткие повести, а в 1936 году на страницах «Нового мира» (№ 8–11) появится его первый роман «Человек идет в гору».

Этот роман о донецких шахтерах заметного успеха не имел. Но Н. переработал его в сценарий, и фильм «Большая жизнь», поставленный Л. Луковым, прозвучал, как надо: в 1940 году стал лидером проката (18,6 млн зрителей), а в 1941-м получил Сталинскую премию 2-й степени. Благодаря замечательным актерам его, наверное, и сейчас можно смотреть — прежде всего, как образцовое произведение социалистического реализма: если безоговорочно положительный герой, то секретарь парткома, если конфликт, то между прогрессивным молодым инженером и ретроградом — председателем профкома, да и без вредителей, норовящих устроить обвалы в шахте, дело тоже не обошлось.

После войны, которую Н., ничем особым не отличившись, провел военкором «Правды», хотя написал повесть «Линия жизни» (1941) и несколько рассказов, триумф решили повторить, но Сталин вторую серию «Большой жизни» счел клеветнической, и 4 сентября 1946 года грянуло постановление Оргбюро ЦК: «Кинофильм порочен в идейно-политическом и крайне слаб в художественном отношении… дано фальшивое, искаженное изображение советских людей… выпуск на экран второй серии фильма „Большая жизнь“ запретить»[2107].

Н. этот удар пережил вроде бы влегкую: «Я подумал, ну, посадят, что буду делать — брошу курить»[2108]. Если о чем и печалился, то о том, что изъятие «Большой жизни» лишило его гонорара в 440 тысяч, так что семья долгие годы, — по воспоминаниям сына, — жила «бедно, непразднично»[2109]. Положение надо было выправлять, и Н. мечется — сочиняет, ничего не зная о жизни послевоенной деревни, колхозную пьесу «На белом свете» (1947), которая совсем недолго продержалась на подмостках филиала Малого театра и в Театре имени Станиславского, печатает еще пару рассказов, а спустя семь лет, уже после смерти Сталина, выпускает сугубо «лакировочный», как тогда говорили, роман «Поездка в Москву» — и опять промах: «…ничего менее удачного, — говорит А. Нилин, — чем его „Поездка в Москву“ (и название плохое), и придумать нельзя было в пятьдесят четвертом году»[2110].

То ли талант, как многим показалось, иссяк, то ли власти почувствовали, что в романе больше притворства, чем самозабвенной искренности. В общем, — пересказывает Н. Иванова фразу из домашних table-talks, — «на дорожке в Переделкино Вадим Кожевников после награждения — Павлу Нилину: ты, Павлик, хотел бы того же, но каждый раз, когда надо поцеловать начальство в жопу, ты сжимаешь зубы». В любом случае, братья-писатели охотнее повторяли туповатую, но запоминающуюся луконинскую эпиграмму: «В мозгах у Павла Нилина // Всего одна извилина…», — чем ждали от Н. чего-то выдающегося.

Но он вдруг очень быстро пишет и буквально за месяц до XX съезда[2111] печатает в «Знамени» (1956. № 1) повесть «Испытательный срок», а ближе к концу года там же появляется «Жестокость» (1956. № 11–12). И вот они-то были поняты современниками и как свидетельство незаурядности нилинского дарования, и как один из самых первых знаков оттепельной гуманизации общественной жизни и общественной морали, когда становилось ясно, что жестокость, непримиримость, вражда, бой не могут быть нормой человеческого существования.

Вероятно, еще три года назад эти повести были бы восприняты как крамола, но время переменилось, и они издаются и переиздаются массовыми тиражами, дважды выдвигаются на Ленинскую премию (1957, 1958), переводятся на иностранные языки и экранизируются, да и вторая серия «Большой жизни» после удаления из картины наглядных примет культа личности приходит на экраны (1958). В доме поселяется достаток[2112], писателя выпускают в зарубежные поездки, производят в члены редколлегии журнала «Знамя» (1956)[2113] и правления СП СССР (1971), а по памятным датам награждают орденами (1967, 1971, 1978), хотя и не самыми увесистыми.

Следов общественной активности Н., впрочем, не много. Лишь 27 октября 1958 года — и то, надо думать, как дисциплинированный член партии — он принимает посильное участие в исключении Б. Пастернака из Союза писателей, а в 1969-м без колебаний ставит свою подпись под коллективным письмом в защиту А. Твардовского, изгоняемого из «Нового мира».

Что же новые книги? Их тоже немного — может быть, потому что, — процитируем дневниковую запись К. Чуковского, — Н. «пишет с упоением большую вещь, рассказывает оттуда целые страницы наизусть, а потом рукопись прячется в стол, и он пишет новое»[2114]. И жаль, что немного, так как пронзительная повесть «Через кладбище» (1962), образцовые и к тому же отлично экранизированные рассказы «Дурь» (1973), «Впервые замужем» (1978), незавершенные «Загадочные миры» (1978–1980) свидетельствуют о писательском потенциале, раскрытом далеко не полностью.

Соч.: Соч.: В 2 т. М., 1985; Испытательный срок. М.: Вече, 2014; Жестокость. СПб.: Азбука, 2016; Впервые замужем: Рассказы. М.: Вече, 2017.

Лит.: Кардин В. Павел Нилин. М.: Сов. Россия, 1987; Нилин А. Станция Переделкино: поверх заборов: Роман частной жизни. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015, 2023.

О

Овечкин Валентин Владимирович (1906–1968)

Сейчас книги О. хоть и вспоминают с должным почтением, но не читают. «На них печать почтенной скуки и давность пройденных наук», — как по другому, правда, поводу сказал А. Твардовский. А между тем на повороте от сталинщины к Оттепели его очерки «Районные будни» (Новый мир. 1952. № 9), «На переднем крае» (Правда. 1953. 20 и 23 июля), «В том же районе» (Новый мир. 1954. № 3), «Своими руками» (Правда. 1954. 26 и 30 августа, 1 сентября), «Трудная весна» (Новый мир. 1956. № 3, 5, 8) всколыхнули… нет, не писателей, конечно, не гуманитарную интеллигенцию, а тех, кто за литературой обычно не следит.

О. и раньше так писал — в довоенных «Колхозных рассказах» (1935), в послевоенной повести «С фронтовым приветом» (1945) уже присутствовали и эта суховато-деловая стилистика, и эти попытки давать разумные советы — не высшей, понятно, власти, а хотя бы той, что на местах. В «Районных буднях» оба эти качества лишь усилились, и

здесь, — процитируем, и уже с полным основанием, А. Твардовского, — впервые с такой нежданной смелостью прозвучало встревоженное слово вдумчивого литератора о положении в сельском хозяйстве тех лет, о необходимости решительных перемен в методах руководства колхозами. Пожалуй, ни одно из произведений «крупных» жанров, по выходе в свет этого очерка, не могло бы сравниться с ним ни читательской почтой, ни количеством отзывов в печати[2115].

Подействовали ли эти советы? Вряд ли. Как заметил О. в письме к А. Твардовскому от 11 января 1953 года: «Шуму очерки наделали много, но шум-то литературный. Ось земная от этого ни на полградуса не сдвинулась. В колхозах все по-прежнему». Однако положение О. как флагмана литературы о селе стало в те годы бесспорным. Ему на II съезде писателей в декабре 1954 года дали выступить с речью, направленной против столичного литературного истеблишмента, а в октябре 1955-го поручили сделать «установочный», как тогда это называлось, доклад на Всесоюзном совещании литераторов, пишущих на колхозные темы. Его избрали членом Курского обкома партии. Его очерки выдвигались на Сталинскую премию в 1954-м — и не были отмечены ею лишь потому, что она перестала присуждаться. Номинацию повторили в 1957 году — уже на Ленинскую премию, но и эта награда, уйдя к «Русскому лесу» Л. Леонова, О. не досталась, что, не исключено, сыграло какую-то роль в том психическом надломе, какой с ним произошел во второй половине 1950-х.

Впрочем, если это и сыграло роль, то лишь какую-то. Главным для О. стало то, что хоть криком кричи совестливый русский писатель, а положение дел в сельском хозяйстве не улучшается, лишь обрастает новыми проблемами, вызванными уже не сталинским, а хрущевским стилем командования.

И тогда О., надеясь хоть кого-то пробудить, в 1961 году выступил на 12-й областной партийной конференции с дерзкой речью, в которой, по сути, лишь публично высказал то, о чем коммунисты среднего звена давно толковали между собой. Его — не услышали, от него — отвернулись, его — предали анафеме.

Потеряв веру и в себя, и в людей, он попытался кончить жизнь самоубийством. Именно попытался — из охотничьего ружья, — как рассказывает А. Кондратович, —

прострелил себе лоб, пуля прошла через опасные, жизненно важные ткани, но каким-то чудом (не знаю, можно ли радоваться в таких случаях, скорее наоборот) не тронула жизненосные узлы и точки. Он только ослеп на один глаз, а после долгого лежания по больницам вышел на ногах, не потеряв почти ничего. Голова вроде бы оставалась прежней — ясной, руки, ноги на месте, двигались, даже водку мог пить не хуже прежнего. Но человека в сущности уже не было, хотя он в этом не сознавался, да и не мог сознаться. Еще что-то надеялся сделать, что-то написать[2116].

Действительно надеялся и даже что-то писал. «Но, — как сказано Ю. Черниченко, — точка поставлена. С 1961 года очеркиста Валентина Овечкина нет»[2117].

Суицидальные попытки продолжились. Однажды он по пьяному делу даже пытался выброситься из окна номера гостиницы «Москва», так что пришлось вызывать пожарную команду, растягивать внизу брезентовый тент. Жить без постоянного присмотра О. уже явно не мог, и весной 1963 года сыновья увезли его в Ташкент, где он многое опять попробовал начать — автобиографическую книгу, а плюс к ней еще и большую работу о поразившем его воображение узбекском колхозе «Политотдел», — но все они так и остались в набросках. Неудивительно, ведь, — как 11 декабря 1963-го, спустя всего полгода после принудительного по сути переезда в Ташкент, написал он Твардовскому: «Что-то будто оборвалось в душе. Я не тот, каким был, другой человек, совсем другой, остатки человека. Писать-то надо кровью, а из меня она как бы вытекла вся»[2118].

И Твардовский, и новомирцы (а членом редколлегии журнала он стал еще в 1958 году) всячески старались вовлечь О. в совместную работу, спрашивали у него совета, посылали на прочтение самые значимые рукописи. И что же? Программная статья И. Виноградова «Деревенские очерки В. Овечкина» (Новый мир. 1964. № 6) его просто напугала, хотя, — вспоминает И. Виноградов, — «там не было критики, обидной для него, но там было как бы обнажение его кардинального фундаментального противостояния всей нашей сельскохозяйственной политике. Очевидно, такая откровенность, такая прямолинейность ему показались опасными»[2119].

И «Раковый корпус» он совсем не принял, «написал, что читал Солженицына со скукой, роман растянут, диалоги в больнице неинтересны, дальше он просит не присылать ему верстку, — и вообще, чего вы с ним носитесь. Не понял. Ничего не понял в Солженицыне», — констатирует А. Кондратович. Словом, — еще одна цитата из дневника Кондратовича, —

все смешалось в его оценках литературы. Было удивительно, когда он, как правило, присылал отрицательные отзывы как раз на самые талантливые вещи вроде Семина, Искандера. «Кузькин» Можаева, конечно, ему резко не понравился. <…> Получалось так, что из всей редколлегии самый ретроград — Овечкин. Странный поворот судьбы. Жаль его было невероятно[2120].

Читать про это тягостно: будто действительно совсем другой человек, чем был раньше. Видно, и в самом деле, как сказал сам же О.:

Есть характеры — не гнутся, а сразу ломаются. Человек не меняется, не приспосабливается к жизни, не подличает, идет и идет напрямик своей дорогой, и это стоит большой борьбы, большой затраты сил. И вдруг остановится, оглядится — шел, шел, а все то же вокруг — и сразу ломится. И это уже конец, и духовный, и физический[2121].

Настал этот конец скоро, и настал он неизбежно: 27 января 1968 года, вернувшись домой из очередной поездки в колхоз «Политотдел», О. зашел в ванную и выстрелил в себя из ружья.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1989–1990.

Лит.: Атаров Н. Дальняя дорога: Литературный портрет В. Овечкина. М.: Сов. писатель, 1977; Вильчек Л. Валентин Овечкин: Жизнь и творчество. М.: Худож. лит., 1977; Воспоминания о В. Овечкине. М.: Сов. писатель, 1982; Вильчек Л. Советская публицистика 50–80-х годов (От В. Овечкина до Ю. Черниченко). М.: Изд-во МГУ, 1996.

Огнев (Немец) Владимир Федорович (1923–2017)

О. — из поколения, выкошенного войной. Но к нему, сначала рядовому красноармейцу, потом лейтенанту, судьба оказалась милостива. Уцелел, а после демобилизации (май 1946-го) окончил Литературный институт и еще четверокурсником в 1949-м пришел на работу в «Литературную газету».

Она, что и говорить, была тогда ермиловской, и время вообще стояло в литературе страшное. Однако постыдных поступков за О. вроде бы не числится, а вот некоторые его полемические статьи дооттепельной и раннеоттепельной поры историкам отечественной поэзии до сих пор памятны: пытался освободить наследие В. Маяковского от бронзы многопудья, защищал полуопального И. Сельвинского, поддерживал недавно опального Л. Мартынова и прошедшего ГУЛАГ Я. Смелякова, язвительно высказывался о стихах Н. Грибачева, А. Софронова, других присяжных одописцев.

Сквозь более чем полувековую толщу оценить уровень смелости, проявленной в этих выступлениях, почти невозможно, но опасность маячила за каждым углом. Напечатал он, например, статью «Две правды» в одном из майских номеров «Литературной газеты» за 1952 год, и тут же, — вспоминает О., —

ровно до полуночи в «Правде» была заверстана реплика Д. Заславского «Правда одна!», в которой от молодого критика Огнева, если бы реплика увидела свет на следующее утро, осталось бы мокрое место. Если бы… не бог. Один из его «апостолов», вероятнее всего Суслов, — снял реплику в подписной полосе[2122].

Или вот еще: готовя для газеты обзор читательских писем (14 декабря 1954 года), О. вставил в него чей-то весьма ехидный отзыв об А. Суркове, тогдашнем руководителе ССП, тот незамедлительно пожаловался, и цековский Отдел науки и культуры тут же нашел, что «поступки В. Огнева несовместимы со званием сотрудника „Литературной газеты“»[2123].

В этот раз пронесло. Проносило и в другие. Оттепель еще и тем отличалась от сталинщины, что оргвыводы бывали теперь не обязательно убийственными и следовали они за той или иной инициативой не обязательно автоматически. Вопрос о том, что уже позволено, а что по-прежнему (или снова) запрещено, проверялся только опытом, и можно было прибегать к обходным маневрам, так что, не сумев пробить в газете полосу со «Стихами из романа» Б. Пастернака, О. передал рискованную подборку в «Знамя», и в апрельском номере за 1954 год «чудо случилось. Стихи увидели свет (не все — только восемь)»[2124].

За шагом назад надо было осторожно, очень осторожно пытаться сделать два шага вперед — вот логика, которой, как и многие тогда, держался О. — до 1957 года в «Литературке», потом в журнале «Культура и жизнь», в сценарной коллегии «Мосфильма» и, наконец, уже в семидесятые, в журнале «Юность». «Он, — говорит Ю. Козлов, работавший рядом с О., — не был диссидентом, играл, как говорится, по правилам. Но при этом имел мужество восставать против этих правил, когда они уходили за грань идиотизма»[2125].

Мужество требовалось и при подписании коллективных заявлений в поддержку А. Синявского и Ю. Даниэля (1966), А. Солженицына (1967)[2126], и в рутинной литературно-критической практике, за что О. постоянно числили в своих врагах сановные стихотворцы. Во всяком случае, его первая книга «Поэзия и современность» (1961) была задержана на три года и вышла в свет изрядно оскопленной. А сам он уже в первой половине 1960-х то ли был вытолкнут из дискуссий о современной поэзии, то ли добровольно выбрал новую сферу применения своих сил.

Тогда, надо сказать, многие критики с именем так поступили: кто-то ушел в академическое литературоведение, Д. Данин занялся научпопом, Л. Аннинский литературами народов СССР, а О., никого не спросясь, напечатал в чешской газете «Литерарни новины» статью «Произведения и взгляды» (24 февраля 1962 года), где дал высокую оценку книгам шестидесятников В. Аксенова, Г. Владимова, А. Вознесенского, Е. Евтушенко, зато в пух и прах разнес роман В. Кочетова «Секретарь обкома».

Скандал не мог не разразиться: руководители Отдела культуры донесли начальству, что эта публикация — «поступок антиобщественный, наносящий урон делу сплочения литератур стран социалистического лагеря», посол СССР в Праге М. Зимянин сообщил в МИД, что «статья Огнева пропагандирует извращенное представление о советской литературе», секретариат Союза писателей установил, что в дальнейшем «публикация выступлений советских авторов в зарубежных печатных органах может осуществляться только через иностранные комиссии Союза и агентство АПН „Новости“»[2127].

Больше таких дерзостей О. себе уже не позволял и свои мысли через цензурные фильтры, разумеется, пропускал, но в Чехословакии, в Польше, в Венгрии и Югославии продолжал печататься едва ли не чаще, чем в Москве, став с течением времени и крупнейшим специалистом по поэзии стран народной демократии, и своего рода «офицером связи» между ними и советской литературой. Много ездил по этим самым соц- да позднее и капстранам, читал лекции славистам по линии ВОКСа, составлял адресуемые на Запад антологии советской поэзии, дружил с Н. Гильеном, П. Нерудой, Д. Максимович, Я. Ивашкевичем, другими зарубежными классиками.

Его имя как критика современной русской литературы стало у нас подзабываться, зато положение непременного участника международных форумов упрочилось, как упрочилась и репутация — не то чтобы центриста, но человека дипломатичного, оглядчивого, умеющего находить точки соприкосновения с людьми самых разных, порою взаимоисключающих взглядов.

И эта репутация, надо думать, сыграла решающую роль, когда в 1991 году, в пору ожесточенной гражданской войны в литературе, О. предложили возглавить Международный Литфонд, тщетно пытавшийся сохранить остатки немереного писательского имущества. Роль хозяйственника, правда, оказалась О. явно не по плечу, но ведь тянул же он этот воз более десяти лет. Чтобы на склоне дней наконец-то сосредоточиться на подготовке к печати своих дневников и мемуаров.

Книги эти тоже, правду сказать, оглядчивы, но читать их стоит как мало чем заменимый источник сведений о движении русской литературы за пять последних десятилетий XX века.

Соч.: Горизонты поэзии: Избранное: В 2 т. М.: Худож. лит., 1982; Свидетельства: Дневник критика. 1970–1974. М.: Сов. писатель, 1982; Годовые кольца: Дневник критика. 1975–1980. М.: Современник, 1983; Амнистия таланту: Блики памяти. М.: Слово, 2001.

Лит.: Огрызко В. Раздражитель для номенклатуры // Литературная Россия. 2017. 3 февраля.

Озеров Виталий Михайлович (1917–2007)

Закончив ИФЛИ в 1940 году, О. тогда же начал печататься, вступил в ВКП(б), а в войну служил сначала журналистом в корпусной газете «За храбрость», затем политработником. И проявил себя, надо думать, как должно, если после демобилизации в звании майора был направлен в Академию общественных наук при ЦК и по ее окончании в отдел критики газеты «Правда», где, — по его словам, — разумеется, «испытал всю силу давления по предписаниям сверху»[2128]. Впрочем, ни в чем предосудительном — с точки зрения как начальства, так и писателей — замечен не был и по рекомендации К. Симонова из «Правды» пересел в кресло заместителя главного редактора «Литературной газеты» (1953–1955).

С тех пор О. в литературе всегда чем-нибудь руководил: комиссией СП СССР по критике (1953–1954), Литературным институтом в должности ректора (1955–1958), журналом «Вопросы литературы» в статусе главного редактора (1959–1978), наконец, Союзом писателей СССР, с 1967 года став его «рабочим», как тогда говорили, то есть штатным секретарем и даже кем-то вроде комиссара.

Писал он, конечно, тоже, но, увы, и без блеска, и без азарта, и даже, похоже, без вдохновения, так что не запомнился никому: ни своими «установочными», — по тогдашней терминологии, — докладами и статьями, ни монографиями, названия которых говорят сами за себя: «На путях социалистического реализма» (1958), «Образ коммуниста в современной литературе» (1959), «Александр Фадеев» (1964), «Полвека советской литературы» (1967), «Тревоги мира и сердце писателя» (1973), «Коммунист наших дней в жизни и литературе» (1976), «Революцией мобилизованная и призванная. Советская литература: 60 лет по ленинскому пути» (1977).

И номенклатурное положение автора, и тематика его книг влекли, само собой, многочисленные переиздания и награды: академическая премия имени Добролюбова (1970), Государственная премия СССР (1981). Однако же индекс добровольного цитирования этих трудов стремился к нулю, а из уст в уста передавалась лишь грубоватая и вряд ли справедливая эпиграмма:

Известный критик Озеров

Рожден от двух бульдозеров:

Там, где перо его пройдет,

Там ни былинки не растет[2129].

По натуре О. был, — как рассказывают, — миролюбив и доброжелателен, негласно потакал авторам журнала «Юность», где его жена М. Л. Озерова в течение 30 лет заведовала отделом прозы, и вообще без крайней необходимости в дерьмо старался не вляпываться. Это важно, но несравненно важнее, что главным редактором «Вопросов литературы» он оказался на удивление отличным. Как вспоминает Е. Кацева, бывшая при нем и ответственным секретарем редакции, и секретарем партийной организации, «организатор Озеров был отменный, да и возможности у него как у одного из секретарей Союза писателей были немалые»[2130]. Поэтому и редакторский состав ему удалось собрать один из лучших в столице. И — открывая, конечно, каждый номер журнала чем-нибудь нормативно духоподъемным — общий уровень остальных публикаций получалось выдерживать все-таки высоким. Так что печататься в «Воплях», как до сих пор называют журнал, было престижно и, — процитируем позднейшие слова самого О.: «Интеллигентный человек должен выписывать три журнала — „Новый мир“, „Иностранную литературу“ и „Вопросы литературы“»[2131].

Нет, оппозиционерами мы, конечно, никогда не были, — говорит Е. Кацева, — всегда добросовестно проводили «политику партии в области литературы». И тем не менее умудрялись представить свою, скажем так, нестандартную позицию, нередко выдерживать испытание на обыкновенную порядочность[2132].

Два лишь примера. Когда В. Непомнящего в 1968 году за составление одного из писем в защиту осужденных А. Гинзбурга, Ю. Галанскова и других диссидентов исключили из партии и — по всем действовавшим тогда правилам — обязаны были уволить из редакции с волчьим билетом, О. — по оценке В. Непомнящего, «писатель и критик насквозь партийный, но человек очень порядочный», — этого не сделал, а «просто понизил в должности: я был завотделом, а сделался младшим редактором»[2133].

И, — продолжает Е. Кацева, —

другой пример: когда после августа 1968 года все редакции «толстых» журналов должны были провести собрание и опубликовать в «Литгазете» резолюцию в поддержку решения о вступлении войск Варшавского договора в Чехословакию, мы были единственными, кто этого не сделал. Даже «Новый мир» был вынужден выполнить это распоряжение[2134].

(Хотя, заметим в скобках, при демонстративном отсутствии коммунистов А. Твардовского и И. Виноградова на этом собрании.)

Конечно, — как размышляет В. Ковский об О., — «его пост защищал журнал от многих неприятностей»[2135]. А они начались, и, что особенно печально, климат в редакции изменился, когда О. из «Воплей» ушел. Причем ушел он как-то по-глупому, не рассчитав, по-видимому, риски. Ибо, — рассказывает Л. Лазарев, бессменный заместитель О., — Г. Марков и О. после смерти К. Федина, почетно председательствовавшего в Союзе писателей, будто бы «задумали такую комбинацию: председателем станет Марков, а первым секретарем Озеров» и, «чтобы подтолкнуть дело, Озеров подал заявление об освобождении его с поста главного редактора „Вопросов литературы“»[2136].

Этому заявлению дали ход, а с назначением на новую должность, видимо, не срослось — и О., в карьере не продвинувшись, потерял журнал, который сам же называл «главным», да по сути единственно значимым делом своей жизни.

Сожалел ли он об этом, еще почти восемь лет проведя в роли рабочего секретаря СП, ведавшего, правда, уже только соблюдением порядка в критике и литературоведении, а потом, после писательского съезда в 1986 году уйдя, наконец, на покой? Гадать трудно, а вот о том, что на пенсии О. так и не собрался написать развернутые воспоминания, сожалеть, конечно, стоит. Ему уж точно было что рассказать…

Соч.: Избр. работы: В 2 т. М.: Худож. лит., 1980; Современники и предшественники. М.: Сов. писатель, 1983.

Озерова Мария (Мэри) Лазаревна (1920–2003)

Вот и на виду была О. почти полвека, а знаем мы о ней совсем не много: родилась в Киеве, окончила ИФЛИ, где вышла замуж за В. Озерова, критика и в будущем одного из руководителей Союза писателей СССР. Служила в действующей армии; правда, недолго: с февраля по декабрь 1943 года. Затем, после пробела в биографии, то, ради чего, собственно, о ней здесь и рассказывается, а именно работа заведующей отделом прозы в журнале «Юность».

Обложки у журнальных номеров были многоцветными, и авторский состав тоже пестрым: от самого В. Катаева и даже, как ни странно, С. Бабаевского до детективщиков Л. Овалова, А. Адамова и классиков так называемой подростковой прозы — А. Алексина, М. Прилежаевой, А. Кузнецовой, А. Рыбакова… Но в редакцию почти сразу же, еще в 1955-м, поступила и «Хроника времен Виктора Подгурского» — повесть не бог весть каких художественных достоинств, однако навсегда определившая не то чтобы общую картину оттепельной «Юности», но легенду о ней.

Рукопись никому не известного студента Литинститута вылеживалась, естественно, долго, пока О., — как вспоминает А. Гладилин, — ее «осторожно двигала» от одного члена редколлегии к другому.

И вот обычный мой рейд в редакцию, без каких-либо надежд. Рутина. Смотрю, там как-то все поменялось. Во всяком случае, при моем появлении все высунулись из кабинетов и провожают меня взглядами. Я захожу к Мэри. Она говорит: «Толя, Катаев сказал, что под конец он даже всплакнул. Ну, он с юмором говорил, но сказал, что он даже вытер слезы. Сказал, что прекрасная вещь и вас будут печатать в девятом номере». И действительно, в сентябрьском номере 56-го года, мне как раз исполнился двадцать один год, вышла «Хроника времен Виктора Подгурского» в журнале «Юность»[2137].

Так оно и дальше пошло. И трудно сказать, осознанно ли О. (вместе, понятно, с главным редактором) складывала то, что критики назовут «исповедальной прозой», или она сложилась сама по себе. Но, — рассказывает О. Семенова, —

в «Юности», в кабинете у Мэри Озеровой в начале 60-х годов на стене был нарисован барельеф, наподобие барельефа казненных декабристов — «создатели» прозы журнала: первым был Гладилин, он раньше всех опубликовал «Хронику времен», затем Анатолий Кузнецов, автор «Продолжения легенды», позднее он работал на «Свободе» и погиб в Лондоне, затем шел Василий Аксенов — «Коллеги», потом отец <Юлиан Семенов> — написанная им в 1961 году повесть «При исполнении служебных обязанностей» была первым откровенно антисталинским произведением, затем шли Булат Окуджава и Борис Балтер…[2138]

Разумеется, — еще раз повторим, — «Юность» при О. в бытность В. Катаева, Б. Полевого и А. Дементьева[2139] главными редакторами печатала всяко разно, вплоть до «Незнайки в Солнечном городе» Н. Носова. Но совсем уж конъюнктурная гадость там была немыслима. И, в конце концов, даже пушкинский «Современник», даже журналы Некрасова составлялись не из одних шедевров. Запоминается не поток, не то, что в редакциях снисходительно именуют «наполнителем», а публикации, либо открывающие новый талант, либо заметно меняющие литературный рельеф. И они в журнале возникали — от «Дома с башенкой» Ф. Горенштейна до аксеновской «Затоваренной бочкотары», когда всю ответственность приняли на себя сотрудники редакции, включая, естественно, О.

За сорок пять лет службы О. в журнале (1955–1989) сменилось три главных редактора, многократно менялись коллеги по редакции. И жаль, что никто из них не оставил сколько-нибудь развернутых воспоминаний о своей «Юности», а история легендарного журнала до сих пор не написана.

Только у нас и есть, что несколько сотен ежемесячных выпусков, тех самых — в пестрых обложках и с пестрым содержанием.

Оксман Юлиан Григорьевич (Гершевич) (1895–1970)

Сын провизора в заштатном Вознесенске Херсонской губернии, О. получил прекрасное образование: прошел по семестру на философских факультетах в Гейдельберге и в Бонне (1912–1913), затем, приняв для этого лютеранство[2140], учился в С.-Петербургском (Петроградском) университете (1913–1917), еще студентом опубликовал в «Русском библиофиле» (1915. № 3) свою первую статью «К вопросу о дате стихов Пушкина о старом доже и догарессе молодой», а в 1916-м и в 1917-м у него лавиной пошли основанные на архивных разысканиях работы о Пушкине, Гоголе, мерах николаевской цензуры против фурьеризма и коммунизма[2141].

Понятно, что он должен был быть оставлен в университете для продолжения научной и педагогической деятельности, тем более что, — вспоминает О., — среди младших по возрасту студентов у него там появились свои ученики — Л. Модзалевский, М. Алексеев, И. Зильберштейн, И. Сергиевский[2142]. Однако исследовательскую работу пришлось совмещать с организаторской: после Февральской революции по рекомендации академика С. Платонова он был назначен научным сотрудником и вскоре помощником начальника архива Министерства просвещения, затем заведовал сектором цензуры и печати Центрархива РСФСР (1918–1919), в Одессе, куда он приехал как особуполномоченный Реввоенсовета, создавал губернский архив и Археологический институт (1920–1923), а вернувшись в Ленинград, кроме преподавания в университете и Институте истории искусств, принял активное участие в преобразовании Пушкинского дома в академический институт, занимая должность ученого секретаря, позднее заместителя директора и при А. Луначарском (1931–1933), и при Л. Каменеве (1934), и при М. Горьком, занимавшем должность чисто номинально (1935–1936).

Наполовину написанные монографии о Пушкине и декабристах пришлось отложить[2143] — главным делом стала подготовка к изданию Полного собрания пушкинских сочинений и писем. За что в ночь с 5 на 6 ноября 1936 года его, собственно говоря, и взяли, обвинив, помимо сотрудничества с Л. Каменевым[2144], к тому времени уже расстрелянным, еще и в попытке «срыва юбилея Пушкина, путем торможения работы над юбилейным собранием сочинений».

Пять лет по постановлению ОСО при НКВД СССР от 15 июня 1937 года, а в 1941-м дополнительно еще пять — на этот раз уже «за клевету на советский суд». Обращенные к Н. Ежову и Л. Берии ходатайства видных писателей[2145] и ученых во внимание приняты не были, и, — сказано в одном из оксмановских писем, — «я вместо Пушкина и декабристов изучал звериный быт Колымы и Чукотки, добывал <…> уголь, золото, олово, обливался кровавым потом в рудниках, голодал и замерзал не год и не два, а две пятилетки»[2146].

После освобождения 6 ноября 1946 года О. вернулся на материк, но хоть какой-то работы в Москве для него не было, так что приют в апреле 1947-го нашелся только в Саратовском университете. И — с бездною тягот, конечно, — началось самое, может быть, плодотворное десятилетие в жизни ученого. Он сумел защитить докторскую диссертацию (1949), в 1956-м восстановиться в Союзе писателей, куда был принят еще в 1934-м, осуществить множество планов, задуманных до каторги и на каторге, завершить работу над фундаментальной «Летописью жизни и творчества В. Г. Белинского» (М., 1958)[2147] и единственной в своей жизни книгой статей «От „Капитанской дочки“ к „Запискам охотника“. Пушкин — Рылеев — Кольцов — Белинский — Тургенев» (Саратов, 1959).

Активная работа была продолжена и в Москве: старший научный сотрудник Института мировой литературы (1956–1964), он выступает инициатором огромного числа академических проектов, руководит изданием образцового 30-томника Герцена (1958–1964), пишет для «Литературного наследства» и научной печати, становится членом редколлегий серии «Литературные памятники» (1959) и «Краткой литературной энциклопедии» (1962)[2148]. И сюда же нельзя, наконец, не прибавить письма, которыми О. в течение всей своей жизни обменивается с К. и Л. Чуковскими, Б. Эйхенбаумом, М. Азадовским, П. Берковым, К. Богаевской, Е. Покусаевым, Ю. Лотманом[2149], десятками других своих корреспондентов, а с годами в их круг входят и зарубежные слависты, прежде всего профессор Калифорнийского университета Г. Струве, по нелегальным каналам получивший от О. многие материалы из наследия Н. Гумилева, А. Ахматовой, О. Мандельштама, и в частности стихотворение «Мы живем под собою не чуя страны…».

В случае О. эти письма — тоже род научной публицистики, очень часто «эпистолярные памфлеты»[2150]. Случалось, он лукавил, преувеличивая в переписке достоинства тех или иных литературных вельмож[2151], или под горячую руку раздавал своим оппонентам отнюдь не академические и не всегда заслуженные ими характеристики типа «гангстеры», «гешефтмахеры», «мародеры» и «болваны», хотя «быстро остывал и вскоре искренне раскаивался, что излишне погорячился»[2152]. Зато «борьбу (пусть безнадежную) за изгнание из науки и литературы хотя бы наиболее гнусных из подручных палачей Ежова, Берии, Заковского, Рюмина и др.»[2153] вел неукротимо, что и воплотилось с блеском в статье «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых», которую по его поручению Г. Струве за подписью NN напечатал сначала в «Социалистическом вестнике» (1963. № 5/6)[2154], а потом повторил в «Новом русском слове» (8 июля 1963 года) и — под названием «„Сталинисты“ среди советских писателей и ученых» — в парижской «Русской мысли» (3 августа 1963 года)[2155].

Компетентные органы за О., естественно, послеживали, подозревали даже, что это он скрывается под псевдонимом Абрама Терца[2156], поэтому воспользовались предлогом — 7 июня 1963 года при досмотре в поезде «Москва — Хельсинки» у американской славистки К. Б. Фойер была изъята записная книжка, где упоминалось имя О.[2157], — и на его квартире устроили обыск.

Следствие длилось до конца года, но гуманнейшие в мире следователи дело до суда не довели, передали его на предмет общественного порицания писателям. И те не сплоховали: 7 октября 1964 года О., как и в 1936-м, вновь исключили из Союза писателей[2158], через три недели отправили на пенсию и из ИМЛИ, а из редколлегий «Литературных памятников» и «Краткой литературной энциклопедии» вывели.

Он бодрился: «Как-нибудь проживу и без Союза, на правах Зощенко, Ахматовой, Пастернака. Не мне стыдно»[2159]. Дело было, однако же, плохо — ни привычной зарплаты, ни возможности печататься, по крайней мере под своим именем, и даже упоминание его фамилии в печати оказалось под запретом. Вот ведь и написанная А. Белинковым статья о нем была выброшена из 5-го тома КЛЭ (1967). Переезжать в Тарту по приглашению Ю. Лотмана он и ввиду возраста, и ввиду букета своих диагнозов не рискнул. Согласился лишь на три-четыре дня в месяц ездить для чтения лекций в Горьковский университет, но весной 1968 года по требованию УКГБ и обкома был уволен и оттуда.

О. будто вычеркнули из жизни, и силы его действительно иссякали, но наперекор этому он все равно продолжать работать — довел, например, до ума однотомник Добролюбова для «Литературных памятников» (1970). Что же до планов собрать под занавес книги о Пушкине, о декабристах и о Белинском, то они не успели осуществиться.

И о смерти выдающегося историка русской литературы известила в своем 16-м выпуске только неподцензурная «Хроника текущих событий».

Соч.: Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford slavic studies. Stanford, 1987. Vol. 1; Ю. Г. Оксман в Саратове: Письма 1947–1957 // Вопросы литературы. 1993. № 5; Азадовский М. — Оксман Ю. Переписка: 1944–1954. М.: НЛО, 1998; Оксман Ю., Пугачев В. Пушкин, декабристы и Чаадаев. Саратов: ИКД «Пароход», 1999; Оксман Ю. — Чуковский К. Переписка. 1949–1960. М.: Языки славянской культуры, 2001; «Искренне Ваш Юл. Оксман»: Письма 1914–1970-х годов // Русская литература. 2003. № 3; Чуковская Л. — Оксман Ю. «Так как вольность от нас не зависит, то остается покой…»: Переписка // Знамя. 2009. № 6.

Лит.: Чудакова М., Тоддес Е. Тынянов в воспоминаниях современника [Сообщение] // Тыняновский сборник: Первые Тыняновские чтения. Рига: Зинатне, 1984. С. 78–104; Богаевская К. Из воспоминаний // Новое литературное обозрение. 1996. № 21; Список печатных трудов Ю. Г. Оксмана (к 100-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1995 год. М., 1997; Юлиан Григорьевич Оксман в Саратове. Саратов: Колледж, 1999; Егоров Б. Ю. Г. Оксман и Тарту // Егоров Б. Структурализм. Русская поэзия. Воспоминания. Томск: Водолей, 2001. С. 358–385; Сальман М. К биографии Ю. Г. Оксмана (по материалам Центрального государственного архива Санкт-Петербурга) // Slavica Revalensia III. Таллинн: Изд-во Таллиннского ун-та, 2016. С. 129–170.

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997)

Лет в одиннадцать О., сын первого секретаря Нижнетагильского горкома ВКП(б), начал писать стихи и даже попытался в школе организовать СЮП (Союз юных поэтов). Но отца в 1937-м арестовали и вскоре расстреляли, вслед за ним мать отправили в Карлаг, и у сына желание кем бы то ни было руководить исчезло навсегда, а любовь к поэзии осталась. И в действующей армии, в которой он служил с августа 1942-го, и во время учебы на филфаке Тбилисского университета (1945–1950), и в калужских школах, где он оказался по распределению (1950–1953), и на работе в калужской газете «Молодой ленинец».

Печататься он начал еще летом 1945-го в газете Закавказского фронта «Боец РККА», но путь к признанию был долог, пока два стихотворения, еще в общей подборке молодых поэтов, не появились в ноябрьском номере «Нового мира» за 1955 год, а в 1956 году в Калуге, — рассказывает поэт, — не «вышла, наконец, маленькая книжечка очень плохих стихов, потому что я писал — ну о чем я мог? — я писал стихи в газету к праздникам и ко всем временам года. Значит: весна — стихотворение, зима — стихотворение, по известным шаблонам»[2160].

Ну, по отношению к себе О., пожалуй, слишком строг; есть в калужской «Лирике» и стихи, заслуживающие сегодняшнего внимания. Как бы то ни было, в Москву он перебрался уже и членом партии[2161], и поэтом со скромной еще, но тем не менее известностью. Пошла служба в издательстве «Молодая гвардия» (1957–1959), в «Литературной газете» (1959–1962), пошла, что важнее, дружба с такими же молодыми, как он, литераторами, и они-то стали первыми слушателями его песен[2162].

Круг расширился, когда в январе 1960 года О. вышел на люди в ленинградском Доме кино, и о своих попытках сделать О. рекламу вспоминает А. Володин, который открывал этот вечер:

«Это обязательно надо услышать!» — «Что, хорошие стихи?» — «Не в этом дело!» — «Хорошо поет?» — «И не в этом!» Сходные вещи говорил парижским друзьям Вознесенский: «У нас появился новый поэт, который не читает, а поет свои стихи. Стихи обычные, музыка непрофессиональная, поет посредственно, все вместе гениально»[2163].

Концерт в Питере был триумфальным, а вот 4 марта 1960-го в московском Доме кино О. освистали, и «Леонид Кмит, прославившийся исполнением роли Петьки в „Чапаеве“ <…> зычно крикнул: „Осторожно, пошлость!“»[2164] «Я, — рассказывает Г. Маневич, — была свидетелем этого массового позорного поведения кинематографистов», которые «потребовали убрать самозванца со сцены после исполнения уже первого романса. Но убирать Окуджаву силой им не пришлось — он, сконфуженный, сам сошел быстро со сцены, крепко сжав в руках свою гитару»[2165].

Пройдет еще несколько месяцев, и 14 ноября 1961 года на концерте в ленинградском Дворце работников искусств, — по словам О. — уже «у входа — столпотворение, милиция, в зале — Товстоногов, Акимов, Райкин и еще много кто, перед чьим авторитетом трепетал… Но прошло все хорошо»[2166]. И власть уже напугана, инспирировав для начала статью И. Лисочкина «О цене „шумного успеха“» в ленинградской «Смене», где об этом концерте будет сказано: «Двери Дворца были в этот день уже, чем ворота рая. Здесь рвали пуговицы, мяли ребра и метался чей-то задавленный крик: „Ой, мамочка!“», а также в этой статье впервые будет отмечено окуджавское

стремление и, пожалуй, умение бередить раны и ранки человеческой души, выискивать в ней крупицы ущербного, слабого, неудовлетворенного. <…> Позволительно ли Окуджаве сегодня спекулировать на этом? Думается, нет! И куда он зовет? Никуда… (29 ноября 1961 года).

5 декабря эта статья будет перепечатана «Комсомольской правдой», и с тех пор можно сбиться со счета, перечисляя бичующие О. фельетоны, доносы в КГБ и тревожные докладные записки в ЦК. И уж точно невозможно пересчитать тех, что переписывали его песни на свои магнитофоны, пели эти песни у костра и на кухнях, учились игре на гитаре, чтобы стать с ним если не вровень, то одной крови. Может быть, О., — говорит А. Вознесенский, — и «не был так называемым „властителем дум“», зато он «был властителем чувств в нашей жизни», «камертоном чести, нравственности в наше безнравственное время»[2167], и оказалось, что это ничуть не менее важно, ничуть не менее востребовано.

Власть этому накату славы сопротивлялась, так что после «Островов» (1959) у О. в годы Оттепели вышли только книги «Веселый барабанщик» (1964) и «Март великодушный» (1967) в Москве и «По дороге к Тинатин» (1964) в Тбилиси, а первая грампластинка появилась лишь в 1973-м. Однако противостоять любви миллионов даже власти было трудно, поэтому и к пацифистской повести «Будь здоров, школяр» в «Тарусских страницах» (1961) отнеслись критически, но без смертоубийства, и в Союз писателей О. приняли (1961), и за границу стали выпускать — сначала в Польшу (1964), которая станет отныне одной из духовных родин поэта.

И — в отличие от многих других шестидесятников — эти послабления уже ничем не были оплачены. Конечно, романтика революции и Гражданской войны у О. уйдет не сразу, но ни о каких поцелуях действующей власти в плечико речи быть не могло. О. подписывает протест против суда над А. Синявским и Ю. Даниэлем (1966), коллективные заявления с поддержкой А. Солженицына в адрес IV съезда писателей (1967) и в защиту А. Твардовского (1970), дает добро на публикации своих книг за границей.

От него, правда, в соответствии с советскими ритуалами требуют от этих публикаций отречься и 1 июня 1972 года даже исключают из партии. Так что 18 ноября, после мучительного торга, искомое заявление в «Литературной газете» все-таки было напечатано, но какое?

Критика моих отдельных произведений, касающаяся их содержания или литературных качеств, никогда не давала реального повода считать меня политически скомпрометированным, и поэтому любые печатные поползновения истолковать мое творчество во враждебном для нас духе и приспособить мое имя к интересам, не имеющим ничего общего с литературными, считаю абсолютно несостоятельными и оставляю таковые целиком на совести их авторов[2168].

Но это политика, а главным остаются стихи, песни, пьеса «Глоток свободы», поставленная З. Корогодским на сцене Ленинградского ТЮЗа (1967), и проза, конечно же, проза, на которой О. сосредоточился уже после Оттепели, когда все в общественной атмосфере переменилось — пошли и малые, и большие форматы, напечатанные «Дружбой народов» исторические романы «Бедный Авросимов» (1969. № 4–6)[2169], «Мерси, или Похождения Шипова» (1971. № 12), «Путешествие дилетантов» (1976. № 9–10; 1978. № 10–11), «Свидание с Бонапартом» (1983. № 7–9) и уже ближе к занавесу автобиографический «Упраздненный театр» в «Знамени» (1993. № 9–10).

Жизнь долгая, и О. знавал, конечно, беды и тяготы, приступы отчаяния и сердечные муки. Но в памяти всех, с кем он был близок, в сознании всех, кто его сегодня перечитывает и переслушивает, остался как дитя добра и света, с мудрой иронией и непременной самоиронией говорящий о чувствах, без которых нам и в XXI веке не прожить.

Соч.: Стихотворения. СПб.: Академический проект, 2001 (Новая библиотека поэта); Собр. соч.: В 9 т. Екатеринбург: У-Фактория, 2001–2004.

Лит.: Голос надежды: Новое о Булате Окуджаве. Вып. 1–10. М.: Булат, 2004–2013; Чудакова М. Возвращение лирики: Булат Окуджава // Чудакова М. Новые работы: 2003–2006. М.: Время, 2007. С. 62–107; Гизатулин М. Булат Окуджава: «…из самого начала». М.: Булат, 2008; Розенблюм О. «…Ожиданье большой перемены»: Биография, стихи и проза Булата Окуджавы. М.: РГГУ, 2013; Быков Д. Булат Окуджава. М.: Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей); Кулагин А. Лирика Булата Окуджавы. М.: Булат, 2019; Гизатулин М. Булат Окуджава: Вся жизнь в одной строке. М.: АСТ, 2019; Богомолов Н. Бардовская песня глазами литературоведа. М.: Азбуковник, 2019. С. 85–152; Крылов А. Булат Окуджава: белые пятна биографии. М.: Булат, 2022.

Олеша Юрий Карлович (1899–1960)

То, что черт догадал его родиться в России с душою и с талантом, О. понимал как личное несчастье. Кичился своим шляхетством, числил себя католиком и, вспоминая начальную пору, написал как-то: «Я был европейцем, семья, гимназия — было Россией. <…> В детстве я жил как бы в Европе. Запад был антиподом домашнего»[2170]. Отказывался даже считать себя русским интеллигентом, ибо именно

в России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается и знает в точности, что такое подвиг, совесть и т. п. Моя мечта — перестать быть интеллигентом[2171].

И еще раз, и снова: «Надоело быть интеллигентом, гамлетизм надоел»[2172].

Но жить, увы, выпало здесь и, мало того, от юности до старости под немилосердным советским гнетом. На первых порах и О. был вроде бы захвачен музыкой революции: в Одессе, где два года изучал юриспруденцию и бродил по литературным кружкам, в Харькове, где занялся журналистикой, и в Москве, переехав в которую в 1922 году, он под именами Касьян Агапов и Зубило печатался в легендарном «Гудке». Тогда «в нем, — говорит Н. Лейдерман, — буквально играло, веселилось моцартианское начало»[2173], и это начало до сих пор явственно ощущается в романе-сказке «Три толстяка» (1924).

В свет, впрочем, эта книга с иллюстрациями эмигранта М. Добужинского вышла уже только в 1928-м, пропустив перед собою роман «Зависть» (Красная новь. 1927. № 7–8), где аффектированная праздничность социалистического созидания омрачена болезненной враждой-жалостью к никчемным книжным романтикам, которым нет места среди тех, кто вышел строить и месть в сплошной лихорадке буден.

Наиболее проницательные критики это заметили, но в целом «Зависть» была оценена как несомненная удача советской литературы[2174]. Роман издали и переиздали, а О. в 1934 году дали выступить с трибуны I съезда писателей. Эту речь В. Каверин в своих воспоминаниях назвал «сбивчивой, путаной», но вот что там было сказано:

Я мог поехать на стройку, жить на заводе среди рабочих, описать их в очерке, даже в романе, но это не было моей темой, не было темой, которая шла от моей кровеносной системы, от моего дыхания. Я не был в этой теме настоящим художником. Я бы лгал, выдумывал; у меня не было бы того, что называется вдохновением. Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера. Я им не могу быть. Это выше моих сил, выше моего понимания. Поэтому я об этом не пишу.

Что это как не признание собственной чуждости всему, что творится в стране? Для меня, — заносит О. в дневник, — «литература окончилась в 1931 году. Я пристрастился к алкоголю»[2175], а в другой записи прибавляет: «Я никогда не был алкоголиком. Я пил не от любви к питью, к закусыванию, к кряканью, — а пил потому, что не знал, что делать в промежутках»[2176].

Жить, впрочем, все равно надо. По словам Эм. Казакевича, «Олеша был честен. Он был одним из тех наших писателей, который не написал ни единого слова фальши»[2177]. И это, к сожалению, неправда. За вычетом прекрасных рассказов в книге «Вишневая косточка» (1931) фальши у О. в 1930–1940-е годы было предостаточно: и в утрированных похвалах великому Сталину[2178], и в поспешно оптимистических очерках, и в умозрительных пьесах «Список благодеяний» (1931), «Строгий юноша» (1934), и, уж конечно, в написанном совместно с В. Мачеретом сценарии фильма «Ошибка инженера Кочина», где рассказывается, как доблестные органы НКВД разоблачают замаскировавшихся шпионов и вредителей.

Он и писал будто бы лишь для того, чтобы удостоверить свою лояльность и чтобы было на что с рюмкой коньяка посидеть в Клубе писателей или в «Национале». Как и за всеми, за ним, конечно, следили:

Олеша, — 25 августа 1936 года доложили в ЦК А. Ангаров и В. Кирпотин, — принадлежал к числу тех писателей, которых спаивал троцкист-террорист Шмидт, подготовляющий покушение на тов. Ворошилова (со Шмидтом пили Бабель, Малышкин, Валентин Катаев, Никулин, Олеша). Из этого факта Олеша не сделал никаких выводов для себя[2179].

Да и по вырванным под пытками показаниям арестованного В. Стенича

Олеша всегда в беседах подчеркивал свое стремление лично совершить террористический акт. Например, зимой 1936 года, когда мы проходили мимо здания ЦК ВКП(б), Олеша сделал злобный клеветнический выпад против Сталина, заявив: «А я все-таки убью Сталина»[2180].

Его однако же не тронули, но чужеродность и, — как это тогда называли, — неискренность раскусили, так что из списка писателей, в 1939 году представленных к орденам, О. вычеркнули, и ни «Трех толстяков», ни «Зависть» больше не переиздавали — вплоть до 1956 года.

Ему, перебивавшемуся в начале 1950-х короткими рецензиями на случайные книжки, воспрять бы с Оттепелью, довести до ума то, что было начато и брошено. Но то ли сил, то ли вдохновения у О. хватило уже только на то, чтобы из вороха разрозненных черновиков выбрать наиболее интересные и отдать их во второй выпуск альманаха «Литературная Москва». Так пополненная посмертными уже публикациями в периодике сложилась книга «Ни дня без строчки» (1965), которую с равным правом можно считать и завещанием писателя, и памятником огромному, но недопроявившемуся таланту.

Жертва советской власти, — как думают многие? Конечно, хотя, — заметил В. Огнев, — «он был жертвой режима не больше, чем другие»[2181]. «Слабый, жалкий, талантливый человек»[2182] и «трусливый капитулянт», — по оценке А. Белинкова? «Лучший русский писатель 20-го века», — как однажды сказал о нем В. Катаев?[2183] «Он умен и талантлив, но с очень коротким дыханием — оттого он так мало написал»[2184] — это уже суждение К. Чуковского. Или вот сам О., запись от 25 июня 1956 года: «Очевидно, в моем теле жил гениальный художник, которого я не мог подчинить своей жизненной силе. Это моя трагедия, заставившая меня прожить по существу ужасную жизнь…»[2185]

Тогда, может быть, О. — действительно органически «писатель не русский» (Л. Чуковская)[2186], «своего рода Франсуа Вийон русской литературы» (В. Адуева), «европеец в русской литературе» (С. Беляков)?[2187]

Так, наверное, и закончим — словами П. Антокольского: «Трагедия его в том, что он был и остался инородным существом в эпохе, в обществе, в данной среде. Он показался бы „инородным“ в любой эпохе и в любом обществе»[2188].

Соч.: Книга прощания. М.: Вагриус, 1999; То же. М.: Вагриус, 2001, 2006; То же. М.: Время, 2019; Три толстяка. М.: АСТ, 2017; То же. М.: Проф-Пресс, 2016, 2021; То же. М.: Малыш, 2021; М.: Дет. лит., 2018; То же. М.: Либри пэр бамбини, 2022; Зависть. СПб., 2008; М.: Т8, 2018; М.: Вече, 2022; Зависть. Три толстяка. М.: Время, 2018.

Лит.: Чудакова М. Мастерство Юрия Олеши. М.: Наука, 1972; То же в кн.: Чудакова М. Избранные работы. М.: Языки русской культуры, 2001. Т. 1; Воспоминания о Юрии Олеше. М.: Сов. писатель, 1975; Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента. Мадрид, 1976; То же. М.: РИК «Культура», 1997; Беляков С. Хороший плохой писатель Олеша // Урал. 2001. № 9; Гудкова В. Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний». М.: НЛО, 2002; Беляков С. Европеец в русской литературе: нерусский писатель Юрий Олеша // Урал. 2004. № 10; Чудакова М. Сублимация секса как двигатель сюжета в литературе конца 20-х и в 30-е годы // Чудакова М. Новые работы: 2003–2006. М.: Время, 2007. С. 40–61; Лейдерман Н. Драма самоотречения // Урал. 2008. № 12.

Орлов (Шапиро) Владимир Николаевич (1908–1985)

Словесное отделение Ленинградского института истории искусств О. закончил в 1929-м, несколькими годами позже Л. Гинзбург, которая запомнила, что, «как все тогда, он был беден, но, подтянутый, отглаженный, он без всяких усилий имел вид человека, заранее предназначенного для жизни сытой и привилегированной»[2189].

Так оно в конечном счете и вышло. Хотя трудов стоило немалых: работоспособный, как мало кто, О. еще первокурсником начал всерьез заниматься историей литературы и уже к выпуску подготовил в соавторстве с С. Хмельницким первое комментированное издание дневника В. Кюхельбекера. А отслужив срочную службу в Красной Армии (1930), выпустил первый том двухтомника «Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы XIX-го века» (М.; Л., 1931) и еще более объемистый сборник «Поэты-радищевцы» в Большой серии «Библиотеке поэта» (1935), образцово составил и прокомментировал книгу «Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов» (Л., 1934), написал брошюру для красноармейцев «Денис Давыдов» (1940), регулярно выступал и в научной печати, и в периодике. Самое же, может быть, главное — в 1936 году под его редакцией выходят блоковские «Стихотворения. Поэмы. Театр», и с тех пор руководящее участие О. во всех респектабельных изданиях А. Блока становится непременным. Его авторитет заведующего критическим отделом журнала «Литературный современник» (1938–1939), старшего научного сотрудника ИРЛИ АН СССР (1938–1941) неуклонно рос и после войны, которую О. провел в роли корреспондента ТАСС на Ленинградском фронте и в Закавказье, лишь упрочился.

Легкой тенью этот авторитет омрачали лишь разговоры о том, что в собственных статьях и комментариях О. невозбранно использовал наработки литературоведов, в ходе репрессий вычеркнутых из жизни, и не только никак не ссылался на своих предшественников (что по цензурным условиям было бы невозможно), но и не указывал, что опирается на чужие материалы. В воровстве не обвинишь, но в этической некорректности упрекнуть можно. Его и упрекали — например, Р. Иванов-Разумник, который в письме к В. Бонч-Бруевичу от 7 декабря 1940-го напомнил, что это он изначально готовил и блоковское издание 1936 года, и его же двухтомник, который должен был выйти в августе 1941-го, но появился в печати только в 1946-м[2190]. Об этом же применительно к антологии «Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика», которая была по преимуществу составлена и прокомментирована Г. Гуковским, но вышла под редакцией одного О., с раздражением писал М. Азадовский Ю. Оксману 9 октября 1951 года[2191]. Да вот и в дневнике К. Чуковского есть выразительная запись от 13 декабря 1955 года:

<…> Я прочитал свою старую книжку о Блоке и с грустью увидел, что она вся обокрадена, ощипана, разграблена нынешними блоковедами, и раньше всего — «Володей Орловым». Когда я писал эту книжку, в ней было ново каждое слово, каждая мысль была моим изобретением. Но т. к. книжку мою запретили, изобретениями моими воспользовались ловкачи, прощелыги — и теперь мой приоритет совершенно забыт[2192].

Эта склонность О. приватизировать чужие открытия, равно как и его способность делать классику, все опасное из нее вычеркивая, приемлемой для правящей идеологии, были, разумеется, известны в научной среде, и Ю. Оксман летом 1966 года в письме Н. Пиксанову сформулировал уже общее, по-видимому, мнение: «В. Н. Орлов — не исследователь, а компилятор, очень способный литературный закройщик, работающий чужими методами и на чужом материале»[2193].

Но это вполне устраивало власть, так что, пройдя без репутационных потерь период истребительной борьбы с космополитами, он, беспартийный еврей[2194], за книгу «Русские просветители 1790–1800-х годов» был в 1951 году даже удостоен звания лауреата Сталинской премии 3-й степени. И — доктор филологических наук, автор трудов о Грибоедове и Радищеве, декабристах, девяти книг о Блоке — постепенно стал, — как язвительно прокомментировала Л. Гинзбург, — литературным «сановником средней руки»: вошел в писательские правления и академические советы, был в 1956-м назначен главным редактором престижной «Библиотеки поэта».

Не им установленных правил он в этой роли, конечно, придерживался, на амбразуры не бросался, но и зла не делал. И более того — выпустив под своей редакцией еще в 1961 году первый сборник М. Цветаевой и возглавив тогда же комиссию по ее литературному наследию, он в 1965-м «пробил» — так тогда выражались — цветаевский однотомник в Большой серии со своей вступительной статьей, и с боями проведенные «при О.» в печать тома И. Анненского (1959), Саши Черного (1960), В. Хлебникова (1960), Б. Пастернака (1965), Н. Заболоцкого (1965), А. Белого (1965), К. Бальмонта (1969) тоже заслуживают доброй памяти.

Скандал разразился там, где его не ожидали. Е. Эткинд в развернутом предисловии к двухтомнику «Мастера русского стихотворного перевода» (1968) упомянул, что «в известный период, особенно между XVII и XX съездами, русские поэты, лишенные возможности выразить себя до конца в оригинальном творчестве, разговаривали с читателем языком Гёте, Орбелиани, Шекспира и Гюго». И одной этой фразы было достаточно, чтобы уже отпечатанный 25-тысячный тираж первого тома был уничтожен и 22 октября 1968 года бюро Ленинградского обкома КПСС отстранило от обязанностей главного редактора издательства М. Смирнова и заведующую редакцией И. Исакович.

В протокол занесли и мнение о «нецелесообразности дальнейшего пребывания на посту главного редактора „Библиотеки поэта“ т. Орлова В. Н.» Так что секретариат правления СП СССР, которому была подведомственна серия, тут же взял под козырек, и О. с должности сняли тоже. Однако, — рассказывает в дневнике П. Антокольский, — этому решению настолько энергично воспротивились А. Сурков, К. Симонов, А. Твардовский, что оно было отменено, уволен только Б. Егоров, заместитель главного редактора, а О. еще на полтора года остался в редакции[2195].

Летом 1970 года его, впрочем, все равно убрали[2196], но уже втихую, и лютую обиду О. затаил. Не на партию, естественно, а на автора злополучной фразы. И, приняв 25 апреля 1974 года посильное участие в исключении Е. Эткинда из Союза писателей, даже воскликнул: «Случай с „Библиотекой поэта“ — ведь он взорвал большое культурное дело!»[2197].

Что было с О. дальше? Работа уже не при чинах, но все равно в статусе безоговорочно главного блоковеда в стране. И это тоже было обеспечено соблюдением правил, не им установленных, но им принятых.

Знающий, любящий поэзию, эстетствующий в душе Владимир Николаевич был достаточно циничным советским чиновником, готовым на компромиссы и на печатное очернение деятелей Серебряного века ради противопоставления им и публикации произведений обожаемого А. Блока, —

заметил Б. Егоров[2198].

Вот и «Гамаюн» (1978), главная книга О. о Блоке, такова. Бескомпромиссная Л. Чуковская ее разнесла в клочья, тогда как Д. Самойлов, назвав это исследование «полубеллетристикой», все-таки заступился: «Я продолжаю считать, что „Гамаюн“ — хорошая и полезная популярная книга»[2199].

Возможно и так. Во всяком случае, уже после перестройки «Гамаюн» был дважды переиздан, и не исключено, что будет переиздаваться и дальше.

Соч.: Избр. работы: В 2 т. Л.: Худож. лит., 1982; Дым от костра: Стихи. Л.: Сов. писатель, 1988; Гамаюн: Жизнь Александра Блока. М.: Терра, 1997.

Лит.: Огрызко В. На чужих костях // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

Орлова (урожд. Либерзон) Раиса Давыдовна (1918–1989)

О. выпустила несколько книг об американской литературе (1962, 1967, 1971, 1975), роман о Джоне Брауне в серии «Пламенные революционеры» (1975), исследование, посвященное Герцену (1982), но в историю пробуждения мысли вошла прежде всего мемуарами. Или, еще вернее сказать, исповедью дочери века.

Ей было что вспомнить, в чем покаяться и от чего освободиться.

«Детство было розовым. Любящие родители, няня, отдельная комната и отсвет красных знамен»[2200]. Путь социализации, как у всех: «из пионеров в комсомол, из комсомола в партию — прямая протоптанная дорога», — так что, — говорит О., — «я никогда не была беспартийной»[2201]. Ифлийская юность (1935–1940) первой отличницы и первой активистки, когда качества друзей и недругов вымерялись под салютом всех вождей. Ответственная работа в ВОКСе (Всесоюзном обществе культурных связей с зарубежными странами) (1940–1947), где случалось и сослуживцев на собраниях топить[2202], и с великим трудом, уже даже получив агентурное имя «Мария», ускользать от стыдных обязанностей сексота[2203]. И аспирантура в ИМЛИ (1947–1951), где как раз в это время надо было добивать космополитов в параллель с работой над диссертацией «Образ коммуниста в американской литературе 1945–1950 годов».

Могла бы, кажется, в разум войти, когда — из-за пятого пункта в анкете соискательницы? — эта правильная диссертация в марте 1951 года была провалена и место преподавательницы удалось найти только в Таллинском пединституте. Так ведь нет же: как и раньше, «верила во все, вплоть до заговора „врачей-убийц“» и «горько оплакивала смерть Сталина»[2204].

И кто знает, как бы О. прожила последующие годы, не произнеси Хрущев тайный доклад на XX съезде и не сведи ее судьба уже навсегда с Л. Копелевым, совсем недавно вернувшимся после 9-летней отсидки в лагерях.

Все то, что О. загоняла в подсознание, все те мучительные вопросы, страхи, несогласия, в которых она, член ВКП(б) с 1942 года, страшилась признаться самой себе, вырвались на поверхность. Только «с 1956 года, — вспоминает дочь своего века, — я начала понимать, что произошло с ними и с нами»[2205]. И, натура деятельная, она начинает действовать: на партийных собраниях в Союзе писателей поторапливает родной ЦК с реформами, а в редакции журнала «Иностранная литература», где с 1955 по 1961 год заведовала сначала отделом критики, потом информации, бьется за публикацию Э. Хемингуэя, А. де Сент-Экзюпери, В. Кёппена, других сомнительных классиков.

Она еще коммунистка и готова была бы идти за партией, но у партии на каждый шаг вперед приходится два шага назад, и логика высвобождающейся мысли сдвигает О. к тому, что позднее назовут «еврокоммунизмом» или «социализмом с человеческим лицом».

И Копелевы — уже, конечно и только так, Копелевы, — умеющие «по-настоящему отправлять один из самых великих и прекрасных культов — культ дружбы»[2206], не в одиночку проходят этот путь. Квартиры у них меняются, но в каждой собираются единомышленники — вчерашние зека и правоверные еще вчера писатели, а со временем и иностранцы — от Г. Бёлля до западных славистов, переводчиков и журналистов. Здесь инкубатор будущего диссидентства, и отсюда, хлопотами, в частности, О., к всемирной славе выходит рассказ А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Важно отметить, что сектой фрондеров этот круг отнюдь не назовешь. Кто-то действительно подчиняет свою жизнь борьбе с правящим режимом, а кто-то в этой борьбе впрямую не участвует. И еще важно отметить, что, — процитируем послесловие к книге «Мы жили в Москве», —

восхищаясь мужеством профессиональных тираноборцев, Орлова и Копелев с неизменным пониманием, с неизменной благодарностью говорят и о тех, кто не вышел на площадь, не бросил прямого вызова властям, не подвергался в силу этого репрессиям, а служил делу свободы и делу культуры только стихами и переводами, только научными исследованиями и редакторскими усилиями или пусть даже только словом поддержки, только неучастием в предписывавшейся сверху фальши и лжи[2207].

Каждый выбирает по себе, и Копелевы, стремительно пройдя еще в 1960-е годы путь от еврокоммунизма к антикоммунизму, выбрали открытое противостояние: письма протеста, распространение сам- и тамиздата в особо крупных объемах, публичные заявления, интервью западным средствам массовой информации. Ну и получили, конечно: запрет на чтение лекций и публикации в официальной печати, исключение из партии и Союза писателей, все более настойчивое подталкивание к эмиграции.

«Я, — рассказывает О., — не хотела никуда уезжать, ни на минуту не испытывала такого желания», но

после того как нам разбили окна, когда повторялись угрозы и проклятия по телефону, когда начали вызывать в КГБ наших друзей и знакомых, после высылки Сахарова и статьи в «Советской России» «Иуда в маске Дон-Кихота» (5 февраля 1980 г.), в которой нашу квартиру назвали «вражеским гнездом», наши родные и друзья настаивали, что мы должны уехать…[2208]

И они — по приглашению Г. Бёлля и для чтения лекций в ФРГ — 12 ноября 1980 года уехали, с тем чтобы ровно через два месяца, 12 января 1981 года прочесть указ о лишении их советского гражданства «за действия, порочащие высокое звание гражданина СССР».

Началась новая жизнь, для которой Копелев был будто создан — выпускал книги, преподавал, вел знаменитый Вуппертальский проект, а О., тоже нередко выступая перед публикой, в первую очередь сосредоточилась на работе за письменным столом — обратилась к немецким читателям с разъясняющей брошюрой «Двери открываются медленно» (1984), дописала для соотечественников мемуары «Воспоминания о непрошедшем времени» (1983) и, вместе с мужем, «Мы жили в Москве» (1987–1989), «Мы жили в Кельне» (2003).

Те самые книги, которые и сейчас неплохо бы каждому прочесть, чтобы понять, как изживаются иллюзии и мысль становится свободной.

Соч.: Мы жили в Москве. 1956–1980 / В соавт. с Л. Копелевым. М.: Книга, 1990; Мы жили в Кельне / В соавт. с Л. Копелевым. М.: Фортуна Лимитед, 1993; Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово, 1993; Двери открываются медленно. М.: Независимая газета, 1994; «Родину не выбирают…»: Из дневников и писем 1964–1968 годов // Знамя. 2018. № 9; «До нового XX съезда мы не доживем»: Из дневников 1969–1980 годов // Знамя. 2019. № 7.

Лит.: Гофман Е. Люди рефлексии: К столетию со дня рождения Раисы Орловой, Григория Померанца и Ефима Эткинда // Знамя. 2018. № 8.

Островой Сергей Григорьевич (1911–2005)[2209]

О. остался в истории литературы, прежде всего, героем писательского фольклора. Будто бы, обживая свою комнату в Доме творчества «Малеевка», он прикнопил к стене расписание на каждый день: 7 часов — подъем, чистка зубов и обуви; 7.30 — завтрак, прогулка; с 8 до 12 — творчество; с 12 до часу дня — мысли; час дня — обед… и так далее[2210].

И будто бы, выйдя на крылечко там же, в Малеевке, гордо сказал: «Написал подряд 21 стихотворение о любви. Закрыл тему!»

Обе истории скорее всего вымышлены. Но вот привязались же! А ведь жизнь была прожита долгая, и вместилось в нее многое. И то, что регулярно печатать свои стихи О. начал еще в 1934 году. И то, что прошел всю войну — сначала ополченцем, потом в редакции армейской газеты «На врага» и в должности начальника дивизионного клуба. И то, что на его слова писали песни И. Дунаевский, А. Хачатурян, В. Мурадели, М. Блантер, М. Фрадкин, Н. Богословский, Б. Александров, С. Туликов, Д. Тухманов, В. Шаинский… И то, что некоторые из них поются до сих пор — ну, например, «В путь-дорожку дальнюю», «Потолок ледяной, дверь скрипучая…» или «Песня остается с человеком».

Но сколько ни тверди, что заслуги О. перед советской поэзией были отмечены орденами и Государственной премией РСФСР имени М. Горького (1984) и что он, помимо всего прочего, с 1969 по 1988 год возглавлял Федерацию тенниса РСФСР, все равно — назовешь это имя, и кто-нибудь непременно вспомнит: а, закрыл, мол, тему…

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1985.

Ошанин Лев Иванович (1912–1996)

То, что О. из дворян, род которых восходит к XVI веку, в молодости приходилось скрывать. И, выстраивая более правильную биографию, то есть побывав после 8-го класса токарем на чугунолитейном заводе и начав в 1930 году печататься в «Комсомольской правде», в 1932-м он вынужден был все-таки спрятаться на Кольском полуострове: строил Хибиногорск, работал на местной апатитовой фабрике, был директором клуба горняков, а после разъездным корреспондентом газеты «Кировский рабочий».

Доносы его и там, конечно, достали, так что О. исключили из комсомола, а из газеты уволили. На чем жизнь, впрочем, не кончилась. Вернувшись в Москву, он три года отучился в Литературном институте (1936–1939), печататься продолжил, а самое, как оказалось, главное — у него пошли песни, и одна из них — незадолго до того написанная «В бой за Родину» — звучала, как рассказывают, из репродукторов на призывных пунктах в начале Великой Отечественной войны.

Самого О. по слабости зрения в действующую армию не взяли, и он, как многие литераторы, эвакуировался в Елабугу, вступил там в 1941 году (по рекомендации, в частности, Б. Пастернака) в Союз писателей, в 1944-м, уже по совсем другим рекомендациям, стал членом ВКП(б). И на фронте бывал, случалось, но, — как он сказал в стихах, — «полузрячим посланцем из тыла»: выступал перед бойцами, писал корреспонденции, а самое главное, повторимся, писал песни. Встречались они хорошо, а «Дороги», созданные с композитором А. Новиковым вроде бы по заказу Ансамбля песни и пляски НКВД осенью 1945 года, и вовсе стали хитом на все советские десятилетия.

Жизнь оказалась, можно сказать, райской: книга за книгой, концерт за концертом, гонорары и авторские отчисления, признание как широких народных масс, так и начальства, увенчавшееся Сталинской премией 1-й степени (1950). Надо было лишь вести себя правильно, и О. не сплоховал ни разу. Во всяком случае, в годы истребления космополитов в закоперщики не вырывался, но, член партбюро ССП, все задания власти выполнял беспрекословно: известно, например, что в марте 1949 года он был главным обвинителем при исключении критика Ф. Левина из партии и в изгнании поэта К. Левина из студентов Литинститута активное участие принял тоже[2211].

Законопослушность О. еще раз пригодилась 31 октября 1958 года, когда он вышел на сцену Дома кино и произнес:

Если этот человек не желает жить с нашим народом, если он не хочет работать на коммунизм, <…> если человек последние годы находил время возиться с боженькой, если этот человек держит все время нож, который все-таки всадил нам в спину, то не надо нам такого человека, такого члена ССП, не надо нам такого советского гражданина![2212]

Сейчас уже не дознаться, искренен ли был О., который, — как вспоминают ученики, — стихи Б. Пастернака всегда читал им «наизусть, взахлёб, безоглядно»?[2213] Вспоминал ли, что и в Союз писателей он был принят с подачи будущего нобелевского лауреата? С поэтами эстрады О. уже в 1960-е годы сражался вполне искренне, так что Л. Халиф вспоминал про «разнообразную ошань», а А. Вознесенский в «Прощании с Политехническим» увековечил его строчкой: «Как нам ошанины мешали встретиться».

Дурная слава в литературных кругах, впрочем, почти не мешала славе истинно всенародной. На торжественных слетах, на комсомольских собраниях хором пели «Гимн демократической молодежи» и «Песню о тревожной молодости», в застольях «Течет река Волга», вставали под «Пусть всегда будет солнце», танцевали под «А у нас во дворе есть девчонка одна…» О. знали все, а тем, кто вдруг забывал, голосами Л. Зыкиной и М. Кристалинской, Ю. Гуляева и И. Кобзона напоминала о нем в стране всякая радиоточка.

Росло и государственное признание, продвигаясь от ордена Трудового Красного Знамени (1962) через «Знак Почета» (1971) и орден Октябрьской Революции (1982) к ордену Ленина (1987), полученному О. уже к своему 75-летию.

Как вдруг все оборвалось. На рубеже девяностых зарплату в Литературном институте, где он вел поэтический семинар с 1954 года[2214], платить почти перестали, книгоиздание притормозилось, песни запели совсем другие… Так что О. даже показалось правильным на несколько лет уехать к дочери в Соединенные Штаты и в книге, изданной на чужбине, задаться вопросом: «Почему я, человек, вышедший из дворянской среды, многие десятилетия безраздельно отдавал служению идее, которая в конце концов оказалась несостоятельной?»

Был ли он и тут до конца искренним, спрашивать незачем. Достаточно сказать, что О. в Штатах не прижился и, вернувшись в Москву, вскоре умер. Незадолго до того, как его «старые песни о главном» вновь в нашей стране запели.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Молодая гвардия, 1980–1981; Вьюга смешала землю с небом. М.: АОЗТ «Велес», 1996; Эх, дороги… М.: АСТ, Астрель, 2008.

Лит.: Шаульская Н. Лев Ошанин: Солнечный человек. М.: Цитата Плюс, 2012.

П

Павлов Сергей Павлович (1929–1995)

Этого выпускника сельскохозяйственного техникума во Ржеве прямо со скамьи Института физкультуры в Москве, не дав даже доучиться[2215], еще в 1952 году бросили на комсомол: второй, затем первый секретарь Московского горкома (1955–1958), он почти на десятилетие (1959–1968) утвердился в должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ.

И превратил свою должность в идеологически значимую. Во всяком случае, ни до, ни после него ни один молодежный лидер с такой прытью публично не рассуждал о литературе и искусстве, как этот, по выражению Евг. Евтушенко, «румяный комсомольский вождь». И добро бы, если бы все ограничивалось сентенциями о том, что «молодежь нуждается прежде всего в произведениях, которые звали бы ее к действию, к творческому труду, к подвигам, воспитывали готовность бороться за идеалы коммунизма»[2216]. Так ведь нет же; П. чуть что переходил в атаку, далеко опережая в агрессивной риторике партийных пропагандистов. Обличенью подвергался, прежде всего, журнал «Юность», регулярно печатающий «такие произведения, в которых преимущественное внимание отводится образам и поступкам небольшой, жалкой группы „золотушной молодежи“»[2217]. И, конечно же, «Новый мир», от публикаций которого «несет таким пессимизмом, затхлостью, безысходностью, что у человека непосвященного, не знающего нашей жизни, могут, чего доброго, мозги стать набекрень»[2218].

Конечно, прямых рычагов административного воздействия на общую ситуацию в культуре у П. не было. Ему не подчинялись ни журналы «Новый мир» и «Юность», ни театр «Современник», ставивший «упаднические» спектакли, ни киностудия, экранизировавшая «вредный» аксеновский «Звездный билет», ни даже руководство Политехнического музея или Лужников, собиравших тысячи любителей стихов «сомнительных в идейном отношении или с двусмысленным подтекстом»[2219]. Однако в искусстве кричать «Бойся!» и первым сигнализировать инстанциям о любой крамоле П. подлинно не знал себе равных.

И власть это ценила. В. Криворученко, много лет проработавший помощником П., вспоминает, что особо доверительные отношения у его шефа сложились с Н. С. Хрущевым. Они были, что называется, одной группы крови: та же неуемность в инициативах, тот же эмоциональный нахрап, компенсирующий пробелы в образовании, и тот же инстинктивный страх перед угрозой последовательной либерализации и, не приведи Бог, вестернизации жизни в стране.

Поэтому так отчаянно — будто с чумой или с ковидом — павловский комсомол в каждой школе, на каждой танцплощадке, на каждом собрании сражался с западными модами, тлетворным твистом или неподобающими прическами. И поэтому же заслоном на пути ползучей контрреволюции выставлял новые советские ритуалы, коллективные походы по местам боевой и трудовой славы, юнармейские слеты, студенческие стройотряды и всесоюзную военно-спортивную игру «Зарница» — все то, словом, что на языке циркуляров называется военно-патриотическим воспитанием, а исследователи именуют «квасным патриотизмом».

Сам П., кажется, не был ни националистом, ни, тем более, антисемитом. Но душевно он, — как заметил М. Лобанов, — «тяготел к патриотическому направлению»[2220], а у идей есть внутренняя логика саморазвития. И постепенно, даже при формальном соблюдении интернационалистской риторики, в речах самого С. и особенно в кулуарных разговорах его сподвижников зазвучали великодержавные ноты. Так что, — сошлемся на оценку С. Семанова, активно участвовавшего в процессе сращивания почвенничества со сталинизмом, — «политической основой начавшегося движения стал ЦК комсомола»[2221].

Патриотически ориентированные персонажи заняли ключевые позиции в комсомольских отделах пропаганды и агитации, в молодежных редакциях, в издательстве «Молодая гвардия», а одноименный журнал, в отличие от «Юности» подведомственный П., и вовсе стал трибуной пошедшего в рост национализма. Предпринята была и попытка, малоудачная, впрочем, вытеснить Евг. Евтушенко, Б. Ахмадулину, В. Аксенова, Б. Окуджаву с роли властителей дум молодого поколения, заменив их В. Фирсовым, Вас. Федоровым, И. Кобзевым, а то и вовсе Ф. Чуевым.

Вполне возможно, что эту экспансию, закулисно патронируемую А. Н. Шелепиным и В. Е. Семичастным, в 1920–1930-е годы могли расценить и как очередной «право-левый уклон». Но при Л. И. Брежневе тех, кто потерял его доверие, убирали по одиночке и без публичных объяснений, сугубо аппаратными мерами. Поэтому «железного Шурика» в 1967 году перевели на профсоюзную работу, Семичастного услали на Украину, и, — как предполагает Н. Митрохин, — П. тоже «должен был быть отправлен в отставку еще в середине 1967-го, но он, предвидя грядущие неприятности, заручился поддержкой М. Шолохова и Ю. Гагарина, чьи голоса были достаточно авторитетны для членов Политбюро»[2222].

И задержался на идеологически значимом посту еще на год, пока не появился предлог, абсолютно благовидный. Ревизия комсомольской гостиницы «Юность», дома приемов ЦК в Переделкине, дома отдыха «Аюдаг» в Крыму показала, что, с помпой принимая иностранные делегации, руководители ВЛКСМ обеспечивали красивую жизнь и самим себе. Ближайшее окружение П., — рассказывает А. Кондратович, — «за пьянки с блядьми („с активом“, поправил меня А. Т<вардовский>, — это называется „с активом“)»[2223] из ЦК комсомола выгнали, а самого П. на секретариате уже «большого» ЦК КПСС жестоко распекли, объявили ему выговор — и на 15 лет отправили руководить Госкомспортом, а потом и послом сначала в Монголию, затем в Бирму.

Его политическая карьера закончилась. И, — 6 июля 1968 года записывает в дневник Ф. Абрамов, —

вот что поражает в этой истории: безнаказанность. Ведь надо бы под суд этих мерзавцев, заклеймить их позором в газетах, а их только пожурили. А Павлова даже перебросили на видный пост. Да и другие, надо полагать, не оставлены без тепленького местечка.

Да, да самое настоящее перерождение! И вот, оказывается, за перерождение у нас не наказывают[2224].

Лит.: Кукушкин В. Лидер. М.: Человек, 2011.

Панова Вера Федоровна (1905–1973)

Жизнь П. выпала нелегкая, а писательская судьба оказалась счастливой.

«Первая, — по словам К. Чуковского, — вне всякого сравнения писательница Советского Союза»[2225] дебютировала как прозаик уже в 40-летнем возрасте. До этого были, конечно, очерки в ростовских и пермских газетах, были опыты в драматургии, повесть «Семья Пирожковых» в пермском альманахе «Прикамье» (1944)[2226], но знаменитостью П. сделали «Спутники».

Их появление в журнале «Знамя» (1946. № 1–2, 3) не обошлось без скандала. Публикации попытался воспрепятствовать Д. Поликарпов, игравший в Союзе писателей роль комиссара. Но знаменцы в своих намерениях были тверды, и результат известен. Повесть неожиданно приглянулась Сталину, так что Д. Поликарпова наказали, на восемь лет отстранив от обязанностей секретаря правления ССП по оргвопросам, а П. вручили Сталинскую премию 1-й степени (1947).

То же и с «Кружилихой» (Знамя. 1947. № 11–12), то же и с «Ясным берегом» (Звезда. 1949. № 9): настороженное, чтобы не сказать агрессивное неудовольствие чиновных критиков — и, по мановению августейшей руки, очередные Сталинские премии (1948, 1950). Да мало того: на заседании Политбюро 6 марта 1950 года, Сталин, — по воспоминаниям К. Симонова, — выдал своей любимице еще и охранную грамоту, сказав: «Из женщин Панова самая способная. <…> Я всегда поддерживаю ее как самую способную. Хорошо пишет»[2227].

Вполне понятно, что и на траурном митинге 6 марта 1953 года П., — как рассказывает Л. Шапорина, — «не забыла слегка упомянуть о своем троекратном лауреатстве: „Какое счастье, когда твой труд понравился ему…“»[2228] И вполне понятно, что после того, как ее новый роман «Времена года» (Новый мир. 1953. № 11–12) Вс. Кочетов разгромил в «Правде» (27 мая 1954), П. попросила о заступничестве уже Хрущева: «Я надеюсь, что ЦК КПСС оградит писателя, стремящегося честно выполнять свой долг перед партией и народом, от огульного охаивания и заушательской проработки»[2229].

Звучит законопослушно, да П. и была законопослушной. Однако, благословленная Сталиным, любимицей или, что то же самое, автоматчиком партии она так и не стала. Ее проза хоть и не контрастировала стилистически с соцреализмом, все-таки никак не вписывалась в него по смысловому наполнению: мир обычных людей, будто и не подозревающих о своем статусе строителей коммунизма, ясные, христианские в своей основе нравственные ценности…

Ее не могли не полюбить. Как читатели, поэтому, — вспоминает П., — когда выходила новая книга, «очередь к книжному магазину тянулась на два квартала». Так и писатели: «…в целом она владеет своим искусством, как всего пять-шесть мастеров в стране»[2230], — заметил Е. Шварц, а на выход в «Новом мире» повести «Сережа» (1955. № 9) К. Чуковский откликнулся прочувствованным письмом:

Вы, может быть, и сами не знаете, что Вы написали классическую книгу, которая рано или поздно создаст Вам всемирное имя. Не сомневаюсь, что ее переведут на все языки. Дело не только в том, что впервые в истории русской литературы центральным героем повести поставлен шестилетний ребенок, но и в том, что самая эта повесть классически стройна, гармонична, выдержана во всех своих — очень строгих! — (подлинно классических) пропорциях[2231].

Защищенная всеобщим признанием и ни разу не фрондер, П. и в Ленинграде умела не идти на поводу у власти: приняла, например, в августе 1956 года на себя обязанности ответственного редактора вольнодумного кооперативного альманаха «Прибой», где, среди прочего, предполагалась публикация девяти стихотворений О. Мандельштама, но в апреле 1957-го хлопнула дверью в знак протеста против ужесточившейся идеологической цензуры[2232]. И деятельно помогала молодым писателям: поддержала на старте Ю. Казакова и В. Голявкина, назвала гением Р. Грачева, хлопотала и о других.

Случались, разумеется, и конфликты, и высказывания, которые П. не красят. Но единственным по-настоящему темным пятном в биографии П. осталось 27 октября 1958 года, когда она на заседании писательского начальства поддержала исключение Б. Пастернака из Союза писателей.

Здесь загадка: зачем она, осмотрительная да к тому же еще и беспартийная, вообще согласилась приехать на это судилище в Москву, почему выступила, — по свидетельству К. Ваншенкина, — так «резко, прямолинейно, неприязненно»?[2233] А. Гладкову, на рассказ которого ссылается К. Ваншенкин, она «ответила, что испугалась. Решила, что начинается новый тридцать седьмой год, а она знает, что это такое. И что у нее большая семья, и всех их она очень любит»[2234]. «Нет, я должна выступить, — несколько по-иному объяснила она свой поступок С. Бабенышевой. — Вы разве не понимаете, что иначе всей интеллигенции будет худо. Если исключат Пастернака, они успокоятся, если нет, то начнется то, через что мы с Вами прошли»[2235]. Не исключена и высказанная Д. Чуковским в письме к автору версия, по которой П. вместе с Н. Чуковским этим исключением надеялись спасти любимого поэта от куда худших кар.

Судить обо всем этом из более чем полувекового отдаления трудно. Хотя вполне возможно, что и переживание этого события стало одной из причин все более последовательного обращения П. в православную веру. Автор книг о своих современниках, П. в 1960-е годы неожиданно пишет серию повестей о Древней Руси, то есть своего рода беллетризованные жития первых русских святых, что одних ее верных читателей (например, К. Симонова)[2236] растрогало, а других, прямо скажем, шокировало. Так, А. Твардовский, бесперебойно печатавший в «Новом мире» и «Сентиментальный роман» (1958. № 10–11), и малую прозу П., и — против всех журнальных правил — ее пьесы (1961. № 2; 1966. № 7), даже киносценарий (1964. № 9), свои впечатления о богомольных «Ликах на заре» в письме к автору от 21 июля 1966 года подытожил ядовито-иронически: «Словом, это оказалось совсем, совсем не ко двору „Нового мира“».

А жить или, во всяком случае, пребывать в достойной рабочей форме П. между тем оставалось совсем не много. И здесь уместнее всего цитата из автобиографической книги «Мое и только мое», ставшей посмертной: «Я, Панова Вера Федоровна, родилась 20 марта 1905 года в Ростове-на-Дону, умерла 20 июня 1968 года, когда меня поразил инсульт, лишивший меня возможности ходить и владеть левой рукой».

И дальше, — продолжим цитату, — П. говорит о том, что только любовь близких дает мне силы переносить мою отвратительную болезнь, коею я наказана за мои грехи, за то, что была плохой дочерью, плохой сестрой, плохой внучкой, плохой мачехой, плохой женой (от последних слов да не помыслят мои дети ничего лишнего: плохой женой в смысле недостаточного внимания и недостаточной заботы о муже, в смысле же верности всегда была тверда идиллически, никогда никто не был нужен, кроме мужа, тут моя совесть чиста). <…> Помоги мне, Боже. И спаси и помилуй моих близких и любимых, с величайшим самоотвержением несущих этот крест — мою болезнь, мою вопиющую беспомощность[2237].

Почти шесть лет жизни после жизни прошли, впрочем, тоже не впустую. Задумывались, а частью и создавались новые книги — помимо автобиографических заметок «Мое и только мое», еще и (совместно с сыном Ю. Вахтиным) роман-исследование «Жизнь Мухаммеда», иное многое. К тому же С. Довлатов, живший с П. в одном доме и приглашенный на роль литературного секретаря, а проще говоря, читчика, вместе с нею, — рассказывает В. Воскобойников, — «перечитал огромное количество литературы, в том числе и философские труды, до которых, как он мне сам признавался, у него бы иначе вряд ли когда-нибудь дошли руки».

И это тоже важно: С. Довлатов, известный злоязыкостью, лишь о П. в своих новеллах «не сказал ни одного плохого слова» (В. Воскобойников), «она единственный положительный персонаж в прозе Довлатова. Такой уж она была человек» (Л. Лурье)[2238].

Отпели Веру Федоровну, как и Ахматову, в Николо-Богоявленском морском соборе, а потом похоронили по православному обряду на комаровском кладбище.

Таково было ее завещание. И это, — говорит Л. Лурье, — пожалуй, был ее первый открытый конфликт с советской властью. Потому что советский писатель должен быть предан земле после гражданской панихиды, а не после православной молитвы. Так или иначе, Вера Панова прожила жизнь так, как призывал советских писателей их коллега, великий Александр Солженицын. Это жизнь не по лжи[2239].

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. Л.: Худож. лит., 1987–1989; Жизнь Мухаммеда / В соавт. с Ю. Вахтиным. М.: Политиздат, 1990; То же: В 2 т. М.: Терра, 1997; Сережа. СПб.: Речь, 2015; М.: ЭНАС-Книга, 2018; М.: Качели, 2021, 2022; Мое и только мое: О моей жизни, книгах и читателях. СПб.: Изд-во ж-ла «Звезда», 2005; Кружилиха. М., 2009; Евдокия. М., 2013; 2015; Сказание об Ольге. М., 2013, 2015; Спутники. СПб., 2015; Сентиментальный роман. М., 2015.

Лит.: Богуславская З. Вера Панова: Очерк творчества. М.: Гослитиздат, 1963; Нинов А. Вера Панова: Жизнь. Творчество. Современники. Л.: Сов. писатель, 1980; Воспоминания о Вере Пановой. М.: Сов. писатель, 1988; Юрьева С. Вера Панова: Страницы жизни. К биографии писательницы. Нью-Йорк: Эрмитаж, 1993.

Панферов Федор Иванович (1896–1960)

Это имя, наверное, все знают по анонимному двустишию[2240]:

Околевая от тоски,

Одолеваю я «Бруски», —

хотя охотников читать эту 4-томную эпопею о коллективизации сейчас наверняка не много.

И здесь надо отметить, что, дебютировав рассказом «Перед расстрелом» еще в 1918 году и простенькими пьесами для крестьянского театра в начале 1920-х, П., войдя в полную силу, сразу же, как и положено было претенденту на роль советского классика, выбрал для себя большие форматы. За «Брусками» (1928–1937) последовали романы «Борьба за мир» (1945–1947), «В стране поверженных» (1948), «Большое искусство» (1954), стягивающиеся в эпопею о Великой Отечественной войне и послевоенном строительстве, тогда как романы «Удар» (1953), «Раздумье» (1958), «Во имя молодого» (1960) образуют тоже эпопею «Волга — матушка река», но уже о развитии советского сельского хозяйства.

И, будто само собою, сразу же определилось его место в литературе — не равного среди первых, а как бы во втором эшелоне мастеров социалистического реализма. Одна, но не единственная, из причин очевидна: П. писал даже хуже, чем другие советские классики. Так что и М. Горький встретил его появление залпом язвительных характеристик, и Г. Адамович — с того берега — отметил, что «талант у Панферова, по-видимому, есть, но состояние этого таланта самое первобытное, самое сырое»[2241], и журнальные критики, словно сговорившись, как родовое свойство П. выделяли неряшливость — в языке, в стиле, в сюжетостроении — и вульгарный мелодраматизм.

Поэтому и власть, авторские намерения П. одобряя целиком и полностью, при первой же раздаче правительственных наград в январе 1939-го орден ему, разумеется, выдала, но не Ленина, а как бы ниже рангом — Трудового Красного Знамени, и Сталинскими премиями он тоже обделен не был, но опять-таки не первой, а второй (1948) и третьей (1949) степени.

То же и с карьерой: один из создателей РАППа, он и там был на вторых ролях, сильно уступая Л. Авербаху и А. Фадееву в вождистских наклонностях, а при возникновении Союза писателей в состав правления, конечно, избирался, но в высшую лигу, то есть в президиумы и секретариаты, после войны все-таки не входил.

Да вот ведь и журнал «Октябрь», которым П. (с трехлетним перерывом) руководил с 1931 года до самой смерти, тоже, при всем уважении, воспринимался — в сравнении с «Новым миром» и «Знаменем» — как чуть-чуть второразрядный, а с образованием СП РСФСР в 1958 году и вовсе приобрел статус республиканского, а отнюдь не общесоюзного.

Был, конечно, способ вырваться, пусть и на время, к громкой карьере и казенной славе, которым воспользовались иные, ничуть не более, чем П., одаренные сочинители, то есть занять, как тогда говорили, активную жизненную позицию: идти по головам собратьев, рубить их налево и направо, всяко демонстрируя верноподданичество не только в художественных, так сказать, сочинениях, но и в литературном, общественном поведении.

Иные, но не П. Человек со всячинкой, в котором, — говорит В. Огнев, — «как ни в ком из писателей старшего поколения, жил дух русского купца с его размашистой самоуверенностью, малограмотной отвагой и пресловутой „широтой“ русской души»[2242], палачом и предателем по натуре он все-таки не был, а значит, и первым учеником в общей для всех школе жизни становиться не захотел — ни в расстрельные 30-е годы, ни в пору истребления безродных космополитов, ни уже в 50-е, когда истинные намерения властей предержащих были неясны даже им самим. Что надо, конечно, подписывал, что требовали, разумеется, в своем журнале печатал, но особой ретивостью не отличился, кажется, ни разу. «Я, — вспоминает работавший у него заместителем В. Фролов, — ни разу не слышал от него слова критики Сталина или же его восхваления. Эта тема у нас негласно была как бы в запрете»[2243]. И прошлое не защищал, и от прошлого не отказывался — хвалить здесь особо не за что, но отметки стоит.

Как стоит отметки и то, что в самый разгар травли критиков-космополитов П., преодолевая сопротивление редколлегии, предложил самому безродному из безродных и отовсюду выброшенному Ю. Юзовскому печататься именно в «Октябре».

Вот и скажите после этого — каков Панферов? — пишет рассказавший эту историю С. Алешин. — Ну, не дано ему было судьбой стать хорошим писателем. Хотел, работал, мучился, но не получилось, что, впрочем, не поколебало веру Панферова в себя. Повторяю, его вины тут нет. Но зато в решительные и трудные минуты умел вести себя достойно. Не каждому дано[2244].

И не каждому дано, вернувшись в 1957 году после трехлетней (и глупейшей, добавим) опалы[2245] в свой журнал, попытаться сделать его органом «консолидации литературных сил», уже тогда раздробленных на прогрессистов-«фрондеров» и сталинистов-«гужеедов». Так что надежды гужеедов («<…> Панферов опять стал во главе „Октября“ — это положительно: хоть один русский журнал будет», — 17 августа прокомментировал эту новость И. Шевцов в письме С. Сергееву-Ценскому[2246]) не сбылись. И хотя, конечно, в журнале у П. по-прежнему продолжали печататься органически родственные ему С. Бабаевский, А. Первенцев, Г. Коновалов, главный редактор — то ли сделав усилие над собою, то ли из интереса ко всему живому — открыл двери и для К. Паустовского, В. Пановой, Э. Казакевича, Ю. Казакова, даже для Е. Евтушенко и Б. Ахмадулиной.

Конечно, соседство Бабаевского и Ахмадулиной на одних страницах, как и вообще консолидация по-панферовски, у сегодняшнего читателя вызовет лишь недоуменную улыбку и снисходительно-иронического отношения к писаниям самого Федора Ивановича отнюдь не поправит.

Однако, проходя по улицам П. в Москве, Волгограде и Донецке или проплывая по Волге и Каме на теплоходе «Ф. И. Панферов», почему бы нам иногда не вспоминать и это?

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1986; Бруски: В 2 т. М.: Вече, 2012; Волга — матушка река: В 2 т. М.: Вече, 2018.

Лит.: Федор Панферов: Воспоминания друзей. М.: Сов. писатель, 1977; Панферов А. Мой старший брат. М.: Московский рабочий, 1980; То же. Саратов: Приволжское изд-во, 1986.

Панченко Николай Васильевич (1924–2005)

Дважды контуженный и тяжело раненный в годы войны, П. закончил Калужский учительский институт (1949) и Высшую партийную школу (1953). Был журналистом, возглавлял областную комсомольскую газету «Молодой ленинец», работал на заводе, затем в Калужском издательстве. И всю жизнь писал стихи, так что уже после выхода первых книг «Теплынь» (1958) и «Лирическое наступление» (1960) критики уверенно заговорили и о несомненности его поэтического дарования, и об устойчивости его нравственной позиции.

Эту репутацию подтвердили и позднейшие публикации поэта, многие из которых либо с трудом проходили сквозь цензурное сито, либо на десятилетия застревали в этом сите. Однако — так бывает в истории литературы, — называя имя П., исследователи Оттепели чаще вспоминают не его книги (очень, повторимся, достойные), но альманах «Тарусские страницы» (Калуга, 1961), одним из инициаторов и членом редколлегии которого он был.

И дело здесь сладилось почти случайно. На даче, которую Б. Балтер снимал в Тарусе, в июле 1960 года состоялся знаменательный разговор К. Паустовского с П. и прозаиком В. Кобликовым, работавшими редакторами в Калужском книжном издательстве.

Перебивая один другого, они, — рассказывает Г. Корнилова, — поведали нам новость: у них в издательстве сняли тираж Марка Твена. Осталась неиспользованная бумага…

— И мы решили… — продолжал Кобликов.

— Мы подумали, — подхватил Панченко, — что нужно немедленно издать вашу книгу, Константин Георгиевич!

Паустовский с минуту молчал. Потом, легко хлопнув ладонью по столешнице, очень решительно объявил:

— Нет! Мы издадим другую книгу! Сборник прозы и стихов молодых авторов! Ведь практически он у меня уже собран…[2247]

Работа над альманахом шла быстро, весело, что называется, обща. И не без хитростей, конечно. Так, в ответ на начальственное распоряжение «дать очерки о наших маяках — о тружениках-тарусянах»[2248], три требуемых очерка написала не кто-нибудь, а Н. Мандельштам (под прозрачным псевдонимом Н. Яковлева), и еще два предложила Ф. Вигдорова. И более того.

Вместо, — пишет Д. Быков, — включенных в альманах рассказов Юрия Казакова Панченко показал в обкоме (где выпуск альманаха курировали и одобряли) три других, послабей и попроходимей. «Школяра» не показывал вообще — для демонстрации в обкоме Окуджава представил другую прозу, набросок будущей детской повести «Фронт приходит к нам», задуманной еще в Калуге. Правда, в обкоме на художества составителей смотрели сквозь пальцы — что страшного могут протащить в областной альманах? Кто его заметит, несмотря на участие молодых столичных знаменитостей? Глядишь, еще и похвалят за остроту…[2249]

Местное начальство, говоря нынешним языком, лопухнулось. К середине ноября 1961 года из запланированного тиража в 75 тысяч экземпляров отпечатали первые тридцать. И уже 23 декабря областная партийная газета «Знамя» обнаружила в альманахе «забвение принципов партийности в литературе, безыдейность, эстетски-объективистский взгляд на жизнь, натуралистическое копирование отрицательных явлений действительности…»[2250] И в тот же день (!) докладной запиской в ЦК на альманах отреагировал начальник Главлита СССР П. Романов, среди «произведений, неполноценных по своим идейно-художественным качествам», особо отметивший и «более сорока декадентских стихов М. Цветаевой», и «пессимистическое по настроению» стихотворение Н. Заболоцкого «Прохожий», и поэму В. Корнилова «Шофер», и повесть В. Максимова «Мы обживаем землю», и иное многое[2251].

Дальнейшее понятно: тиражирование «Тарусских страниц» было остановлено, опасную книгу попытались изъять из библиотек, местный цензор, обкомовские и издательские начальники были наказаны по партийной линии, а П. уволен. Что, правду говоря, пошло ему только на пользу: поступив слушателем на Высшие литературные курсы, П. переехал в Москву, где почти мгновенно стал своим в среде вольномыслящей интеллигенции, собиравшейся и вокруг Н. Мандельштам, и вокруг о. Александра Меня, и вокруг В. Шкловского.

Публичной знаменитостью по формуле А. Вознесенского: «Вас заграницы издают. Вас продавщицы узнают», — П. не стал: не та органика, не те свойства личности и таланта, но его нравственный авторитет был неоспорим, что подтверждалось и новыми стихами, и всем гражданским поведением П. Его подпись — под заявлениями в защиту И. Бродского, А. Синявского и Ю. Даниэля, обращением 84-х в поддержку письма А. Солженицына IV съезду писателей СССР.

А когда в стране забрезжили перестройка и гласность, П. тут же включился в общественную жизнь: стал одним из основателей писательского движения «Апрель» (1989), возглавил комиссию по литературному наследию В. Нарбута (1989) и подготовил первое в СССР посмертное собрание его стихотворений, написал емкое послесловие к первому советскому изданию «Воспоминаний» Н. Мандельштам (1989) и яркую вступительную статью к одному из последующих изданий этой книги (1999). И, конечно же, вновь вернулся к «Тарусским страницам»: в 2003 году вышел второй сборник, составленный им вместе с Н. Бялосинской, а в 2011-м в Калуге появился и третий, одним из составителей которого обозначен опять-таки П., к тому времени уже покойный.

Эти книги, при всех достоинствах их состава, уже мало кто заметил, оценив как своего рода памятник памятнику. Тогда как «Тарусские страницы» 1961 года помнятся по сей день. И всегда будут помниться, как, будем надеяться, и лучшие стихи П.

Соч.: Стихи. М.: Худож. лит., 1983; Избранное. М.: Сов. писатель, 1988; Живу во глубине России. М.: Соль, 1999.

Паперный Зиновий Самойлович (1919–1996)

Окончив ИФЛИ в 1941-м, П. как белобилетник на фронт призван не был, так что учился в аспирантуре МГУ, для заработка пописывал заметки в газеты, а в 1946 году получил от издательства «Молодая гвардия» предложение стать внештатным редактором жэзээловской книги В. Ермилова о Чехове.

Отношения, — вспоминает П., — у них с самого начала сложились «почти приятельские»[2252], поэтому и на ермиловское приглашение в 1947 году прийти работать в «Литературную газету» молодой кандидат наук, успевший к тому времени еще и вступить в партию, откликнулся охотно. Так «из мира предельно академического» он «попал в мир предельно неакадемический»[2253], и начались семь лет газетной барщины, которые позднее П. иначе, чем «Семилетней войной», не называл.

Оно и понятно: хуже лет в истории «Литгазеты» не было. Требовалось заказывать статьи и рецензии одна гаже другой, а иногда и самому или писать их под своим именем, или, — рассказывает А. Борщаговский, — «участвовать в сочинении редакционных опусов, пестревших фразами вроде такой: „Они (т. е. анти-патриоты) ползли на нас с оружием в руках с другой стороны баррикады“»[2254].

Словом, ужас. Однако в команду амбициозный В. Ермилов подобрал людей молодых, талантливых, среди которых, вопреки государственному антисемитизму, было к тому же еще и немало евреев, так что жизнь в редакции, — вернемся к воспоминаниям П., — «состояла не из одних скандалов и печалей»[2255]. Особенно после того, как он, прирожденный остроумец, к юбилею газеты в 1949 году организовал любительский Ансамбль верстки и правки имени первопечатника Федорова[2256].

Пошли шутовские спектакли по мотивам опер А. Рубинштейна и П. Чайковского, пошли концерты с дерзкими репризами. И не только в редакции, но и в Дубовом зале ЦДЛ, в Домах актера, журналиста, в ресторане гостиницы «Советская» (бывшем «Яре»), и, — говорит А. Анфиногенов, — «одно из выступлений проходило даже с привлечением конной милиции, такой был ажиотаж». Сейчас это кажется неправдоподобным, но партбюро, где, — по словам А. Анфиногенова, — обсуждалась программа каждого из концертов, пропускало шуточки над А. Фадеевым, А. Сурковым, К. Симоновым, над руководителями газеты столь ехидные, что они облетали всю Москву, как и эпиграммы, как и пародии, которые П. стал писать во множестве.

К. Симонов, в 1950 году сменивший В. Ермилова на посту главного редактора «Литературной газеты», порядок в редакции, конечно, навел, то есть уволил многих сотрудников с подозрительными фамилиями — от А. Берзер до своего ближайшего друга А. Кривицкого, но П. не тронул, лишь перевел из заведующих отделом критики на малозначащую должность спецкора. И этот оброк, сравнительно легкий, продолжался еще четыре года, пока, вступив в Союз писателей (1954), П. не перешел, и уже до конца жизни, на работу в ИМЛИ, где, — как он рассказывает, — «сначала участвовал в издании 13-томного Маяковского, а потом занялся главным делом — 30-томным Чеховым (18 томов сочинений и 12 томов писем)»[2257].

Работа со стороны не очень заметная, но для культуры необходимая, поддержанная подготовкой сборника «Пролетарские поэты первых лет советской эпохи» для Большой серии «Библиотеки поэта» (1959), защитой докторской диссертации в 1964 году, монографиями о Маяковском (1953, 1957, 1961), о Чехове (1954, 1960, 1976, 1980, 1982), биографическими статьями о Б. Пастернаке (1968) и Чехове (1972) для Краткой литературной и Большой советской (1975) энциклопедий.

В том, что на официальном языке называлось тогда общественной жизнью, П. не участвовал, как, равным образом, «не ходил на демонстрации протеста и не подписывал антиправительственных писем», однако, — продолжает рассказывать его сын В. Паперный, — «уходя на партийные собрания, каждый раз говорил мне: „рейд в тыл врага“»[2258]. И, еще в большей степени, партизанскими рейдами в тылу врага стала его деятельность в качестве Зямы — признанного острослова и пересмешника.

«Зямполит»[2259], — как П. удачно охарактеризовал В. Смехов, — собрал обширную коллекцию mots М. Светлова в посвященной ему книге «Человек, похожий на самого себя» (1967), написал по этой книге пьесу, поставленную П. Фоменко в театре МГУ (1967) и А. Шапиро в Рижском ТЮЗе (1972), дружил и соперничал в остроумии с А. Райкиным, И. Андрониковым, Л. Утесовым, З. Гердтом, а его эпиграммы и пародии год от года становились все более резкими и нестерпимо антисоветскими.

Во всяком случае, именно как махровую антисоветчину расценила власть его пародию на роман В. Кочетова «Чего же ты хочешь?». Она не была первой в «кочетовиане» П., которому случалось раньше издеваться над «Братьями Ершовыми» и «Секретарем обкома», и не была, если вспомнить пародию С. С. Смирнова, единственным язвительным откликом на кочетовский opus magnum. Но С. С. Смирнова никак не наказали, а П. вот за этот коротенький текст решением Киевского райкома исключили — «за действия, несовместимые с пребыванием в партии».

Апелляции, согласно тогдашнему ритуалу, в Московский горком и Комитет партийного контроля он, конечно, подал[2260], но каяться отказался, так что за исключением из партии летом 1970 года должно было последовать и увольнение с работы. Однако имлийское начальство на этот раз, — как тогда говорили, — «не прогнулось», лишь, — как П. рассказал В. Смехову, — помогло ему «покинуть отдел советской литературы и перейти в группу Чехова в отделе русской классики. А классики ходили беспартийными»[2261].

Так что жизнь продолжилась. Академические труды все чаще чередовались со сборниками фельетонов, и, — задается вопросом М. Туровская, — так до конца и не ясно, «что было его главным делом?» И сама же себе отвечает: «Быть человеком общества. <…> Если представить себе все эти годы без твоего отца, они были бы намного скучнее <…> а если бы не было его книжек о Чехове, ничего бы не произошло»[2262].

Сказано, возможно, и чересчур резко. Однако не случайно же книгу, спустя десятилетия выпущенную в честь П. его сыном, назвали именно так: Homo ludens. То есть человек играющий.

Соч.: Музыка играет так весело… М.: Сов. писатель, 1990; Тайна сия… Любовь у Чехова. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2002; Несмотря ни на что. От Чехова до наших дней: Анекдоты, истории и смешные случаи. М.: Аграф, 2002.

Лит.: Зиновий Паперный: Homo ludens. М.: Новое лит. обозрение, 2019.

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960)

Ощущение, что Оттепель неотвратима, возникло у П. задолго до смерти тирана — еще в 1945 году, когда на свет появились первые страницы романа, договор на публикацию которого 23 января 1947 года был заключен с «Новым миром», но вскоре расторгнут. Под благовидным пока предлогом, что текст действительно не был представлен в срок, но, еще вероятнее, потому что весной 1947 года, — как рассказывает Э. Герштейн, — к нему «в редколлегии журнала уже установилось отрицательное отношение»[2263], и, — сошлемся на свидетельство Л. Чуковской, — заместитель главного редактора А. Кривицкий публично называл роман «контрреволюционным»[2264].

Чтобы вернуть аванс, П. пришлось, как обычно, приналечь на переводы, но работу над романом он продолжил. И продолжил начатые еще 3 августа 1946 года его открытые чтения — как на переделкинской даче, так и во всех домах, где П. хотели и готовы были слушать. А с лета 1948 года он так и вовсе с неслыханной дерзостью запустил роман в свободное распространение — машинописные копии сначала только первой части, потом и последующих пошли к О. Фрейденберг, А. Ахматовой и С. Спасскому в Ленинград, А. Эфрон в ссылку, сестрам и всему «узкому кругу интересующихся»[2265] в Англию…

И так год за годом. Машинистки трудились без устали, текст в десятках, а возможно и в сотнях экземплярах курсировал по стране, достигая Чистополя, Новосибирска, Киргизии, а в Москве его прочли, кажется, все знакомцы П., их родственники, друзья, соседи, однокашники, сослуживцы[2266]. И если это не первый у нас самиздат, то что же?

Рассчитывал ли автор на публикацию на родине? Похоже, что роман и его переменил: мечты о жизни «заодно с правопорядком» остались в прошлом, и, — по словам И. Берлина, встречавшегося с П. летом 1956 года, тогда «его отчуждение от политического режима, господствовавшего в его стране, было полным и бескомпромиссным»[2267]. А значит:

Ты мне верь, — вспоминает пастернаковские слова О. Ивинская, — ни за что они роман этот не напечатают. Не верю я, чтобы они его напечатали! Я пришел к убеждению, что надо давать его читать на все стороны, вот кто ни попросит — всем надо давать, пускай читают, потому что не верю я, что он появится когда-нибудь в печати[2268].

Тем не менее надо было попробовать. И он попробовал — то ли (здесь сообщения мемуаристов разнятся) ранней весной, то ли в апреле, то ли только уже летом 1956 года «Доктор Живаго», в нарушение общепринятых правил литературного этикета, был одновременно (или почти одновременно) предложен сразу нескольким советским публикаторам: журналам «Новый мир» и «Знамя»[2269], сборнику «Литературная Москва», затевавшемуся тогда же кооперативному издательству «Современник», а позднее и Гослитиздату.

Из «Знамени» и «Литературной Москвы» рукопись вернули тотчас же, а в «Новом мире» мешкали[2270]. Не очень, правда, долго, но П., догадываясь, каким будет ответ, ждать не стал. Уже весною 1956-го он обсуждает возможность публикации романа за рубежом с итальянским славистом Э. Ло-Гатто, предлагает чехам издать не однотомник его стихов, как они намеревались, а «Доктора Живаго», передает рукопись польскому поэту и издателю З. Федецкому, обдумывает возможность отправки рукописи за границу с Р. Якобсоном. И наконец 20 мая со словами: «Теперь вы приглашены на мою казнь»[2271], — вручает «объемистый пакет» с рукописью С. Д’Анджело, посланцу миланского издателя-коммуниста Дж. Фельтринелли.

Весь дальнейший путь «Доктора Живаго» — от его конспиративной передачи Дж. Фельтринелли на станции берлинского метро до Нобелевской премии — хорошо изучен. Так что указать стоит лишь на одно: во всей этой истории П. отнюдь не беспомощная и безгласная жертва то ли режима, то ли обстоятельств, как иногда думают, а полновластный хозяин своей судьбы и судьбы своего романа. Он знал, что делает, и отправляя рукопись в самиздат, и отправляя ее рубеж. «Говорили, — вспоминает М. Поливанов, — что он предупредил сыновей Леню и Женю и даже как бы заручился их согласием на все последствия, которыми это могло угрожать»[2272]. А Зинаиде Николаевне, которая пыталась отговорить мужа от самоубийственного шага, ответил однозначно: «Он сказал мне, что писатель существует для того, чтобы его произведения печатали <…> „Может, это и рискованно, <…> но так надо жить“»[2273].

Он так и жил в свои последние годы. И это власть хитрила, предлагала компромиссы, чтобы тут же от них отказаться, пыталась его запугать или навязать игру по собственным правилам. Но у него правила были свои — и это П. из Москвы управлял всеми действиями западных переводчиков и издателей, и это П. ни разу не раскаялся в содеянном — даже под угрозой высылки из России, с которой он связан «рождением, жизнью, работой»[2274], и это П. на околонобелевский шабаш отозвался стихами: «Будь что будет, все равно».

Или, — как сказал он однажды Н. Любимову, — «Стрела выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст»[2275].

Вот и похороны Бог дал П. такие, что они стали едва ли не первым в послевоенной советской истории актом массового гражданского неповиновения.

Соч.: Полн. собр. соч. с приложениями: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2005 (Т. XI — Борис Пастернак в воспоминаниях современников).

Лит.: Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. М.: Цитадель, 1997; Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2005 (Жизнь замечательных людей); Д’Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца. М.: НЛО, 2007; Б. Л. Пастернак: pro et contra: Б. Л. Пастернак в советской, эмигрантской, российской литературной критике: В 2 т. СПб.: РХГА, 2012; Ивинская О., Емельянова И. «Свеча горела…»: Годы с Борисом Пастернаком. М.: Этерна, 2016; Чупринин С. «Стрела выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст» // Знамя. 2020. № 1.

Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968)

Если в официальной советской табели о рангах высшим литературным и нравственным авторитетом считался М. Шолохов, то либеральное общественное мнение в 1950–1960-е годы на эту роль чаще всего прочило П.

И небезосновательно.

Русский, но всегда брезгующий любыми проявлениями национального чванства. Беспартийный, но никак не демонстративный оппозиционер; скорее попутчик, если воспользоваться словарем 1920-х годов. Отнюдь не автоматчик партии и даже никакой не соцреалист, но почти никогда не подвергавшийся идеологическому шельмованию[2276]. Не сталинский сановник и не вождь по натуре, но его Таруса воспринималась если и не как своего рода Ясная Поляна, то как оазис подлинной интеллигентности и безусловной порядочности.

Власть никогда не приближала его к себе, но никогда и не отталкивала, так что, начиная с 1938 года, П. в течение двух десятилетий ведет семинар прозы в Литературном институте, при первой раздаче правительственных наград в январе 1939-го получает орден Трудового Красного Знамени, с середины 1950-х его стилистически безупречные рассказы входят в школьную программу, а сам писатель, — дадим ему слово, — много ездит

по Западу — был в Польше, Чехословакии, Болгарии, Турции, Италии, — жил на острове Капри, в Турине, Риме, в Париже и на юге Франции — в Авиньоне и Арле. Был в Англии, Бельгии — в Брюсселе и Стенде, — Голландии, Швеции и мимоходом еще в других странах[2277].

Особый, на другие не похожий путь. И особые книги, резко контрастирующие с тусклым литературным и мерзким социальным фоном эпохи. Поэтому, может быть, — вспоминает В. Конецкий, —

в послевоенные времена воздействие произведений Константина Георгиевича Паустовского на молодежь было громадным. Среди голода, холода, запустения, среди серой лакировочной литературы его настроенческая проза навевала те самые голубые сны, в которые так хотелось убежать от окружающего[2278].

И, когда с Оттепелью все в России переворотилось и только начинало укладываться, проза П. осталась той же — импрессионистической и, по правде говоря, эскапистской, максимально удаленной как от героики социалистического созидания, так и от трагического опыта жертв этой героики.

Что людей с воспаленным социальным нервом уже, конечно, раздражало. «Дело в том, что вся биографическая серия его рассказов — о том, как человек отсиживался от девятого вала революции. Он всегда там, где песок еще влажен, но девятый вал уже ушел», — заносит в дневник неистовый в прошлом рапповец В. Кирпотин[2279]. Понятно, что с В. Кирпотина взятки гладки, но вот ведь и А. Твардовский в 1958 году вернул П. повесть «Время больших ожиданий», предложенную «Новому миру», потому что увидел в ней только «пафос безответственного, в сущности, глубоко эгоистического „существовательства“, обывательской, простите, гордыни, коей плевать на „мировую историю“ с высоты своего созерцательского, „надзвездного“ единения с вечностью», да к тому же еще и попытку «литературно закрепить столь бедную биографию, биографию, на которой нет отпечатка большого времени, больших народных судеб, словом, всего того, что имеет непреходящую ценность»[2280].

Свою позицию в этом споре читатели могут выбрать и сегодня. Помня при этом, что, по-прежнему не впуская злобу дня в свои художественные произведения, П. как гражданин и влиятельный участник общественно-литературной жизни вел себя абсолютно безупречно. Уже в 1955-м он стал одним из учредителей кооперативного альманаха «Литературная Москва», затем членом его редколлегии, и, — говорит А. Яшин, — «я на всю жизнь обязан Константину Георгиевичу, ибо он перевернул меня и поставил на ноги, поместив в „Литературной Москве“ мой маленький рассказ „Рычаги“»[2281], — самый, быть может, социально острый из всех текстов ранней Оттепели.

И это П., защищая дудинцевский роман «Не хлебом единым», превратил свою речь в бескомпромиссно страстное обличение народившегося в стране номенклатурного класса, так что изложение этой речи «пошло в народ», став одним из первых документов самиздата, тоже нарождавшегося в России. Это П. благословил «Тарусские страницы» (1961) и, не колеблясь, ставил свою подпись и под «Письмом 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина», и под заявлением в поддержку солженицынского обращения к IV съезду писателей, заступался за брошенных в тюрьму А. Синявского и Ю. Даниэля, спасал Ю. Любимова от увольнения из Театра на Таганке…

Власть к нему, как это и заведено в России, почти никогда не прислушивалась, но авторитет в среде интеллигенции рос, так что, — сошлемся на слова его любимого ученика Ю. Казакова, — «атмосфера влюбленности и связанного с ней некоторого трепета окружала Паустовского в последние его годы»[2282]. Да и как не трепетать, если даже М. Дитрих, знавшая его прозу только в переводе, во время своего вечера в Доме литераторов весной 1964 года на колени опустилась перед любимым писателем[2283].

Следующий, 1965 год должен был стать в судьбе П. и вовсе триумфальным — его почти одновременно выдвинули и на Ленинскую, и на Нобелевскую премии. Однако же Ленинская премия ушла к С. С. Смирнову с «Брестской крепостью», а Нобелевская даже не к А. Ахматовой, в этом году номинированной тоже, а — вы только подумайте! — к М. Шолохову с «Тихим Доном», что либеральной интеллигенцией в нашей стране было воспринято и как оскорбление, и как результат закулисных интриг советского правительства. Будто бы, — утверждает В. Дружбинский, секретарь П., — «в Италии и Швеции уже были изданы в „нобелевской“ серии однотомники К. Паустовского»[2284] и будто бы, — прибавляет Г. Арбузова, — председатель Нобелевского комитета во время встречи с П. заявил ему: «Я и король голосовали за вас»[2285]. Тем не менее, — пишет В. Казак, — «внутреннее решение о присуждении ему Нобелевской премии не воплотилось в жизнь по политическим причинам»[2286], а по Москве, — вернемся к воспоминаниям Г. Арбузовой, — пошел «слух, что наше правительство заказало у шведов несколько кораблей, и вручение премии Шолохову связывали именно с этим»[2287].

Красивая легенда, но, увы, похоже, что только легенда. Так как П. баллотировался на Нобеля еще дважды, и если в 1968 году он умер раньше, чем начались финальные голосования, то в 1967-м его кандидатура была отклонена на основании экспертного вывода, сделанного критиком Э. Местертоном:

В современной русской литературе Паустовский, бесспорно, занимает выдающееся место. Но он не является большим писателем, насколько я понимаю… Паустовский — писатель с большими заслугами, но также и с большими недостатками. Я не нахожу, что его заслуги могут перевесить недостатки настолько, чтобы можно было мотивировать присуждение ему Нобелевской премии[2288].

Жалко, но так. И жить П. оставалось совсем немного. И не всё, фантазер и выдумщик, он успел — мечтал, например, — как рассказывает Ст. Рассадин, —

завершить свой романно-мемуарный цикл книгой, также словно бы автобиографической, словно бы потому, что в ней была бы описана такая жизнь, которую «старик» <…> хотел прожить, да не прожил. Например, страстно мечтал встретиться с Блоком — не вышло[2289].

Но все-таки жизнь, если говорить в целом, удалась, как мало у кого в XX веке. И книги П. по-прежнему читают. Может быть, и не с тем энтузиазмом, как полвека назад, однако же читают.

Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1981–1986; Стальное колечко. М.: Речь, 2015; Мещерская сторона. М.: Дет. лит., 2016; Золотая роза. М.: АСТ, 2017; Теплый хлеб. М.: Малыш, 2018, 2022; Малое собр. соч. СПб.: Азбука, 2019, 2022; Повесть о жизни: В 2 т. СПб.: Азбука, 2023.

Лит.: Левицкий Л. Константин Паустовский: Очерк творчества. М.: Сов. писатель, 1963, 1977; Воспоминания о Константине Паустовском. М.: Сов. писатель, 1975, 1983.

Перцов Виктор Осипович (1898–1980)

Выпускник факультета общественных наук МГУ (1922), П. дебютировал в критике «напостовской» статьей о Пастернаке, названной по-хулигански выразительно — «Вымышленная фигура» (1924)[2290]. А спустя год ударил уже и по Ахматовой, заявив, что «<…> новые живые люди остаются и останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть»[2291].

Ахматова его, естественно, так и не простила. А Пастернак рассердился, конечно, но, по своему обыкновению, отмахнулся, и ему в дальнейшем случалось с П. даже общаться — едва ли не вплоть до 31 октября 1958 года, когда, выступая на общемосковском собрании писателей, П. взялся за старое, заявив, что Пастернак «не только вымышленная, преувеличенная в художественном отношении фигура, но это и подлая фигура», а потому надо, мол, просить правительство выслать Пастернака из страны, «чтобы он не попал в предстоящую перепись населения»[2292].

Будь эта позиция последовательной, П. можно было бы, наверное, даже уважать — по крайней мере, за эстетический ригоризм. Так ведь нет же — когда отношение властей к Ахматовой вроде бы потеплело, он на сборник «Из шести книг» откликнулся в «Литературной газете» (10 июля 1940 года) прочувствованной рецензией «Читая Ахматову», где инвективы вдруг претворились в комплименты: она у него теперь уже «мастер», и «пишет по-прежнему хорошо. И даже лучше, чем раньше»[2293].

То же и с Пастернаком. Вознамерившись перейти из Пролеткульта в ЛЕФ, где Пастернак считался фигурой отнюдь не вымышленной, П. тут же пишет вполне почтительную по отношению к поэту статью «Новый Пастернак», причем печатает ее все в том же рапповском журнале «На литературном посту» (1927. № 2). И эти, как и многие другие, кульбиты перцовского вкуса заставляют предположить, что эпиграмма З. Паперного, при всей ее грубоватости, не так уж безосновательна:

Виктор Осипыч Перцов

Не страдает верхоглядством,

Он, скажу без лишних слов,

Болен лишь… приспособлядством[2294].

Ну в самом-то деле. В ультрареволюционной молодости, — вспоминает П., —

во мне поселился дух отрицания прошлого <…> Для полной ясности скажу, что, отказавшись от отрицания культуры прошлого, я пришел бы в разлад с ощущением революции, с пафосом революции, который был для меня тогда пафосом разрушения старого[2295].

И действительно, в 1920-е он работает по каким-то новаторским методикам в ЦИТе (Центральный институт труда) у А. Гастева, доказывает, что искусству при социализме суждено отмереть, а едва дух времени меняется, с тем же пылом говорит про необходимость учебы у классиков и про то, что культура как нельзя лучше служит общепролетарскому делу.

Ведет себя, словом, во всем исключительно правильно: готовит под своей редакцией книгу о Московском инструментальном заводе для горьковской «Истории заводов и фабрик» (1932), участвует как один из авторов в сборнике «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (1934). И даже слог у него, обычно вертлявый и, во всяком случае, нескучный, обретает величавую державную занудность, так что статьи и книги о Маяковском, какими П., собственно, и кормился весь остаток жизни, написаны, — по едкому замечанию А. Мацкина, — будто «просвещенным секретарем райкома»[2296].

Рассказывают, что Маяковский его при жизни не жаловал, вроде бы даже называл «навазелиненным помощником присяжного поверенного». Но времена после знаменитой резолюции про «лучшего, талантливейшего» склонились к канонизации, и П. в этом преуспел больше прочих, не колеблясь обнаружив «истоки великого новаторства Маяковского <…> не в „футуризме“, а в революции…»[2297]. Во всяком случае, при выдвижении на Сталинскую премию 1941 года его труды даже столкнулись с поэмой Н. Асеева «Маяковский начинается».

Победил Н. Асеев, но в 1951 году выдвижение было повторено, и опять незадача — возможно, не без воздействия Л. Брик, которая была так возмущена перцовскими рассуждениями о цельнометаллическом трибуне революции, что сочинила специальный памфлет «АнтиПерцов» для рассылки в ЦК, Институт мировой литературы, Союз писателей и прочие инстанции[2298].

Значит, не мытьем, так катаньем, и Государственную премию СССР за третье издание трехтомника «Маяковский. Жизнь и творчество» П., несмотря на отчаянное сопротивление на этот раз уже не Л. Брик, а ее врагов — руководителей Музея Маяковского[2299], в 1973 году все-таки получил. Можно было доживать свой век на покое и в полном почете — доктор филологических наук (1950), ведущий научный сотрудник ИМЛИ АН СССР, кавалер орденов Трудового Красного Знамени (1958) и «Знак Почета» (1968). А к несомненному в глазах начальства званию главного маяковеда страны прибавилось, благодаря монографии «Мы живем впервые: О творчестве Юрия Олеши» (1976), еще и реноме тонкого ценителя литературы; благо, — говорит В. Огнев, — «никогда не идя против течения, он тем не менее воздерживался в последние годы жизни от неблаговидных поступков, старался поддержать лучших писателей»[2300].

А дальше… Дальше, как водится, забвение.

Соч.: Маяковский: Жизнь и творчество: В 3 т. М.: Наука, 1971–1972; Современники: Избр. литературно-критические статьи: В 2 т. М.: Худож. лит., 1980

Петровых Мария Сергеевна (1908–1979)

Все знают, что О. Мандельштам посвятил П. стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» (1934), а сама П. написала об А. Фадееве — алкоголике, бабнике, наркоме советской литературы — проникновенное «Назначь мне свиданье на этом свете…» (1953), которое А. Ахматова назвала одним из шедевров лирической поэзии XX века.

Известно и то, что влюбленность Мандельштама была, кажется, безответной, а связь с Фадеевым долгой, хотя оскорбительно прерывистой, но Dichtung запоминается прочнее, чем Wahrheit. Да и вся биография Маруси, как обращались к ней друзья, выстраивается вокруг стихов и стихами.

Они пришли очень рано.

В шесть лет я «сочинила» первое стихотворение (четверостишие), и это привело меня в неописуемый восторг, я восприняла это как чудо, и с тех пор все началось, — и, мне кажется, мое отношение к возникновению стихов с тех пор не изменилось, —

вспоминала П. Вполне понятно, что уже в четырнадцать лет она стала посещать собрания Союза поэтов в Ярославле, а в семнадцать поступила на Высшие государственные литературные курсы в Москве, навсегда войдя как своя в круг учившихся там же А. Тарковского, Ю. Нейман, Д. Андреева, Ю. Домбровского. Курсы, правда, закрылись раньше срока, и диплом литфака МГУ был получен уже экстерном (1930), но стихи писались по-прежнему и что за беда, что не печатались, если П. со временем приняли в свою среду А. Ахматова[2301], О. Мандельштам, С. Липкин, А. Штейнберг, тоже в те годы не избалованные печатными успехами.

Решающую роль в профессиональном становлении сыграл Г. Шенгели, который, ведая литературами народов СССР в Госиздате, в 1934 году призвал в переводчики, — как сказано в поздних стихах С. Липкина, — «квадригу» безвестных, «иных» поэтов: Тарковского, Штейнберга, самого Липкина и в их ряду П. — «дочь пошехонского священства».

Пошла работа с еврейскими, армянскими, кабардинскими, казахскими, иными всякими подстрочниками, нарабатывался авторитет мастера, поэтому и в Чистополе, куда вместе с другими литераторами была эвакуирована П., она тоже оказалась своей: сблизилась с Б. Пастернаком, по его инициативе впервые в жизни выступила с чтением стихов перед собратьями-литераторами, была наконец принята в Союз советских писателей, даже отправила в издательство сборник, и отказ его опубликовать ввиду, — как углядела рецензент Е. Книпович, — «несозвучности эпохе» был, по-видимому, настолько болезненным, что таких попыток она больше ни разу не предпринимала.

Жила жизнью своего круга поэтов, максимально дистанцированной от любой публичности и любого официоза. И, кротчайшая из кротких, — как все рассказывают, — жила своей личной, женской жизнью. Уже в 19 лет вышла замуж за своего поклонника, поэта и растениевода П. Грандицкого, а в 1934-м рассталась с ним по доброму согласию. К несчастью, недолгим, хотя подарившим ей дочь, стал и брак с поэтом и музыкантом В. Головачевым — расписались они в 1936-м, а в 1937-м его бросили в северные лагеря, где он от голода умер в феврале 1942-го.

Вдовья участь, однако было что-то в Марусе, что притягивало к ней мужские сердца. Вопрос о чистопольских взаимоотношениях П. с Б. Пастернаком не прояснен, но говорят и о юношеской влюбленности Л. Гумилева, и о том, как ухаживали за нею Э. Казакевич, П. Антокольский, вроде бы даже А. Твардовский. Напрасно, впрочем, так как с первой же встречи в 1942 году любовью всей жизни П. стал А. Фадеев — любовью тайной, грешной, но подарившей русской поэзии несколько замечательных стихотворений. При его жизни эти стихи не были опубликованы, но отметим, что при прощании с Фадеевым в Колонном зале П., — по воспоминаниям современников, — сидела у изголовья гроба, и к ней подошел Пастернак, и они долго сидели вместе[2302].

Оттепель — то с надеждами на весну, то с новыми заморозками — длилась, но в жизни П. не менялось ничего: переводы, сужающийся круг собеседников, занятия с молодыми в поэтическом семинаре Союза писателей. И стихи, о существовании которых знали только самые близкие. Что, по правде говоря, даже странно, поскольку в этих стихах не было ничего предосудительного, и пусть с клеймом «камерных», «книжных» они, наверное, могли бы печататься, собираться в редкие, но все-таки книги. Как у А. Тарковского, С. Липкина, Д. Самойлова. А тут, — сказала бы М. Цветаева, — «гетто избранничеств», «гетто затворничеств», и единственным прорывом стал сборник стихов и переводов «Дальнее дерево», и то выпущенный в Ереване по настоянию ее армянских друзей (1968).

Что причиной? Ощущение, что судьбы уже не переменить? Неуверенность в своих силах, в сопоставимости своей лирики со стихами великой четверки старших современников: «Ахматовой и Пастернака, / Цветаевой и Мандельштама / Неразлучимы имена. / Четыре путеводных знака — / Их горний свет горит упрямо, / Их связь таинственно ясна. // Неугасимое созвездье! / Навеки врозь, навеки вместе. / Звезда в ответе за звезду. / Для нас четырехзначность эта — / Как бы четыре края света, / Четыре времени в году».

Или?.. «А я совсем перестала писать, Давид, — призналась П. в одном из писем Д. Самойлову. — Для человечества от этого потери никакой, но душе моей очень больно. Беда, когда есть какие-то данные, но нет призвания»[2303].

Незачем гадать. Лучше перечитывать то, что извлечено из-под спуда.

Соч.: Предназначенье. М.: Сов. писатель, 1983; Черта горизонта: Стихи и переводы. Воспоминания о М. Петровых. Ереван: Советакан грох, 1986; Избранное. М.: Худож. лит., 1991; «…Я разговариваю только с вами» (Переписка А. Далчева и М. Петровых) // Вопросы литературы. 1996. № 4; Домолчаться до стихов. М.: Эксмо-Пресс, 1999; Прикосновение ветра. М.: Русская книга, 2000; Серебряный гром. М.: ОГИ, 2008; Великие поэты мира: Мария Петровых. М.: Эксмо, 2013; М. С. Петровых — А. Т. и М. И. Твардовские. «Я очень не хочу, чтоб наш разговор прервался» // Знамя. 2013. № 5.

Лит.: Мкртчян Л. Так назначено судьбой: Заметки и воспоминания о Марии Петровых. Письма Марии Петровых. Ереван: Изд-во РАУ, 2000; Скибинская О. Мария Петровых: ярославские проекции. Ярославль: ООО «Академия 76», 2020.

Пинский Леонид Ефимович (1906–1981)

Сын меламеда, то есть местечкового учителя еврейского языка и еврейской веры, П. и сам всю жизнь имел дело со словом: сначала учительствовал в школах на Украине, а по окончании Киевского университета (1930) преподавал в Молдавском (Тираспольском) пединституте (1930–1933), защитил в Москве кандидатскую диссертацию на тему «Смех Рабле» (1936), еще два года читал лекции в Курске, пока в 1938-м не был принят доцентом на кафедру истории зарубежных литератур ИФЛИ.

И там скверный вообще-то оратор, но, — как вспоминает учившийся у него Д. Самойлов, — «истинный проповедник», который «в старину <…> стал бы знаменитым раввином где-нибудь на хасидской Украине, святым и предметом поклонения»[2304], мгновенно стал кумиром студенческой молодежи. По-другому и быть не могло, так как, — говорит еще один ифлиец Г. Померанц, — П. «мыслил на кафедре. Это сразу бросалось в глаза. Он искал и находил слово, иногда с трудом, с огромным напряжением, и напряжение немедленно передавалось»[2305]. «Этого, — по мнению Г. Померанца, — не могла заменить никакая книга. На твоих глазах рождается мысль, факты обнажают свою логику, свой внутренний смысл. Перед тобой не мешок с книгами, а личность, захватывающая своей жаждой точного, окончательного слова»[2306].

Леонид Ефимович, — подтверждает Л. Лунгина, — обладал удивительным даром — он заражал наслаждением, которое испытывал сам, вникая в каждую деталь текста, постепенно подводил нас к самой сути мысли того или иного автора и потом еще умел его поставить в соответствие с эпохой, и получался такой глубокий и широкий взгляд на время, на его художественную суть, что мы как бешеные кинулись всё читать, готовились…[2307]

Но тут война. Как и многие, в октябре 1941-го П. записался добровольцем в народное ополчение, но, защищая Москву, повоевал недолго. Был в феврале 1942-го, согласно правительственному распоряжению о возвращении научных работников, служивших рядовыми, отозван в МГУ, читал по совместительству лекции в Ярославле и Загорске, в Военном институте иностранных языков. И вновь блистал как с кафедры, так и в приватных разговорах, вновь, оценим это в лексике того времени, распускал язык, за что ему ставили в вину «низкопоклонство перед Западом», чинили всяческие препоны, но из университета все-таки не увольняли.

Вплоть до 2 июня 1951-го, когда П. был арестован и, в течение 52 суток пройдя следствие, по классической статье 58.10, ч. 1 приговорен к 10 годам ИТЛ с последующей пожизненной ссылкой «в отдаленные районы Сибири».

Доносчик известен — это Яков Эльсберг, который, — по словам Л. Лунгиной, —

вдруг прикипел к Пинскому. Он, как и Леонид Ефимович, читал в университете лекции, преподавал теорию литературы. После лекций не уходил, ждал часами Леню, чтобы проводить домой, чтобы с ним походить-поговорить. А разговаривать с Эльсбергом было интересно, потому что это был человек широко мыслящий. И я все говорила: Леня, эти прогулки к добру не приведут. Он отвечал: глупости, я с ним уже почти год разговариваю, я уже ему наговорил такого, что меня десять раз бы посадили. Все это чепуха. Все это страхи.

Но, как выяснилось, Леня ошибался. Когда он вернулся в самом начале 55-го года, то рассказал нам, что это был именно Эльсберг. Что Эльсберг, оказывается, после каждой беседы с ним не ленился садиться за письменный стол и подробно излагать, о чем шла речь. И получился довольно объемистый материал[2308].

Вернулся П. в Москву только, — поправим Л. Лунгину, — в феврале 1956 года, в сентябре получил справку о реабилитации. Однако, — рассказывает в предисловии к посмертному изданию трудов П. «Ренессанс. Барокко. Просвещение» (М.: РГГУ, 2002) его вдова Е. Лысенко, —

в университет его не думали приглашать[2309], да и сам он, после всего пережитого, туда не стремился. <…> Надо было пересилить себя, отказаться от любимой деятельности лектора, учителя, ставшей второй (а может, и первой) натурой, и переключиться на другой вид работы. Естественно, литературной.

Так гений живого слова, который, — по оценке Д. Самойлова, — «писал значительно хуже»[2310], чем говорил, вынужден был сменить кафедру на письменный стол, уже текстами зарабатывая себе на пропитание и в текстах добиваясь столь дорогой ему высокой интеллектуальной точности. П. занялся научной редактурой западноевропейской классики, сотрудничал с редакцией «Краткой литературной энциклопедии», с журналами «Вопросы литературы» и «Вопросы философии», написал множество сопроводительных статей к отборным книгам, и в том числе развернутое послесловие к «Разговору о Данте» О. Мандельштама (1967). Свои книги не часто, но тоже выпускал: «Реализм эпохи Возрождения» (1961), «Шекспир. Основные начала драматургии» (1971).

Что же до учительства, то оно трансформировалось в общение, в жаркие диспуты как о корневых проблемах мировой культуры, так и о политической злобе дня. Среди его — очных и по переписке — собеседников М. Бахтин и Г. Козинцев, Е. Гинзбург и Б. Чичибабин, иные многие — вплоть до В. Некрасова и А. Галича, Р. и Л. Копелевых, Вен. Ерофеева, И. Губермана, художников и поэтов — «лианозовцев». По свидетельству Е. Лысенко, это П. посоветовал Н. Мандельштам размножить экземпляры своих «Воспоминаний» и пустить их в свет[2311], В. Шаламову помог сгруппировать отдельные колымские рассказы в циклы, что придало им характер истинной эпопеи[2312], первым и в неуступчивом споре с Д. Самойловым оценил талант Вс. Некрасова, неприкаянно «бродившего тогда по московским салонам со своим рациональным алогизмом»…[2313]

Ну и лекции, конечно, как без лекций — «О прогрессе», «Личность и вера», «Поэтическое и художественное», «Выразительность». Они читались П. по преимуществу у его друзей, а «когда, — вспоминает Е. Лысенко, — после 24 лет проживания в одной комнате студенческого общежития, наша семья переехала в кооперативную квартиру», то и у себя дома.

За этим домом, где собирались опасные люди, оседал сам- и тамиздат, редактировались и подписывались диссидентские заявления, разумеется, неусыпно следили, а 6 мая 1972 года провели и обыск, после чего доступ П. к печатному станку был почти окончательно перекрыт. Но он продолжал писать — и корреспонденции к знакомым и незнакомым собеседникам, в том числе Г. Струве в Штаты, и обширные, все разраставшиеся книги, и относительно короткие фрагменты, тоже складывавшиеся в единое целое. «Парафразы и памятования», опубликованные под псевдонимом Н. Лепин, составили в 1980 году отдельный номер парижского «Синтаксиса» (№ 7), а другие фрагменты, и тоже пока далеко не полностью, пойдут к читателям уже после смерти автора.

Тиражами, конечно, крохотными (у сборника «Почему Бог спит» он всего 200 экземпляров), но запечатлевшими ход мысли и образ мысли человека, который всю свою жизнь занят был только одним — поисками истины.

Соч.: Магистральный сюжет: Ф. Вийон, В. Шекспир, Б. Грасиан, В. Скотт. М.: Сов. писатель, 1989; Ренессанс. Барокко. Просвещение: Статьи. Лекции. М.: РГГУ, 2002; Минимы. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2007; Почему Бог спит: Самиздатский трактат Л. Е. Пинского и его переписка с Г. М. Козинцевым. СПб.: Нестор-История, 2019.

Пирожкова Антонина Николаевна (1909–2010)

В кругу великих спутниц великих писателей П. — безусловное исключение. Уже потому хотя бы, что к моменту знакомства с И. Бабелем в 1932 году она, несмотря на молодость, была вполне состоявшимся, уверенным в себе инженером-проектировщиком. Да и потом сделала отличную профессиональную карьеру: главный конструктор Метропроекта, автор инженерных решений станций «Площадь Революции», «Павелецкая», обеих «Киевских» — радиальной и кольцевой, участница проектирования «Маяковской» и «Арбатской».

На роль музы, домашнего цензора и уж тем более актора литературной жизни она и в самой малой степени не претендовала, так что будущее у пары, в 1934 году связавшей себя узами гражданского брака, виделось безоблачным. Но 15 мая 1939 года Бабеля арестовали.

Согласно установленному еще в 1937-м порядку, «по которому все жены изобличенных изменников родины право-троцкистских шпионов подлежат заключению в лагеря не менее, как на 5–8 лет»[2314], должны были бы взять и П., но ее не тронули. То ли потому, что ее союз с Бабелем не был официально зарегистрирован, то ли нашлись влиятельные заступники, но П. даже должностей не лишилась, продолжая проектировать метровокзалы, а во время войны строила тоннели на Кавказе.

Параллельно же — как не все, конечно, но многие жены репрессированных — писала слезницы вождям, из года в год, вплоть до 1948-го, подавала запросы в НКВД, чтобы получить стандартный ответ: «Жив, здоров, содержится в лагерях». Время от времени с нею даже связывались какие-то сомнительные очевидцы, уверявшие, что, мол, действительно жив и, более того, будто бы просил передать любимой жене приветы.

Развидняться стало только после смерти Сталина и устранения Берии. Случайно узнав, что создана правительственная комиссия по реабилитации, 5 января 1954 года П. направила Генеральному прокурору заявление с просьбой «пересмотреть дело И. Э. Бабеля для возможности облегчения его дальнейшей участи»[2315] и через десять дней узнала, что дело действительно пересматривается. По прокурорскому запросу в поддержку Бабеля высказались Е. Пешкова, И. Эренбург, В. Катаев, и по Москве, — 30 июля пишет жене Б. Пастернак, — пошли слухи, что Бабель «жив и выйдет на свободу»[2316].

18 декабря его действительно реабилитировали, однако, когда П.

спросила о судьбе Бабеля, человек, который выдал мне справку, взял ручку, на полях лежавшей на столе газеты написал: «Умер 17 марта 1941 года от паралича сердца» — и дал мне это прочесть. А потом оторвал от газеты эту запись и порвал ее, сказав, что в загсе своего района я получу свидетельство о смерти[2317].

О том, что ее обманули в очередной раз и что Бабель на самом деле был расстрелян в Бутырке еще 27 января 1940 года, П. узнает только в 1984-м, и опять-таки почти случайно, но биться за возвращение имени своего мужа в литературу начнет сразу же после его реабилитации.

Удалось далеко не все, конечно. Конфискованные рукописи (а это 15 папок, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями) так и не вернули. Но уже в 1955 году одной из первых была создана Комиссия по литературному наследию Бабеля — во главе, правда, с К. Фединым, который от своих обязанностей по обыкновению отлынивал, но при участии очень деятельного И. Эренбурга. И в 1957 году вышло первое «Избранное» с эренбурговским предисловием. И, всякий раз с трудом, превозмогая чиновное сопротивление, архивные публикации Бабеля все-таки стали появляться в периодике. И писать о нем начали — К. Паустовский во «Времени больших ожиданий» (Октябрь. 1959. № 3–5), И. Эренбург в книге «Люди, годы, жизнь», Ф. Левин в первой монографии (1972).

Сама П. все время оставалась как бы за кадром: от публичных выступлений отказывалась и 11 ноября 1964 года даже не села в президиум вечера, посвященного 70-летию Бабеля. Тем не менее этот вечер в Доме литераторов — «зал был битком набит, фойе заполнено тоже. Все двери из зала в фойе были открыты настежь, чтобы те, кто не попал в зал, смогли хоть что-то услышать»[2318], — запомнился как триумф и писателя, и его вдовы.

А она в 1965 году вышла на пенсию, стала одним из соавторов неоднократно переиздававшегося учебника «Тоннели и метрополитены» (1975), составила (вместе с Н. Юргеневой) сборник «И. Бабель. Воспоминания современников» (1972, 1989), встречалась и с отечественными исследователями биографии Бабеля, и с иностранными, так что, — свидетельствует П. Блейк, — еще в 1960-е КГБ снабдил ее квартиру «жучками» — ее общение с иностранцами записывалось на пленку.

Жизнь оказалась долгой, и в возрасте 87 лет П. в 1996 году перебралась к внуку в Сарасоту, штат Флорида. Давала там интервью кино- и теледокументалистам, а главное — выпустила воспоминания «Семь лет с Исааком Бабелем» (1996 — на английским языке, 2001 — на русском) и написала гораздо более развернутую книгу «О Бабеле — и не только о нем», вышедшую уже посмертно.

Такая судьба — семь лет любви и семьдесят лет памяти о ней.

Соч.: О Бабеле — и не только о нем: Я пытаюсь восстановить черты. М.: АСТ, 2013.

Погодин (Стукалов) Николай Федорович (1900–1962)

П., неоспоримо, как многим казалось, главный драматург эпохи социалистического реализма, всего лишь год проучился в станичной начальной школе, но, — как он вспоминает, — «инстинктивно тянулся к писательству»[2319] и в 1920 году принес свою первую заметку в ростовскую газету «Деревенская беднота». Так оно и дальше пошло — работал репортером в ростовской же «Трудовой жизни»[2320], разъездным корреспондентом в столичной «Правде» (1924–1932). А там и маленькие пока сборники очерков появились — «Казаки», «Кумачовое утро», «Красные ростки» (все 1926).

Из журналистских впечатлений о строительстве Сталинградского тракторного завода выросла, собственно, и написанная буквально за неделю первая пьеса «Темп» — во МХАТ ее не взяли, зато в Вахтанговском поставили, и с большим успехом (1930). Поездка на Златоустовский металлургический завод обернулась «Поэмой о топоре» (1931), на Горьковский автозавод — пьесой «Мой друг» (1932), на Беломорканал — бодрой комедией «Аристократы» про «перековку» вчерашних уголовников (1934).

Самые удачные пьесы и сценарии П. и дальше так рождались — по социальному заказу, который надо было либо угадать, либо поспеть вовремя. Так, узнав в 1936 году, что А. Толстому, А. Корнейчуку, А. Афиногенову и В. Киршону правительством поручено создать драматургические произведения о Ленине и революции, А. сам напросился в эту группу и, сочинив «Человека с ружьем» (1937), который триумфально прошел и по сценам, и на следующий год по экранам страны, вырвался в лидеры отечественной Ленинианы.

Как, впрочем, и Сталинианы. Симпатизирующие П. мемуаристы рассказывают, впрочем, будто светлый образ Иосифа Виссарионовича, с которым Ильич «советуется» на каждом шагу, и в эту пьесу, и в «Кремлевские куранты» (1940) П. вставил чуть ли не под давлением «товарищей из ЦК»: «Там, — сообщает его невестка О. Северцева, — не было Сталина, там был только Ленин. И был большой скандал, его в ЦК или еще куда-то вызывали и велели вставить Сталина. И тогда пошли какие-то там диалоги <…>. В общем, тоже сильно возмущался по этому поводу всегда…»[2321]. Но так ли это важно, если спектакли по пьесам П. двинулись от Москвы до самых до окраин, на автора нахлынуло богатство, по тем временам фантастическое, а его статус упрочился и орденом Ленина (1939), и Сталинской премией 1-й степени (1941).

В автоматчики партии, как их позднее станут называть, П. однако же не подался, так что нет в его репертуаре проклятий ни врагам народа, ни безродным космополитам, ни заокеанским агрессорам. Будто и не замечая велений посуровевшего социального заказа, писал себе пьесы «Московские ночи» (1942), «Лодочница» (1943), «Икс и игрек» (1943), «Сентиментальное знакомство» (1944), «На Можайской дороге» (1944–1946), которые хоть и ничего к его славе не прибавили, зато будущий некролог не испортили. А вот советскому мифотворчеству П. послужил, да еще как — пырьевские «Кубанские казаки» (1949) мало того что принесли сценаристу Сталинскую премию 2-й степени, так еще, при всей их олеографичности и, — как выражаются критики, — балаганности, вызвали у населения такой ажиотаж, что они и теперь эхом время от времени прокатываются по российским телеэкранам.

А сам П. — драматург хоть и заслуженный, но, это важно, беспартийный — на десять лет стал главным редактором журнала «Театр» (1951–1960). И опять же, — говорит С. Алешин, — старался без крайней нужды ни лично «себя не замарать», ни в своем журнале «не печатать подлых статей, что было непросто, если учесть особенность того времени»[2322]. Впадал, — как многие рассказывают, — ввиду, надо полагать, когнитивного диссонанса в гомерические запои, однако же протежировал В. Розову и А. Володину, поддерживал начинавших тогда А. Эфроса и О. Ефремова, собрал из В. Саппака, М. Строевой, И. Соловьевой, В. Шитовой, А. Свободина и других критиков настолько великолепный редакторский и авторский коллектив, что, — сошлемся еще раз на мнение С. Алешина, — «период, когда Погодин возглавлял журнал „Театр“, можно считать, пожалуй, лучшим в судьбе этого издания»[2323].

И как драматург в ответ на изменения общественного климата П. в дни Оттепели старался тоже меняться, но как-то не слишком удачно. Тряхнув стариной, из командировки в кустанайские степи вывез молодежную пьесу «Мы втроем поехали на целину» (1955), но газета «Правда» и по ней, и по спектаклю, поставленному М. Кнебель и А. Эфросом, ударила такой сокрушительной статьей «Серьезная неудача драматурга», что снятый для переделок спектакль в репертуар ЦДТ уже не вернулся. Попытался в «Сонете Петрарки» (1957) напомнить, что к «святой» классовой ненависти хорошо бы добавить еще сочувствие, любовь к согражданам, но этот призыв прозвучал так робко, так неуверенно, что замечен не был. А про антимещанский роман «Янтарное ожерелье» (Юность. 1960. № 1–3), хоть и выпущенный в «Роман-газете» миллионным тиражом, из уважения к маститому автору постарались забыть сразу же: это, — свидетельствует О. Северцева, — «чудовищный роман <…>. Его даже открывать не надо, это бог знает что! Бог знает что!»[2324]

Что говорить, если и «Третья патетическая» (1958), завершающая погодинскую Лениниану, прорывалась к мхатовской сцене при отчаянном сопротивлении коммунистов Центрального музея В. И. Ленина, возмущенных «безответственным отношением драматурга Н. Погодина к такой важной для советского человека теме, как образ великого Ленина»[2325].

Соответствующие поправки в текст, однако, же были внесены, чересчур правоверные охранители приструнены Центральным Комитетом, и вся трилогия, отмеченная Ленинской премией (1959), продолжала держаться на сценических подмостках еще три десятилетия.

Держалась бы, возможно, и сейчас. Но жизнь неумолима, так что спектакли по пьесам П. давно сняты с репертуара, его книги около полувека не переиздаются, и только отмеченные этим некогда славным именем Северо-Казахстанский театр в Петропавловске да улицы в Ростове-на-Дону, в Донецке, в писательском Переделкине напоминают о П. — возможно, и впрямь «едва ли не самом талантливом драматурге своего времени»[2326].

Sic transit gloria mundi.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Искусство, 1972–1973.

Лит.: Холодов Е. Пьесы и годы: Драматургия Н. Погодина. М.: Сов. писатель, 1967; Слово о Погодине: Воспоминания. М.: Сов. писатель, 1968.

Полевой (Кампов) Борис Николаевич (1908–1981)

Биография П. началась с того, что он, в ту пору внештатный корреспондент газеты «Тверская правда», был внедрен в воровскую банду и после ее разгрома выпустил об обитателях «дна» свою первую книгу «Мемуары вшивого человека» (Тверь, 1927). Опасаясь мести уголовников, он после дебюта даже приобрел новое литературное имя, переведя фамилию Кампов с латинского языка (campus — «поле») на русский.

И пошла успешная — сначала только журналистская, а потом уже и писательская — карьера, закрепленная в 1939 году публикацией повести «Горячий цех» в журнале «Октябрь». Приняв участие еще в советско-финской кампании, в годы Великой Отечественной П. служил уже спецкором «Правды», причем, — как рассказывает его сын Алексей, — «отец много времени провел за линией фронта и выполнял там различные деликатные задания»[2327]. Какого рода это были задания, нам неизвестно, но в любом случае его журналистская хватка, завидная работоспособность и безотказная дисциплинированность были оценены по достоинству: после Победы полковника П. направили освещать Нюрнбергский процесс, во время которого он, помимо репортажей, буквально за 19 дней написал еще и «Повесть о настоящем человеке», свою, как оказалось, главную книгу.

И она, первоначально появившись на страницах «Октября» в 1946 году, сразу же была принята и властью и, что не менее важно, читателями как образцовое произведение социалистического реализма. За Сталинской премией 2-й степени, которой, кстати сказать, в том же 1947 году были отмечены также «Люди с чистой совестью» П. Вершигоры и «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, последовали и опера С. Прокофьева на этот сюжет (1948), и кинофильм, поставленный А. Столпером (1948), и бессчетные издания как на русском, так и на других языках тиражом, уже к 1954 году превысившим 2 миллиона 300 тысяч экземпляров.

Библиографы, к слову, вообще считают П. одним из наиболее издаваемых советских писателей, отмечая, что только в период с 1927 по 1975 год вышло 353 его книги общим тиражом 23 224 000 экземпляров на 52 языках. И хотя ни одна из них — ни сборник рассказов «Мы — советские люди», отмеченный, впрочем, еще одной Сталинской премией в 1949 году, ни романы «Золото» (1950), «Глубокий тыл» (1959), «На диком бреге» (1962), ни повесть «Доктор Вера» (1967), ни другие сочинения П. — такого ажиотажного успеха уже не имели, но борозды тем не менее не портили.

Классик, неоспоримый классик, а с 1953 года, когда стал обновляться состав советской литературной элиты, еще и один из бессменных руководителей Союза писателей СССР. Отличался он, судя по воспоминаниям, той же, что в молодости, исключительной работоспособностью и той же стопроцентной идеологической дисциплинированностью. Первым, еще в марте 1954-го, сообщил по начальству, «что у ряда писателей, критиков, в том числе и у коммунистов, появилось странное и совершенно превратное мнение о своеобразной перенастройке в нашей политике и о якобы совершающемся в нашей литературе этаком „нэпе“»[2328], — но от личного участия в «проработке» проштрафившихся писателей постарался все же уклониться. Выхлопотал как куратор Иностранной комиссии СП СССР (январь 1955-го) писателям право относительно свободно общаться с иностранцами[2329], дважды (в апреле 1955-го и в сентябре 1956-го) вносил в ЦК предложения о создании советского ПЕН-центра — но когда эти предложения были признаны неприемлемыми, от них отступился. Стремясь избавить власть от неминуемого позора, вместе с А. Сурковым подал ей 10 октября 1958 года спасительную идею о срочном издании романа «Доктор Живаго» ограниченным тиражом[2330] — но когда она, власть, от этой идеи отмахнулась, 31 октября выступил-таки на общемосковском собрании писателей, где назвал Пастернака «литературным Власовым» и потребовал, как почти все, изгнать нобелевского лауреата из страны.

Публичным фрондером П., разумеется, не был, однако рисковал спорить с М. Шолоховым, критически отзывался о неприкосновенных А. Герасимове, А. Лактионове, Е. Вучетиче и вообще, — как напоминает Ст. Рассадин, — «по убеждениям неукоснительный сталинист, он при этом презирал „скобарей“, антисемитски-черносотенную компанию софроновых-грибачевых»[2331].

Словом, — говорит Е. Сидоров, — как-то умел сочетать в себе безоглядную веру в идеалы партии с чувством либерального почтения к искусству, всякому — и левому в том числе: гордился знакомством с Пикассо, привечал у себя в «Юности» молодых художников. В общем, неустанно борясь за мир и пользуясь полным доверием М. А. Суслова, позволял себе слегка диссидентствовать на культурной отечественной почве, время от времени стараясь вставить «арбуз в жопу гужеедам» в лице Кочетова и Софронова. Славная это была у него черта[2332].

И двадцать лет руководства журналом «Юность» (1961–1981), проведенных в сражении с неугомонным ЦК комсомола и рептильным крылом писательского начальства, эту черту вполне подтверждают.

Конечно, — еще раз процитируем Е. Сидорова, — П. «душой старого правдиста не принимал авангардистские штудии молодых литераторов. В лучшем случае он с ними мирился». Но ведь мирился же: защищая, в меру своего авторитета, этих самых «молодых», а то и прибегая к проверенным аппаратным хитростям. Так, ушел, например, в начале 1968 года в отпуск, чтобы и не брать на себя ответственность за рискованную «Затоваренную бочкотару» В. Аксенова, и не запрещать ее публикацию в мартовском номере.

Как-то в телеинтервью, — рассказывает Алексей Полевой, — отец сравнил себя с бабушкой, что, сидя в углу, вяжет носок, все видит, но молодежи не мешает, а родители думают, что бабушка за всем присмотрит. Так потом «юниоры» или «младозасранцы», как он их называл, подарили ему карикатуру: Полевой в образе старушки сидит над вязанием, а вокруг резвятся авторы — кто ему в тапки писает, кто бумажки рвет или как-то еще хулиганит[2333].

И это тоже, знаете ли, роль, добровольно и обдуманно выбранная, что, с одной стороны, позволяло «Юности» сохранять в глазах читателей статус относительно оппозиционного издания, и что, с другой стороны, удерживало власть от карательных мер по отношению как к журналу, так и к его главному редактору.

Он, Герой Социалистического Труда, кавалер одиннадцати отечественных и нескольких иностранных орденов, председатель правления Советского фонда мира, и из жизни ушел с почетом. А в памяти литературы остался как «хороший, по-своему отважный человек и средней руки писатель…»[2334].

Но все-таки писатель.

Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1982–1986; Доктор Вера. М.: Вече, 2014; Золото. М.: Комсомольская правда, 2015; Повесть о настоящем человеке. М.: Речь, 2018, М.: АСТ, 2019, 2020.

Поликарпов Дмитрий Алексеевич (1905–1965)

Писателем П. не был. Но — так уж сложилось — лучшую часть своей жизни писателями руководил. Хотя оказался в этой роли вполне случайно — пройдя шаг за шагом партийную карьеру от политинструктора уездного военкомата в Устюжне (1923) до заместителя начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (1939–1944) и председателя Всесоюзного радиокомитета (1941–1945), он 19 января 1944 года при замене А. Фадеева в роли руководителя ССП на беспартийного Н. Тихонова был назначен при нем комиссаром. И главную свою задачу — тащить и не пущать — принял к исполнению как само собою разумеющуюся.

Поэтому если А. Довженко он вспоминается как «человек честный, умный и морально чистый»[2335], который, — прибавим еще и оценку М. Шолохова, — «много сделал для здорового развития литературы — прежде всего уже одним тем, что стоял вне всяких групп»[2336], то другим современникам он сразу же увиделся как «…крайне грубый и высокомерный человек, которому порученная ему работа совершенно противопоказана. Дубина с дубинкой»[2337], «он был хам и самодур. Он не управлял — он властвовал, он не говорил — он орал» (М. Белкина)[2338].

Можно, конечно, сказать, что таким и был сталинский стиль командования. Однако П. самодурствовал явно не по чину — особенно усердствуя в обличении повестей «Спутники» В. Пановой, «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, вообще книг, будто бы принижающих подвиг народа-победителя в Великой Отечественной войне. Да и другим писателям от П. тоже досталось, так что пошли протестующие выступления на закрытых партсобраниях[2339], пошли жалобы в ЦК. И Сталин, — процитируем запись в дневнике А. Кондратовича, —

будто бы вызвал Поликарпова с докладом о том, что делается в литературе. Поскольку это происходило после грубопроработочного постановления ЦК о «Звезде» и «Ленинграде»,[2340] то Поликарпов соответственно и настроился. И, докладывая Сталину, перечислял ошибки и пороки писателей: этот был троцкистом, тот еще тогда срывался в безыдейщину, и все в таком духе. Сталин слушал молча и вдруг прервал его и сказал: «Ну вот что, других писателей у меня для тебя нету. Иди!» И Поликарпов вышел из сталинского кабинета уже не комиссаром по литературе[2341].

Наступила пауза, для репутации П. отчасти благотворная, так как вакханалия вокруг А. Ахматовой и М. Зощенко, а двумя годами позже вокруг критиков-космополитов прошла без него. Защитил кандидатскую по истории в Академии общественных наук, относительно мирно руководил МГПИ имени Ленина и Литинститутом, был одним из секретарей Московского горкома партии, пока в декабре 1954 года на II съезде писателей его вновь не призвали в литературу.

И — в роли сначала секретаря правления Союза писателей (1955), а затем на десятилетие заведующего Отделом культуры ЦК КПСС (1955–1965) — орал он, вероятно, уже меньше[2342], но дело свое знал по-прежнему туго: дирижировал кампанией против альманаха «Литературная Москва» и дудинцевского романа «Не хлебом единым» (1956–1957), подвел Б. Пастернака к исключению из Союза писателей (1958), был тем, видимо, человеком, который переадресовал роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба» в КГБ (1960), блокировал уже после XXII съезда партии отмену пресловутого постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» (1962)[2343], а на склоне дней, — по свидетельству П. Антокольского, — даже планировал исключить Ф. Вигдорову из СП СССР за ее записи судебного процесса над И. Бродским (1964)[2344].

Был ли он монстром? Вроде бы нет. «И субъективно он был действительно честен и — как редкость — бескорыстен. <…> Он служил с душой, а не ради чего-то», «был предан Сталину, но еще больше верен идеям юности», — говорит А. Кондратович, повествуя в дневниках о том, как натерпелись «новомирцы» от своего куратора из ЦК. Да и А. Твардовский, который был с П. на ты и в отношениях дружелюбно-враждебных, нет-нет да и отзовется в дневниках о «дяде Митяе» вполне сочувственно[2345].

Однако, — вспоминает «Поликарпия» Л. Лазарев, — «нюх у него был отменный»[2346], так что какая уж тут дружба. «Чего ждать от Поликарпова, какого добра, если он в узком застольном кругу, как передают, однажды не сдержался, прорвался и с великой горечью сказал: „Солженицын и Твардовский — это позор советской литературы“»[2347]. Таким П., кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верхового Совета СССР, кавалер орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, и ушел из жизни на Новодевичье кладбище — ничем добрым не запомнившись и с репутацией «злого гения литературы»[2348], какую уже не переменить.

Полянский Дмитрий Степанович (1917–2001)

Литературные вкусы и эстетические пристрастия властителей послесталинской эпохи гадательны. Известно только, что К. Ворошилов покровительствовал батальной живописи и балету, Д. Шепилов обожал оперу и оперетту, Л. Ильичев коллекционировал картины русских и советских художников, А. Микоян протежировал театру на Таганке, тогда как П., отвечавший в Политбюро по преимуществу за сельское хозяйство, остался в памяти скорее анекдотом, который дважды (и с существенными разночтениями) рассказал С. Довлатов.

Вот «Соло на ундервуде»:

Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил и стал многословным.

В частности, он сказал: — Недавно была свадьба в доме товарища Полянского. Молодым подарили абстрактную картину. Я такого искусства не понимаю…

Затем он сказал: — Как уже говорилось, в доме товарища Полянского была недавно свадьба. Все танцевали этот… как его?.. Шейк. По-моему, это ужас…

Наконец он сказал: — Как вы знаете, товарищ Полянский недавно сына женил. И на свадьбу явились эти… как их там?.. Барды. Пели что-то совершенно невозможное…

Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала: — Никита Сергеевич! Нам уже ясно, что эта свадьба — крупнейший источник познания жизни для вас!

В «Невидимой книге» вместо «как их там?.. бардов» упоминается некий «молодой поэт», чьи стихи Никите Сергеевичу показались «слишком заумными», а реплику будто бы подает не дерзкая О. Берггольц, а смиренная В. Панова. Но это бы ладно, тем более что существо истории подтверждает и Е. Кумпан со ссылкой на рассказ все той же В. Пановой:

Разговором овладел Хрущев. Он недавно «ходил в народ» и делился с присутствующими своими впечатлениями. «Ходил в народ» генсек не очень далеко: он побывал на свадьбе у детей (дочери… сына — не помню) товарища Полянского. Анализируя увиденное — поведение молодежи, собравшейся там, их разговоры, их вкусы, мечты и чаяния — генсек то склонялся к оптимистическим выводам, то наводил критику, но!.. Обобщая приобретенный опыт, он смело распространял свои впечатления на весь Советский Союз. На что Ольга Берггольц громко высказалась в том духе, что «свадьба у товарища Полянского как зеркало нашей эпохи и мощный критерий для представления о жизни, быте и состоянии умов советского народа в целом!»[2349]

И вторая новелла, опять же свадебная. Ольга, дочь товарища П., после недолгого романа с Н. Михалковым вышла замуж за Ивана Дыховичного, актера Театра на Таганке, — то ли, по одним свидетельствам, в августе, то ли, по другим, в декабре 1971 года (Википедия сообщает, впрочем, что сын у них родился еще в 1970 году). И свадьба эта, — гласит интеллигентский фольклор, — стала действительно исторической, так как на ней то ли молодежь крутила магнитофонные записи песен А. Галича, то ли их пел В. Высоцкий, на пирушке действительно присутствовавший.

Вот тут-то, услышав возмутительные песни про Клима Петровича Коломийцева, товарищ П., «не успев еще сильно захмелеть»[2350], будто бы рассвирепел. Настолько, что, — как рассказано в книге М. Аронова, —

на следующий день позвонил главе московского горкома Гришину: «Виктор Васильич, почему ты в московской писательской организации держишь антисоветчика?» Гришин расценил этот вопрос как руководство к действию, сразу же позвонил на улицу Воровского, в Союз писателей, и через неделю Галича исключили.

Так ли было? Да кто ж его знает, вариантов свадебного сюжета десятки, и все они спорят друг с другом, но, — по словам современников, — самому А. Галичу эта байка нравилась. И когда Дыховичный постарался ему объяснить, что злополучная свадьба никакого отношения к гонениям на Галича не имела, тот будто бы ответил: «Вань, да понятно, что все это ерунда. Но согласись, что ерунда красивая».

Не так ослепительно красивы, хотя тоже неясно, достоверны ли свидетельства о том, что, — рассказывает А. Ежевский, коллега П., — «очень любил Дмитрий Степанович бывать на концертах Кубанского и Оренбургского народных хоров»[2351], покровительствовал А. Софронову, — как вспоминал А. Турков[2352], «действительно, — по утверждению Н. Молевой, — отстаивал в Политбюро интересы русской партии»[2353], и даже, в Сети можно и такое встретить, уже будучи сосланным на посольскую должность в Японию, якобы добился публикации в журнале «Наш современник» (1979. № 4–7) рискованного романа В. Пикуля «У последней черты».

Впрочем, если убрать совсем уже очевидные фейки, сама повторяемость намеков на близость товарища П. к русопятам подводит к мысли, что И. Шевцов, может быть, не во всем лгал, называя П. своим близким другом:

Он сам позвонил мне после разгромных рецензий на «Тлю», пригласил к себе в Кремль (он был первым заместителем Председателя Совета министров, и кабинет у него был в Кремле). Я приехал, он обнял меня и говорит: «Великолепный роман вы написали». Подружились мы. Я стал бывать у него в Кремле дважды в неделю — просто разговаривали, спорили.

И до того, знаете ли, доспорились, что, — продолжает И. Шевцов, —

потом Брежнев (не в последнюю очередь из-за дружбы со мной) Полянского вначале перевел в министры сельского хозяйства, затем отправил послом в Японию, а после в Норвегию, а потом и вовсе — на пенсию в шестьдесят с чем-то лет. Встретились мы, когда он из Осло вернулся, и говорит мне Полянский: «Ну что, Иван, прав ты был: тля победила»[2354].

Как бы то ни было, личные симпатии товарища П. большой пользы не принесли, кажется, ни И. Шевцову, ни тем, кого принято было объединять в некую «русскую партию», а про его след в оттепельной культуре говорить вообще смешно. Зачем же говорим?

Затем, что в те дни именно такого рода слухи о сиятельных вкусах муссировались в учрежденческих курилках и на литераторских кухнях, именно на их основании гадали, «кто на кого выходит», «кто за кем стоит» и «чего от них еще ожидать», а фольклор — тоже, как известно, часть культуры, и немаловажная.

Померанц Григорий Соломонович (1918–2013)

Мыслитель — такой специальности в Общероссийском классификаторе профессий и должностей, конечно, нет. И быть не может. Но П. по-другому не назовешь. Он, в строгом смысле этих слов, не историк, не философ, не педагог, а именно мыслитель, и его школьное сочинение на тему «Кем быть?» провидчески заканчивалось словами: «Я хочу быть самим собой»[2355].

После учебы на литфаке ИФЛИ (1940) один год преподавания в Тульском пединституте. А дальше война, во время которой П. кем только не был: ополченец, рядовой пехотинец, литсотрудник дивизионной газеты, батальонный комсорг и парторг, снова журналист в дивизионке «Знамя Победы». Дослужился до лейтенантских звездочек, был дважды ранен, награжден медалями, орденами Красной Звезды и Отечественной войны 2-й степени. Осенью 1942-го даже вступил в партию, откуда, впрочем, в декабре 1945-го его изгнали — за антисоветские настроения и за то, в частности, что в прошении о демобилизации он позволил себе признаться, что от фадеевской «Молодой гвардии» его тошнит[2356].

В партию П. больше уже не возвращался. Уволившись из армии, работал техником в тресте «Союзэнергомонтаж», корректором, продавцом в Книжной лавке писателей, в «Союзпечати». Должности совсем уже вроде малозаметные, но карающее око и тут его углядело. Так что 30 октября 1949 года П. был арестован и брошен в Каргопольлаг, где — вот они, парадоксы эволюции истинного мыслителя, — впервые почувствовал себя «духовно свободным, без цепей страха»[2357], ибо, — вспоминает П. в автобиографических «Записках гадкого утенка», — «стихия живого философского спора возникла для меня только в лагере, в разговорах с другими з/к, сидевшими по ст. 58–10, за болтовню»[2358].

Выйдя на свободу в 1953-м, П. три года отработал учителем в кубанской станице Шкуринская, а после реабилитации в 1956-м вернулся в Москву, где стал библиографом в отделе стран Азии и Африки в ИНИОН АН СССР.

На этом, собственно, его карьера и завершилась. Подготовленная еще перед арестом в 1949 году диссертация о Достоевском была уничтожена как «документ, не относящийся к делу». В 1968-м П. снова написал 500-страничную диссертацию, на этот раз о дзэн-буддизме[2359], даже успел выпустить ее автореферат, но защиту и тут сорвали. По формальной вроде бы причине «отсутствия кворума в Ученом совете», на самом же деле в отместку за то, что соискатель подписал заявление в защиту смельчаков, вышедших на Красную площадь 25 августа 1968 года.

Других попыток социализироваться, войти в академическую среду П. уже никогда не предпринимал. Служил библиографом и сумел, — как он говорит, — найти «в „профессии неудачника“ свои возможности»[2360], то есть возможность читать западные книги, по большей части прямиком направлявшиеся в спецхран, и неподконтрольно размышлять обо всем на свете: вере (вернее, различных верах) и безверии, обществе и государстве, правах и обязанностях независимого интеллектуала.

Из-под спуда пошли и собственные тексты. Изредка они проникали в открытую печать: как, например, осенью 1964 года опубликованная в «Литературной газете» статья «Кто же совратил Калибана?» — резкий отклик на скандальный памфлет М. Лифшица «Почему я не модернист?» Но чаще либо откладывались до лучших времен, либо распространялись в самиздате, и совсем не странно, что первая книга П., изданная «Посевом», так и называлась: «Неопубликованное» (Мюнхен, 1972).

Для мыслителя, проповедующего или, что то же самое, монологически излагающего добытую им истину в последней инстанции, этого было бы, вероятно, достаточно. Но не для П., свято верующего в то, что к истине можно лишь приблизиться путем свободной рефлексии, проверенной в живом диалоге, в споре и с самим собой, и с оппонентами равно как с единомышленниками. Так что основные силы П. на протяжении трех десятилетий уходили на общение — и по переписке, и в домашних семинарах, которые он организовывал вместе с женой и постоянным соавтором — поэтессой З. Миркиной.

И еще, и это, может быть, самое памятное — талант П. наиболее полно проявлялся в публичных лекциях, которые он читал всюду, куда его полулегально могли пригласить: в академическом Институте философии и в учебном Институте стали и сплавов, в музеях и библиотеках — словом, всюду. На эти лекции — о Достоевском и равноправной множественности религий мира, о тоталитаризме и путях европеизации неевропейских стран (читай, прежде всего, России) — сбегалась, что называется, вся мыслящая Москва, чтобы, разойдясь по своим углам, продолжить заочный диспут с лектором, либо приняв, либо не приняв для себя ход его рассуждений[2361].

Этот ход рассуждений так пока до сих пор толком не описан — возможно, еще и потому что адогматическая по своей природе мысль П. бежит от любой систематики, нуждается в постоянных уточнениях и оговорках. П., — сказал бы Ленин, — вообще «герой оговорочки», если в чем и последовательный, то в неустанной защите права на плюрализм, на разномыслие как основу созидательного диалога и вообще взаимопонимания как нормы поведения.

Только в 1970 году, — пишет П., — вдумываясь, почему Достоевский мало кого убедил своими «Бесами», я сформулировал догмат полемики: «Дьявол начинается с пены на губах ангела… Все рассыпается в прах, и люди, и системы, но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело, и потому зло на земле не имеет конца». В полемике 70-х годов я упорно, в мучительной борьбе с собой, смахивал с губ эту пену и сформулировал второй догмат: «Стиль полемики важнее предмета полемики. Предметы меняются, а стиль создает цивилизацию».

В 1990-е и более поздние годы, когда труды П. начали наконец широко издаваться, оба эти правила вначале были восприняты как кружащее голову открытие, а потом — в обстановке ожесточенной схватки всех со всеми — заболтаны и отринуты, будто наивное прекраснодушие.

Но они помнятся. Даже теми, кто думает совсем иначе.

Лит.: Открытость бездне: этюды о Достоевском. Нью-Йорк, 1989; М., 1990, 2003, 2013; Выход из транса. М.: Юрист, 1995, 2010; Записки гадкого утенка. М., 1995, 2003, 2012, 2020; Сны Земли. М., 2004, 2013; В тени Вавилонской башни / В соавт. с З. Миркиной. М., 2004, 2013; Невидимый противовес / В соавт. с З. Миркиной. М., 2005; Дороги духа и зигзаги истории. М.: РОССПЭН, 2008; Работа любви / В соавт. с З. Миркиной. М., 2013; Собирание себя. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2013; Спор цивилизаций и диалог культур / В соавт. С З. Миркиной. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2018.

Померанцев Владимир Михайлович (1907–1971)

У статьи, благодаря которой мы с полным основанием называем П. провозвестником Оттепели, предыстория короткая, а жизнь долгая.

Но сначала об авторе, родившемся в еврейской семье в Иркутске и после окончания факультета права в тамошнем университете (1928) распределенном в Саратов, где он, отказавшись от рутинной работы в суде, стал штатным сотрудником газет — сначала «Саратовского рабочего», а затем, с 1934-го, и московских. Журналистские навыки, как и отличное знание немецкого языка, пригодятся П. на фронте —

семь месяцев, — как сказано в его автобиографии, — провел на рупоре, в разговорах с немцами на переднем крае. Затем назначен был инструктором-литератором 7 отдела Политуправления фронта. Писал листовки и радиопередачи для немцев. По окончании войны направлен был в «Теглихе Рундшау» <«Tägliche Rundschau»> — орган СВА в Германии[2362].

И понятно, что там же, в советской зоне оккупации, происходит действие его первого романа «Дочь букиниста» (1951), который даже выдвигался в 1952 году на Сталинскую премию, но громкой славы и устойчивой литературной репутации автору не принес. Во всяком случае, когда П. отправил в «Новый мир» повесть «Ошибка Алеши Кочнева», к нему отнеслись как к новичку, и рукопись (позднее в партийных документах она безо всяких причин будет именоваться «клеветнической») отклонили.

Зато взяли его же обширный очерк «Об искренности в литературе», и, — говорит Г. Свирский, — «едва декабрьский номер <1953 года> появился в продаже, как о Владимире Померанцеве заговорила вся думающая Россия»[2363]. «Появление этой статьи было подобно взрыву атомной бомбы», — подтверждает Б. Сарнов[2364], так как в ней фальшь казенной советской литературы была впервые вслух названа хорошо проплачиваемой фальшью, одних читателей отталкивающей, а других одурманивающей.

И творцы шаблонного соцреалистического массолита тут же приготовились дать смутьяну отпор. Он поначалу мог показаться нестрашным, и главный редактор «Нового мира» А. Твардовский вряд ли лукавил, когда 23 января 1954 года писал встревоженному П.:

Право же, зачем Вам беспокоиться насчет того, что где-то кто-то собирается возразить Вам в печати (этому помешать нельзя, и было бы очень плохо, если бы можно было помешать и мы бы этим воспользовались), а где-то руководящий (в объеме Союза писателей) товарищ обронил «ярлычковую» фразу по поводу Вашей работы. Да бог с ними. Живите и радуйтесь, что Ваше слово прозвучало так значительно, задело за живое, вызывает суждения и возражения (может быть, и не только сплошь несправедливые) и производит некое «движение воды». Я говорю в подобных случаях: это и есть нормальная литературная жизнь[2365].

Радоваться, впрочем, оказалось нечему. Экзекуция, начавшись с жестких, но все же относительно миролюбивых статей В. Василевского «С неверных позиций» (Литературная газета. 1954. 30 января) и Л. Скорино «Разговор начистоту» (Знамя. 1954. № 2), возможно, ими бы и ограничилась. Но за декабрьской книжкой «Нового мира» в библиотеках выстроились очереди, в редакции валом пошли письма читателей, поддерживающих П., забурлила студенческая молодежь в МГУ и Литературном институте, а «Комсомольская правда», и вовсе расхрабрившись, напечатала 17 марта письмо аспирантов МГУ С. Бочарова, В. Зайцева и В. Панова, преподавателя школы рабочей молодежи Ю. Манна и студента А. Аскольдова, где говорилось, что, хотя в статье П. вопрос о партийности ставится «нечетко», она «может, тем не менее, стать поводом для обсуждения общих вопросов советской литературы»[2366].

И это бы еще ладно, но бунтарство мало кому известного автора одобрили «Голос Америки», другие западные СМИ, а «Новый мир», упорствуя, продолжил разоблачать «фальшь» и «лакировку действительности» — и памфлетом М. Лифшица о М. Шагинян (№ 2), и заметками Ф. Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» (№ 4), и статьей М. Щеглова о «Русском лесе» Л. Леонова (№ 5).

Линия, значит? И неистовые ревнители, сомкнувшись с аппаратчиками из идеологических отделов ЦК, стали массированно бить уже по А. Твардовскому, подводя его к отставке, которая в августе 1954 года и случилась.

П., разумеется, весь год тоже не забывали, называя его статью «совершенно похабной» (Б. Полевой)[2367] и вскрывая ее «гнилую сущность» (В. Катаев)[2368]. Но что с него возьмешь? Исключить из партии — так он беспартийный. Исключить из Союза писателей — так он в него еще не вступил. Одно остается — перекрыть, как тогда говорили, клеветнику кислород.

И перекрыли. Во всяком случае, — как рассказывает Г. Красухин, друживший с П. уже в 1960-е годы, —

без куска хлеба оставили. Перекрыли любую возможность печататься. Попробовал Владимир Михайлович, юрист по специальности, устроиться куда-нибудь юрисконсультом, но <…> никто брать на работу опального писателя не желал[2369].

Так что пройдут годы, прежде чем П. все-таки, и при деятельной поддержке К. Чуковского, примут в Союз писателей (1959)[2370], возьмут на работу членом редколлегии малозаметного журнала «Семья и школа» и дадут возможность печататься — впрочем, только иногда и так же малозаметно. Роман «Итога, собственно, нет…», написанный в 1970 году, будет напечатан уже после смерти писателя (Октябрь. 1988. № 6) и в обстановке разбушевавшейся гласности тоже останется незамеченным.

Но статью «Об искренности в литературе» будут помнить всегда. Мал, что называется, золотник, да дорог.

Соч.: Своим судом: Повести и рассказы. Иркутск: Восточно-Сибирское изд-во, 1986; На войне и после нее. М.: Сов. писатель, 1987; Об искренности в литературе // Оттепель. 1953–1956: Страницы русской советской литературы. М.: Моск. рабочий, 1989.

Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич (1902–1984)

Уже отставником выступая в 1971 году на встрече с сотрудниками журнала «Новый мир», П. рассказывал, как он, уроженец Кубани,

якобы совершенно случайно пошел в гору в 37-м. Сначала стал секретарем парткома железнодорожного института[2371], откуда его взяли в ЦК на должность инструктора. После этого, опять же совершенно неожиданно для него, его назначили первым секретарем компартии Белоруссии[2372].

Что ж, это было совершенно в стиле эпохи. Существовал даже специальный термин «назначенец», обозначающий человека, которого в условиях острого дефицита кадров (время-то какое — Большой Террор!) либо случайно, методом тыка, либо по протекции вдруг возвышали — и смотрели, что получится. А по итогам смотрин могли «кассировать» (тоже забытое ныне словцо), то есть сбросить вниз, даже стереть в лагерную пыль, а могли в порядке роста перебросить в незнакомый ему город, в непривычную для него сферу деятельности. Как он проявит себя и как ему повезет: либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

По счастью для себя, П. оказался отличным служакой: и врагов народа выкорчевывал, как должно, и национальных классиков от репрессий вроде бы оберегал[2373]. Работал двадцать часов в сутки, держал себя уверенно, не убоявшись, отстаивал интересы республики, ставшей своей, в стычках как с Н. Хрущевым, тогда партийным вожаком Украины, так, годы спустя, уже и с Г. Маленковым.

Такой, — решили в Кремле, — не подведет, и вполне логично, что, побывав в первые месяцы войны членом Военного совета Западного, Центрального, Брянского фронтов, 3-й Ударной армии, именно он 30 мая 1942 года возглавил Центральный штаб партизанского движения, которым (с небольшим перерывом) руководил по 13 января 1944 года. Как воевал генерал-лейтенант П., как командовал, лучше скажут военные историки, а для нас важно, что, едва линия фронта откатилась за границу, он был вновь возвращен в Минск восстанавливать разрушенное народное хозяйство.

А в июле 1948 года переведен в Москву, где в должности и секретаря ЦК, и одновременно министра ведал по преимуществу сельхоззаготовками, на XIX съезде был избран членом Президиума ЦК, и есть легенда, что Сталин чуть ли не хотел сделать его своим преемником на посту председателя Совета министров.

Достоверность этой легенды, впрочем, подтверждается лишь тем, что уже 5 марта 1953 года, на первом же пленуме после смерти вождя, его ближайшие сподвижники, не терпевшие слишком борзых конкурентов, тут же разжаловали П. до кандидата в члены Президиума ЦК, а 15 марта и вовсе дали ему тупиковую в карьерном отношении должность министра культуры. Почему ему? А потому что назначенцы, как и нынешние эффективные менеджеры, должны быть готовы руководить чем угодно.

Министром он был, правда, недолго — до 27 февраля 1954 года, однако на склонных к обольщению деятелей этой самой культуры успел произвести впечатление.

Вот К. Чуковский 1 мая 1953-го рассказывает, что В. Катаев

с большим уважением отзывается о министре культуры Пономаренко. «Я как-то ездил с ним в Белоруссию в одной машине — и он мне сказал: „Какая чудесная вещь у Пушкина ‘Кирджали’“. А я не помнил. Беру Пушкина, действительно чудо… Он спас в 1937 году от арестов Янку Купалу, Якуба Коласа и других. Очень тонкий, умный человек»[2374].

А вот 5 декабря К. Чуковский излагает в дневнике уже и личные впечатления от встречи с П., который

больше часу излагал нам свою программу — очень простодушно либеральничая. «Игорь Моисеев пригласил меня принять его новую постановку. Я ему: „вы меня кровно обидели. — Чем? — Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник — ваш труд подлежит свободной критике зрителей — и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. <…> Иначе нельзя… Ведь художник, человек впечатлительный“» и т. д., и т. д., и т. д. Мы поблагодарили его за то, что он принял нас. «Помилуйте, в этом и заключается моя служба» и т. д.[2375]

Нам этого изменения стилистики мало? Но писателям, привыкшим к начальственным окрикам и тотальному контролю со стороны партийных держиморд, и этого хватило, чтобы поверить: начинается Оттепель или, как ее поначалу назвали, «идеологический нэп». И действительно: за недолгие месяцы правления П. было навсегда покончено со сталинской практикой малокартинья в кинематографе, в 24 раза выросли тиражи грампластинок с записями танцевальной, в том числе западной музыки, восстановлена экспозиция импрессионистов в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, вошли в моду «выставки без жюри», где художники могли выставлять свои работы без предварительной цензуры… А сам П., — сколько можно судить по документам и дневникам современников, вопреки сопротивлению Л. Берии «пробил» включение оперы Ю. Шапорина «Декабристы» в репертуар Большого театра[2376], поставил вопрос об амнистии оперы Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» и его 10-й симфонии, хлопотал (правда, безрезультатно) о первых после войны гастролях труппы Большого театра во Франции, а Союз писателей так и вовсе предлагал распустить…

И начальство забеспокоилось. Прежде всех писательское — в ЦК пошли тревожные письма от А. Фадеева (о том, что министерство культуры вообще не нужно, достаточно и партийного руководства), от А. Суркова и Б. Полевого (о том, что уверовавшая в идеологический нэп «часть литераторов, критиковавшихся в свое время за серьезные идейные ошибки в творчестве и примыкающих к ним, откровенно высказывает настроения реваншизма…»)[2377].

Разводы, как и браки, совершаются, конечно, на небесах, и мотивы высшей власти, принимавшей то или иное судьбоносное решение, нам неизвестны. Но совсем не исключено, что эти донесения, мощно поддержанные аппаратчиками из идеологических отделов ЦК, сыграли свою роль в том, что П. от культуры удалили, направив сначала в Алма-Ату первым секретарем ЦК компартии Казахстана (1954–1955), а потом и вовсе с глаз долой — послом в Польше (1955–1957), Индии и Непале (1957–1959), Нидерландах (1959–1962), представителем СССР в МАГАТЭ (1963–1965).

А над советской культурой взошли иные имена — министр Г. Александров (1954–1955), прославленный не только тем, что был застукан в нелегальном борделе, но и тем, что он всякое порученное ему дело превращал в «Александровский централ»; министр Н. Михайлов (1955–1960), которого Г. Вишневская хлестко назвала «одним из самых выдающихся болванов на этом посту»[2378].

И об идеологическом нэпе помину уже, конечно, больше не было.

Лит.: Огрызко В. Министры советской культуры. М.: Лит. Россия, 2019.

Поповкин Евгений Ефимович (1907–1968)

И роман «Семья Рубанюк», отмеченный в 1952 году Сталинской премией 3-й степени, и другие сочинения П. ныне бесповоротно забыты.

Что же помнится? То, что в октябре 1957 года его из Симферополя с поста руководителя Крымской писательской организации внезапно перевели в столицу и назначили главным редактором журнала «Москва». Почему его? Здесь загадка, отвечать на которую оставим архивистам[2379]. И здесь задача, с которой тотчас же столкнулся П.: как журнал, уже прописанный во втором эшелоне литературной периодики, сделать авторитетным или, по крайней мере, высоко (да пусть хотя бы только приемлемо) тиражным?

Понятно, что собственные эстетические (и мировоззренческие) ориентиры нового главного редактора вряд ли возвышались над общим рельефом, поэтому и печатала «Москва» в течение всего «поповкинского» десятилетия по преимуществу вполне кондовые сочинения вполне кондовых мастеров и, в особенности, подмастерий соцреалистической прозы. И столь же понятно, П. в том числе, что сделать на них кассу было невозможно.

На стихах тоже. Как бы ни старалась Е. Ласкина, заведовавшая поэтическим отделом, проводить в печать стихи Н. Заболоцкого и В. Шаламова, А. Тарковского и Д. Самойлова (и среди них, например, «Пестель, поэт и Анна» в майской книжке за 1966 год!), Б. Слуцкого и Е. Евтушенко, для того чтобы скомпрометировать самые благие порывы, достаточно было одной поэмы С. В. Смирнова «Свидетельствую сам» (1967. № 10) с призывом считать «личными врагами / Тех немногих, кто у нас порой / По своей охоте и программе / Хает мой и наш Советский строй».

Но главный редактор, надо полагать, был вообще не силен в стихах. Ему требовалось то, что привлечет массовое читательское внимание и не (обязательно) вызовет гнев высокого начальства.

Как детективы, и ими «Москва» при П. отнюдь не брезговала.

Как «Маленький принц» А. де Сент-Экзюпери в переводе Н. Галь (1959. № 8), буквально утащенный П. из рук В. Катаева, который редактировал тогда «Юность», и дополненный тремя годами позже еще и «Военным летчиком» в переводе М. Баранович (1962. № 6).

Как серия публикаций, связанных с уже не запретными, но еще и не разрешенными до конца именами потаенных классиков XX века — от бунинской «Жизни Арсеньева»[2380] до мемуаров А. Вертинского, от стихов В. Ходасевича (1963. № 1) и О. Мандельштама (1964. № 8) до очерков А. Костерина о В. Хлебникове (1966. № 9) и М. Цветаевой об Андрее Белом (1967)…

И, наконец, как «Мастер и Маргарита» М. Булгакова.

История появления и публикации этого романа в «Москве» (1966. № 11; 1967. № 1) подробно описана в воспоминаниях А. Вулиса, который, собственно, и выступил в данном случае инициатором[2381], Д. Тевекелян, которая вела роман как редактор[2382], А. Симонова со ссылками на рассказы его матери Е. С. Ласкиной[2383], в десятках монографий и сотнях статей. К ним и могут обратиться любознательные читатели. А здесь уместно ограничиться упоминанием о том, как отнеслись к этому замыслу, уже поддержанному главным редактором, члены журнальной редколлегии. Например, Арк. Васильев, как и положено будущему парторгу МГК КПСС в Московской писательской организации, выступил резко против. Л. Никулин публикацию одобрил, хотя в своем отзыве отметил, что «произведение в целом растянуто — например, глава „Бал у Сатаны“ и „Полет Маргариты“, и в иных эпизодах есть что-то графоманское, когда автор теряет чувство меры и композиции вещи». Того же приблизительно мнения был и взыскательный В. Росляков:

Голосуя за публикацию романа в нашем журнале, хочу настоятельно просить тех, кто будет готовить роман к набору, провести серьезную работу по сокращению вещи. Есть главы, которые и написаны на невысоком уровне, и делают в силу своей необязательности вещь в целом растянутой. Убрать все вялые места ради нашего читателя — и с богом![2384]

С богом так с богом. В любом случае решение о публикации принял П., и именно он (конечно же, с трудом и с потерями, а возможно, — как предполагает В. Огрызко, — прибегнув к поддержке членов Политбюро Д. С. Полянского[2385] и М. А. Суслова), «пробил» опасную рукопись сквозь цензуру. Даже, по легенде, сказал будто бы: «Писателя Поповкина забудут, А вот главного редактора журнала Поповкина, напечатавшего „Мастера и Маргариту“, не забудут никогда».

И мы о П., действительно, помним именно это.

А отнюдь не то, что в феврале 1966 года (как раз когда судили А. Синявского и Ю. Даниэля) он оказался, хотя и вышел сухим из воды, фигурантом процесса по делу о подпольных притонах для писателей; «туда, — как записал в дневнике Дм. Голубков[2386], — ходили пайщики кооператива „Советский писатель“: Грибачев, Бор. Привалов, Поповкин и Малышев (журнал „Москва“), Полянский (оттуда)»[2387].

И не то, что еще напечатал в журнале П., и не, что он сам написал, а только, — как вспоминает Д. Тевекелян, очереди к киоску «Союзпечати»: «Они выстраивались с утра, заворачивались с Арбата в Серебряный переулок, и люди требовали, чтобы киоскер не продавал больше одного экземпляра в одни руки…»[2388]

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1976–1977.

Прасолов Алексей Тимофеевич (1930–1972)

П. исполнился всего год, когда его отец семью бросил. Да и отчим в годы войны пропал без вести. Так что первые впечатления будущего поэта бессолнечные, полусиротские, и закончить ему по бедности удалось только семилетку (1946), а после нее Россошанское педагогическое училище (1951).

Там, правда, уже литературные наклонности проявились — первое, хотя еще вполне плакатное, стихотворение П. было напечатано 7 ноября 1949 года в районной газете «Заря коммуны»[2389]. Но и характер проявился тоже — норовистый, неуживчивый, чтоб не сказать скандальный. С таким характером друзьями не обрастают, на одном месте не задерживаются, и П. действительно весь остаток его недолгой жизни носило по Воронежской области как перекати-поле: полтора года он учительствовал в таких же сельских школах-семилетках, еще два с половиной отбарабанил корректором в областной газете «Молодой коммунар», а потом с редкими перерывами шли районки — одна, другая, третья, восьмая[2390]. «Я, — скажет он в одном из предсмертных писем, — всегда среди тех, кто кормит страну, среди колхозников в поле, на фермах»[2391].

Этим — а за двадцать лет работы в журналистике написано более двух тысяч очерков, репортажей, статей и корреспонденций — при желании можно было бы даже гордиться. Но до гордости ли, если его стихи и опыты в прозе даром никому не нужны[2392], а пристрастие к водочке и портвейну начинает вести от одного безобразного запоя к следующему?

П. и в колонию-то оба раза угодил спьяну и сдуру. Вроде бы — он сам рассказывает, — уходя после очередной гулянки с работы,

у редактора пальто спер <…> Это, знаете, ну как бы хворь у меня такая: по пьянке норовлю надеть чужое, а свое бросить. Утром не знаю, чье пальто. С тем редактором в районе жили на «ножах». Он с вечера шум поднял, милиция — ко мне. Ну и упрятали на полтора года[2393].

Беда, конечно. Но и она — так тоже бывает — во благо оказалась: получив в неволе должность библиотекаря, П. стал лихорадочно начитывать то, что в юности пропустил: все подряд, все одновременно — от Шиллера до Вознесенского, от Тютчева до Винокурова. И, слава Богу, нашелся в этом новом для него мире чуткий поводырь — на одно из писем, которые из колонии П. веером рассылал городу и миру, откликнулась уже печатавшаяся со статьями о поэзии И. Ростовцева, 24-летняя в ту пору аспирантка МГУ. Именно она, — утверждает В. Бондаренко, — «заменила ему и Литературный институт, и круг единомышленников, и в каком-то смысле семью. Страшно сказать, но, может быть, это она и родила гениального поэта Алексея Прасолова».

Слово за слово, одно многостраничное послание за другим — вот и романтическая влюбленность, закрепленная редкими свиданиями в колонии, вот эпистолярные «университеты», стремительно превратившие П. не только в тонкого, глубокого ценителя чужих стихов, но и в истинно значительного, ни на кого не похожего поэта[2394]. Среди написанного в колонии немало шедевров, и их уже невозможно было держать под спудом, поэтому И. Ростовцева в мае 1964 года пробивается со стопой машинописи лично к А. Твардовскому. Тот читает и мало того что в конце июля своим депутатским запросом вытаскивает П. из зоны («По этим, — говорит, — статьям пол-России посадить можно»), так еще и ставит десять его стихотворений в ближайший номер «Нового мира» (1964. № 8)[2395].

Успех, что уж говорить, небывалый, кружащий голову, и вся жизнь поэта должна была, казалось бы, враз измениться. Однако… Однако время было, видимо, еще не прасоловское, так что и эта публикация, и его книжка «Лирика», выпущенная по рекомендации Твардовского в издательстве «Молодая гвардия» (1966), ожидаемого отклика ни у критиков, ни у читателей не вызвали. Да и встреча П. с Твардовским 3 сентября 1964 года оказалась единственной[2396], а его стихи в «Новом мире» больше не появлялись: великий редактор как повернулся лицом к своему крестнику, так и отвернулся от него. Что же до отношений с И. Ростовцевой, то они тоже сошли на нет, и незачем гадать, отчего, необыкновенно много в последующие десятилетия сделав для канонизации П., его женой и спутницей она так и не стала.

Вот и получилось, что в серпентарии, — а именно так обычно называют среду провинциальных литераторов, — П. оказался столь же одинок, как одинок он был в зоне. Всё вроде бы даже ничего: его принимают в Союз писателей (1967), в Воронеже, хотя все же не в Москве, одна за другой появляются книги «День и ночь» (1966), «Земля и зенит» (1968), «Во имя твое» (1971). Но то, что другого заставило бы считать свою судьбу состоявшейся даже и при полном отсутствии отклика, П. погружает в депрессии и очередные запои, порождает у него мысли о том, не пора ли вернуть Творцу свой входной билет:

Моя, — сказано в одном из писем жене, — никчемность на свете уже настолько осознана, что я явственно вижу: как я последний раз вхожу к этим сволочам с этим вопросом — нужен ли я? — как выхожу от них, от этой партийной слизи, без отчаянья, без нужды уже в людях и в жизни. Остальное — дело доли секунд…[2397]

Такова уж натура. Чувствовать себя частицей литературного планктона П. был органически не способен, а дорогие литсобратья его всерьез так и не приняли. Отношения с А. Жигулиным, еще одним «птенцом» Твардовского, не сложились с самого начала. Что же до других авторитетных в Воронеже поэтов, то они П. скорее помыкали, советуя ему быть в стихах ближе к жизни, писать если и не о победах строителей коммунизма, то хотя бы об их реальных, а не метафизических проблемах и бедах. Но увы, «о политике, — вспоминает А. Нестеров, — он не хотел говорить не из страха, а из-за полнейшего безразличия к ней»[2398], и житейский мусор в свой разговор с мирозданием не впускал.

А тут еще бездомность, преследовавшая П. чуть ли до сих самых последних месяцев его жизни. А тут еще проявившийся туберкулез, так что вытрезвители стали у него чередоваться с лечебницами. И не с кем, вот ведь ужас, поговорить о стихах, а только это и было ему интересно, так что современников «чрезвычайно поражало это потрясающее преображение невзрачного на вид, пьяного, лысоватого, невысокого роста дядечки в сверхинтеллектуального собеседника»[2399].

Дальнейшее предсказуемо: «Окруженье все туже, / Но, душа, не страшись: / Смерть живая — не ужас, / Ужас — мертвая жизнь». И ни счастливый вроде бы брак на склоне дней, ни получение первой собственной квартиры ничего в этом будущем переменить уже не сможет.

…Все, что впереди, лишено смысла. <…> Ждать мне нечего, торопиться тоже некуда — пусть все идет своим чередом — ни помогать, ни мешать не надо. Ты же не должна быть причастна ко всему этому… <…> За себя перед Богом отчитаюсь…[2400] —

2 января написал П. жене из больничной палаты, а 2 февраля, уже дома, повесился на собственном шарфе.

И годы пройдут, прежде чем благодаря хлопотам прежде всего И. Ростовцевой несчастливо талантливого самородка из Воронежа откроют В. Кожинов, В. Астафьев, Ю. Кузнецов, да и иные ценители согласятся, что «можно быть пьяницей, страдать клептоманией и в то же время являться очень большим поэтом»[2401], поэтом-философом.

На родине его и сейчас помнят. Именем П. названы улицы в Воронеже и в Россоши, библиотеки в этих городах, есть памятные знаки и мемориальные доски, проводятся регулярные Прасоловские чтения. И книги его стихов выпускаются тоже — правда, лишь Центрально-Черноземным издательством, а в Москве, увы, не выходили после 1988 года, если не считать, конечно, сборник его писем к И. Ростовцевой (М., 2003).

Странная известность, зауженная. Так что слова В. Астафьева из письма воронежскому профессору А. Абрамову от 15 октября 1980 года и сегодня звучат очень уместно: «Алеша Прасолов не прочитан нашим дорогим широким читателем и не может быть прочитан, он не кричит о времени, он заглянул в него и, как Лермонтов, содрогнулся от того, что ему открылось»[2402].

Соч.: Стихотворения. М.: Современник, 1988; «И душу я несу сквозь годы…» Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2000; Я встретил ночь твою: Роман в письмах. М.: Хроникер, 2003; На грани тьмы и света. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2005; Избранное: Стихотворения. Поэмы. Проза. Дневники. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2010.

Лит.: Будаков В. Одинокое сердце поэта. Воронеж, 2005; Чернышева И. Мироздание Алексея Прасолова. Воронеж, 2007.

Преображенский Сергей Николаевич (1908–1979)

Сведений о П. сохранилось совсем не много. Известно только, что он служил у А. Фадеева помощником, а в 1956 году был назначен заместителем главного редактора в журнал «Юность», то есть стал сразу и комиссаром, и начальником штаба при В. Катаеве, в ту пору еще беспартийном[2403] и, как положено классику, постоянно отвлекавшемся от редакционных дел — то за границу надолго уедет, то засядет на переделкинской даче за свои новые книги.

Тогда как П. в лавке был всегда и, случалось, принимал на себя всю полноту ответственности. Например, в 1961 году, когда В. Катаев чужих рукописей уже не читал и в редакции практически не появлялся, именно П. подписал в печать аксеновский «Звездный билет» (№ 6–7) — «по тем временам, — как говорит Ст. Рассадин, — сочинение наикрамольнейшее»[2404].

По крайней мере, наделавшее такого шума, что П. мог бы поплатиться если не головой, то партийным билетом. Однако же уцелел, и, став при Б. Полевом его первым заместителем (1962–1971), управлял редакционной жизнью с прежней осмотрительностью и прежней, если потребуется, отвагой.

Вот Е. Евтушенко рассказывает совсем уж чудесную историю про то, как в январе 1965 года секретарь ЦК по идеологии Л. Ильичев снял из номера поэму «Братская ГЭС», и главный редактор подчинился, а П., его первый зам и по совместительству секретарь журнальной первички, воспротивился:

Немедленно собрал общее собрание членов партии редакции — человек двадцать. Партячейка приняла резолюцию — обязать коммуниста Полевого не снимать поэму Евтушенко «Братская ГЭС» из первого номера и обратиться в Политбюро ЦК КПСС с жалобой на действия секретаря ЦК Ильичева. Письмо было немедленно передано в ЦК. Через неделю позвонил Поликарпов, попросил, чтобы типография сделала 15 оттисков поэмы для членов и кандидатов в члены Политбюро. Это было сделано. Недели две типография «Правды», где печатается «Юность», простаивала. Наконец мне позвонил Преображенский, триумфально разламывая трубку голосом: — Победа! Политбюро одобрило поэму! Я только что видел на всех пятнадцати оттисках за. А Косыгин сделал приписку: «Замечательная поэма». <…> Правда, поэму придется перенести теперь в четвертый номер, потому что мы не успеем внести дополнения, но это все пустяки. Главное — победа![2405]

Конечно, этот сюжет выглядит, честно говоря, малоправдоподобным. Однако хрущевец Л. Ильичев действительно доживал тогда в ЦК последние дни, и в «Юности» об этом наверняка догадывались. К тому же у П., никогда, как и подобает чиновнику, публично не высказывавшегося о положении дел в литературе, был, — по словам А. Алексина, многолетнего члена редколлегии, «врожденный литературный вкус»[2406], и он, — процитируем еще раз Ст. Рассадина, — умел «загораться от искры чужого таланта»[2407].

Так что все бывает, и подтверждением может явиться эпизод с публикацией в «Юности» еще одного крамольного текста — опять-таки аксеновской «Затоваренной бочкотары» (1968. № 3).

Полевой, — как рассказывает Е. Сидоров, заведовавший в редакции критикой, — уклонился, уехал в отпуск, оставив журнал на попечение Преображенского. В четыре голоса (Преображенский, Озерова, В. И. Воронов — второй зам. главного и я) с удовольствием читали вслух повесть и смеялись в ударных местах. Вася (по договоренности) был отстранен от текущей редактуры, но мы и так почти не трогали текст. Затея с моим послесловием (дабы объяснить читателям стиль и смысл этого сочинения) только подлила масла в огонь. Буколическая «Бочкотара» была признана критикой эталоном зловредного и пагубного модернизма. Заодно досталось и мне. Дело дошло до партийных указаний. В постановлении Краснопресненского РК КПСС было сказано, что журнал не только опубликовал порочное произведение, но и сопроводил его апологетической статьей.

Ужас вроде бы, зато, — продолжает Е. Сидоров, — аксеновская повесть была признана коллективом редакции лучшей публикацией года, и по инициативе Юрия Зерчанинова автор на новогодней вечеринке был награжден специальным призом — цинковым корытом для постирушки. Мне достался малый приз — тазик из того же металла[2408].

Так и прошли 15 лет службы добропорядочного коммуниста П. в дерзкой до нагловатости «Юности». Сам он, — повторимся, — на публику почти не выходил, лишь составил знаменитую некогда (и действительно очень хорошую) антологию «„Юность“: Избранное. 1955–1965» (М.: Правда, 1965). А если писал, то исключительно об А. Фадееве, комментировал его тексты и его биографию, был редактором фадеевских сборников «За 30 лет» (М., 1957), «Повесть нашей юности: Из писем и воспоминаний» (М., 1961), «Письма: 1916–1956» (М., 1967, 1973). И единственная книга П. тоже о его бывшем патроне и старшем друге — «Недопетая песня: О романе А. А. Фадеева Черная металлургия».

Большой славы эти труды П. не принесли. Так что если и вспоминают о нем, то исключительно лишь тогда, когда обращаются к мало кому известным сюжетам журнальной хроники времен Оттепели. И когда видят, что именно П. посвящено одно из самых цитируемых стихотворений Е. Евтушенко еще 1961 года.

Напомним это стихотворение и мы: «Людей неинтересных в мире нет. / Их судьбы — как истории планет. / У каждой все особое, свое, / и нет планет, похожих на нее. // А если кто-то незаметно жил / и с этой незаметностью дружил, / он интересен был среди людей / самой неинтересностью своей».

Соч.: Недопетая песня: О романе А. А. Фадеева «Черная металлургия». М.: Современник, 1977, 1979; То же. Челябинск, 1981.

Прокофьев Александр Андреевич (1900–1971)

В 19 лет став членом РКП(б), П. в 1922–1930 годах служил сотрудником (оперуполномоченным) полпредства ВЧК — ОГПУ по Ленинградскому военному округу, а все последующие годы, как сообщает Википедия, находился в действующем резерве органов госбезопасности.

И писал стихи — за обратившими на себя внимание книгами «Полдень» (М.; Л., 1931), «Победа» (М.; Л., 1932), «Стихотворения» (Л., 1932) бесперебойным потоком пошли другие. Репутация поэта со своим самородным голосом укреплялась, и доверие начальства укреплялось тоже. Так что П., всю войну пробывший членом писательской группы при политуправлении Ленинградского фронта, уже в 1945 году стал ответственным секретарем Ленинградской писательской организации — с тем, чтобы без заметных потерь пройдя испытание постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», покинуть этот пост в 1948 году, а в 1955 году вновь вернуть его себе.

Как же руководил питерскими литераторами этот поэт, до неразличимости, как свидетельствуют современники, похожий на Хрущева не только внешне, но и тяжелым троекуровским нравом, своей способностью по поводу и без повода впадать в слепую ярость? Процитируем Д. Гранина:

Диктаторство, произвол, не хочется рассказывать, что он вытворял, но писатели терпели, потому что в душе своей он был благородный человек, и ему за нас попадало крепко. Он любил Ахматову и старался помогать ей, защищал. <…> Прокофьев прекрасно понимал, что есть настоящая поэзия, настоящая литература, это для талантливого человека всегда создает тяжелые конфликты с бездарью, а Прокофьев был очень талантлив[2409].

Конечно, — продолжает Д. Гранин уже в другой мемуарной книге, — «бездарная шушера тянула его к себе, льстила, угодничала. Славили его, ссорили с молодыми евтушенками, вознесенскими… Но Прокопу помогал один твердый принцип — быть на стороне таланта. Важен талант»[2410].

Самого яркого таланта П., на свою беду, впрочем, не разглядел, и, — сошлемся на Я. Гордина, — «когда ему показали очень обидные на него эпиграммы, якобы написанные Бродским (что было обманом), то он взбесился»[2411]. Или — не исключено и это — взбесившись и уже не рассуждая, принял к исполнению негласное распоряжение Ленинградского обкома и ленинградских же органов ГБ покарать «окололитературного трутня».

Итог известен: Бродский в арестантском вагоне был отправлен в ссылку, а взбунтовавшиеся питерские писатели с треском «прокатили» П. на ближайшем же отчетно-выборном собрании в январе 1965 года[2412]. Так что, — еще раз вернемся к словам Я. Гордина, «эта история для него кончилась куда печальнее, чем для Бродского. Она его погубила».

Хотя что значит погубила? Потеряв пост руководителя Ленинградской писательской организации, П. до 1966 года оставался членом Центральной ревизионной комиссии КПСС и пожизненным членом правления СП СССР, к нагрудному знаку «Почетный работник ВЧК — ГПУ», к Сталинской (1946) и Ленинской (1961) премиям прибавил звание Героя Социалистического Труда (1970), выпустил дюжину одно- и двухтомников, два собрания сочинений в четырех томах… Его именем названы, наконец, библиотека и даже улица на северо-западе Санкт-Петербурга…

Одна беда: книги П. (если не считать тех, что для детей) не переиздаются уже несколько десятилетий. Поэтому как тут не согласиться с Я. Гординым: та давняя история его действительно погубила.

Соч.: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1976 (Библиотека поэта. Большая серия); Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1978.

Лит.: Дементьев В. Голубое иго: Поэзия Александра Прокофьева. М.: Худож. лит., 1964; Гринберг И., Добин Е. Клинками песен боевых: Поэзия Александра Прокофьева. М.: Сов. Россия, 1966.

Р

Райт-Ковалева Рита (Черномордик Раиса Яковлевна) (1898–1988)

Дочь врача Якова-Меера Черномордика, Р.-К. по семейной традиции получила медицинское образование — сначала в Харькове, где познакомилась с В. Хлебниковым и даже попробовала переводить на немецкий его стихи, затем в Москве, закончив медфак 2-го МГУ (1924).

Врачом не стала, хотя, перебравшись после университета в Ленинград, шесть лет проработала в лаборатории у академика Павлова (1924–1930), а затем в Институте мозга (1935–1938). О ее научной деятельности почти ничего не известно, зато известно, что еще в Харькове она, — по ее собственным словам, — была «не то секретарем, не то литературным сотрудником» в журнале «Пути творчества», и, — продолжим цитату, — «уже в те годы моя жизнь как бы „раздвоилась“: медициной я занималась без особой охоты и все свободное время отдавала литературе, языкам, музыке и — больше всего — стихам». Прежде всего футуристическим, и понятно, что при первой же возможности Р.-К. сорвалась из Харькова в Москву, где познакомилась с Маяковским, который с ходу предложил ей перевести на три языка стихотворные подписи для «Окон РОСТА».

Связь уже не прерывалась, и по просьбе поэта Р.-К. перевела на немецкий его «Мистерию-буфф», которую специально для делегатов Третьего конгресса Коминтерна 24 июня 1921 года поставили в Первом гос. цирке. Дальше больше, и в годы московского студенчества Р.-К. даже жила в одной квартире с Маяковским и Бриками в роли своего рода Эккермана, вела хронику, сочиняла темы для сатирических плакатов: «про всякую санитарию и гигиену, про детей, про сбор теплой одежды, ликвидацию неграмотности», а «кроме таких „заказных“ тем, надо было самой выбирать из газет все, что могло пригодиться для „Окна сатиры“». Работа, может быть, не слишком заметная, но увлекательная, и в мемуарах «Только воспоминания»[2413] (Звезда. 1940. № 3–4; Литературный современник. 1940. № 4) рассказала о ней Р.-К. тоже увлекательно.

Перевернута была, однако, и эта страница. Тяжело пережив смерть своего ребенка, Р.-К. замкнулась в себе и на десять лет отошла от занятий литературой, а когда вернулась, то к переводам уже не поэзии, а прозы. Многие из ее ранних работ теперь, разумеется, забыты, но в Союз писателей (1938) она вступила как переводчик. А жизнь продолжалась — в войну Р.-К. побывала в эвакуации, потом, оказавшись вместе с мужем-подводником, инженер-капитаном I ранга Н. Ковалевым в Архангельске, работала на местном радио, и уже после войны и гибели мужа в 1946-м приняла на себя обязанности сначала помощника, затем уже только редактора С. Маршака вплоть до самой его смерти.

Дни Оттепели оказались для Р.-К. звездными: по настоянию С. Маршака она написала биографию Р. Бёрнса для «Жизни замечательных людей» (1959, 1961, 1965), даже съездила на его родину в Шотландию (1963). И тексты для переводов отбирала уже только первосортные: «Авиньонские любовники» Э. Триоле (1956), «Тихий американец» Г. Грина (Иностранная литература. 1956. № 6–7), «Цвет яблони» Дж. Голсуорси (1958), «Дневник Анны Франк» (1960), «Глазами клоуна» Г. Бёлля (Иностранная литература. 1964. № 3), «Процесс» Ф. Кафки (1965), романы У. Фолкнера «Город» (1965), «Особняк» (1965), «Солдатская награда» (Дон. 1966. № 4–6).

Замечательные романы, достойные переводы. Но редкостно оглушительная для переводчика слава пришла к Р.-К. с переложением книги Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (Иностранная литература. 1960. № 11). Конечно, к этому классическому роману в дальнейшем будут обращаться и другие мастера («Обрыв на краю ржаного поля детства» С. Махова в 1998-м, «Ловец на хлебном поле» М. Немцова в 2008-м), и, возможно, их переводы, осуществленные в эпоху уже бесцензурную, действительно более аутентичны. Но именно версия Р.-К. впервые открыла советским читателям отнюдь не благостный мир современных подростков, а В. Аксенову, А. Гладилину, другим авторам русской «исповедальной прозы» дала язык, на котором говорит юность.

Вспоминают, что, подступая к этой работе, Р.-К. обременяла заданиями всех своих знакомых, имевших отношение к школьникам (например, Ф. Вигдорову), донимала, — рассказывает переводчик С. Таск, —

всех вопросами, как говорят подростки, не только нас, но и таксистов, продавцов в магазинах, выискивала какие-то сленговые слова в желании поймать верную интонацию. Объясняла, что не возьмется за перевод, пока у нее в голове не зазвучат голоса персонажей[2414].

Они зазвучали, и в литературной среде укоренилось мнение, что Р.-К. — не просто переводчик, но еще и писатель, причем едва ли не самый виртуозный стилист в русской прозе[2415]. В русской? Да, в русской, так как в годы стилевой бескормицы, последовавшие за Оттепелью, ее переложения «Золотых плодов» Н. Саррот (1970), романов К. Воннегута «Колыбель для кошки» (1970), «Бойня номер пять» (Новый мир. 1970. № 4), «Завтрак для чемпионов» (Иностранная литература. 1975. № 1–2) восполняли то, что было в дефиците в русской литературе.

Жизнь вышла на плато. Р.-К. по приглашению Н. Саррот побывала в Париже, где собрала материал для книги «Человек из Музея человека» о Б. Вильде — русском эмигранте и герое французского Сопротивления (Звезда. 1976. № 6). Ее — остроумную и не просто злоязыкую, но и еще и искусную матерщинницу[2416] — друзья и соседи по писательскому кооперативу на Красноармейской улице, 27 просто обожали, хотя и побаивались. Да и власть не обижала, даже успела к 90-летию наградить орденом Дружбы народов (1988). Не всё, конечно, печатали вовремя — так, «Замок» Ф. Кафки, переведенный еще в конце 1960-х, появился в печати только в 1988-м, но и это было привычно, поскольку было одним из условий игры, правила которой Р.-К. усвоила отлично. О ее осторожности пишет В. Войнович в «Автопортрете», да и И. Роскина свидетельствует, что «в разговоре, в домашней болтовне Рита Райт была, естественно, совершенно своей, полностью антисоветской и всепонимающей. Но вне дома она громко не высказывалась. В сложной ситуации она умела уходить под воду»[2417], то есть отходила, например, от людей, знакомство с которыми становилось опасным[2418].

Да и можно ли было иначе прожить долгую жизнь так, как прожила ее Р.-К., — в неустанных трудах, с памятью о великих друзьях, мемуары о которых она оставила, и с единодушно признанной репутацией великой переводчицы?

Рассадин Станислав Борисович (1935–2012)

Послужной список у Р. небогат: университетской филфак (1953–1958), редакторские обязанности в издательстве «Молодая гвардия» (1958–1959), в «Литературной газете» (1959–1961), столь же недолгое заведование отделом критики в журнале «Юность» (1961–1963)[2419] — вот и все, собственно.

Биография и по-другому, конечно, могла сложиться. Так, еще студентом четвертого курса Р. вместе с друзьями (а среди них Н. Горбаневская и В. Непомнящий) затеялся на свой страх и риск выпускать бесцензурную стенгазету «Литературный бюллетень» и, времечко было неясное, вполне мог бы вылететь из университета по «делу о неблагонадежности», но Бог миловал: «отделался, — как он вспоминает, — весьма и весьма легко. Ну, скажем, исключалась сама надежда на аспирантуру, каким бы я там именным стипендиатом ни был»[2420].

Возможность, как тогда шутили, «остепениться», то есть стать статусным филологом, ему тем самым перекрыли, а от лестного распределения после МГУ на службу литературным редактором в КГБ удалось отвертеться[2421]. И больше никаких соблазнительных предложений к Р. не поступало, да он и сам к карьерному росту отнюдь не стремился. В конце концов и штатная работа по молодости в разных редакциях дала ему только одно: круг друзей.

Да еще каких друзей! «Я, — листает Р. страницы своей памяти, — первым слушал первые песни Окуджавы. Просто мы вместе работали — в соседних кабинетах. С Наумом Коржавиным мы вместе слушали первые главы великолепной вещи Балтера „До свидания, мальчики!“». И еще:

Мне в журнал «Юность» принес свои первые рассказы поэт Фазиль Искандер, с которым я был уже дружен, — как показывал первую свою повесть другой тогдашний товарищ, Владимир Максимов. Одному из первых читал мне Владимир Войнович — наизусть, как стихи, — главы еще не законченного, только лишь сочинявшегося «Чонкина». Самым первым писал я о прозе Василия Аксенова и о поэзии Олега Чухонцева… Довольно?[2422]

В дальнейшем, конечно, жизнь многих из них разведет, но спервоначалу они шли вместе — молодые таланты и их критик, поэтому удивительно ли, что именно Р. статьей в «Юности» (1960. № 12) дал имя всему поколению — «шестидесятники»[2423].

Их лидером он, впрочем, не стал, как не стал уже позже и одним из присяжных идеологов «Нового мира», то есть печатался, там, конечно, и очень ярко, даже, — рассказывает, —

попал в знаменитое «Письмо одиннадцати»[2424] — авторы его оказали мне честь, назвав мое имя в ряду пяти чудовищных, «антисоветских» критиков, подрывающих основы социалистического строя… Но это, к сожалению, неправда, я не был человеком и «Нового мира»[2425].

И причина самая простая: необыкновенно в свои молодые годы компанейский, Р. никогда не ощущал своей принадлежности к какой-либо «литературной партии» и власти «групповой» дисциплины над собою не признавал. Предпочитал независимость, в том числе вкусовую, превыше всего ценил свободу в высказываниях, над эмблемами Оттепели вроде А. Вознесенского и Е. Евтушенко весело издевался, легко ссорился с кумирами публики, а многих и вовсе на дух не принимал — Ю. Казакова, например, «всегда считал писателем дутым»[2426], признался, что «Турбина как критика терпеть не мог»[2427], а Ю. Трифонова, даже уже после выхода «Дома над набережной», хлестко припечатал: «Это рак, гениально исчисливший все выгоды безрыбья»[2428].

Но это все в письмах, в разговорах с друзьями, в позднейших воспоминаниях. Тогда как критик должен высказываться публично, вынужденно приноравливаясь к требованиям цензуры и казенного этикета, а здесь Р. стреножили соображения уже не столько эстетики, сколько этики. Я, — объясняет он, — мог бы ругать «тех, кого можно ругать, мне не нравящихся, но талантливых людей, а официозное барахло я тронуть не могу», то есть не могу

позволить себе написать о том, что не то, что Софронов — дерьмо собачье, графоман и ничтожество, или Сергей Владимирович Михалков, исхалтурившийся в прошлом талант, но какого-нибудь ничтожного Фирсова тронуть было нельзя. Цензура не позволяла[2429].

Вот так по Р. и получалось, что из оперативной критики с ее ограничениями надо уходить. Куда?

Спасал дар пересмешника[2430] — и Р. на паях с Л. Лазаревым и Б. Сарновым выпускает сборник превосходных литературных пародий «Липовые аллеи» (1966). Еще, конечно, спасало умение о самом сложном в литературе говорить запросто — и все 1970-е годы он вместе с Б. Сарновым ведет серию радиопередач для школьников «В стране литературных героев», собирая из сценариев книги (1977, 1979, 1989), которые и сегодня неплохо было бы переиздать. Сердце однако же влекло его к занятиям более капитальным — и Р., оскоромившись заказными монографиями о Я. Смелякове (1971) и К. Кулиеве (1974), одну за другой пишет книги о Пушкине (1977, 2006), Фонвизине (1980, 1985, 2008), Сухово-Кобылине (1988, 1989), очерки о русской классике, ее переложении на язык телевидения, кинематографа и театра (1982, 1984, 1989).

Далекие от норм академического письма, эти книги вряд ли можно назвать научными. Скорее писательскими, стилистически очень яркими, уводящими читателя в мир непреходящих художественных ценностей от литературы текущей, которая чем дальше, тем больше видится Р. либо исключительно тусклой, либо фальшивой.

И перестроечное обновление ничего в этой позиции уже не переменило. К книгам о классике XVIII–XIX века прибавляются работы об А. Галиче (1990) и О. Мандельштаме (1994), и, хотя Р. опять вроде бы много пишет о современности, но почти только в жанрах фельетона или памфлета, с одинаковой неприязнью относясь как к постсоцреализму, так и к постмодернизму. Его голос отныне — это «Голос из арьергарда», как называлась запомнившаяся статья в «Знамени» (1991. № 11). Его авторское амплуа — фонвизинский «Стародум», как назвал он свою постоянную рубрику в «Новой газете», с которой сотрудничал с 1996 года до самой смерти.

Понятно, что столь демонстративное неприятие едва ли не всей современной культуры[2431] многих раздражало. Р. упрекали в стариковском брюзжании, шутили, что, будто пушкинский Демон, ничего во всей природе благословить он не хотел. Однако читали, так как, во-первых, — говорит С. Тарощина, — даже и брюзжанье «искупалось безмерной личной одаренностью»[2432] автора и его энциклопедическими познаниями.

А во-вторых, в век инноваций, креатива, лихорадочной гонки за интеллектуальной модой должен же кто-нибудь напоминать, что есть ценностей незыблемая скала, и этих ценностей надо бы держаться.

Соч.: Русские, или Из дворян в интеллигенты. М.: Книжный сад, 1995; Русская литература: От Фонвизина до Бродского. М.: Слово/Slovo, 2001; Самоубийцы: Повесть о том, как мы жили и что читали. М.: Текст, 2002; Книга прощаний: Воспоминания. М.: Текст, 2004; Советская литература: Побежденные победители. М.: Новая газета, Инапресс, 2006; Голос из арьергарда: Портреты. Полемика. Предпочтения. Постсоцреализм. М.: Время, 2007; Умри, Денис, или Неугодный собеседник императрицы (История жизни и творчества Дениса Ивановича Фонвизина). М.: Текст, 2008; Дневник стародума. М.: Новая газета, 2008.

Лит.: Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 232–250.

Решетов Алексей Леонидович (1937–2002)

Отец Р., известный на Дальнем Востоке журналист, был расстрелян в 1937-м, мать после казахстанской ссылки в начале войны перевели на строительство бумажного комбината в Соликамск. Туда в 1943-м и детям вместе с бабушкой разрешили переехать, жили в Боровске, позже почти тридцать лет в Березниках.

И весь жизненный путь был словно наперед расписан: школа, горно-химический техникум, 26 лет работы на вредном для здоровья калийном комбинате, где, — удостоверяет «Малая березниковская энциклопедия», — Р. «показал себя специалистом высокой квалификации и хорошим организатором». Более того: «за высокий профессионализм в труде он неоднократно награждался руководством рудоуправления и предприятия „Уралкалий“»[2433], получил, например, за выслугу лет значок «Шахтерская слава».

Были, правда, еще стихи, пришедшие к Р. уже в шестнадцатилетнем возрасте — неведомо откуда и неведомо зачем. Н. Гашева, первый любящий его редактор, даже изумлялась спустя много лет: «Эстетический голод, сенсорное голодание среди серых одинаковых домов-хрущевок, в черно-белом пространстве семимесячной зимы, на фоне бездарных плакатов, призывов, стендов — как выдерживала это поэтическая душа?»[2434]

Но ведь выдержала же. Уберегла и от плакатных возгласов в рифму, от соблазна прослыть официально признанным рабочим поэтом, певцом индустриального Урала, каких тогда было тринадцать на дюжину. Так что стихи Р., числившиеся у редакторов и критиков по разряду «чистой», она же «аполитичная» и «книжная», лирики, в печать пробивались со скрипом. Но все-таки, пусть пока только в провинции, пробивались — в 1960 году Пермское издательство выпустило сборник «Нежность», в 1964-м — «Белый лист», и чуткий Б. Слуцкий откликнулся на него в столичной «Юности», подчеркнув, что «пермский Решетов — настоящий поэт и заслуживает, чтоб его читали далеко за пределами его города» (1965. № 8).

Известность, еще не очень громкая, по капле прибывала, и после «Белого листа», после публикации повести «Зернышки спелых яблок» (1963) про военное детство Р. наконец принимают в Союз писателей (1965). Но и на собраниях, и в местных партийных газетах его продолжают — простите это простонародное слово, — гнобить: оторван-де от жизни, слишком умничает, замкнут в «узком чуланчике» своих эгоистических переживаний и т. д. и т. п. На что уж В. Астафьев, и тот в газетной рецензии на коллективный сборник пермских поэтов «Современники» (1967) написал, что стихотворения Р. будто

вынуты из пропыленного альбома прошлого столетия, со всем набором потускневших от времени поэтических атрибутов, начиная с «пунша» и кончая «гранитным плащом», «Италии и Натали», а также и «пепла златых черновиков»[2435].

Позднее В. Астафьев, конечно, устыдится и в многократно републикованном предисловии к решетовской книге «Не плачьте обо мне» (Красноярск, 1999) скажет с похвалою, что, мол,

плевать хотел провинциальный березниковский поэт на все эти сотрясения воздуха. Интеллигентный, тонкого вкуса и ума человек, он как писал свою интимную лирику, напоминающую вешнюю иль преддождевую, музыкально звучащую капель, так и продолжал слагать ее[2436].

Но это будет потом, а пока… Спасением от удушающего провинциального ада, от враждебного непонимания были только книги, которые он не успел прочесть в юности. Ну и водка, конечно, сгубившая не одного поэта тех лет, так что Р. случилось побывать даже в психиатрической лечебнице, и об этом он тоже еще напишет в абсурдистской повести «Записки из „желтого дома“», опубликованной уже только посмертно, в третьем томе его Собрания сочинений.

Что же до стихов, то ценители у них были, и влиятельный В. Кожинов, составляя антологию «Страницы современной лирики» (М., 1980, 1983), включил Р. в отобранное число двенадцати лучших русских поэтов — вместе с Н. Рубцовым, Вл. Соколовым, Ю. Кузнецовым, О. Чухонцевым… Казалось бы, и славе пора нагрянуть. Но нет, в России для устойчивой славы, по-видимому, надо если и не жить в Москве, то мелькать в центральных журналах, выпускать, подтверждая свой статус, книгу за книгой в столичных издательствах. А у Р. первая книга «Рябиновый сад» вышла в Москве только в 1975 году, «Лирика» в 1984-м, и, — вспоминает Н. Гашева, — этот сборник «так искорежили московские редакторы, что тихий и мягкий Леша разорвал его в ярости»[2437].

К этому времени он переехал уже в Пермь, работал консультантом в областной писательской организации и среди местных стихотворцев воспринимался как неоспоримо первый. Тут еще как раз перестройка подоспела с ее нежданными дарами, так что Р. вручили Почетную грамоту Президиума Верховного Совета РСФСР, а в 1994 году он стал и заслуженным работником культуры, и лауреатом областной премии в сфере культуры и искусства. В 1997 году присвоили звание почетного гражданина города Березники

Время было уже, впрочем, непоэтическое, потребовавшее не лириков, а публицистов. Однако Р. громокипящих стихов, как и прежде, не писал, на трибуны не поднимался. Остался, за редчайшими исключениями, в своих стихах лириком чистейшей пробы, так что и новые его книги, выходившие опять-таки не в Москве, но в Перми, в Свердловске/Екатеринбурге, в Красноярске — «Жду осени» (1985), «Автопортрет» (1987), «Станция Жизнь» (1990), «Иная речь» (1994), «Не плачьте обо мне» (1999), «Темные светы» (2001), составленный Р. перед смертью «Овен» (2003) — читателей за пределами Уральского региона по сути дела не достигли.

Изначально склонный к самоиронии, а то и к самосуду, Р. как-то написал: «Чтоб обращаться к миру, / Паче того — к богам, / Нужно хотя бы лиру, / Ежели не орган, // Ты же от всех в сторонке, / Радуясь и грустя, / Песенки на гребенке / Складывал, как дитя» (1970).

Так — не вписанной, по словам О. Дозморова, «в общероссийский контекст», «от всех в сторонке» — и прошла жизнь поэта Р., завершившаяся в Екатеринбурге. Утешает лишь то, что, — продолжим цитировать О. Дозморова, — он

на Урале поэт народный, в поэтической среде — культовый. Его знают наизусть. Любят — искренно. Оценивают — щедро (впрочем, поэт знал цену провинциальным похвалам). Филологи пишут о нем монографии, курсовые, дипломы. Влияние его на уральских поэтов абсолютно[2438].

Что ж, будем радоваться хотя бы этому. И еще тому, что книги Р. выходят по-прежнему — тиражом уже, правда, в 200–500 экземпляров. Но все-таки будем сожалеть, что среднестатистический, скажем так, читатель стихов при упоминании этого имени обычно понимающе кивает: «Решетов? Да-да, отличный, как я слышал, поэт. Надо бы почитать…».

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2004; Избранное: Стихотворения и поэмы. СПб.: Маматов, 2009; Стихи 1960–2002 гг. Челябинск: Изд. Марины Волковой, 2014.

Лит.: Друзья расскажут: Воспоминания о поэте Алексее Решетове. Пермь, 2007; Алексей Решетов: Материалы к биографии. Екатеринбург: Союз писателей, 2008; Дозморов О. Ото всех в сторонке: Алексей Решетов // Арион. 2015. № 3; Гашева К. Решетов. Пермь: ИЦ «Титул», 2020.

Рождественский Роберт Иванович (1932–1994)

Абсолютно счастливая — если судить только по событийной канве — литературная судьба.

В девять лет он (тогда еще под именем Роберта Петкевича, как в метрике) напечатал свое первое стихотворение — «С винтовкой мой папа уходит в поход…» (Омская правда, 8 июля 1941 года). В девятнадцать поступил в Литературный институт. В двадцать два, еще студентом, стал членом Союза писателей. В неполных двадцать три выпустил свою первую книгу «Флаги весны» в Петрозаводске и поэму «Моя любовь» (Октябрь. 1955. № 1), сделавшую его знаменитым, спустя еще год, и уже в Москве, сборник «Испытание», а затем… «Затем, — как отмечено в официальной биографии поэта, — поэтические сборники, стали выходить с регулярностью движения поездов, — их насчитывается более семидесяти»[2439].

И важно сказать, что репутацию Р. с первых же шагов приобрел замечательную. «Может, любимец всего института — слишком сильно сказано, но о Роберте все отзывались так: „Хороший парень“. Он действительно таким и был» (А. Гладилин)[2440]. «Роберт… он добрый» (В. Аксенов). «Вот что его отличало от всех нас: он был человек искренний, чистый, полный доброты. Это самое главное в нем было» (А. Вознесенский)[2441].

Так уже к середине 1950-х на личных отношениях сложилась плеяда молодых писателей, которых Ст. Рассадин назовет «шестидесятниками», Е. Евтушенко «шестидесантниками», а молва окрестит «детьми XX съезда». И это они, если вспомнить еще Б. Ахмадулину и Б. Окуджаву, станут своего рода эмблемой Оттепели, ее визитной карточкой, пропуском советской литературы как к зарубежной аудитории, так и к многосоттысячной отечественной, неожиданно вдруг влюбившейся в стихи.

Позднее они все, конечно, разойдутся, да и тогда воспринимались каждый наособицу: Евтушенко — самым протеистичным и исповедальным, Вознесенский — самым авангардным, Ахмадулина — самой стильной, Окуджава — самым элегичным и душевным, тогда как Р., вероятно, самым добропорядочным и вообще самым «правильным», если смотреть с точки зрения и власти, и, что тоже надо иметь в виду, тогдашнего общественного мнения. Причем ни лукавства, ни фиги в кармане[2442], ни стремления что-то такое в стихах «протащить» у него сроду не было. «Это, — продолжает Вознесенский, — пожалуй, единственный в литературе человек, который верил в то, что он пишет», то есть, — сошлемся уже на оценку А. Киреевой, жены поэта, — «на самом деле Роберт просто искренне верил в коммунизм»[2443].

И власть это ценила. Хотя и ему, конечно, вгорячах доставалось. Напечатает, скажем, в первом выпуске «Литературной Москвы» вполне невинное стихотворение «Утро», и партийный критик тут же с негодованием отметит, что

стихотворение это аллегорическое, но смысл этих аллегорий совершенно ясен. Если верить автору, то только сейчас наступает «рассвет», а вот до недавней поры в нашей жизни господствовала сплошная «ночь», воплощенная в облике страшного существа, подчинявшего людей своей безраздельной власти и заставлявшая их служить себе — одному себе, больше ничему и никому[2444].

Да и Хрущев на исторической встрече с интеллигенцией 7 марта 1963 года, явно не разобравшись, что громозвучное «Да, мальчики!», прочитанное с кремлевской трибуны, не более чем присяга поэта на верность родной партии, ударил по Р. со всего размаха. «Совершенно ни с того, ни с сего», — как вспоминает В. Аксенов, — ударил, но «на Роберта очень сильно это подействовало. Сильней, чем на других», и он стал, — по аксеновскому выражению, — «ассимилироваться». Пошла лирика, никого уже не раздражающая, пошли патетические поэмы «Реквием», посвященный памяти героев войны, «Письмо в XXX век», обращенное к жителям коммунистического будущего, «210 шагов» о пути почетного караула от Спасской башни до Мавзолея…

И пошли песни, часто очень удачные и всегда очень добрые, которые зазвучали всюду — как во Дворце съездов, так и на домашних вечеринках, благодаря чему Р. стал истинно народным поэтом. А поэтом фрондирующей молодежи быть перестал. «Многие считали, что Роберт „куплен“ советской властью» (А. Киреева), «в ультрадиссидентских кругах его вообще не любили» (В. Аксенов), и только ли в диссидентских?

Ярких политических жестов за Р. не числилось, если не считать письма в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля (1966), будто бы подписанного им вместе с В. Аксеновым, Г. Владимовым, А. Вознесенским, А. Гладилиным, Е. Евтушенко, но и тут можно говорить только предположительно, так как письмо это пока не найдено. Зато не числилось за ним и дурных поступков. Даже и став в 1976 году секретарем правления Союза писателей, политики Р. явно сторонился. Много ездил по стране и миру, председательствовал в правлении Центрального Дома литераторов, вел по телевидению популярную программу «Документальный экран», трижды (1968, 1973, 1979), представлял Советский Союз в жюри Каннского кинофестиваля, руководил комиссиями по литературному наследию М. Цветаевой, О. Мандельштама (с 1986), В. Высоцкого и многое здесь сделал — например, пробил в печать первый сборник Высоцкого со своим предисловием (1981).

И власть Р., повторимся, ценила: ордена Ленина, Октябрьской революции, Трудового Красного Знамени, два ордена «Знак Почета», премии Московского и Ленинского комсомола, Государственная премия СССР. И было за что — ведь, сказано в одной из эпиграмм:

Он философии глубокой не касался.

Слегка под Маяковского косил.

При слове «Б-б-бог» ужасно заикался,

А слово «партия» легко произносил.

Перестройка его, — по словам А. Киреевой, — «надломила», и, отказавшись в 1986 году от предложения возглавить журнал «Огонек», в число ее деятельных «прорабов» Р. не вошел. Зато стихи, пересматривая в них и собственную жизнь, и жизнь страны, писал в последние свои годы удивительно пронзительные.

Для меня, — заметил Ю. Карякин, — эти стихи, в сущности, его посмертная поэма, поэма-завещание, поэма-покаяние, поэма-искупление. Мало таких, кто нашел в себе силы сказать: «Из того, что довелось мне сделать, / выдохнуть случайно довелось, / может наберется строчек десять… / Хорошо бы, / если б набралось».

И умер Р. рано. «Поэт Родины и семьи, — процитируем напоследок Е. Сидорова, — ушел вместе со своей страной».

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1985; Последние стихи Роберта Рождественского. М.: Р. Р., 1994; Удостоверение личности. М.: Эксмо, 2007; Эхо любви: Стихотворения, поэмы. М.: Эксмо, 2017.

Лит.: Мальгин А. Роберт Рождественский: Очерк творчества. М.: Худож. лит., 1990; Прищепа В., Сипкина Н. Орфей великой эпохи. Иркутск: Принт Лайн, 2012.

Розов Виктор Сергеевич (1913–2004)

Вообще-то Р. мечтал стать актером. В 16 лет, работая на текстильной фабрике в Костроме, он впервые вышел на сцену местного полусамодеятельного ТРАМа, в 1934-м поступил в училище при Театре Революции (класс М. Бабановой) и по окончании курса был принят в труппу прославленного театра, где, впрочем, — как он вспоминает, — «никак не мог продвинуться дальше актера вспомогательного состава»[2445].

Кто знает, может еще и продвинулся бы, но тут война. В июле 1941-го Р. уходит в ополчение и уже в начале октября, получив тяжелое ранение, надолго попадает в госпиталь, а на костылях или с палочкой не повоюешь и на профессиональную сцену не вернешься, так что молодой инвалид осенью 1942 года становится заочником Литературного института, а на жизнь зарабатывает в агитбригаде, выступающей с веселыми сценками и перед бойцами, и вообще перед кем угодно.

Например, перед заключенными. И вот тут-то — случай, бог изобретатель, — в колонии на строительстве Рыбинского водохранилища его примечает отбывавшая там срок Н. Сац. Причем не просто примечает, а, направленная после освобождения создавать казахстанский ТЮЗ (1945), и Р. зовет себе в помощь. Так что в институте он на год берет академический отпуск, ставит как режиссер спектакли в Алма-Ате, преподает там «хотя бы азы сценического искусства»[2446] начинающим артистам в театральной студии, а перемогаясь по возвращении в Москву работой в передвижных театрах, наполняет ящик для рукописей все новыми и новыми пьесами.

Первой из них на сцену Центрального детского театра в 1949 году прорвалась слезливо-оптимистическая драма «Ее друзья» (1949), за нею последовала не менее сентиментальная[2447] «Страница жизни», в том же театре поставленная М. Кнебель (1953). И пусть, — по позднейшей оценке Р., — «они не отличались художественными достоинствами», но, слава Богу, «не шли в потоке „широкоформатных“, а рассказывали о жизни простых смертных»[2448]. И этого было достаточно, чтобы за них схватились чуть ли не в ста театрах страны, а их автор мало того что «сделался человеком материально обеспеченным, отлично обеспеченным»[2449], сумел наконец-то закончить Литературный институт (1953), вступить в Союз писателей, так еще и стал восприниматься как надежда отечественного театра, один из символов, если хотите, ранней Оттепели.

Его В. Катаев приглашает в редколлегию только что возникшего журнала «Юность» (1955)[2450]. Его пьесы раз за разом ставит набиравший силу А. Эфрос: «В добрый час!» (1954), «В поисках радости» (1957), «Неравный бой» (1960), «Перед ужином» (1962). Ролью в эфросовском спектакле «В добрый час!» обращает на себя внимание О. Ефремов, уже задумавший создать театр-студию нового типа. И будущие «современниковцы» И. Кваша и М. Козаков в декабре 1954 года толкуют о нем же.

— Нужен новый МХАТ, — сказал Игорь.

— Это так, — согласился я. — Но кто Чехов?

— Розов, — ответил Кваша[2451].

Сказано, может быть, и слишком сильно. Однако «Современник» в апреле 1956-го начался именно со спектакля по пьесе Р. «Вечно живые», написанной еще в 1943-м под названием «Семья Серебрийских»[2452], а когда ее экранизация (уже под именем «Летят журавли») в 1958 году получила «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля, к Р. пришла слава не просто всесоюзная, но уже и всемирная.

От членства в Коммунистической партии он уклонился. Ни борцом с режимом, ни его «автоматчиком» не был. В скандальных историях и шумных дискуссиях не участвовал. Коллективок — ни дерзких, ни коленопреклоненных — не подписывал. Награды — от орденов к юбилейным датам до Государственной премии СССР (1967) — принимал с благодарностью. За чинами в писательской иерархии, однако же, не гнался: мирно вел семинар драматургии в Литературном институте (1958–1995), преподавал на Высших курсах сценаристов и режиссеров (1962–1964), получил возможность ездить по всему миру и туристом, и в составе полуофициальных делегаций, причем — это тоже было отмечено современниками — избегал обличений «растленного Запада», отстаивал в своих пьесах и публицистике идеалы внеклассового добра и милосердия, социальной справедливости и сочувствия ко всем униженным и оскорбленным.

Слова про социализм с человеческим лицом как про желанную для Р. норму пришлись бы здесь, наверное, кстати. Именно с человеческим, но все-таки именно социализм, так как, жестко критикуя уродства реального и, с позволения сказать, развитого социализма на советский манер, Р. во всех своих пьесах оставался, — по наблюдению В. Бондаренко, — «наиболее принципиально антибуржуазным писателем»[2453]. В этом смысле не его герои, а сам Р. отцовской саблей рубил новомодную мебель, будто метафору пресловутого «вещизма» и злокозненного мещанства, отвергал культ денег и личного успеха, тревожился о перерождении нравственных идеалов в сугубо эгоистические, меркантильные интересы.

Поэтому удивительно ли, что, увидев в горбачевской перестройке «поиски новой структуры государства, удобной для проживания народа»[2454], он на дух не принял реформы Ельцина и Гайдара, оценив их как буржуазную контрреволюцию, как причину и тотального обнищания, и грядущего распада страны.

Ходу с этим строем мысли ни на тогдашнее телевидение, ни в демократическую периодику, естественно, уже не было. Так что беспартийный Р., отнюдь не трибун по природе, неожиданно для многих поклонников сдвигается в коммунистическую «Правду», в прохановские «День» и «Завтра», чтобы оттуда клеймить реформаторов-«предателей», а тех, кто их поддерживает, обвинять в пресмыкательстве перед новой властью, «холуяже» и «мерзавстве»[2455].

Власть этих обличений не заметила или сделала вид, что не заметила, одарив престарелого драматурга орденом «За заслуги перед Отечеством» 3-й степени (1995) и Президентской премией в области литературы и искусства (2001). А недавние товарищи по перу, став врагами, на розовские инвективы, разумеется, откликнулись, не могли не откликнуться, и перечитывать те горячечные перепалки, право же, тягостно.

Сейчас они подзабылись. Зато остались пьесы, которые не часто, но все-таки оживают заново то на одной, то на другой российской театральной сцене. И осталась скульптурная композиция перед театром «Табакерка», где рядышком стоят А. Володин, А. Вампилов и Р., при жизни, возможно, и не дружившие друг с другом, но в равной степени, хотя и по-разному воплотившие в себе дух Оттепели.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: ОЛМА-Пресс, 2001; Вечно живые: Пьесы. М.: Эксмо, 2008; Гнездо глухаря: Пьесы. М.: Вече, 2009; Удивление перед жизнью: Воспоминания. М.: Вагриус, 2000; М.: АСТ, 2014; В московском ополчении. М.: Родина, 2020.

Лит.: Кожемяко В. Виктор Розов: Свидетель века. М.: Алгоритм, 2010.

Рубцов Николай Михайлович (1936–1971)

«Мать умерла, отец ушел на фронт», а шестилетний Р. попал в детдом и там же — дух дышит, где хочет, — написал свое первое стихотворение. Жизнь была к нему и в дальнейшем немилосердна, но стихи писались — в сиротских приютах, в техникумах, ни один из которых он так и не закончил, на работах самых разных, какие подвернутся, во время срочной службы на эсминце «Острый» Северного флота.

Матросом 1 мая 1957 года он и напечатался впервые — стихотворение «Май пришел» в газете «На страже Заполярья», а после демобилизации поселился в Ленинграде и не сразу, но вошел в среду молодых питерских поэтов, время от времени посещая занятия ЛИТО «Нарвская застава» и выступая на коллективных литературных вечерах, которые проводились тогда во множестве. Известность тоже не сразу, но прибывала, и знаком признания в своем кругу стал домодельный сборник «Волны и скалы», который летом 1962 года Б. Тайгин перепечатал и переплел общим тиражом в шесть копий.

С таким тиражом это даже еще не самиздат, конечно, но уже было что к августу подать на вступительный конкурс в Литературный институт. И пошли годы учения, не сказать, правда, чтобы очень счастливые: за бесконечные пьянки, скандалы и прогулы, за несдачу в срок зачетов и экзаменов Р. то стипендии лишают, то выгоняют из общежития или вовсе из института.

Стихи, однако же, пишутся, их достоинство всем очевидно, так что Р., раз за разом исключая, раз за разом и восстанавливают. Да образуется к тому же верный круг товарищей по жизни, по судьбам: Вл. Соколов, Ст. Куняев, А. Передреев, Б. Примеров, а вместе с ними, это важно, и критик В. Кожинов, который в противовес громозвучным поэтам эстрады как раз тогда начинал выстраивать свою школу «тихих лириков».

Литературная биография у Р., вроде бы совсем уж горемычного и непутевого, тоже складывается неплохо. Стихи появляются в июньских номерах «Молодой гвардии» и «Юности» за 1964 год, а «Октябрь» в восьмом и десятом номерах того же года, то есть едва не подряд, печатает «Звезду полей», «Видения на холме», «Русский огонек», «Тихую мою родину», «Доброго Филю» — все то, что вскоре причислят к разряду национальной классики.

Так в журналах. Но и с книгами тоже в общем-то все получается. Осенью 1965-го в Архангельске выходит «Лирика», еще изрядно пощипанная, а к апрелю 1967-го наконец-то доходит черед и до «Звезды полей» в столичном «Советском писателе» — рукопись, отправленная в издательство еще в начале 1964-го, через год обратила на себя внимание заведующего отделом русской поэзии Е. Исаева («Рубцов хороший поэт, нашенский-деревенский, и он сейчас бедствует» — 30 марта 1965 года), но при всех безусловно восторженных внутренних рецензиях дело и дальше по советским обычаям двигалось неспешно.

Зато успех был, можно сказать, оглушительным. Пошли рецензии, стихи Р. зазвучали по Всесоюзному радио, в декабре 1967-го два из них были напечатаны в «Правде», так что и в Союз писателей 19 апреля 1968 года его приняли единогласно, и литинститутский диплом через полтора месяца он как заочник защитил тоже триумфально.

К этому времени Р. жил уже в Вологде, и успехи успехами, но жил он, как всегда, по-бедняцки: комната в одном общежитии, комната в другом, комната в квартире с подселением, пока наконец менее чем за два года до гибели не получил малогабаритную однушку. И образ поведения был тем же, о чем едва ли не все, кто его знал — от В. Астафьева и В. Белова до совсем уж шапочных знакомых, — понарассказывали столько, что нечего и прибавлять.

Лучше сказать, что стихи по-прежнему писались, выходя в журналах «Юность», «Молодая гвардия», «Наш современник» и составляя собою новые книги «Душа хранит» (Архангельск, 1969), «Сосен шум» (М., 1970) и, наконец, «Зеленые цветы» (М., 1971), которую Р. успел отправить в издательство, но не успел увидеть отпечатанной.

Его имя уже легенда — новый Есенин, поэт исконно патриархальной северной Руси, голос безъязыкого русского простонародья. И трагически нелепая смерть в ночь на 19 января 1971 года замкнула эту легенду, положив начало канонизации лирики Р. и канонизации его судьбы: десятки переизданий, десятки книг о поэте, сотни, а возможно и тысячи статей, мемуаров и архивных публикаций.

Воспринимаясь при жизни, напомним, как своего рода анти-Евтушенко, противовес эстрадной и вообще городской, книжной поэзии, в годы перестройки и последующие десятилетия Р. стал рассматриваться уже как национальная альтернатива космополитическому Бродскому. И этому спору между обеими линиями русской поэзии конца, видимо, не будет.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Терра, 2000.

Лит.: Кожинов В. Николай Рубцов. М.: Сов. Россия, 1975; Воспоминания о Рубцове. Архангельск; Вологда, 1983; Оботуров В. Искреннее слово. М.: Сов. писатель, 1987; Воспоминания о Николае Рубцове. Вологда: Вестник, 1994; Белков В. Жизнь Рубцова. Вологда: Андрогин, 1999; Дербина Л. Все вещало нам грозную драму…: Воспоминания о Николае Рубцове. Вельск: Вельти, 2001; Коняев Н. Николай Рубцов. М.: Молодая гвардия, 2001 (Жизнь замечательных людей); Вересов Л. Страницы жизни и творчества поэта Н. М. Рубцова. Вологда: Сад-Огород, 2013.

Рудный Владимир Александрович (Абрамович) (1913–1984)

Это имя известно далеко не каждому историку литературы. Что вполне понятно: книги Р., да их и было немного, никогда не становились поводом к оживленным литературно-критическим баталиям. Тем не менее свой след в хронике Оттепели и он оставил.

Вот преамбула: родившись в Туле в еврейской семье, Р. до войны работал в газете «Вечерняя Москва» и 1 июня 1941 года был отправлен редакцией в длительную командировку по Прибалтике для рассказов о том, как живется в республиках, менее чем за год до этого вошедших в состав СССР.

22 июня он был в Таллине. И началась страда военного журналиста — с удостоверением все той же «Вечерки», затем газеты «Красный флот» Р. принял участие в обороне полуострова Ханко, в боях на Тамани, Балтике, Севере, под Будапештом, был тяжело контужен, награжден двумя орденами Отечественной войны и демобилизовался в майорском звании.

С тем чтобы, вернувшись в Москву, выпустить роман «Гангутцы» о героях-краснофлотцах (1952) и активно включиться в литературную жизнь столицы. Был, видимо, на хорошем счету и у начальства, и у коллег, избравших его заместителем секретаря писательской партийной организации. Должность, конечно, не бог весть какая, но все же достаточная, чтобы, загоревшись идеей кооперативного книгоиздания, стать «толкачом» этой идеи в чиновных кабинетах. «Пробить» удалось, правда, только решение об издании сборника «Литературная Москва» (20 октября 1955 года), но, — напоминает В. Каверин, —

разумеется, оно не было бы принято, если бы в предварительных переговорах А. Бека и В. Рудного с Отделом культуры ЦК не удалось (с большим трудом) убедить Д. Поликарпова в том, что будущая «ЛМ» ничем не будет угрожать существованию советского искусства. Там же происходило и обсуждение кандидатур членов редколлегии[2456].

Успело под предводительством Э. Казакевича выйти два выпуска сборника, готовился третий, где среди прочего предполагалась и публикация повести Р., как вдруг… Напуганная венгерскими событиями осени 1956 года, которые, напомним, начались с дискуссий в писательском «кружке Петефи», власть и у нас тотчас же обнаружила свой источник контрреволюционной заразы — альманах «Литературная Москва» и роман В. Дудинцева «Не хлебом единым».

Пошли статьи в газетах, одна другой зубодробительнее, пошли растянувшиеся на год многодневные писательские собрания и пленумы, на которых от членов редколлегии «ЛМ» требовали, собственно, одного: раскаяния. А они месяц за месяцем сопротивлялись, и коммунист Р. сопротивлялся едва ли не дольше других.

Здесь важно понимать, что антисоветчиком да, похоже, и фрондером он не был и задания партии обычно выполнял как должно. И. Емельянова, например, вспоминает, что именно Р. явился в ноябре 1956-го к Б. Пастернаку с тем, чтобы уговорить его поставить свою фамилию под обращением советских писателей к писателям Европы, протестовавшим против вторжения в Венгрию[2457]. Однако у Р. были свои понятия о чести — писательской и офицерской, так что признавать несуществующие ошибки и обличать своих товарищей он отказывался, предпочитая «упорствовать в молчании» — даже тогда, когда на него грозно цыкнули: мол, «наступило время прямого и резкого большевистского разговора»[2458] уже и с молчальниками.

Вполне понятно, — записывает в дневник Л. Левицкий, — что Р. был «настолько ненавидим конъюнктурщиками старого закала, что Софронов в одной из пьес <„Человек в отставке“, 1957 год> вывел его под фамилией Медный» в качестве «отрицательного героя, мерзавца из мерзавцев», исключенного из партии «за политические ошибки, за ревизионистское выступление на активе»[2459].

Из партии Р. не исключили, но должности редактора газеты «Московский литератор» лишили и от какого бы то ни было участия в общественной жизни отодвинули. Да и все последующие годы он был у власти на подозрении, числился, — судя по документации ЦК КПСС, — даже среди заговорщиков (все те же М. Алигер, В. Каверин, Э. Казакевич, К. Паустовский и другие редакторы «Литературной Москвы»), которые будто бы претендовали на «занятие командных высот» в литературе[2460].

Власть дула на воду, конечно. В 1960–1980-е годы Р. выпустил несколько полуочерковых книг о военных моряках — «Действующий флот» (1965), «Дети капитана Гранина» (1976), «Океанская служба» (1980), подготовил многократно переиздававшиеся биографии адмиралов И. Исакова и Н. Кузнецова, но в прямую конфронтацию с режимом уже не входил. Хотя, — как вспоминают близко знавшие его люди, — в марте 1968 года он подписал письмо с протестом против исключения Ю. Карякина из КПСС, пробовал на партийных собраниях заступиться за травимого А. Солженицына, а Л. Чуковская даже прятала солженицынские рукописи у Р. на антресолях.

Типичная, словом, биография советского писателя, не готового противостоять системе, но отказавшегося от карьеры ради своих понятий о достоинстве и чести.

Соч.: Гангутцы: Роман. М.: Воениздат, 1989.

Рунин Борис Михайлович (Рубинштейн Борис Моисеевич) (1912–1994)

«Пятьдесят лет страха» — так Александр Мацкин назвал мемуарный очерк о своем друге. И, действительно, Р. было чего бояться: его сестра Генриетта (1911–1987) в 1934 году познакомилась с сыном Л. Д. Троцкого Сергеем Седовым (1908–1937), а в феврале 1935 года вышла за него замуж. Сам Троцкий к этому времени давно уже находился в эмиграции, но в СССР подбирали всех, кто был с ним так либо иначе связан, так что Сергея Львовича уже 5 марта 1935-го арестовали и выслали в Красноярск, где 29 октября 1937 года он и был расстрелян. А Генриетту отправили на Колыму, откуда она вернулась только через 20 лет.

Что же касается Р., который по логике тех лет должен был бы последовать за сестрою, то о нем, кажется, забыли. То ли не придав его родству особого значения, то ли просто по недосмотру или, как тогда говорили, по халатности. Во всяком случае, в 1940 году он благополучно закончил Литературный институт, успел поработать заведующим библиографическим отделом в «Новом мире» и, едва война приблизилась к Москве, добровольцем ушел в ополчение, став (вместе с В. Гроссманом, А. Беком, Ф. Левиным, Р. Фраерманом, Н. Вильям-Вильмонтом, другими разновозрастными и глубоко «штатскими» литераторами) бойцом так называемой «писательской роты». Попал, конечно, в окружение под Вязьмой, а выйдя из него и доказав смершевцам свою невиновность, вжился, как многие, в обязанности фронтового корреспондента. Подвигов не совершал, больших наград не выслужил, однако и ранен тяжело не был, и, — как он сам пишет, — «тюремным воздухом не дышал ни дня»[2461]. Более того, именно на фронте он по рекомендациям П. Антокольского и К. Симонова был принят в Союз писателей (декабрь 1941) и встретил будущую жену — Анну Мельман (1916–1984), которая уже позднее приобретет известность как критик, переводчик и редактор под псевдонимом Анна Дмитриева[2462].

А после Победы началась жизнь, как говорит А. Мацкин, «беспартийного литератора с сомнительной анкетой на свободном корму»[2463]. Пострадав, хотя и не слишком сильно, от охоты на космополитов в конце сороковых годов, Р. стал писать по преимуществу о поэзии, составив себе статьями о Л. Мартынове, П. Антокольском, Е. Евтушенко, А. Тарковском негромкую, но неплохую репутацию критика и со вкусом, немного, правда, пресноватым, и с опознаваемым авторским стилем. Уже немолодым человеком увлекся кинематографом, занялся исследованием взаимосвязей между художественным и научным творчеством, даже выпустил об этом небольшую книжечку «Вечный поиск» (М., 1964).

Знатоки литературы к его мнению прислушивались. О его неизменно взвешенных суждениях, случалось, спорили. Но на роль властителя дум или хоть бы даже завзятого полемиста Р. не претендовал никогда. Почему? Из страха, что его «жгучая тайна, тайна замедленного действия» вот-вот раскроется, — страха, вполне оправданного в 1930–1940-е и выглядевшего, как нам сейчас кажется, совершенно иррациональным в последующие десятилетия. Его, — еще раз процитируем А. Мацкина, —

стратегическим принципом было: «Не высовывайся!» <…> то есть держись в стороне, не мозоль глаза, как неуверенный в себе школьник, отсиживающийся на задней парте. Хотя нет, это сравнение не годится. Надо пожестче. Как безвинный преступник, считающийся особо опасным и вынужденный постоянно скрываться[2464].

И так всю жизнь, год за годом.

Он, — пишет Н. Громова, — был хорошим другом, его любили товарищи. Но все думали, что он трусоват. И только книжка, написанная после перестройки, за несколько лет до смерти, открыла всем глаза на его страшную тайну[2465].

И перевесила все, что он написал до этого.

Соч.: Записки случайно уцелевшего. М.: Возвращение, 1995, 2010.

Рыбаков (Аронов) Анатолий Наумович (1911–1998)

Молодость Р., в ту пору студента Московского института инженеров транспорта, омрачена арестом, едва ли не случайным.

Дело было пустое, ни на чем не основанное, — спустя 60 лет вспоминал он в беседе с С. Волковым. — Там были ошметки того, что произошло еще в школе. Донос из института: о стенгазете, которую мы выпустили <…>, и о том, что во время дискуссии я выступал как бы примиренчески по отношению к троцкистской оппозиции — мне было тогда шестнадцать лет, в общем такая вот сборная солянка[2466].

Пустое не пустое, но свои три года ссылки по статье 58–10 Р. (еще Аронов, конечно) отбыл (1933–1936) и освободился с поражением, как тогда говорили, в правах, года два поскитался по России, зарабатывая, например, преподаванием танцев, однако уже с 1938 года по ноябрь 1941-го занимал ответственную должность главного инженера Рязанского областного управления автотранспорта. Оттуда его и в действующую армию призвали — тоже, естественно, в автомобильные части, где Р., пройдя путь от обороны Москвы до штурма Берлина, дослужился до звания гвардии инженер-майора, получил два ордена Отечественной войны, а главное — с него за отличие в боях сняли судимость.

Таким, — с простительными неточностями рассказывает Т. Рыбакова, вдова писателя, — и

вернулся с фронта тридцатишестилетний майор, ушедший на войну солдатом. В Москве у него родители, шестилетний сын и жена. К тому же есть профессия — он инженер. И тут, к ужасу семьи, он заявляет, что работать инженером не будет, а хочет написать детскую книгу и назвать ее «Кортик».

Садится в машину, которую купил на полевые деньги в Германии, уезжает в дальнюю деревню[2467], снимает комнату, ставит на стол пишущую машинку, тоже купленную в Германии, и начинает писать. Писать он не умеет <…> Но все-таки лепит фразу к фразе, строит сюжет, подбадривая себя, рисует плакатик и прикрепляет его к стенке над столом: «Чтобы написать — надо писать». Этот плакат кочует с ним из квартиры в квартиру. И сейчас он висит у меня над Толиным письменным столом[2468].

Приключенческая повесть о детях 1920-х годов у Р., конечно, получается, как и всё у него в дальнейшем будет получаться. Одна лишь беда: «как раз в тот период, — напоминает С. Волков, — шла вовсю подготовка к так называемой антикосмополитической, а на самом деле оголтело антисемитской кампании»[2469], так что писатель на всю оставшуюся жизнь берет псевдонимом девичью фамилию матери. И просыпается знаменитым[2470]. И без паузы, не переводя, как говорится, дыхание, пишет «Водителей» — книгу о работниках автотранспортного предприятия в одном из городов России.

Появившийся в «Октябре» у Ф. Панферова (1950), этот крепко сколоченный, но вполне заурядный производственный роман с личной санкции вождя народов отмечают Сталинской премией 2-й степени (1951), и, — говорит Р., —

газеты — московские, республиканские, областные, даже районные, все журналы напечатали хвалебные статьи о романе «Водители». Книга вышла на русском, на языках народов СССР, в странах Восточной Европы (в то время «страны народной демократии»)[2471].

В доме навсегда утвердился прочный достаток. И писательский статус Р. определился тоже — пусть, может быть, не гений, не изощренный стилист и не властитель дум, но надежный профессионал с безупречной репутацией, не поколебленной ни одной конъюнктурной книгой, ни одним бесчестным поступком. В «Новом мире» выходят романы «Екатерина Воронина» (1955. № 1–4) и «Лето в Сосняках» (1964. № 12)[2472]; «Бронзовой птицей» (Юность. 1956. № 11–12) и «Выстрелом» (Юность. 1975. № 9) завершается трилогия о молодежи 1920-х годов; еще в одну трилогию складываются повести «Приключения Кроша» (Юность. 1960. № 9), «Каникулы Кроша» (Юность. 1966. № 2), «Неизвестный солдат» (Юность. 1970. № 9–10). И чуть ли не все они щедро переиздаются, среди прочего в высокотиражной «Роман-газете», переводятся, инсценируются и экранизируются.

В КПСС он не вступил и от общественной жизни держался поодаль. Автоматчиков партии откровенно презирал, но и друзей-фрондеров называл не иначе, как «аэропортовскими идиотами». Хотя… Обращение к IV съезду писателей с протестом против цензуры в мае 1967 года Р., конечно, подписал, вместе с Ю. Трифоновым и В. Тендряковым собирал подписи под обращением в защиту А. Твардовского, изгоняемого из «Нового мира». А вот участвовать в травле А. Солженицына и других тираноборцев отказался наотрез, не без гордости заметив уже на склоне дней: «Я ни разу — ни устно, ни письменно — в подобного рода акциях не участвовал, ни под одним „осуждающим“ или „одобряющим“ письмом моей подписи нет»[2473].

Это позиция — на вызовы времени отвечать не гражданской активностью, но книгами, которые, — в этом он был уверен, — рано или поздно в печать пробьются. И первым, отклоненный поочередно «Дружбой народов» и «Новым миром», в «Октябрь» уже к А. Ананьеву пробился «Тяжелый песок» (1978. № 7–9). Его, — по свидетельству писателя, — перевели на 17 языков, издали в 26 странах, и этот роман о судьбах еврейского народа в XX веке многие до сих пор считают вершинной, во всяком случае литературно наиболее совершенной, книгой Р.

Сам-то он, положим, считал иначе, когда еще 4 января 1958 года, отвечая на новогоднюю анкету «Литературной газеты», сообщил: «Продолжаю работу над романом „Год тридцать третий“». Писалось небыстро, замысел уточнялся и разрастался, так что договор с «Новым миром» на публикацию романа, уже обретшего имя «Дети Арбата», был заключен только 7 апреля 1965 года[2474], его выпуск анонсирован на 1967-й, затем, уже в «Октябре», на 1979-й год, пока наконец «Дружба народов», заручившись поддержкой А. Н. Яковлева, не рискнула его напечатать (1987. № 4–6)[2475].

Все эти десятилетия о романе, дискредитирующем сталинщину, в литературной среде, разумеется, знали. От самого Р. — он и в интервью напоминал о своем романе, и очень, правда, выборочно давал читать рукопись надежным (и авторитетным) людям: среди откликнувшихся восторженными письменными отзывами — Е. Евтушенко, В. Каверин, Ю. Нагибин, В. Быков, А. Райкин, Б. Окуджава, Г. Товстоногов, А. Вознесенский, О. Ефремов, Н. Эйдельман, Л. Зорин, А. Адамович, Д. Гранин, О. Табаков, М. Рощин, В. Конецкий, М. Ульянов…[2476] Зато Р., и это тоже важно отметить, тщательно следил за тем, чтобы рукопись раньше времени не попала за границу: «Я думал: если я этот роман напечатаю у нас, то этим буду участвовать в преобразовании страны. А на Западе он прошел бы как еще один эмигрантский роман. Резонанс был бы совсем не тот»[2477].

Так, в строгом соответствии с намерениями Р., оно и вышло: тираж «Дружбы народов» взлетел до небес, «Дети Арбата» были прочитаны страной как главная книга перестройки и гласности, многократно изданы на 52 языках, и последнее десятилетие в жизни Р. — время заслуженной всемирной славы: как в Москве, где его избрали первым президентом Русского ПЕН-клуба, так и в Нью-Йорке, где он дописал свой opus magnum, подготовил к печати семитомное Собрание сочинений (1995) и, уже под занавес, автобиографический «Роман-воспоминание» (1997).

Теперь эта сумасшедшая слава померкла, конечно. Однако заметные телесериалы сняты и по «Детям Арбата» (2004), и по «Тяжелому песку» (2008). Что же касается книг, то они переиздаются по-прежнему бесперебойно. И, при всех расхождениях в эстетических оценках, уже никто не ставит под сомнение место «Детей Арбата» в истории не только литературы, но и отечества.

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М., 1995; Роман-воспоминание. М.: Вагриус, 1997; Дети Арбата: В 3 т. М., 1988, 1989, 2000, 2003, 2004, 2007, 2016, 2018, 2021; Тяжелый песок. М., 2006, 2008, 2011, 2016; Кортик. Бронзовая птица. Выстрел. М., 2018; Кортик. М., 2019, 2021; Приключения Кроша: Повести. СПб.: Азбука, 2018.

Лит.: Старикова Е. Рыбаков: Очерк творчества. М.: Дет. лит., 1977; С разных точек зрения: «Дети Арбата» А. Рыбакова. М., 1990; Березин В. Арбатский клинок // Новый мир. 2021. № 10.

Рюриков Борис Сергеевич (1909–1969)

Внебрачный сын политэмигрантки Ю. И. Рюриковой от писателя С. Т. Семенова, который никакого участия в его судьбе не принимал, Р. родился в Женеве, но уже в 1912 году вместе с матерью прибыл в Россию. Жил в Нижегородской губернии, закончил школу (1925), поучился в местном педагогическом институте, и в журналистике отметился, и по комсомольской путевке потрудился на строительстве Сталинградского тракторного завода, и срочную в армии отслужил (1931–1932).

Но — самое главное — рано вступил в ВКП(б) (1932) и с тех пор был только начальником. На первых порах не очень крупным, но все-таки: редактор районной газеты в Кстове (1933–1934), зам. главного редактора провинциального рапповского журнала «Натиск» (1934–1935), заведующий отделом в газете «Горьковская коммуна» (с 1936), лектор обкома партии. В годы войны Р. служил во фронтовой газете «Сталинский удар», переименованной позднее в «Сталинский воин». И служил, видимо, успешно, так что в запас он вышел орденоносцем, в звании подполковника, и карьера ему открывалась самая блистательная.

Она и пошла — после того как летом 1946 года Р. пригласили на работу в ЦК ВКП(б): сначала консультантом в Управление пропаганды и агитации, а летом 1948-го назначили на должность заведующего сектором искусства этого самого Управления.

Время было боевое, обязанности ответственные, и, — по свидетельству «Краткой литературной энциклопедии», — установочные выступления Р. в печати неизменно отличались «пафосом борьбы за коммунистическую партийность, духом нетерпимости к буржуазному искусству и буржуазной морали» (Т. 6. Стб. 572).

Здесь он, как, — отметим для памяти, — и во всех позднейших своих статьях, промашек не допускал. Беда лишь, что в конфликте между А. Софроновым, Н. Грибачевым, А. Суровым и язвительными театральными критиками с «нехорошими» фамилиями неосмотрительно взял сторону не набиравших силу охотнорядцев, а их не ко времени умных оппонентов, которых «Правда» 28 января 1949 года запишет вдруг в разряд «безродных космополитов» и «последышей буржуазного эстетства».

За «покровительство антипатриотической группе театральных критиков» надо было отвечать, и Р. сослали на низовую работу в Горький. Ненадолго, впрочем, и уже через год его возвращают в Москву: ответственный секретарь, затем заместитель главного редактора «Литературной газеты» (1950–1953), а когда К. Симонова, воспользовавшись случайным поводом, от «Литгазеты» отставили, он стал уже и ее главным редактором (1953–1955).

Особых заслуг в этой роли Р. не снискал, но и борозды, — как вспоминает Л. Лазарев, работавший тогда в редакции, — не портил, то есть подчиненных за вольнодумство не шпынял, разрешал даже с собою спорить[2478] а верноподданность доказывал собственными духоподъемными статьями — то социалистический реализм в очередной раз воспоет, то грохнет по «Новому миру» А. Твардовского за «эстетский нигилизм», проявившийся в публикации безыдейных очерков В. Померанцева и М. Лифшица (20 марта и 6 апреля 1954), то осудит повесть В. Некрасова «В родном городе» за мелкотравчатость.

И все бы ладно. Однако черная метка была поставлена еще в 1949 году, и репутация защитника либералов-космополитов, а попросту говоря евреев, так к Р. и прилипла. Поэтому И. Шевцов в переписке с С. Сергеевым-Ценским твердит о необходимости бороться с «силищей Рюриковых», которые «спешат как можно больше здесь напакостить»[2479]. И, надо полагать, поэтому М. Шолохов, в речи на II съезде писателей сражаясь с И. Эренбургом и К. Симоновым, потребует Р. из «Литературной газеты» уволить.

Его и уволили, но год спустя. И не с позором, а, можно даже сказать, с повышением — вновь взяли в ЦК заместителем заведующего Отделом культуры (1955–1958), хотели было назначить главным редактором учреждаемого журнала «Вопросы литературы»[2480], но вместо этого пару лет подержали в Праге заведующим отделом международного ежемесячника «Проблемы мира и социализма» (1958–1961) и наконец уже до конца дней ему передали в управление журнал «Иностранная литература».

Этапы большого пути, на каждом из которых Р., слывший в советском литературоведении теоретиком, много печатался: выпустил монографии о Н. Чернышевском (1953, 1961), сочинил вступительные статьи к сборнику «Ленин о литературе и искусстве» (1957, 1960, 1967, 1969), романам «Братья Карамазовы» (1958) и «Идиот» (1964), издал собственные книги «Литература и жизнь» (1953), «О богатстве искусства» (1956), «Марксизм-ленинизм о литературе и искусстве» (1960), «Коммунизм, культура и искусство» (1964).

Пресные донельзя и, что уж скрывать, лишенные примет авторской индивидуальности, все эти труды забыты напрочь. Внимание историков если что и привлечет, то статья «Социалистический реализм и его „ниспровергатели“» (Иностранная литература. 1962. № 1), где впервые в советской печати сказано было о книге, которая спустя четыре года приобретет истинно всемирную известность. Ее автор, — говорит Р., —

укрылся под псевдонимом Абрама Терца. Даже из сочувственного изложения ясно, что перед нами неумная антисоветская фальшивка, рассчитанная на не очень взыскательного читателя… Ратующие против социалистического реализма эстетствующие рыцари «холодной войны» — к какой достоверности, к какой правде тянут они?..

Вот, собственно, и все, что убежало тленья. А «Иностранная литература»… У читателей журнал пользовался популярностью, как пользовался бы он ею, надо думать, и при другом главном редакторе. Что же вы хотите: единственное окошечко в мир зарубежной культуры, открывавшееся ровно настолько, настолько это оказывалось возможным. Конечно, — рассказывает современник, —

в редакционной коллегии шли жаркие дискуссии, однако больше относительно того, пропустят или не пропустят главные идеологи публикацию того или иного западного писателя. Существовала процентовка: столько процентов писателей должно быть в журнале из третьего мира, столько из братских социалистических стран и столько из враждебного капиталистического мира. Шел отдельно разбор по персоналиям: иностранные писатели, замеченные в отрицательной оценке социалистического строя и политики СССР, навсегда исключались из списка претендентов. Черные списки составлялись несколькими ведомствами, в частности, информацию направляли в ЦК советские послы с подачи советников по культуре, а это, как правило, были сотрудники советской разведки[2481].

Так вот они в журнале и работали: теоретик социалистического реализма родом из Женевы и его первый заместитель — Константин Алексеевич Чугунов, отличный, как говорят, переводчик и по совместительству подполковник из действующего резерва КГБ.

А в результате их усилиями, их волею в Россию все-таки пришли «Превращение» Ф. Кафки (1964. № 1), «Кентавр» Дж. Апдайка (1965. № 1), «Носорог» Э. Ионеско (1965. № 9), «Homo Фабер» М. Фриша (1966. № 4), «В ожидании Годо» С. Беккета (1966. № 10), «Посторонний» А. Камю (1968. № 9), да мало ли еще какие замечательные книги!

Соч.: Избр. работы: В 2 т. М.: Худож. лит., 1986.

C

Салынский Афанасий Дмитриевич (1920–1993)

Рассказывая о С., обычно вспоминают, что 22 сентября 1967 года при обсуждении солженицынского романа «Раковый корпус» на заседании писательского секретариата он, единственный среди всего литературного начальства, этот роман предлагал напечатать — дескать, «яркая и сильная вещь»[2482].

И невелик вроде бы подвиг[2483], шесть лет спустя обесцененный к тому же подписью С. под коллективным заявлением советских классиков, дружно возмущенных «антисоветскими действиями и выступлениями А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова» (Правда, 31 августа 1973 года).

А вот поди ж ты: помнится. Возможно потому, что не было ярче события в биографии С., на диво ровной и с самого начала выстраивавшейся будто по прописям: в юности работа на заводе, на стройках, в шахте, во время войны редактирование дивизионной (потом корпусной) газеты «За Советскую Отчизну»[2484], тогда же вступление в партию (1942), а после демобилизации в чине капитана служба редактором в Свердловском книжном издательстве.

Там, на Урале, и пьесы пошли. И если «Невеста», первая из них, сцены не достигла, то производственную драму «Дорога первых», 28 июля 1950 года одобренную «Правдой», поставили и в Свердловске, и (под названием «Братья») в Московском драматическом театре.

«Вот настоящий жизненный сюжет и много таланта. Будет писать!» — благословил дебютанта Н. Погодин. И действительно, у С. осечек и дальше не было. К перечню театров, обративших на него внимание, прибавились Малый, МХАТ, театры имени Маяковского, имени Вахтангова, Сатиры, Советской Армии, Ленинского Комсомола в Москве, бессчетное множество сценических коллективов по всей стране и, как тогда говорилось, в странах народной демократии. А сам С. стал членом Союза писателей (1951), после учебы на Высших литературных курсах (1954–1957) осел в Москве, был как относительно молодой, но уже эталонный мастер социалистического реализма избран секретарем правления СП СССР (1959), возглавил Всесоюзный совет по драматургии театра, кино и телевидения.

И писал очень много — комедии и драмы, о годах нэпа и Великой Отечественной, о конфликтах семейных и производственных, о любви и о долге. Но особенно, — как признавался С., — его «увлекала тема партийной деятельности, роль коммунистов в жизни нашего общества»[2485], так что в «Марии» (1969) возникал светлый образ едва ли не идеальной женщины — первого секретаря райкома партии, а в «Мужских беседах» (1967) на сцену выходил столь же безупречный интеллектуал — первый секретарь крайкома. И как знать, было это только данью конъюнктуре или С. и в самом деле свято верил, что «наше время слагает своего героя как человека, вдохновленного идеями революции, пафосом созидания, продолжающего лучшие традиции нескольких поколений советских людей, завоевавших, отстоявших, построивших новую жизнь»[2486].

Впрочем, «Опасный спутник» (1952), «Забытый друг» (1955), «Хлеб и розы» (1957), «Барабанщица» (1958), «Ложь для узкого круга» (1963), «Камешки на ладони» (1965), «Летние прогулки» (1974), «Молва» (1980) — пьесы, хоть и ушедшие сейчас в предание, но по тем временам никак не худшие. И рассказывают, что главным редактором журнала «Театр» (1972–1982) он был тоже не худшим — во всяком случае, в сравнении как со своим предшественником В. Лаврентьевым, так и с Г. Боровиком, своим сменщиком. Предельно осторожным, — сошлемся на воспоминания тех, кто с ним работал, — дующим, что называется, на воду, но эстетически вменяемым, чутким к новизне и переменам общественного климата.

Поэтому, едва пошла перестройка, С., «государственного драматурга», лауреата Государственных премий РСФСР (1972) и СССР (1984), вновь вернули к обязанностям журнального редактора. И не напрасно, так как именно «Театр» заказал рецензию на тюзовский спектакль «Собачье сердце» академику А. Сахарову (1987. № 8) и тем самым первым вернул его имя в публичное пространство. «Какому фантасту еще пару лет назад дано было придумать такое?» — 27 сентября воскликнул в «Московских новостях» Е. Яковлев.

И это действительно поступок, неожиданно срифмовавшийся с двадцатилетней давности попыткой защитить крамольный солженицынский роман.

А поступки помнятся, даже если тексты уже и забыты.

Лит.: Фельдман Я. Драматургия Афанасия Салынского. М.: Искусство, 1976.

Самойлов (Кауфман) Давид Самойлович (Самуилович) (1920–1990)

Когда в мартовском номере журнала «Октябрь» за 1941 год по инициативе И. Сельвинского вышла подборка «Поэзия студентов Москвы», в нее вместе со стихотворениями А. Кронгауза, М. Кульчицкого, С. Наровчатова и Б. Слуцкого включили и «Охоту на мамонта» Давида Кауфмана, в ту пору третьекурсника легендарного ИФЛИ[2487].

А дальше война, и в сороковые, роковые этому красноармейцу, затем ефрейтору, кавалеру ордена Красной Звезды и боевых медалей, удалось составить только два самодельных стихотворных сборника. В мрачное послевоенное семилетие тоже было не до публикаций. Не считая случайных появлений в случайных газетах, в печать проскочили, правда, «Стихи о новом городе» (Знамя. 1948. № 7)[2488], но это и всё. Сменив сообразно духу времени фамилию на псевдоним[2489], еврейства, впрочем, никак не скрывающий, С. зарабатывал сочинением подтекстовок к песням типа «Марш футболистов» или «Песня юных мичуринцев» и, конечно же, переводами, в первую очередь по подстрочникам — с албанского, венгерского, литовского, польского, чешского, а позднее еще и с грузинского, монгольского, всяких разных языков.

Товарищи по поколению, которое назвали «поколением сорокового года», уже вовсю печатались, а он будто медлил, так что лишь первая книга «Ближние страны» (1958), подборка стихов и поэма «Чайная» в альманахе «Тарусские страницы» (Калуга, 1961) открыли читателям нового поэта. Это была, конечно, еще не слава, всего лишь, — как съязвил друг и соперник Б. Слуцкий, — «широкая известность в узких кругах», но С. принимают в Союз писателей (1958), его литературные отношения и связи ширятся, в число собеседников входят М. Светлов, В. Некрасов, В. Шаламов, М. Петровых, Л. и Р. Копелевы, Н. Любимов, И. Бродский, Л. Чуковская, и — это принципиально важно — его одаряет благосклонностью А. Ахматова, заметившая в одном из частных разговоров, что «поэзия 60-х годов — это Тарковский и Самойлов»[2490].

Сам он, судя по дневниковым записям, еще долго будет в себе не уверен: «От природы я мало талантлив. Моя поэзия — работа ума и характера» (10 октября 1962 года); «Как мало у меня осталось сил, как жесток, неартистичен мой стих, как коротко дыхание» (7 февраля 1964 года)…[2491] Однако стихи, составившие сборник «Второй перевал» (1963), и журнальные публикации, среди которых, безусловно, выделяется разошедшаяся на цитаты баллада «Пестель, поэт и Анна» (Москва. 1966. № 5), это уже стихи, по пастернаковской формуле, «артиста в силе», и артиста признанного.

Жизнь шла ровно: пирушки, но, впрочем, и ответственные разговоры с многочисленными друзьями, недолгосрочные романы, в том числе с «рыжей принцессой» С. Аллилуевой, дочерью Сталина, поездки в Грузию и Прибалтику, со временем в ближнее зарубежье и работа, работа, еще раз работа.

Всегда вроде бы тяготевший к сибаритству, больше всего на свете, кажется, мечтавший «лечь на диван и прислушаться к тому, что происходит в тебе»[2492], С. на самом деле был, что называется, трудоголиком: помимо лирики, поэм, драматургических опытов, прозы, это еще стихи и стихотворные пьесы для детей, труды по стиховедению, сложившиеся в «Книгу о русской рифме» (1973, 1982), а к разросшемуся списку переводов поэзии «ближних стран» прибавились «Двенадцатая ночь» Шекспира, трагедия Альфьери «Саул», «Пьяный корабль» Рембо (впервые, кстати сказать, им переведенный в октябре 1941-го), испанские романсеро, стихи Лорки, иное многое.

Общественная активность в круг его приоритетов не входила. От присутствия на избиении Б. Пастернака в Доме кино 30 октября 1958 года С. уклонился[2493]. Вел только с В. Звягинцевой и М. Петровых семинар молодых переводчиков. Но и речи не могло идти о том, чтобы участвовать в пленумах, декадах, иных казенных мероприятиях, как, впрочем, и в протестных акциях. За границу свои стихи С. не отдавал сознательно, еще 9 ноября 1960 года сделав в дневнике многозначительную запись:

Вознесенский сказал мне, что английский журналист Маршак опубликовал в Лондоне мои стихи. Какова мораль западного журналиста! Они не понимают, что мы не желаем ссориться с родиной. Все, что нам не нравится, — внутреннее дело. И никому не дозволено в это вмешиваться![2494]

Можно, конечно, допустить, что эти фразы появились в дневнике для всевидящего глаза непрошеных контролеров. Но и к коллективным письмам по инстанциям С. относился скептически, видел в них «всего лишь скромный список „фронды“», «наивный и несерьезный метод распространения взглядов»[2495]. Хотя скепсис скепсисом, а честь дороже, так что ходатайство о помиловании А. Синявского и Ю. Даниэля он весной 1966 года все-таки подписал — и в наказание «из-за пристрастия к эпистолярному жанру»[2496] в Прагу для получения премии «За выдающиеся переводы чешской поэзии и пропаганду чешской культуры» его не пустили, хотя в следующем 1967 году все-таки пустили. В 1968-м С. подписал письма в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова — и уже подготовленные к печати «Дни» отбросили на 1970-й, а набор первого маленького однотомника «Равноденствие» рассыпали, и он в другом составе и с другой вступительной статьей появился только в 1972 году.

Да и дальше — С. открыто встречался с А. Сахаровым, дружил с А. Якобсоном и семьей Копелевых, переписывался с Л. Чуковской, был своим в кругу правозащитников. И они — как, простите эту аналогию, декабристы от Пушкина — ждали от него не участия в опасных акциях, а стихов, слава Богу, не убывавших: книги «Волна и камень» (1974), «Весть» (1978), «Залив» (1981), «Времена: Книга поэм» (1983), «Голоса за холмами» (Таллин, 1985), «Горсть» (1989), «Беатриче» (Таллин, 1989), первое большое «Избранное» в 1980-м, двухтомник в 1989 году.

Жизнь, свернув за очередной перевал, после 1976 года разделилась на Москву и Пярну — подле бледного моря, куда так влекло россиян. Так что и давняя мечта С., нашедшего душевный покой в браке с Г. Медведевой, вроде бы сбылась: «Я, в сущности, рожден, чтобы сидеть во главе большого стола с веселой хозяйкой, множеством детей и добрых друзей»[2497]. Однако и на старости лет называть его «олимпийцем», сравнивать, предположим, с Гёте было бы в высшей степени рискованно. Злоба дня, исподволь пропитывавшая стих, оседала в наполненных тревожными размышлениями письмах, «Поденных записях» и «Памятных записках», передавалась всем, кому посчастливилось разговаривать с поэтом в эти годы.

Он и умер за сценой — в Таллинском драматическом театре через несколько минут после своего выступления на вечере, посвященном 100-летию Б. Пастернака. И покоится в далекой теперь от нас Эстонии на Лесном кладбище Пярну.

Соч.: Стихотворения. СПб.: Академический проект, 2006 (Новая Библиотека поэта); Поэмы. М.: Время, 2005; Счастье ремесла. М.: Время, 2009, 2010, 2013, 2020; Над балаганом небо: Поэзия и театр. М.: Текст, 2015; Конь о шести ногах: Стихи и пьесы для детей. М.: Октопус, 2008; Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995; То же. М.: Время, 2014; То же. М.: ПрозаиК, 2020; Книга о русской рифме. М.: Время, 2005; В кругу себя. М.; Вильнюс: Весть-ВИМО, 1993; То же. М.: ПрозаиК, 2010, 2020; Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002; Ранний Самойлов. М.: Время, 2020; Самойлов Д. — Чуковская Л. Переписка: 1971–1990. М.: Новое лит. обозрение, 2004; Абызов Ю. — Самойлов Д. Переписка. Таллинн, 2009; Мемуары. Переписка. Эссе. М.: Время, 2020.

Лит.: Баевский В. Давид Самойлов: Поэт и его поколение. М.: Сов. писатель, 1987; Самойловские чтения: В 6 вып. Таллинн, 2001–2021; Давыдов А. 49 дней с родными душами. М.: Время, 2005; Кононова Н. Художественный мир Давида Самойлова. Рига, 2009; Давид Самойлов в Пярну: Дневник Виктора Перелыгина. Таллинн: Авенариус, 2020; Немзер А. «Мне выпало счастье быть русским поэтом…»: Пять стихотворений Давида Самойлова. М.: Время, 2020.

Сапгир Генрих Вениаминович (1928–1999)[2498]

Сколько-нибудь регулярного образования этот родившийся на Алтае сын сапожника и белошвейки[2499] не получил. Его университетами явились раннее бессистемное чтение[2500], студия Евгения Кропивницкого при районном Доме пионеров и прогулки с Учителем по окрестностям дальнего предместья столицы[2501]. Отсюда он в 1948-м был призван в армейский стройбат на секретном объекте Свердловск-4 и сюда же в 1952-м вернулся, став вместе с О. Рабиным, И. Холиным и Л. Кропивницким одним из зачинателей так называемой «Лианозовской школы».

Кроме установки на искренность в передаче авторских переживаний, никакого стилевого единства ни у поэтов, ни у художников этой школы не предусматривалось, но и вражды между, предположим, «барачным» аскетизмом И. Холина и яркой «барочной» игрой С. в слова не было тоже. Торжествовал принцип мирного и, более того, взаимообогащающего сосуществования различных эстетик, что и привлекало в Лианозово единомышленников, старших мастеров, а со временем и зарубежных дипломатов, журналистов и коллекционеров.

Надо сказать, что открытые миру лианозовцы и сами охотно вступали в контакт, отчего иной раз случалась даже практическая польза. Вот С., «крайний, — по его самоаттестации, — индивидуалист»[2502]. Однако, познакомившись с Л. Тоомом, он, как и И. Холин, в 1959 году охотно взялся за переводы для готовившегося в «Библиотеке поэта» тома «Эстонские поэты XIX века» (1961). Дебют? Конечно, но двойной, так как в том же 1959 году А. Гинзбург включил подборку С. в первый выпуск неподцензурного журнала «Синтаксис». И вольное плавание в самиздате оказалась привлекательнее, чем соблазн официальных успехов.

Жить, впрочем, было как-то надо. Работа нормировщиком в скульптурном комбинате (1953–1960) окончательно обрыдла. Выручил Б. Слуцкий: «однажды, — вспоминает С., — уставя в грудь мою палец, он произнес: „вы, Генрих, формалист, поэтому должны отлично писать стихи для детей“. И тут же отвел меня к своему другу Юрию Тимофееву — главному редактору издательства „Детский мир“»[2503].

Так и пошли обе жизни параллельно друг другу. В одной С. — и это приснопамятные советские годы! — выпустил около сорока детских книжек, написал, частью в соавторстве, за пятьдесят сценариев к мультфильмам, публиковал переводы О. Дриза с идиша и А. Милна с английского языка, в 1968 году то ли стал, то ли почти стал членом Союза писателей, а когда его «не то что выгнали, а просто не выдали членского билета <…>, по молодости, обиделся и тут же вступил в только что родившийся Союз кинематографистов». В другой своей жизни С. собирал собственные «взрослые» стихи в машинописные сборники и тут же запускал их в самиздат, стал персонажем фельетонов типа «Бездельники карабкаются на Парнас» (Известия, 2 сентября 1960 года), участвовал в том, что позже назовут перформансами и хэппенингом, с 1965 года печатался за границей…

Несколько десятилетий назад его и за это могли бы стереть в лагерную пыль, но в дни Оттепели и застоя действовало правило: пока ты нас не трогаешь, и мы тебя не тронем, играй себе ритмами и корнесловиями, сочиняй стихи на вымышленном языке, развешивай «Сонеты на рубашках» в павильоне ВДНХ «Пчеловодство» на одной из первых полуразрешенных у нас выставок нонконформистов (1975) или принимай участие в неподцензурном альманахе «Метрополь» (1979). А что стихи не печатают, то и к этому можно привыкнуть: «…Я не считаю, — говорил С., — что литератор должен обязательно печататься. Мы жили во времена рукописные»[2504].

С перестройкой и гласностью эти времена закончились, и накопленное за десятилетия хлынуло потоком: пошли книги и публикации в журналах, пошли интервью, эффектные выступления в России и за границей, встречи с друзьями, часть из которых давно перебралась за эту самую границу. «Классик андеграунда», — как стали называть С., — вступает в ПЕН-клуб и Союз писателей Москвы, подписывает заявление с требованием остановить войну в Чечне (1996), составляет поэтический раздел для антологии «Самиздат века» (1997), чуть ли не до последнего дня пишет стихи и прозу — живет, словом, так, как всегда жил.

И умер С. от сердечного приступа внезапно — в московском троллейбусе по дороге на презентацию антологии «Поэзия безмолвия».

Соч.: Черновики Пушкина, Буфарев и другие. М.: Издатель С. А. Ниточкин, 1992; Избранное. М.: Библиотека новой русской поэзии, 1993; Летящий и спящий. М.: Новое лит. обозрение, 1997; Собр. соч.: В 2 т. М.; Париж; Нью-Йорк, 1999; Армагеддон. М.: Изд-во Руслана Элинина, 1999; Лето с ангелами. М.: Новое лит. обозрение, 2000; Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, 2004 (Новая Библиотека поэта. Малая серия); Складень. М.: Время, 2008.

Лит.: Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире. М.: Изд-во РГГУ, 2003; Шраер М., Шраер-Петров Д. Генрих Сапгир: Классик авангарда. Екатеринбург: Ридеро, 2017.

Саппак Владимир Семенович (1921–1961)

Неизвестно, был ли С. знаком с Марком Щегловым, но их судьбы, безусловно, рифмуются. Оба белобилетники, войну они увидели со школьной, как Щеглов, и студенческой, как С., скамьи. Оба, догадываясь, что жизнь им отпущена короткая такая, работали на разрыв аорты: С. в театральной критике, Щеглов в литературной. И оба успели проговорить, затвердить в памяти культуры истины, которые казались их современникам ошеломляюще свежими, а нам — в исторической перспективе — видятся уже как само собою разумеющиеся, как едва ли не общее место. Так что к их статьям, книгам, поденным записям обращаются сегодня не часто, но, когда обращаются, с изумленной благодарностью признают, сколь многое пошло именно оттуда — и от С., и от Щеглова.

Что же касается биографии С., то, окончив Литературный институт в 1945 году, он послужил сначала в Совинформбюро, затем в газете «Советское искусство», а далее и до конца своих дней заведовал отделом критики в журнале «Театр». И сам там печатался, с каждой новой статьей все дальше отступая от нормативной стилистики, и — это главное — собирал вокруг редакции критиков, да и не только критиков, молодых, амбициозных, ставящих своей задачей обновление как театрального языка, так и всей театральной действительности.

Тогда как раз затевался «Современник», и С. стал в нем кем-то вроде завлита — на общественных, понятное дело, началах. Других начал тогда и быть не могло — этот, говоря нынешними словами, проект не был на первых порах обеспечен ничем: ни постоянной площадкой, ни сложившейся труппой, ни, разумеется, деньгами или административной поддержкой. И более того, не сразу, о чем не все, кажется, знают, определился и единоличный лидер.

Деятельный, заводной О. Ефремов, за плечами которого был пока только актерский опыт, видел тогда себя в тандеме с рефлексирующим А. Эфросом, в режиссерской квалификации которого сомнений ни у кого уже не было, и дневник С. 1956 года показывает, как в спорах между ними театр, собственно говоря, и рождался.

Спорили, естественно, о репертуаре.

Казалось, — суммирует А. Степанова записи С., — что открываться «Вечно живыми» как-то несерьезно, и потому искали другую современную пьесу. Схватились поначалу за «Фабричную девчонку» Володина, потом за его же малоизвестную впоследствии «Итальянку», но отказались от обеих. Ефремов вдруг заявил, что нужен не Володин, а «эмоционально-захватывающее искусство», — и объявил фамилию Шекспира, но вскоре позабыл об этом.

Эфрос принес «Огни на старте», современную пьесу англичанина Раттигана, и думал о постановке какой-нибудь драмы Артура Миллера. Кроме того, он показал сначала Саппаку, а потом прочел всем на собрании полтора акта своей собственной пьесы про квартирный обмен (тут в отличие от Трифонова с его «Обменом», написанным тринадцать лет спустя, все хорошие — такие «неореалистические» герои), и ее тоже решили ставить. Но когда Виленкин предложил булгаковского «Мольера», Эфрос позабыл про собственный текст, про Миллера и безуспешно, а потому с раздражением пытался избавиться от сразу опостылевших ему «Огней». На одном из собраний он признался: «В полтретьего ночи если бы сейчас решили, что я ставлю и сам играю Мольера, — я был бы счастлив»[2505].

Но спорили, и, вероятно, еще горячее, также об организационном устройстве будущего театра. Эфрос, прирожденный режиссер, стоял горой за жесткое единоначалие, стабильный состав труппы и какое-то подобие «государственной антрепризы». Тогда как Ефремов — Оттепель же с ее духом вольницы! — ставил на демократию, где все за всё голосуют: и кому руководить театром, и кому в нем играть, и какие пьесы ставить, и как распределять роли.

Кто в этих спорах победил и как с течением лет трансформировались ефремовские принципы, нам теперь известно. Как известно и то, что уже в декабре 1956-го Эфрос от этого проекта отошел, а с ним отошел и С., записавший в дневнике, что «если говорить о человеке, который мог бы возглавить все это дело, то это, конечно, Эфрос, и только он».

Впрочем, он и не мог бы продолжать полноценное сотрудничество с «Современником»: мучившая С. жесточайшая астма с каждым месяцем прогрессировала, и он, человек театра par excellence, уже почти не покидал свою квартиру, куда новости приносили друзья, съезжавшиеся после премьер, и… И телевизор! — по тем временам еще новинка, мало кем оцененная, но ставшая для С. и окном в мир, и объектом его профессионального внимания.

А. Свободин, друг С. со школьных лет и коллега по редакции журнала «Театр», вспоминал, как они вдвоем по предложению Н. Погодина, главного редактора, написали едва ли не первую рецензию на шедший в прямом эфире телевизионный спектакль:

Саппак придумал для нее замечательную форму. Он уселся перед телевизором, я же отправился в студию на Шаболовку. Мы, как говорится в детективах, сверили часы и опубликовали параллельный монтаж наших впечатлений, снабженный хронометражем[2506].

Это разовый эксперимент, конечно. Но наблюдения множились, мысли о телевидении как о принципиальном новом виде искусства разрастались, были частично опробованы в «пилотных» статьях «Телевидение, 1960. Из первых наблюдений» для «Нового мира» (1960. № 10), «Искусство, которое рождается» для «Вопросов литературы» (1962. № 1). Так что после безвременной смерти С. его вдове — критику В. Шитовой осталось с помощью их общего друга — критика И. Соловьевой лишь выстроить его записи в стройную систему. И уже в 1963 году вышла книга, которая, как бы потом телевидение ни менялось, легла в фундамент наших представлений о его эстетике и поэтике.

Ее с тех пор уже трижды переиздавали (1968, 1988, 2007), что совсем не часто случается с книгами критиков.

Соч.: Телевидение и мы: Четыре беседы. М.: Аспект-Пресс, 2007; Блокноты 1956 года. М.: МХТ, 2011.

Сарнов Бенедикт Михайлович (1927–2014)

На Великую Отечественную войну С. по возрасту не поспел, и, — вспоминает его однокурсник Г. Бакланов, — в Литературном институте таких вчерашних школяров было всего двое. Относились к ним с отеческой снисходительностью, однако же… Как-то, — продолжает Г. Бакланов, — С. «вышел из библиотеки, неся многие тома „классиков марксизма-ленинизма“, и сказал, что вот, мол, они столько понаписали, а ему — учить… Это было тут же донесено[2507], его исключили из комсомола и следом — из института»[2508].

Бог и администрация были, впрочем, милостивы, так что Литинститут он в 1951 году все-таки окончил, а печататься начал еще раньше, в 1948-м, причем сразу в «Новом мире» еще у К. Симонова, и, смолоду обладая легким, стремительным пером, стал зарабатывать на жизнь по преимуществу ответами на письма школьников в «Пионерскую правду». И рецензиями, конечно, — как журнальными, так и «внутренними».

Случалось и в штате поработать. Так, журнал «Пионер», где С. с 1955 года заведовал отделом художественной литературы, запомнился тем, что в 1956-м ему удалось там опубликовать стихотворение Б. Слуцкого «Лошади в океане», быстро ставшее знаменитым. Что же до «Литературной газеты», которой было отдано несколько лет жизни на рубеже 1950–1960-х, то она, помимо профессионального опыта, дала С. еще и дружескую среду, которая с тех пор только расширялась и расширялась. Гений общения, колкого устного слова, он в литературной Москве знал, кажется, всех, и его все знали.

Множились публикации, нарабатывался авторитет, появилась первая книжка — о детском писателе Л. Пантелееве (1959), поэтому и вступление в Союз писателей (1960) по рекомендациям С. Маршака, В. Шкловского, А. Дементьева и в одной компании с А. Вознесенским, А. Гладилиным, Н. Матвеевой, В. Кардиным, Ю. Семеновым прошло без сучка и задоринки. С ершистым С. постоянно спорили, да и он сам очень охотно ввязывался в полемику — то защитит «окопную прозу» от казенных патриотов (9 июля 1959 года), то в статье «Если забыть о часовой стрелке…», разверстанной на два «литгазетовских» номера, устроит выволочку остро модным тогда А. Вознесенскому и Е. Евтушенко (27 июня — 1 июля 1961 года)…

Служба в газете была не сказать чтобы очень уж обременительной, но все-таки службой, так что в один прекрасный момент С. — и уже до конца своих дней — перешел, как это раньше называлось, на вольные хлеба.

Сейчас это называется фрилансом, и новому поколению трудно себе представить, что критик мог относительно безбедно прожить без всякой зарплаты на одни только гонорары и разовые приработки. Однако же мог. Если, естественно не покушался в открытую на основы правящей идеологии. И если писал быстро, легко, много, меняя — в случае необходимости или по собственному усмотрению — регистры и жанры своих высказываний.

Для протеистичного С. проблем с этим не было. Мог и в прозе для детей отметиться — сборник рассказов «Трудная весна» (1962, 1965), фантастическая повесть «Юра Красиков творит чудеса» (1969). И веселое пересмешничество превратил в союзе с друзьями Л. Лазаревым и Ст. Рассадиным в книгу литературных пародий «Липовые аллеи» (1966), которая знатоками оценивается ныне как классическая. Писал о детской литературе («Страна нашего детства» — 1965), о советской поэзии («Рифмуется с правдой» — 1967; «Самуил Маршак» — 1968; «Бремя таланта» — 1987). Долгие годы вел, наконец, вместе со Ст. Рассадиным популярную радиопередачу для школьников «В стране литературных героев», собрав сценарии в увесистый том «Беседы о литературе» (1977).

Уже тогда, и тоже до конца дней, выработался особый «сарновский» формат высказывания — не то чтобы аналитическая статья, а скорее вот именно беседа, где автор будто перемигивается с понятливым читателем, балуя его и остротами, и кукишами в кармане, и ворохом исторических анекдотов, и, что называется, лирическими или риторическими отступлениями, но в итоге неизменно выводит полемику к просветительству, а эстетические оценки подминает этическими[2509].

Эту манеру как бы шутя учительствовать принимали отнюдь не все коллеги С. «Я ему сказал, что в нем борется умный человек и эстрадник и последний часто теснит первого», — 18 ноября 1966 года записал в дневник Л. Левицкий[2510]. А вот А. Гладков, увидев, как С. разнес позднюю прозу В. Катаева за безнравственность[2511], и вовсе припечатал: «Он умный человек, но талмудист»[2512].

Однако, едва грянула перестройка, именно эта манера оказалась необыкновенно востребованной — в глазах интеллигентной публики, не слишком отягощенной филологическими познаниями, но взыскующей правды. Вторая половина восьмидесятых — начальные годы нулевых стали для С. периодом акмэ, наибольшего подъема творческих сил: он выпускает двухтомную антологию литературной пародии (1988), отвечает в «Огоньке» за рубрику «Русская проза. Двадцатый век. Из запасников» (1989), ведет на телевидении собственную программу «Сталин и писатели» и раздел «В шутку и всерьез» в академических «Вопросах литературы», предваряет своими вступительными статьями бесцензурные издания книг И. Эренбурга, Н. Коржавина, Б. Слуцкого (2013), деятельно участвует в создании Союза писателей Москвы и в работе обновленной Комиссии по Государственным премиям России…

А главное, пишет, пишет, пишет — теперь уже по преимуществу книги, в том числе многосотстраничные, случалось что и многотомные. Они по-прежнему полемичны, по-прежнему ригористичны, и не забыть, что С., некогда восторженно принявший «Один день Ивана Денисовича», сражавшийся за публикацию «Ракового корпуса» на родине[2513], теперь отказывал их автору даже в крупицах таланта после того, как заподозрил А. Солженицына в антисемитизме. Или ставил А. Ахматовой в вину «фальшивый» цикл «Слава миру», М. Зощенко — «Партизанские рассказы», а О. Мандельштаму — «литературно несостоятельную» «Оду» в честь вождя.

К разряду строгой науки о литературе эти книги, включая и увесистый четырехтомник «Сталин и писатели» (2008–2011), отнести затруднительно. Никакого тебе «академического письма», почти никаких ссылок на источники. Отлично, конечно, подготовленный, С. вообще предпочитал опираться не на документы и проверенные данные, а на собственные воспоминания и впечатления, равно как и на байки своих друзей. Поэтому сомнительные обороты вроде «мне рассказывали, что…» или «говорят, что…» встречаются в его работах частенько, и его недоброжелатели (доброжелатели, впрочем, тоже) подлавливали С. и на неточностях, и на недостаточной фундированности выводов[2514].

Это, повторимся, не статьи, не исследования, но беседы, письменная форма устного слова или, если угодно, своего рода литература о литературе — яркая, страстная, порою опрометчивая, но всегда подталкивающая к самостоятельному поиску.

Книги С. тогда, в 1990–2000-е, так и читали. И сегодня, будем надеяться, понимают их так же.

Соч.: Скуки не было. В 2 кн. М.: Аграф, 2004–2006; Сталин и писатели: В 4 кн. М.: Эксмо, 2008–2011; Кому улыбался Блок. М.: Зебра Е, 2010; Империя зла. М.: Новая газета, 2011; Феномен Солженицына. М.: Эксмо, 2012; Заодно с гением: Путеводитель по Маяковскому. М.: Москвоведение, 2014.

Сартаков Сергей Венедиктович (1908–2005)

Образцово-показательный представитель так называемой секретарской прозы, С.[2515], окончив заочные Высшие счетно-финансовые курсы, долгое время работал бухгалтером в Сибири и в годы войны даже получил освобождение от армейской службы как ответственный хозяйственный работник[2516]. Там же, в Красноярске, он начал печататься и, с середины 1940-х годов сосредоточившись на литературе, был не только принят в Союз писателей, но и в течение 12 лет возглавлял его краевое отделение.

Деловые качества С. были замечены в Москве, куда в 1957 году Леонид Соболев пригласил его стать сначала членом Оргкомитета, а затем и своим заместителем в только что созданном Союзе писателей РСФСР. Началась служба на высших писательских должностях: восемь лет в «малом», как тогда говорили, республиканском Союзе и (с 1967) двадцать с лишним лет в должности заместителя руководителя уже «большого» Союза писателей СССР, где С. ведал, в частности, финансами и всей книгоиздательской жизнью советских литераторов.

Соответственно статусу большого литературного чиновника он и сам писал — по преимуществу чрезвычайно пространно и, опять же по преимуществу, на историко-революционные темы или, во всяком случае, с духоподъемным пафосом: «Хребты Саянские» (1948–1955), «Каменный фундамент» (1951), «Барбинские повести» (1957–1967), «Философский камень» (1971)[2517], «А ты гори, звезда» (1974–1975), «Свинцовый монумент» (1981)…

Бранить эти книги, согласно все тому же статусу выходившие бесчисленными переизданиями, было по нормам советского этикета никак нельзя, а хвалить не за что. Поэтому критики, хоть сколько-нибудь дорожившие репутацией, о них не писали, и даже собственно литературными наградами С. был не слишком избалован. Ленинской премией его «Хребты Саянские» в 1958 году обнесли, с тем, правда, чтобы в 1970 году утешить писателя Государственной премией СССР уже за «Барбинские повести». Другие знаки властного поощрения поступали, впрочем, бесперебойно — звания Героя Социалистического Труда (1984), почетного гражданина Красноярска (1975), ордена Ленина, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени и Дружбы народов.

На VIII съезде писателей (1986), состоявшемся в атмосфере предперестроечного возбуждения, С. в руководящие органы уже не избрали. И он без малого до столетнего возраста дожил на покое — уже без новых книг. А главное, без переизданий.

Которые, спустя три десятилетия, опять, впрочем, пошли уже в XXI веке, и это означает, что у историко-революционных эпопей и духоподъемной прозы о строителях светлого будущего по-прежнему есть читатели.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. + 6-й доп. М.: Худож. лит., 1978–1980; Вечная песнь — колыбельная. М.: Сов. писатель, 1987; Казусы и курьезы на долгом пути. М.: Профиздат, 2003; Хребты Саянские: В 2 т. М.: Вече, 2006, 2017; Ледяной клад. М.: Вече, 2017; Философский камень. М.: Вече, 2017.

Сатюков Павел Алексеевич (1911–1976)

После окончания Горьковского пединститута (1937) и Высшей партийной школы (1942) вся жизнь С. была связана с партийной печатью. Пройдя проверку в аппарате ЦК ВКП(б) (1942–1946), он стал заместителем главного редактора, затем главным редактором газеты «Культура и жизнь», особо отличившейся в борьбе с космополитами (1946–1949), а перейдя в «Правду», вырос там от ответственного секретаря и заместителя главного редактора (1949–1956) до главного редактора (1956–1964).

Что принесло ему членство в ЦК КПСС (1961–1966), полномочия депутата Верховного Совета СССР 5-го и 6-го созывов, почетный пост председателя правления Союза журналистов СССР (1959–1964), несколько орденов и медалей. Но главной была, конечно, близость к Хрущеву, подтвержденная в 1960 году Ленинской премией за написанную в соавторстве книгу «Лицом к лицу с Америкой: Рассказ о поездке Н. С. Хрущева в США».

За эту близость «ничтожный вкрадчивый Сатюков»[2518] в октябре 1964 года, впрочем, и поплатился. Хотя и сохранив на пару лет место в ЦК КПСС, из «Правды» он сразу же был переведен сначала во второстепенный журнал «Агитатор», затем ответственным секретарем в совсем уже третьеразрядный журнал «Партийная жизнь», чтобы закончить свою жизнь главным редактором научно-популярных и учебных программ Центрального телевидения.

Сейчас, если какие-то ассоциации с этой фамилией и возникают, то разве лишь в связи с шуточной песней В. Высоцкого «Диалог у телевизора» (1973):

— Ой, Вань, умру от акробатиков!

Смотри, как вертится, нахал!

Завцеха наш товарищ Сáтиков

Недавно в клубе так скакал.

Сахнин Аркадий (Арон) Яковлевич (1910–1999)

В литературном багаже С. около сорока книг — повести, рассказы и даже роман. Но, видимо, правильнее будет рассматривать этого выпускника Института внешней торговли (1936) все же как журналиста. В конце 1930-х он набирался опыта в ТАССе и ВОКСе, во время войны был редактором дивизионных газет на Западном, 3-м Белорусском и Забайкальском фронтах, а вернувшись из Кореи, где прослужил около трех лет, заступил на должность ответственного секретаря в журнале «Знамя».

И здесь-то грянул первый в его биографии скандал. Когда в редакцию поступил и был даже принят к печати роман ссыльнопоселенки Р. С. Левиной с замечательно, кстати сказать, звучащим сегодня названием «Прости, Обама», С. эту рукопись, как говорится, творчески переработал и опубликовал уже под своим названием «Тучи на рассвете» (Знамя. 1954. № 2, 3). Изумленная тем, что С. позаимствовал из ее романа многие сюжетные ходы, ситуации и фрагменты текста, Левина подала в суд, который привлек к рассмотрению дела писательскую комиссию во главе с В. Рудным и, установив правоту истицы, обязал С. не только выплатить Левиной часть гонорара, но и ставить в дальнейшем ее имя как соавтора на переизданиях романа.

За С., однако, заступился А. Фадеев[2519], не растерявший еще окончательно своего влияния, да и «редакция „Знамени“, — как 15 июля 1955 года записал в дневник К. Чуковский, — пыталась замутить это дело, прикрыть мошенника, запугать Левину»[2520]. Так что переиздания, действительно, пошли — сначала в том же году в высокотиражной «Роман-газете», потом отдельными книгами в 1957, 1965, 1968, 1975 и 1990 годах, — но, разумеется, уже безо всякого упоминания Левиной. А сам С. вступил в Союз писателей (1957), снискав славу в роли спецкора «Правды», «Известий» и «Комсомольской правды».

И пользовался, как можно предположить, особым доверием властей предержащих. Во всяком случае, именно ему было разрешено (или, скорее, поручено) разоблачить «непотопляемого» генерального капитана-директора китобойных флотилий «Слава» и «Советская Украина» Алексея Соляника.

Этот очерк с намеренно бесцветным названием «В рейсе и после»[2521] вошел в историю партийно-советской печати — и как первое выступление против коррупции в советском обществе, и как пример раздрая в высшем руководстве страны. Дело в том, что за Соляника горой встали члены Политбюро Подгорный и Шелест, министр рыбной промышленности Ишков и вся партийная знать Украины, в которую, как можно предположить, и целили их влиятельные коллеги по террариуму единомышленников.

Дело разбиралось на секретариате ЦК КПСС, чтобы завершиться боевой ничьей: и Соляник потерял свой пост, и Юрий Воронов был удален с должности главного редактора «Комсомольской правды».

Не пострадал только сам С., на газетных и книжных страницах продолжая успешно рассказывать как о героике социалистического созидания, так и о происках его внешних и внутренних врагов. Заслуживает, например, внимания, что в преддверии процесса по делу А. Синявского и Ю. Даниэля именно С. написал в «Комсомольской правде» отнюдь не о них, а о Валерии Тарсисе — тоже, мол,

литератор и даже член Союза писателей, возомнивший себя на склоне лет правдолюбцем и забросавший зарубежные издательства своими, на грани шизофрении, рассказиками, по сравнению с которыми писания Терца и Аржака — просто шедевры.

Так что, — предложил С., — надо

не судить этого слабоумного, а просто взять и выслать его за границу, туда, где его согласятся принять. К. М. <Симонов> даже черкнул Сахнину несколько строк: «Вы написали в „Комсомолке“ отличную, умную и верную статью. В самом деле — пусть едет…»[2522]

Власти так и поступили — 7 февраля 1966 года выпустив Тарсиса в Великобританию, а уже 19 февраля лишив его советского гражданства. И нам остается лишь гадать, чем было это действие. Маневром, отвлекающим внимание от процесса над Синявским и Даниэлем, или очередным примером несогласованности в решениях советского руководства?

Как бы там ни было, С. продолжал служить верой и правдой, и, как обычно предполагают, вершиной его карьеры стало задание, держа свое авторство втайне, сочинить за Брежнева «Малую землю».

Эта первая часть «автобиографической» эпопеи была впервые напечатана в журнале «Новый мир» (1978. № 2)[2523], где С., кстати сказать, состоял членом редколлегии, что, вместе с продолжениями и бесчисленными переизданиями, принесло дорогому Леониду Ильичу не только членский билет № 1 Союза писателей и Ленинскую премию в области литературы, но и суммарный гонорар в размере 179 241 рубля.

Не забыли и «книггерские»[2524] усилия С., спустя год выдав ему орден Октябрьской Революции «за многолетнюю и плодотворную деятельность».

Что же до собственных книг С., то они не переиздаются вот уже более тридцати лет.

Сац Игорь Александрович (1903–1980)

Судьба играла С. как хотела. Родившись в обеспеченной еврейской семье, обогатившей Россию самыми разнообразными талантами[2525], в ранней молодости он подавал большие надежды как пианист, но что-то, видимо, не срослось, и в возрасте 16 лет С. оказывается в знаменитом полукрасном-полузеленом Богунском полку кем-то вроде адъютанта у Щорса. В 1920 году он был ранен, контужен и полтора года провел в госпиталях — с тем чтобы после излечения очутиться в Москве, рядом со сводной сестрой — начинающей актрисой, а самое главное, фантастически сексапильной красавицей Натальей Розенель, урожденной Сац.

И здесь неясно — то ли С. познакомил сестру с Луначарским, то ли она, напротив, свела его с наркомом просвещения. Достоверно известно лишь, что в 1922 году Луначарский женился на Наталье, которая была моложе его на четверть века, а С. стал литературным секретарем у своего высокопоставленного и чрезвычайно плодовитого (в творческом отношении) зятя. Утверждают, что Луначарский — по крайней мере, в 1920-е годы — не столько писал, сколько многословно надиктовывал бесчисленные статьи, речи, даже пьесы, и, — говорит В. Эрлихман, — именно С. облекал «поток сознания своего начальника в строгие литературные формы»[2526].

Этот опыт, надо полагать, пригодился и позже, когда С. служил в Комакадемии в первой половине 1930 годов, а во второй их половине — в редакциях журналов «Литературный критик» и «Литературное обозрение» под началом неортодоксальных марксистов Д. Лукача и М. Лифшица. Дальше война, которую, — по словам хорошо его знавшего В. Войновича, — С. провел «в Армии Людовой, при генерале Берлинге. Зная несколько языков, был разведчиком, подслушивал телефонные разговоры немцев»[2527].

Что же касается послевоенной жизни С., то главное в ней связано с А. Твардовским. По рекомендации, вероятнее всего, М. Лифшица, которому Твардовский безраздельно доверял, С. пришел в «Новый мир» в 1950 году, чтобы вылететь из него вслед за главным редактором в 1954-м. И вновь вернулся в ту же редакцию в 1958 году в роли члена редакционной коллегии, который, как это в «Новом мире» было принято, помимо участия в принятии стратегических решений, вел и отдельные политически рискованные публикации — например, воспоминания адмирала Исакова, генерала Горбатова, произведения В. Некрасова и В. Войновича.

А. Солженицын, безо всякой симпатии и благодарности относившийся к руководителям приютившего его журнала, рисует образ С. исключительно негативными красками, вернее одной только краской: «мутно угодливый Сац», «собутыльник, мутный И. А. Сац, шурин и посмертный оруженосец шутовского Луначарского»[2528]. Да и В. Войнович, сам с С. не раз выпивавший, напоминает: «В „Новом мире“ его не любили и даже поговаривали то, чего я повторять не буду».

Нет смысла, думается, и нам повторять неподтвержденные подозрения. Достаточно знать, что до Твардовского эти слухи либо не доходили, либо он не брал их на веру. Как бы там ни было, С., один из немногих, был с Твардовским на ты, и феврале 1970 его увольнение из редакции вместе с А. Кондратовичем, В. Лакшиным, И. Виноградовым стало знаком, что пора и самому главному редактору на выход.

О том, как прошли последние десять лет жизни мирного пенсионера, надежных свидетельств нет, если не считать того, что в 1980 году вышел очередной двухтомник Луначарского, где С. в последний раз выступил в качестве и составителя, и комментатора. Его немногочисленные статьи, за десятилетия разбросанные по периодике, так собраны и не были. И,

к сожалению, — как заметил в некрологе М. Лифшиц, — никакими силами нельзя было заставить его писать мемуары. Человек острого и живого ума, твердых коммунистических убеждений, верный друг, он оставался верен и самому себе — своему характеру, лишенному соображений житейского рассудка, заботы о себе, литературного тщеславия[2529].

Саянов (Махлин или Махнин) Виссарион Михайлович (1903–1959)

Родившись в Женеве в семье профессиональных революционеров-политэмигрантов, С. свое детство провел на Ленских приисках, куда вернувшиеся в Россию родители были сосланы на каторгу, сменившуюся вечным поселением, и псевдоним себе он взял по Саянскому хребту. Литературный дебют был связан со стихами: сборники «Фартовые года» (Л., 1926) и «Комсомольские стихи» (М., 1928), — и литературной критикой: книги «Современные литературные группировки» (Л., 1928), «От классиков к современности» (Л., 1929). С 1934 года постоянно жил в Ленинграде, где сделал неплохую литературную карьеру, получив, уже при первой раздаче писательских наград, орден «Знак Почета» (1939) и редактируя сначала журнал «Ленинград» (1942–1944), а затем «Звезда» (1945–1946).

Именно здесь, в сдвоенном 5–6 номере за 1946 год, был (без согласования с автором) помещен рассказ М. Зощенко «Приключения обезьяны», уже печатавшийся ранее в журнале «Мурзилка» (1945. № 12) и в трех подряд сборниках зощенковской прозы. С. не сносить бы головы, однако 26 июня 1946 года, то есть за полтора месяца до смертоносного Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», датированного 14 августа, он по решению Ленинградского горкома партии уступил пост ответственного редактора П. Капице, став (вместе, кстати, с Зощенко) всего лишь одним из членов редколлегии журнала.

Так что репрессии обошли С. стороной — возможно, еще и потому, что он, будучи с 1943 года секретным агентом НКГБ под кличкой «Гусар», использовался в 1945 году «в разработке Ахматовой по Москве»[2530]. И это многое объясняет — например, то, что в 1949 году его роман «Небо и земля» отметили Сталинской премией 3-й степени, а в апреле 1953 года именно С. было доверено опубликовать все в той же «Звезде» прочувствованную статью «Великий друг советской литературы» на смерть Сталина. Однако от пагубной болезни русских писателей это С. не уберегло, что и выразилось в известной эпиграмме: «Встретил я Саянова / трезвого, не пьяного. / Саянова? Не пьяного? / Ну, значит, не Саянова».

Соч.: Статьи и воспоминания. М.: Сов. писатель, 1958; Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1966 (Библиотека поэта: Большая серия); Лена: Роман. В 2 кн. М.: ДАС, 1993.

Лит.: Абрамкин В., Лурье А. Творчество Виссариона Саянова. Л.: Лениздат, 1959; Хренков Д. Виссарион Саянов: Путь писателя. Л.: Сов. писатель, 1975.

Светлов Михаил Аркадьевич (Шейнкман Мотл Аронович) (1903–1964)

С. — из комсомольских поэтов: в 1922 году перебравшись из Украины в Москву, он стал активным участником группы «Молодая гвардия», блистал на литературных вечерах и диспутах, печатался в газете «Комсомольская правда», 29 августа 1926 года опубликовав в ней, среди прочего, мгновенно ставшую знаменитой «Гренаду».

Сейчас это стихотворение прочитывается как трогательная романтическая баллада, но в тогдашних условиях внутрипартийной борьбы оно звучало, конечно, еще и лирическим аргументом в пользу троцкистских идей об «экспорте революции», а сам С. воспринимался (и себя ощущал) троцкистом, пусть даже умеренным. Во всяком случае, в справке, 13 сентября 1938 года направленной Сталину компетентными органами, зафиксировано, что еще в ноябре 1927-го С. вместе с поэтом М. Голодным и другими заговорщиками на собственной квартире отпечатал нелегальную троцкистскую газету «Коммунист», да и потом организовывал вечера, сбор с которых шел на нужды нелегального Красного Креста, помогал семьям арестованных оппозиционеров и т. д. и т. п.[2531]

Обвинения грозные, однако С. в 1928 году всего лишь исключили из ВЛКСМ, а в 1937-м, несмотря на его продолжавшиеся «высказывания в антисоветском духе», не арестовали, хотя, — как С. рассказывал И. Лиснянской, — задержали на несколько суток и, — по другим свидетельствам, — вроде бы пытались склонить к осведомительству. Дальнейшее известно только по легендам, в деталях варьирующимся, но в своей основе однообразным: С. то ли явился на допрос в дым пьяным, то ли сослался на свой беспробудный алкоголизм, и, — процитируем Б. Сарнова, —

следователь, который допрашивал Михаила Аркадьевича, явно к нему благоволил (может быть, ему нравились его стихи) и постарался как-то его спасти. Но, понимая, что первыми этими допросами дело не обойдется, напоследок дал ему такой совет:

— Знаете что? Пейте побольше. Появляйтесь всюду в нетрезвом виде. Постепенно все привыкнут, что вы пьяница, никто не будет вас принимать всерьез. И, глядишь, все обойдется[2532].

Так оно и вышло. Исключая пасквильный отклик «Мещанская безвкусица» в «Правде» весной 1936 года на светловскую пьесу из колхозной жизни «Глубокая провинция», к нему при жизни Сталина, да и потом тоже, вообще больше не вязались. Репутация не вполне благонадежного, конечно, сохранялась, поэтому С. не получил ни завидной должности, ни ордена при первой раздаче правительственных наград в январе 1939-го, ни, естественно, Сталинской премии. И печатали С. тоже не часто, так что, — вспоминает Ю. Язвина, — «основной его доход того времени был от частого исполнения по радио его песни „Каховка“»[2533].

Однако все же печатали, хотя, — видимо, прав С. Липкин, — «его опустошил разгром оппозиции», а служить «имперской жестокости»[2534] готов он не был, так что новые стихи стали гораздо более блеклыми, и годы должны были пройти, прежде чем любование революционной брутальностью сменится состраданием, а патетика классовых боев уступит место фирменной светловской мечтательности и его же фирменной улыбчивой сентиментальности.

Рубежом, возможно, стала война, когда фронтовой журналист майор С. выпустил несколько дежурных книг («Двадцать восемь», «Отечество героев», «Стихи о Лизе Чайкиной»), но написал и «Итальянца» (1943), резко выделившегося в тогдашнем стихотворном потоке своей человечностью.

Вот и об облике, какой в глазах современников сложился у С. в послевоенные десятилетия, можно сказать то же: он был человечным. Не первым, быть может, храбрецом, но и отнюдь не сервильным: в партию не вступил и в своих стихах, — как отмечает Э. Тареева, — почти «ни разу не упомянул Сталина», «жил и писал так, как будто никакого Сталина со всем его карательным репрессивным аппаратом вообще не существует в природе»[2535]. И еще важное, уже из воспоминаний В. Шаламова:

Светлов встал, протягивая мне руку:

— Подождите. Я вам кое-что скажу. Я, может быть, плохой поэт, но я никогда ни на кого не донес, ни на кого ничего не написал.

Я подумал, что для тех лет это немалая заслуга — потрудней, пожалуй, чем написать «Гренаду»[2536].

Так что жил С. так, как живется: в конце 1940-х и в 1953–1958 годах преподавал в Литературном институте, зарабатывал переводами по подстрочникам, охотно выступал хоть на пионерских слетах, хоть на литературных вечерах в Лужниках и в Политехническом, заслужив у Е. Евтушенко снисходительно любовный титул «чемпиона легкого веса в поэзии». И много пил, конечно, однако, — говорит З. Паперный, игравший при С. ту же роль, что Эккерман при Гёте, — «когда он пьянел, он становился еще тише, молчаливее и — еще остроумнее»[2537].

Позднейшие воспоминания, книга З. Паперного «Человек, похожий на самого себя» (1967), ставшая основой для спектаклей П. Фоменко и А. Шапиро, почти исключительно об этом — о несравненном остроумии и острословии С., о его безбытном, нестяжательском стиле поведения. И если даже сам С. с подковыркой именовал себя «местечковым Мефистофелем», если С. Липкин бранчливо называл его «гаером», а Л. Левицкий сожалел, что С. «талант разменял на остроты, шутки, устные эпиграммы»[2538], все равно вслед за А. Гладковым нельзя не признать, что

жизнь он сумел прожить в наш суровый век регламентаций свободно и беспечно, создав вокруг себя удивительную полубогемную атмосферу. Его упрекали за этот образ жизни, но не он ли позволил ему до конца сохранить свой лирический дар, свой особенный, ни на кого не похожий голос?[2539]

«Светлов, — в дневниковой записи от 28 сентября 1964 года суммирует П. Антокольский, — был предметом общей непрестанной любви. Если был, значит, заслужил». И — вспомнив романтику двадцатых, узнав, что и одним из последних стихотворений С. стала «Комсомольская песня», — власть почти сразу же после его похорон спохватилась: в 1967 году ему посмертно присудили Ленинскую премию, а в 1972-м еще и премию Ленинского комсомола. «Гренадой» в одном ряду с «Алыми парусами» А. Грина и «Бригантиной» П. Когана стали называть все на свете — от молодежных кафе до клубов интернациональной дружбы, а именем самого С. — улицы, библиотеки, теплоходы и даже рестораны.

Видно, и впрямь у нас любить умеют только мертвых. И пробиться сейчас к поэзии С. сквозь эту насильственную любовь поздних советских лет совсем не просто.

Соч.: Стихотворения и поэмы. М.: Сов. писатель, 1966 (Библиотека поэта. Большая серия); Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1975; Большая дорога: Стихотворения. М.: Комсомольская правда, 2013.

Лит.: Светов Ф. Михаил Светлов: Очерк творчества. М.: Худож. лит, 1967; Паперный З. Человек, похожий на самого себя. М.: Сов. писатель, 1967; Ты помнишь, товарищ…: Воспоминания о Михаиле Светлове. М.: Сов. писатель, 1973.

Светов Феликс Григорьевич (Фридлянд Феликс Цвиевич) (1927–2002)

Когда С. было девять лет, его отца, первого декана исторического факультета МГУ, расстреляли по обвинению в контрреволюционной деятельности[2540], а мать приговорили к восьми годам лагерей, и срок она отбывала в Потьме. Тем не менее Светик, как называли его в родительском доме, а затем стали называть и друзья, в 1951 году благополучно окончил филологический факультет МГУ и, отработав по распределению три года журналистом на Сахалине, вернулся в Москву. Здесь его ждали удел литературного критика и журнал «Новый мир», ставший для С. своим[2541].

С. много печатался, вступил в Союз писателей, издал книги о советской литературе с «говорящими» названиями: «Ушла ли романтика? Критические размышления» (1963); «Поиски и свершения: Заметки о современности искусства» (1965); «Михаил Светлов» (1967); «Нравственный фундамент: Заметки критика» (1971).

Однако, пока его литературная карьера так ладно развивалась, С. под воздействием жены Зои Крахмальниковой принял православие, что в безбожном по преимуществу кругу столичных шестидесятников было встречено с недоумением. «Но почему чистокровный еврей, атеист Феликс Светов, — уже и после его смерти задавался вопросом В. Кардин, — вдруг обратился в истого христианина? Ни малейшей внутренней логики, ни малейших предпосылок… Случайность, не более того. Но случайность, для меня лично необъяснимая и отдающая чем-то огорчительным»[2542].

И началась вторая жизнь С.: разорвав с привычным для него кругом, он активно участвует в правозащитном движении, вступается за А. Синявского и Ю. Даниэля, за А. Солженицына, печатается в самиздате и тамиздате, пишет исповедально-богоискательский роман «Отверзи ми двери» и книгу «Опыт автобиографии», а «Новый мир» А. Твардовского, еще недавно бывший для него родным, обличает в беспринципности, конформизме и сервильности: «Стоят ли хоть что-то журнальные номера, если страницы их захватаны жирными пятнами соусов от Дюссо»?[2543]

Радикализм общественной позиции С. и его поистине ветхозаветная, экстатическая страстность были по достоинству оценены властью: в 1982 году его за «антисоветскую, антиобщественную, клеветническую деятельность» исключили из Союза писателей, а в январе 1985 года арестовали — с тем, чтобы после года, проведенного в тюремном замке «Матросская тишина», отправить в ссылку на Алтай, где уже отбывала свой срок З. Крахмальникова.

Освободили их одними из последних — в июне 1987 года, и, вернувшись в Москву, С. закончил роман «Тюрьма», навеянный личным опытом, и, разумеется, опять включился в правозащитную деятельность, став, помимо всего прочего, членом Комиссии по помилованию при президенте России. Но включился, признаем и это, уже без прежнего самозабвения и былой страсти. Ибо главной для него на этой третьей стадии жизненного пути стала та самая «узость чисто художественного взгляда на литературу», которую он так пламенно порицал в свою карбонарскую пору. Вновь почувствовав себя писателем — прежде всего и по преимуществу писателем, С. на рубеже столетий работал с лихорадочной поспешностью, запечатлевая уже не ужасы и трагедии, а истории любви и дружбы, весь тот мир, который неожиданно открылся ему как мир добрых людей, стоящих любви и любовью же отвечающих на любовь.

Что осталось? «Перетяжеленное, — как сказано у А. Солженицына, — богословствование» романа «Отверзи ми двери» и религиозной публицистики сейчас вряд ли кого-то увлечет. В историю освободительного движения в России ушли и многочисленные политические заявления С. А вот «Опыт биографии» и сдержанно строгая книга «Мать Мария — поэзия, служение, крест, надежда» о героине французского Сопротивления Е. Ю. Скобцовой (1984) заслуживают внимания и сейчас. Как стоят благодарной памяти его поздние истории грешной любви и безгрешной дружбы. И в первую очередь, два безусловных шедевра: рассказы «Чистый продукт для товарища» о Юрии Домбровском и «Русские мальчики» — о переделкинских соседях Юрии Давыдове, Анатолии Жигулине и Юрии Карякине.

Достаточно, чтобы человеку, которому Б. Окуджава в 1967 году посвятил «Старинную студенческую песню» («Поднявший меч на наш союз…»), остаться в русской литературе.

Соч.: Тюрьма. М.: Тоза, Библиотека альманаха «Весы», 1992; Русские мальчики // Знамя. 1997. № 12; Чижик-пыжик: Роман. Рассказы. М.: Эксмо-Пресс, 2002; Опыт биографии. М.: Звенья, 2006; То же (в конволюте с книгой З. Световой «Невиновные»). СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2023.

Лит.: Солженицын А. Феликс Светов — «Отверзи ми двери»: Из «Литературной коллекции» // Новый мир. 1999. № 1.

Свирский Григорий Цезаревич (1921–2016)

В историю русской прозы С. войдет вряд ли, и книги его скорее всего умерли, как безымянные на штурмах мерли наши. Однако при разговоре о том, как писатели боролись с правящей идеологией, и этой судьбы не минуть.

Начиналась она, как почти у всех людей его поколения: в 1939-м был призван в армию, в годы Великой Отечественной войны служил бортмехаником на пикирующих бомбардировщиках, затем стал военкором газеты «Североморский летчик», членом ВКП(б) (1944) и, демобилизованный после Победы в звании младшего лейтенанта, кавалером ордена Красной Звезды и нескольких боевых медалей, прошел курс обучения на филфаке Московского университета (1946–1951).

Первый роман — «Заповедь дружбы» (М., 1947) — вышел у С., почти никем не замеченным, еще в студенческие годы. В 1952-м появился следующий — «Здравствуй, университет!», — и реакция на него ограничилась новомирской рецензией под названием «Обедненная картина» (1952. № 9).

Слава не настигнет С. и позже, но недавнего фронтовика в Союз писателей примут, и начнется жизнь рядового советского литератора-коммуниста: новые рукописи, выступления на партийных собраниях, где он стал едва ли не записным оратором, изматывающее бодание с издателями и цензурой, вычеркивающими из книг, как он все сильнее и сильнее убеждался, всякое живое, правдивое слово.

Роман «Ленинский проспект», хоть и с изъятиями, в печати все-таки появился (М., 1962), через два года был даже переиздан, а вот написанный еще в 1954-м роман «Государственный экзамен» о том, как душили кибернетику при Сталине, полз к печати 13 лет и в 1967 году был все-таки зарублен Главлитом. Из шедшего в типографию однотомника С. выбросили «идейно неприемлемый» роман «Линия фронта на карте не обозначена». И даже фильм «Места тут тихие» о летчиках Заполярья, снятый по его сценарию «Штрафник» (Искусство кино. 1966. № 2), уже после госприемки урезали и переозвучили, так что, например, слово «штрафбат» было заменено на «стройбат», а «штрафник» на «разжалованный».

Другой бы, может быть, смолчал, но не темпераментный и неукротимый С., которого, сняв иронические коннотации, стоило бы назвать правдорубом. Дойдя до критической отметки, его обида и раздражение, перерождающиеся уже в ненависть к режиму, стали выплескиваться. Где? На партсобраниях, конечно, и первый настоящий бой С., «преодолев, — как он вспоминает, — опасения не вернуться домой», дал 27 октября 1965 года, когда публично обвинил власти в потакательстве антисемитизму, а цензуру окрестил «особым совещанием в литературе (ОСО)»[2544].

Оттепель к тому времени еще не до конца исчерпалась, и, выступая на этом собрании вслед за С., кандидат в члены Президиума ЦК П. Демичев даже признал в чем-то его правоту. А когда спустя неделю все-таки вызванный в горком коммунист С. отказался отказываться от своих клеветнических измышлений, его пожурили, но пока что простили.

Тогда в мае 1967-го он подписал «Письмо 84-х» IV съезду писателей с требованием отмены цензуры. И тогда, на отчетно-выборном партийном собрании московских писателей, проходившем 16 января 1968 года в присутствии все того же П. Демичева, С. со страстной речью обрушился уже не только на засилье цензуры, но и на попытки В. Закруткина, С. В. Смирнова, М. Алексеева, Ф. Чуева, других автоматчиков партии возродить культ личности Сталина в своих новых произведениях. «Мы требуем свободы — от извращений линии партии, безнаказанно осуществляемых воинствующими групповщиками»[2545], — заявил С. и в общей сложности, — как подытожил Е. Эткинд, — «наговорил себе на 25 лет (по шкале 1949 г.) или на вышку (по шкале 1938 г.)».

1968 год, конечно, не 1949-й и не 1938-й. Но однако же и не оттепельный 1965-й, так что Фрунзенский райком КПСС сначала, 21 марта, «за демагогическое, политически вредное выступление»[2546] объявил С. строгий выговор с занесением, а через неделю, 27 марта, из партийных рядов все-таки исключил. Что не помешало автору направить текст своего выступления не только в самиздат, но и лично Л. Брежневу, и во французскую газету «Монд», где оно 28–29 апреля было напечатано.

Сражения шли и дальше, пока С., подав-таки заявление о выезде по израильской визе, не был 10 ноября 1971 года исключен из Союза писателей, а в марте 1972 года из Советского Союза выпущен: ввиду — как сказано в докладной записке председателя КГБ Ю. Андропова, — «его вредного политического и идеологического влияния на свое окружение из числа интеллигенции и молодежи»[2547].

И можно, наверное, согласиться с Б. Сарновым, считающим, что «вред, который нанесла государству эта антисоветская деятельность Свирского, <…> был ничтожно мал. Да и сама фигура Свирского была, мягко говоря, не такой уж значительной»[2548]. Но ведь сам-то С. так не думал и, оказавшись на свободе, развернул кипучую деятельность. В Израиле у него, правда, как-то не сложилось: на профессорские позиции ни в Иерусалимский, ни в Тель-Авивский университеты С. не взяли, с израильскими советологами и журналистами он быстро разругался, так что пришлось ему, сохранив об исторической родине самые нелестные воспоминания, перебираться в Канаду.

Там карьеры он тоже не сделал, лишь побывал визитинг-лектором в Торонто и Мэриленде, но заниматься литературной деятельностью ему уж точно никто не мешал: выпустил вывезенные из СССР книги «Заложники» (Париж, 1974), «Полярная трагедия» (Франкфурт-н/М., 1976), написал и издал десятки новых романов, повестей, рассказов.

Так что было ему с чем навестить Россию в 1994 году, что издать и переиздать. Даже старенький «Ленинский проспект» и тот вышел — правда, в новой редакции и под новым эффектным названием «Ленинский тупик». Жаль лишь, что наши издатели не повторили наиболее интересную, может быть, книгу С. — историко-публицистическую монографию «На Лобном месте: Литература нравственного сопротивления. 1946–1976», но ее лондонское издание воспроизведено, спасибо А. Никитину-Перенскому, в виртуальной библиотеке ImWerden.

А закончить лучше всего, пожалуй, коротким диалогом из повести С. «Казачинский порог»:

У дверей обернулась, спросила тихо:

— А вы правда писатель?

Я улыбнулся ей:

— Это станет ясно лет эдак через пятьдесят.

Так, может быть, и нам, прежде чем давать окончательную оценку, стоит повременить еще 50 лет?

Соч.: Заложники: Роман-документ. М.: ПИК, 1992; Прорыв: В России — евреи, в Израиле — русские: Роман. М.: Фабула, 1992; Ветка Палестины: В 2 кн. М.: КРУК, 1995; Полярная трагедия. М.: КРУК, 2000; Избранное: В 4 т. М.: ПИК, 2006.

Лит.: «Цензура обрела власть необъяснимую…»: Документы ЦК КПСС, КГБ, Главлита, Союза писателей 1968–1972 гг. по делу Свирского // Вопросы литературы. 1994. № 6. С. 266–297.

Сейфуллина Лидия Николаевна (1889–1954)

Сейчас книги автора повестей «Правонарушители» (1922), «Перегной» (1923), «Виринея» (1924) почти не переиздаются. Да, собственно, кроме этих трех повестей, и переиздавать особенно нечего. Став на первом же съезде писателей в 1934 году членом правления ССП СССР, она до самой смерти так и пребывала в составе советской литературной элиты. Чему не помешали ни «бытовое разложение» (синоним алкоголизма на языке тех лет), ни то, что в 1937 году был арестован и вскоре расстрелян ее муж — литературный критик Валериан Правдухин; в январе 1939 года С. даже наградили орденом Трудового Красного Знамени. Но высокий писательский статус с тех пор никак, увы, не подтверждался новыми публикациями, к тому же год от года все более редкими[2549]. Талант бытописателя, в первых повестях несомненный, ушел, будто его и не было.

Соч.: Соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1968–1969; Соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1980; Виринея: Повести. М.: Вече, 2012.

Лит.: Кардин В. Две судьбы: Лидия Сейфуллина и ее повесть «Виринея». М.: Худож. лит., 1976.

Сельвинский Илья Львович (Илья-Карл Лейбович) (1899–1968)

Если ставить диагноз, то С. был образцовым мегаломаном. У него все грандиозно.

И самооценка — «Я — человек постоянно действующего вдохновения»[2550].

И задачи, которые он как поэт перед собой ставил, что выливалось в необозримые лироэпические композиции — «Улялаевщину», «Пушторг», «Арктику», в стихотворные трагедии и драмы. Причем каждая из этих композиций понималась им как нечто совершенно исключительное, еще небывалое. Ну вот, например, из письма К. Зелинскому от 3 марта 1924 года:

«Улялаевщина» будет первым в истории русской литературы куском эпоса; в нем социально-общественная стихия переплетена с личной драмой и все это подожжено таким вихрем анархийщины, таким кровосмешением животной жизни и затхлой смерти, таким ядреным языком, образностью, сумасшедшим ритмом и пестротой приемов — что мне кажется, будто это писал не я один, а какой-нибудь коллектив, a-la Гомер или Шекспир, в единоличие которых так упорно не хотят поверить[2551].

И стиль его литературного поведения был таким же. «Честолюбив. Хочет быть „вождем“ — обязательно. <…> Хочет организовать группу союзников», — 3 ноября 1931 года записал в дневник В. Полонский[2552]. И ведь существовал же, действительно, пусть и с размытыми параметрами Литературный центр конструктивистов, где С. был неоспоримым лидером. Да и позже он в противовес социалистическому реализму носился, — как вспоминают мемуаристы, — с идеями то «социалистического романтизма» (Д. Самойлов)[2553], а то и вовсе «социалистического символизма» (А. Турков)[2554].

И даже противниками он выбирал себе только тех, чье первенство признавало общество. Сначала Маяковского — «Я был во главе отряда, который с ним враждовал…». Потом Твардовского — 19 октября 1954 года С. опубликовал в «Литературной газете» статью «Наболевший вопрос» о засилье в советской поэзии «трио аккордеон, баян, гармонь» (Твардовский, Исаковский, Сурков). А 18 октября 1956-го поместил там же статью «Народность и поэзия», смысл которой прояснил неделей позже в письме И. Эренбургу:

Поэма о Теркине это троянский конь: народная внешность при антикоммунистической сердцевине. <…> Для того чтобы парализовать влияние Теркина, необходимо в противовес ему создать обаятельный образ большевика, человека, который так же, как Теркин, вышел из народа, но в противоположность Теркину обладает революционным, коммунистическим взглядом на действительность. Такой образ еще не создан нашими поэтами: и это понятно — ленинец в частушку не влезет. Нужны иные масштабы[2555].

И в Пастернаке в поздние 1950-е годы, что многое объясняет, он видел тоже соперника, хотя ценители поэзии по инерции их по-прежнему объединяли: мол, «а в походной сумке — спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак…»

Что же до власти, то она к нему все эти годы присматривалась. Недаром ведь при единственной личной встрече с поэтом в 1943 году Сталин, — как записано в дневнике С., — сказал Маленкову: «С этим человеком нужно обращаться бережно — его очень любили Троцкий и Бухарин». И обращались с ним власти, в общем-то, по-своему бережно — хоть и доносы из Союза писателей внимательно просматривали[2556], хоть и ударили по нему пару раз партийными резолюциями, но наградами не обносили: три ордена Трудового Красного Знамени (1939; 1959; 1967) да плюс еще ордена Красной звезды и Отечественной войны 1-й степени в 1943 году.

Сталинской, как позднее Ленинской и Государственной, премии ему, впрочем, не досталось. Да их в общем-то после войны и не за что было присуждать. Новые тексты С., разумеется, продолжал извергать, и во множестве, но… «Думали, что он — гитарист-виртуоз, а он ничего не умеет», — высказалась, — как вспоминает В. Берестов, — всегда недолюбливавшая творца «Улялаевщины» А. Ахматова[2557]. И даже поэты «поколения сорокового года», до войны считавшие С. своим учителем, в нем постепенно разочаровывались. «Он, — заметил Д. Самойлов 16 апреля 1948 года, — замыслил себя огромным поэтом, замыслил себе облик не по плечу. Это ему не удалось. А честолюбие продолжает мучить…»[2558]. А в дневниковой записи от 30 марта 1968 года подтвердил эту оценку:

Он был талантлив, но создал слишком мало. В нем никогда не было независимости. Грандиозные замыслы были, в сущности, попыткой построить потемкинские деревни и понравиться власти. Даже и здесь он всегда терпел неудачи. Он потерял читателя и не сумел понравиться[2559].

Поэтому если что и осталось от С. в оттепельную пору, то четверостишие «В минуту отчаяния», датированное 1957 годом, но опубликованное только тридцатилетие спустя (Огонек. 1989. № 37):

Как жутко в нашей стороне…

Здесь только ябеде привольно.

Здесь даже воля всей стране

Дается по команде: «Вольно!»

И еще осталось в памяти его странное, мягко говоря, поведение осенью 1958 года, когда 24 октября он из Ялты послал Пастернаку «приветственную телеграмму», но тут же — послушав, вероятно, радио — дезавуировал ее письмом с советом не принимать Нобелевскую премию, ибо «<…> игнорировать мнение партии, даже если Вы считаете его неправильным, в международных условиях настоящего момента равносильно удару по стране, в которой вы живете»[2560]. И более того, 30 октября он, вместе с В. Шкловским, Б. Евгеньевым и Б. Дьяковым, счел нужным посетить редакцию ялтинской «Курортной газеты» с заявлением, что Пастернак всегда «был далек от коллектива советских писателей и совершил подлое предательство»[2561].

Эти поступки принято объяснять страхом. Но только ли страхом? Ведь весною 1959 года, когда нобелевская истерия уже улеглась и никто ни от кого ничего не требовал, С. поместил в «Огоньке» (№ 11) стихотворение, где Пастернак — «поэт, заласканный врагами» сравнивается с трусом, предавшим родину-мать, и делается маловразумительный, но однозначный вывод:

К чему ж была и щедрая растрата

Душевного огня, который был так чист,

Когда теперь для славы Герострата

Вы родину поставили под свист.

Вполне понятно, что во время похорон Пастернака 2 июня 1960 года С., — по свидетельству Т. Глушковой, его студентки, — «не прервал занятий своего учебного литинститутского семинара, проходивших на переделкинской даче»[2562].

А его собственные «похороны, — сошлемся еще раз на дневниковую запись Д. Самойлова, — были немноголюдны. Выступали одни полунегодяи»[2563].

Воля ваша, но придется, вслед за Л. Лосевым, сделать грустный вывод: «Потенциально Сельвинский мог стать чем-то вроде Брехта, но не стал ничем. Он думал, что его сдавливает и несет могучий поток истории, а его, как и многих других, просто придавили и растерли кирзовым сапогом»[2564].

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1971; Избр. произведения. Л.: Сов. писатель, 1972 (Библиотека поэта. Большая серия); Из пепла, из поэм, из сновидений. М.: Время, 2004.

Лит.: Резник О. Жизнь в поэзии: Творчество Ильи Сельвинского. М., 1961, 1972, 1981; О Сельвинском: Воспоминания. М.: Сов. писатель, 1982; Красникова А. Поэма Ильи Сельвинского «Улялаевщина»: История текста. М.: Нестор-История, 2021.

Семенов Глеб Сергеевич (1918–1982)

Местночтимые святые есть не только в Церкви, но и в литературе. Вот С. — его имя за пределами Ленинграда — Петербурга почти неизвестно, зато на стогнах невского града до сих пор произносится с великим почтением. И не только произносится: стихи С. составили том в авторитетнейшей Малой серии «Новой библиотеки поэта» (2004), опубликована, хотя далеко не полностью, его обширная переписка, и трудно, наверное, представить себе воспоминания о питерской литературной жизни конца 1940-х — начала 1980-х годов без этого имени.

Родители С. расстались вскоре после рождения сына, но до 16-летнего возраста он носил отцовскую фамилию Деген, пока — надо полагать, при получении паспорта — не переменил ее на фамилию отчима — известного в свое время ленинградского прозаика. Так что и первые стихи студента химфака ЛГУ (1936–1941) пошли в печать уже под этим именем: газета «Пролетарская правда» (1935), журналы «Резец» (1936, 1938), «Звезда» (1940. № 5–6), «Литературный современник» (1940. № 10–11; 1941. № 5).

И быть бы ему по всем статьям во фронтовом поколении, однако биография в судьбу тогда еще не развернулась. В армию С. по причине слабого здоровья не призвали, и первые месяцы блокады он проработал в спецлаборатории противовоздушной обороны, затем был эвакуирован с семьей в деревню Шабуничи под Пермью, откуда уже в 1944-м вернулся в Ленинград и 3 декабря того же года стал членом Союза писателей.

Пошли переводы с языков народов СССР, пошли публикации собственных стихов, а в 1947 году появилась и первая книжка «Свет в окнах». Шума она не наделала, лишь рецензент «Литературной газеты» брюзгливо заметил, что «герой Г. Семенова — только сторонний наблюдатель… не может найти себе места в рабочем строю… в стихах не пахнет послевоенной колхозной деревней… царит застойная патриархальщина…».

Грозных оргвыводов из этих в общем-то справедливых, хотя, разумеется, подлых оценок не последовало, но место С. определилось — действительно не трибун и не боец, сторонний вроде бы наблюдатель, чистый лирик, творящий где-то на обочине, поодаль от страстей, сотрясавших предоттепельную, а потом уже и оттепельную литературную жизнь. Стремясь к успеху или, еще вернее предположить, к труду со всеми сообща и заодно с правопорядком, С. попытался насытить свой следующий сборник «Плечом к плечу» (1952) дежурной риторикой, но она была настолько чужеродна, настолько не срослась с природой его негромкого дарования, что в будущем он даже попросит свою жену и наследницу Е. Кумпан вообще вычеркнуть это название из списка его книг.

Вот и оказалось, что за три десятилетия С. удалось выпустить только три настоящие книги: «Отпуск в сентябре» (1964), «Сосны» (1972), «Стихотворения» (1979).

Да и то, — напоминает Я. Гордин, — доброжелательные редакторы, опережая цензуру, убирали из них лучшие стихи. Среди тех, которые оставались, тоже были вещи глубоко незаурядные — образцы подлинной поэзии. Но в них не было ничего, возбуждающего общественные страсти. В них было другое — стоическое достоинство, скрывающее муку раздвоенности и постоянного подавленного негодования[2565].

В фавориты публики и уж тем более начальства С. не вышел. Но поэты, филологи, стихолюбы его, слава Богу, ценили — и как товарища по судьбам, по стихам (И. Бродский вот, например, назвал С. «довольно замечательным поэтом»), и как виртуозного переводчика О. Хайяма, и как несравненного собеседника.

А профессиональным собеседником поэтов, и прежде всего будущих, С. стал сразу же после войны. Сначала исключительно в видах заработка возился с самотеком в детском журнале «Костер» (1946), потом стал вести поэтическую секцию Ленинградского Дворца пионеров (1947–1950), где, — вспоминает Е. Иоффе, — «буквально нянчился с нами, извлекая поэзию из нашего косноязычия»[2566]. И в то, что тогда называли работой с молодыми литераторами, незаметно втянулся: вел в первой половине 1950-х ЛИТО Политехнического, затем Горного института, руководил одно за другим литобъединениями при ДК имени Первой пятилетки, при Доме ученых, ЛИТО «Нарвская застава», а с 1954 года занимал (с перерывами) скромную, но тогда значимую штатную должность референта Комиссии Ленинградской писательской организации по работе с молодыми[2567]. Даже и в Москве, куда он, неугомонная натура, уезжал на несколько лет, С. не нашел себе другого места, кроме как руководство ЛИТО при Дворце культуры ЗИЛ.

Судя по письмам, эти растянувшиеся на десятилетия обязанности наставника, как и вообще столь глубокая погруженность в чужие рукописи, С. тяготили. Однако же судьбу не переменить, и, — говорит С. Довлатов, —

все-таки прославился он не стихами, а умением работать с молодежью, терпеливо и последовательно, шаг за шагом, невзирая ни на какую идеологическую конъюнктуру, превращать вздорных молодых людей с определенными амбициями и неопределенными способностями — в профессиональных поэтов[2568].

Он, — подтверждает Е. Кумпан, — был не только и не столько ментором, сколько «непревзойденным мастером, я бы сказала — гениальным провокатором, толкающим на творческий подход к обсуждению, к спору и размышлению»[2569].

Так и сложилось то удивительное образование, которое Л. Мочалов назвал «Глеб-гвардии Семеновским полком»[2570] питерской литературы: А. Кушнер, Г. Горбовский, Л. Агеев, В. Соснора, В. Британишский, Н. Королева, Н. Слепакова, А. Городницкий, Б. Рифтин, З. Эзрохи, М. Яснов, Р. Маркова, а под занавес, поближе к 1980-м, еще и С. Стратановский, В. Кривулин, О. Охапкин, В. Ширали — поэты уже совсем нового поколения и иных, казалось бы, ориентаций[2571]. Но, — сказал С. в одном из писем Т. Хмельницкой, —

всех нас объединяет одно: мы не устаем. Не устаем держать взятую нами высокую ноту. Не устаем быть щедрыми ни по отношению к миру, ни по отношению друг к другу. Не устаем интересоваться новым и новыми — посмотрите, как мы обросли, а во многом уже и срослись с теми, идущими вслед за нами! — мы не устаем принимать их как равных[2572].

Конечно, у каждого художника свой путь, и неудивительно, что самые сильные из учеников С. в урочный час отходили от своего учителя, а то и перерастали его, даже и то, что он в поэзии открыл вроде бы первым, делали в собственных стихах более ярким, запоминающимся, неповторимо «кушнеровским» или «сосноровским».

Так с учителями обычно и бывает. С. сполна осуществился в своих учениках, многим из которых была суждена куда более звонкая слава. Но и сам остался поэтом — не самым, быть может, крупным, но безусловно истинным.

Соч.: Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, 2004 (Новая библиотека поэта); Семенов Г., Хмельницкая Т. Говорить друг с другом, как с собой: Переписка 1960–1970-х годов. СПб.: Журнал «Звезда», 2014.

Лит.: Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб.: Журнал «Звезда», 2005.

Семенов (Ляндрес) Юлиан Семенович (1931–1993)

С., тогда еще Ляндрес, был студентом, когда его отца, известного организатора газетного дела, арестовали (1952). Тем не менее С., который от отца не отрекся, удалось закончить вуз, и не какой-нибудь, а элитный Московский институт востоковедения (1954), откуда обычно выходили переводчики, дипломаты и разведчики, причем эти профессии нередко совмещались друг с другом.

Правда, назначение он получил не в МИД и не в ГРУ, а ассистентом в Московский университет, где преподавал пушту и получил еще один диплом, уже истфаковский. А на следующий год произошли сразу четыре судьбоносных события: молодой преподаватель женился на приемной дочери С. Михалкова, съездил в Афганистан — свою первую загранку, активно занялся журналистикой и собственную неблагозвучную, по мнению редакторов, фамилию сменил на нейтральный псевдоним.

Тогда же обнаружилась фантастическая трудоспособность С.: работая запоями, по 17 часов, он писал по двадцать, а случалось и по сорок страниц в день, так что трех-четырех недель на повесть вполне хватало. И тематический разброс, особенно поначалу, тоже был впечатляющим. Из вороха рукописей В. Кожевников выбрал для публикации в «Знамени» «Пять рассказов о геологе Рябининой» (1958) и еще один цикл, «Будни и праздники», о строителях железной дороги Абакан — Тайшет (1959), в печати появились повесть «Дипломатический агент» о русском дипломате-шпионе начала XIX века И. Виткевиче и (в соавторстве с тещей Н. Кончаловской) сборник путевых очерков «Чжунго нинь хао!»[2573], знакомящих советского читателя с жизнью в социалистическом Китае (обе 1959).

С. принимают в Союз писателей (14 сентября 1960), вводят в редколлегию журнала «Москва» (1962), «Будни и праздники» экранизируют (1961), а об антикультовой повести «При исполнении служебных обязанностей» (Юность. 1962. № 1–2), одним из героев которой стал сын полярника, расстрелянного Ежовым, заинтересованно пишут не только в советских газетах, но и во вражеском «Посеве» (3 июня 1962 года).

Успех нагляден, как вдруг беда: когда 19 ноября 1962 года на охоте от случайного выстрела погибает егерь Н. Осипов, подозрение в непредумышленном убийстве падает на С., и он, хоть и доказывает безуспешно свою невиновность, все же получает условный срок.

Другого эта история могла бы сломать. Другого, но не С.: он продолжает печататься, выдавая, — по язвительному замечанию А. Гладилина, — «свою продукцию на гора, как ударник коммунистического труда»[2574], а повесть «Петровка, 38» о доблестных муровцах (Москва. 1963. № 8–9) приносит ему уже и всесоюзную славу, подкрепленную бесчисленными переизданиями, а позднее еще и удачной экранизацией (1980).

В литературных кругах пошел, правда, слушок о связях С. с опекавшими его органами, и он вроде бы даже подтверждается тем, что после романа «Пароль не нужен» (Молодая гвардия. 1965. № 2–3) С. стал писать по преимуществу уже не о геологах или полярниках, а о разведчиках и контрразведчиках, то есть, — продолжает А. Гладилин, — «о храбрых рыцарях с холодной головой, чистыми руками и т. д.».

Эти слухи о конфиденциальных отношениях с госбезопасностью С. никогда не опровергал и в позднейших разговорах с западными журналистами охотно поддерживал шутками о своих то ли полковничьих, то ли генеральских погонах. Однако скорее всего права О. Семенова, дочь писателя, неустанно доказывающая, что ее отец не был ни тривиальным осведомителем (читай: стукачом), ни штатным сотрудником КГБ. Его миссия была в другом: став соловьем спецслужб, создавать, в противовес интеллигентским фобиям, светлые образы чекистов, и надо признать, что с этой миссией автор серии романов об Исаеве-Штирлице справился лучше, чем кто-либо из советских писателей.

Во всяком случае, уже в 1968 году на него обратил внимание Ю. Андропов, позвонил, похвалил, и начались, — рассказывает С., — встречи с Андроповым «в его кабинете, особенно по субботам пополудни»[2575]. Причем, — утверждает генерал-майор КГБ В. Кеворков, — «разведка занимала в их отношениях незначительное место. Для Андропова был очень ценен и важен общеполитический взгляд Семенова»[2576]. «Это, — сошлемся на мнение О. Семеновой, — был скорее интеллектуальный флирт просвещенного монарха с творцом»[2577].

Флирт, однако же, не только платонический. Перед С. открылись архивы, о допуске к которым другие писатели могли только мечтать. И что ничуть не менее важно, перед ним открылась возможность невозбранно и подолгу, не испытывая стеснения в средствах, ездить по миру. «Частые, — говорит О. Семенова, — папины поездки за границу — по два-три раза в год, да в капстраны, да беспартийного — дело по тем временам невиданное, были, конечно, „благословлены“ Андроповым»[2578]. И снова отметим, что, прекрасно справляясь с обязанностями соловья спецслужб для внутреннего употребления, С. оказался вполне успешен и в роли агента влияния в западном мире.

Причем если на родине его многие все-таки сторонились («Малопривлекательной фигурой был этот Семенов, надо вам сказать», — заметил, например, А. Рыбаков)[2579], то в Европе С. представляли как советский аналог Г. Грина, Дж. Ле Карре и Фр. Форсайта, а в его героях видели российские реинкарнации Джеймса Бонда. Поэтому, — в последний раз процитируем О. Семенову, — «приезжая в любую страну в качестве журналиста, он моментально знакомился с огромным количеством людей, со всеми находил общий язык и невольно создавал очень хорошую рекламу Советскому Союзу».

К десяткам изданий и переизданий, к театральным постановкам, к кинофильмам и телесериалам прибавились переводы, и, будь в СССР гламурная хроника, ее культовым персонажем, несомненно, стал бы С. — с его демонстративным космополитизмом, с его феерическими приключениями и светскими связями, наконец с его богатством, по советским меркам баснословным: пятикомнатная квартира и студия в столице, дачи в Крыму и в Подмосковье, право сорить деньгами и не знать им счета. «Если пахать как лошадь с шести утра до двух ночи, в моей стране можно добиться высокого уровня жизни», — говорил С.[2580], и не надо удивляться, что наступление перестройки он понял как возможность развернуться еще и своим бизнес-дарованиям.

«Свой вклад в дело перестройки, — написал он Горбачеву 21 января 1989 года, — я сейчас вижу не только в литературной работе, но и в бизнесе <…> Отлаживаются перспективные деловые контакты с западными фирмами и банками»[2581]. Так что за идеями создать корпорацию «Подвиг» с театром, ТВ-программой, ежемесячником и кинообъединением в Ялте, которые (безуспешно, впрочем) подавались еще «дорогому Юрию Владимировичу», последовали обращения уже к «дорогому Михаилу Сергеевичу» с предложениями создать толстый литературный журнал «МиГ: Мужество и Геройство», театр «Детектив», газету «Совершенно секретно» и альманах «Детектив и политика», Международную ассоциацию детективного и политического романа, совместное советско-французское предприятие ДЭМ с обширной хозяйственной программой, иное многое.

И кто знает, что вышло бы из этих начинаний, не оборви жизнь С. четвертый по счету инсульт или, — как утверждают конспирологи, — покушение, организованное соперниками и недругами.

Сейчас урна с прахом С. покоится на Новодевичьем кладбище. И хотя историки литературы вспоминают о нем нечасто, переиздания, и неплохими тиражами, повторяются едва ли не ежегодно, вышло уже семь фильмов, посвященных его исключительной биографии, и — что для памяти, может быть, всего важнее — анекдоты о Штирлице рассказывают до сих пор.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Современник, 1983; Собр. соч.: В 8 т. М.: ДЭМ, 1991–1994; Неизвестный Юлиан Семенов: В 2 т. М.: Вече, 2008.

Лит.: Семенова О. Юлиан Семенов. М.: Молодая гвардия, 2006, 2011 (Жизнь замечательных людей).

Семин Виталий Николаевич (1927–1978)

Велосипедист, байдарочник, силач, всем окружающим С. казался рассчитанным на воловьи труды, на долгие годы жизни. И только родная жена В. Кононыхина-Семина знала и про больное сердце, и про то, что «„крутым“, как говорят сейчас, он не был, он был Пьером Безуховым, а не Долоховым: слабая нервная система, сумасшедшая впечатлительность»[2582].

Ничего удивительного, если помнить, что еще подростком С. на три года угнали в Германию на принудительные работы и что ему пришлось скрыть этот компрометирующий факт при поступлении на литфак Ростовского пединститута. На выпускном курсе, когда многообещающего отличника уже рекомендовали в аспирантуру, опасная правда все равно вскрылась, да в довесок к тому же С. еще и обвинили в создании чуть ли не подпольной студенческой организации, так что… Так что в январе 1953-го вылетел С. из института без права на восстановление и то ли в административном порядке был отправлен на строительство Куйбышевской ГЭС, то ли, — снова сошлемся на свидетельство жены, — «после исключения Виталия стали „таскать“ в КГБ, склоняли к сотрудничеству, тогда-то он и рванул в Куйбышев»[2583].

И там, на стройке, начал писать. А когда, закончив-таки заочно Таганрогский пединститут и успев поработать сельским школьным учителем, вернулся в Ростов-на-Дону, стал и печататься. По первости в газете «Вечерний Ростов», где сам служил в 1958–1962 годах, но в 1960-м в местном издательстве вышла уже и дебютная книжка рассказов «Шторм на Цимле». Ее в центральной печати приязненно отметил авторитетный тогда критик А. Макаров, и ободренный похвалами С. свою первую повесть «Ласточка-звездочка» рискнул отправить в «Новый мир».

Туда ее пока не взяли, но в журнале «Дон» (1963) все-таки напечатали, как позднее и повесть «Сто двадцать километров до железной дороги». С. приняли в Союз писателей (1964), дали ему первую в его жизни квартиру, «Ласточку-звездочку» издали уже и в Москве (1965), — словом, жизнь провинциального литератора стала вроде бы налаживаться. А летом того же года пришла и большая, как всем тогда показалось, удача.

Как повесть «Семеро в одном доме» появилась на страницах «Нового мира»? — на вечере памяти С. вспоминала его редактор А. Берзер. — Дело в том, что никак не могли окончательно решить вопрос о публикации «Театрального романа» Булгакова. Его несколько раз ставили в очередные номера и каждый раз вынуждены были снимать. Когда сняли в очередной раз, встал вопрос, что ставить на это место. И тут на мой стол легли «Семеро в одном доме». Все в «Новом мире» прочитали повесть мгновенно и с восторгом. Называлась она тогда «Окраина». Потом — «На окраине». Потом — «Нет мужчины в доме».

Прочитал повесть и Твардовский и пришел в восторг, в какой он редко приходил. Он без конца говорил о повести, цитировал ее, и он же придумал ей название — «Семеро в одном доме». Одним словом, это был праздник в редакции[2584].

Как праздник эту публикацию (1965. № 6) встретили и первые критики — А. Бочаров в «Труде», В. Фоменко и В. Оскоцкий в «Литературной газете». И вдруг… Вдруг не где-нибудь, а в «Правде» появляется подвальная статья Ю. Лукина «Лишь видимость правды» (11 августа 1965 года), в пух и прах разносящая повесть за клевету на строителей коммунизма[2585], а следом, будто по команде (или в самом деле по команде?), обвал брани — и на собрании бойцов донской литературной роты, и в статьях с удивительно однотипными названиями — «Одна сторона правды», «Правда и ее тень», «Правда жизни и правда искусства» — вплоть до «Просчетов писателя» (Дон. 1966. № 3)…

Конечно, славу писателю в ту пору создавали не похвалы, а такие вот поношения, поэтому, — говорит А. Кондратович, — «в тот же день номер как слизнуло языком из всех киосков. Статья сделала Семина сразу же популярным»[2586].

Повесть, — напоминает В. Кононыхина-Семина, — одобрили писатели, которых Виталий почитал: Ю. Домбровский, В. Некрасов, Ю. Трифонов, Б. Можаев, В. Лихоносов и др. <…> В 66–67 годах она выходит в Италии, Германии, Польше, США, Венгрии, Болгарии, Испании, Румынии, Чехии, Словакии, Японии, Англии[2587].

И то нелишне добавить, что, начиная с 8 ноября 1965 года, повесть целиком была перепечатана в эмигрантском «Новом русском слове».

Но это же означало и семь лет почти полного отлучения от печати на родине. Даже в «Новом мире», где и А. Твардовский в редакционной статье (1965. № 9), и В. Лакшин в статье «Писатель. Читатель. Критик» (1966. № 8) С. защищают, но повесть «Исполнение надежд», анонсированную на 1966 год, все-таки не печатают, как, за исключением трех маленьких рассказов, не печатают и другие его новые вещи. То ли не по вкусу они приходятся, то ли действуют соображения тактики. «Не следует, — написал, например, А. Твардовский своему заместителю А. Кондратовичу, — печатать в журнале новый рассказ В. Семина „В сопровождении отца“: парня можно подставить под еще один удар, а писать иначе он не может»[2588].

Спасибо еще, что все эти годы новомирцы отставленному от двора автору давали хотя бы подзаработать внутренними рецензиями на рукописи, по преимуществу, всякого рода графоманов. В одном из писем 1969 года к И. Борисовой С. даже съязвил: «Замечательный способ откачивать вредную энергию многих литераторов. Сколько таких рецензий уже написано! Теневая критическая литература!»[2589]

Уже после его смерти эти рецензии вместе с письмами коллегам-писателям были выпущены отдельным томиком: действительно превосходная критическая литература. Но одной ею жив не будешь, и С., брезговавший всегда работой на заказ, в 1972 году соглашается съездить в командировку на строительство КАМАЗа — и сначала в «Новом мире» (уже при С. Наровчатове), а потом и брошюрой (1975) выходят очерки «Строится жизнь». Большого греха в них нет, радости тоже, а утешение одно: «Камазовские очерки, — вспоминает Л. Левицкий, — помогли ему немного материально воспрять. С горькой усмешкой рассказывал он мне, что они дали ему больше денег, чем любая другая его вещь. Они помогли ему открыть дверь для печатания романа»[2590].

Для романа «Нагрудный знак OST» дверь открылась тоже, впрочем, не сразу. В воспоминаниях о юности, прожитой в фашистской неволе, цензура искала неконтролируемый подтекст, «набор, — как рассказывает В. Кононыхина-Семина, — дважды рассыпали в „Новом мире“ (объяснение: роман о каторге вызывает нежелательные аллюзии)»[2591]. И годы проползли, прежде чем он появился, наконец, в «Дружбе народов» (1976. № 4–5), вышел отдельными книгами (1976, 1977, 1978), был переведен в обеих Германиях, Польше, Чехословакии, и мюнхенское издательство «Бертельсманн» даже пригласило автора проехать по местам, памятным ему с юности.

Тут бы и работать, тем более что планы теснились: и романы «Женя и Валентина», «Плотина» надо было дописывать, и к давно вымечтанному роману о Герцене наконец приступать.

Не случилось. Не прожив и пятидесяти одного года, С. упал на садовой дорожке в Коктебеле и уже не поднялся: сердце подвело.

В течение более десяти лет после его смерти, — говорит В. Кононыхина-Семина, — его книги выходили в разных издательствах, журналы печатали ранее неопубликованное (времена наступили иные), были напечатаны воспоминания о нем. А теперь — полное забвение. Потому что снова иные времена[2592].

По случаю очередной годовщины Победы вышел, правда, сразу в двух издательствах «Нагрудный знак OST». Но «Семеро в одном доме» так и не появлялись в печати после 1989 года. Только и осталось что мемориальная доска на доме, где жил С., и надпись, выбитая на его надгробном камне: «Прости за то, что мы не понимали, как труден, как одинок путь к твоей высоте».

Соч.: Семеро в одном доме: Повесть. Ростов-н/Д., 1989; Что истинно в литературе: Литературная критика. Письма. Рабочие заметки. Ростов-н/Д., 2005; Из рабочих записок. Таганрог, 2010; Нагрудный знак «OST». М., 2015; То же. СПб., 2015.

Лит.: Джичоева Е. Преодоление: Очерк о жизни и творчестве Виталия Семина. Ростов-н/Д., 1982; Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. Ростов-н/Д., 2007; Кононыхина-Семина В. Бессонница. Таганрог, 2010.

Семичастный Владимир Ефимович (1924–2001)

В историю литературы С. вошел всего несколькими фразами, да и то сочиненными не им самим.

Там ведь вот как совпало: 27 октября 1958 года Б. Пастернака исключили из Союза писателей, а на 29-е во Дворце спорта «Лужники» уже назначили торжественный пленум ЦК ВЛКСМ, посвященный 40-летию комсомола. И… То ли Хрущев действительно был тогда готов изгнать нобелевского лауреата из страны, то ли просто решил его припугнуть, но С., в ту пору первого секретаря ЦК ВЛКСМ, вместе с главным редактором «Комсомольской правды» (и хрущевским зятем) А. Аджубеем вызвали пред ясные очи.

В кабинете у Хрущева, — вспоминает С., — уже сидел Суслов.

Никита Сергеевич, обращаясь ко мне, спрашивает:

— Завтра ты с докладом на пленуме комсомола выступаешь?

— Да, я.

— А не мог бы ты в докладе «выдать» Пастернаку, как надо?

<…> Вот мы надиктуем сейчас с Михаилом Александровичем[2593] странички две-три, потом вы с Алешей посмотрите, с Сусловым согласуете, и действуй.

Хрущев вызвал стенографистку и начал диктовать. Тут были любимые им словечки: и «паршивая овца», и «свинья, которая не гадит там, где ест или спит»[2594] и пр. Типично хрущевский, нарочито грубый, бесцеремонный окрик, выпирающий из текста доклада, нарушающий общий его тон.

Когда он продиктовал слова о том, что, мол, «те, кто воздухом Запада хотят подышать, пусть убираются, правительство возражать не будет», я взмолился:

— Никита Сергеевич, я же не правительство!

— Не беспокойся! Мы будем сидеть в президиуме и в этом месте тебе поаплодируем. Люди поймут[2595].

И все действительно прошло, как должно: С. отбарабанил чужой текст, ему похлопали, Пастернака, и вместе с ним всю страну, напугали. Поэтому имеет ли значение, что роман «Доктор Живаго» С., «как и все присутствовавшие в зале, тогда еще не читал»?[2596] Человек с непроясненным образованием, С. скорее всего вообще не читал ничего «художественного», во всяком случае, в отличие от своего преемника С. Павлова, больше о литературе он никогда публично не высказывался.

Всего лишь делал карьеру, и о первых ее этапах сказать особенно нечего. Разве лишь упомянуть, что в армию С. не призывался и на фронте не был, хотя до звания генерал-полковника все-таки дослужился. Но это уже потом, в 1961–1967 годах, когда возглавлял Комитет государственной безопасности.

О том, как ему работалось в этой должности, С. оставил пространные воспоминания, неизменно подчеркивая: «В конце пятидесятых — первой половине шестидесятых годов Шелепину, а потом и мне удалось изменить образ КГБ. Он перестал быть „домом ужасов“»[2597].

С этими словами мало кто из современников С. согласится. Хотя действительно, — продолжим цитату, —

политические заключенные сталинских времен уже были на свободе, а новые на их место все не прибывали. Понятие «диссидент» появилось позже. Не было и Пятого управления. <…> Практика изгнания инакомыслящих за границу возникла уже в семидесятые годы, равно как и помещение психически нездоровых людей из их числа в психиатрические больницы[2598].

Вряд ли, правда, этот относительно (и то лишь относительно!) вегетарианский стиль можно признать личной заслугой С. Во всяком случае, стоило только высшей партийной власти после устранения Хрущева посуроветь, как карающий меч госбезопасности вновь расчехлили. И это под водительством С. «органы» организовали процесс по делу А. Синявского и Ю. Даниэля[2599], захватили архив Солженицына и развернули кампанию по его обезвреживанию, да и команду арестовать А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, В. Буковского, других первых правозащитников отдал именно С., хотя, — как он говорит, — «уже не успел этим заняться»[2600].

И высокую должность он потерял отнюдь не вследствие своего либерализма («Я считал себя человеком нового поколения, стремящегося к обновлению, к постепенному улучшению деятельности партии и органов Советской власти»[2601]), а в ходе подковерной борьбы в верхах, закончившейся поражением А. Шелепина и его сторонников. Так что о последующих десятилетиях жизни С. сказать тоже особо нечего: был сослан в Киев на малозначащий пост первого заместителя, а потом и просто заместителя председателя Совета министров УССР, годами вымаливал у Брежнева разрешение вернуться в Москву, а вымолив, вынужден был в 1981 году удовлетвориться оскорбительными для себя обязанностями заместителя председателя правления общества «Знание».

Дожил, однако же, до перестройки и, уже в роли персонального пенсионера, охотно раздавал интервью, которые если чем и интересны, то в первую очередь рассказом о том, как он, — воспользуемся современным словцом, — озвучил в Лужниках хрущевские слова о Пастернаке.

Соч.: Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002.

Лит.: Млечин Л. КГБ. Председатели органов госбезопасности: Рассекреченные судьбы. М.: Центрполиграф, 2013.

Семушкин Тихон Захарович (1900–1970)

«Работа не Алитет, в горы не уйдет», — эту фразу из шукшинской «Калины красной» до сих пор, случается, произносят и те, кто вершинное создание С. не читал сроду.

Что же до пути к роману «Алитет уходит в горы», то этот путь у С. был не коротким. Родившись в селе Старая Кутля нынешней Пензенской области и получив учительское образование, он под воздействием книг В. Тана-Богораза стал, по его собственному признанию, «пленником Севера». Уже в 1924 году в составе экспедиции, которой было, — как он позднее рассказывал, — поручено ликвидировать американскую концессию «Гудсон-бай-компани», С. отправился на Чукотку и застрял там надолго. Руководил статистико-экономической и антропологической экспедициями, организовал в бухте Лаврентия культбазу и первую школу-интернат, был уполномоченным Далькрайисполкома по Чукотскому району. Среди заслуг С. — участие в разработке письменности чукчей и создание первого букваря на национальном языке.

Поэтому вполне понятно, что его первая повесть так и называлась — «Чукотка» (1936). Ее успел высоко оценить М. Горький, А. Макаренко назвал «полярной педагогической поэмой», а М. Донской снял по ее мотивам кинофильм «Романтики» (1941). И все-таки настоящий успех обрушился на С., когда в журнале «Октябрь» (1947. № 1–3; 1948, № 10–11) появился «Алитет» — сага про то, как большевики спасают чукчей от эксплуатации американскими концессионерами и собственными кулаками.

Роман на столь политически жгучую тему был, — как вспоминают, — заказным, и предварительные переговоры велись с С. Марковым, однако с заданием справился именно С., и, — процитируем А. Храбровицкого, — «Семушкин рассказывал мне, что после журнальной публикации Ворошилов, ведавший в Совете министров вопросами культуры, звонил в Гослитиздат, предлагая срочно издать книгу»[2602].

Книга вышла действительно с курьерской скоростью, стала переводиться на языки народов СССР и стран народной демократии, получила Сталинскую премию 2-й степени (1949) и в том же году с первоклассными актерами была экранизирована все тем же М. Донским. Так что в мгновение ока С. — вместе с другими сталинскими лауреатами послевоенного призыва (В. Ажаев, С. Бабаевский, М. Бубеннов, Е. Мальцев и tutti quanti) — стал и баснословно знаменит, и баснословно богат.

Б. Леонов рассказывает чудесную историю про то, как М. Бубеннов и С.

зафрахтовали пароход и отправились с цыганами, оркестром и фейерверком вниз по Волге. Днем, когда корабль шел, отдыхали. А вечером приставали к какой-нибудь пристани и начиналось пиршество, на которое сбегались жители прибрежных деревень. На дворе был август, шла уборочная страда. А люди бросали трактора, комбайны, жатки и мчались к писательскому пароходу, проводили тут всю ночь и на следующий день у них не было сил выйти в поле. До работы ли тут после фейерверка, плясок и песен?! Местные власти стали возмущаться. Сообщили Сталину, что московские писатели срывают уборочную. Вождь повелел снять их с парохода, доставить в Москву и на заседании секретариата Союза писателей разобраться с разгулявшимися лауреатами. Так и поступили[2603].

Обойдясь, впрочем, устными выговорами. Так что, одним словом, жить бы вот так вот и жить. Но Сталин умер, и его любимцев стали потихоньку сдвигать с ключевых позиций. Они попытались сопротивляться, и — как 16 октября 1953 года руководители Отдела культуры и науки ЦК доложили М. А. Суслову, — С. обратился в инстанции с предупреждением, что вот-вот «всю „власть“ в Союзе писателей заберет в свои руки К. Симонов, известный своим пристрастием к группе писателей одной национальности»[2604].

Засилье «одной национальности» и дальше виделось С. причиной как его личных творческих неудач, так и того, что советская литература сбилась с верного курса. Он пишет письма Е. А. Фурцевой в Московский горком партии (12 мая 1956 года), обращается в Президиум ЦК КПСС (5 сентября 1956 года). И все с одним и тем же: идет-де планомерная травля Н. Грибачева, А. Софронова, Вас. Смирнова, Ф. Панферова, С. Бабаевского («с некоторых пор его сделали „козлом отпущения“»), М. Бубеннова («этот автор сидит в лесу, как загнанный. Он вообще не знает, как ему жить»). Да и самого С. травят тоже («мое политическое лицо безупречно», и «мне не понятно, почему же меня должны так „шпынять“ в моей стране»). И корень зла, повторимся, ему известен:

<…> Нельзя согласиться и считать нормальным и политически правильным, когда писатели русской национальности в центре Российской Федерации ни в Союзе, ни в парторганизации не составляют большинства. <…> Ненормальность этого положения усугубляется еще и тем, что за последние годы пополнение Союза писателей за счет молодых литераторов идет так, как будто бы среди русского народа иссякли все проблески таланта[2605].

Возможно, появляйся у С. новые яркие произведения, к его жалобам и пеням в эти и в более поздние годы прислушивались бы повнимательнее. Однако ему как-то все время не писалось, и ни детская повесть «Приключения Айвама», ни рассказы, сказки, очерки, собранные в книги «Жизнь во льдах» и «Угрюм-Север», сравнения с «Алитетом» не выдерживали. Так что он один и удерживал на плаву имя «советского Фенимора Купера» — вплоть до самого конца советской же власти.

А с ее уходом и это имя ушло из памяти литературы.

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1970; Алитет уходит в горы: Роман. М.: Правда, 1988.

Сергеев Андрей Яковлевич (1933–1998)

Я, — вспоминает С., — вырос в одиночестве. Вадя вырос в одиночестве. Дима вырос в одиночестве. С рождения мы были лишены естественной органической среды. Не знаю, была ли тогда в тогдашней Москве н а ш а среда. Даже своей компании у нас не было, и мы не могли ее образовать[2606].

А ведь хотелось. И в молодые годы очень хотелось. Поэтому, уже перейдя из ВГИКа, где он начинал учиться на режиссера, в Московский институт иностранных языков, С. мгновенно потянулся в круг молодых поэтов, собиравшихся у Г. Андреевой на Большой Бронной улице.

Ни у кого не было своей комнаты, у Галки была, в коридорной системе, угловая, на последнем этаже. На шестом мансарда с окнами на запад. Когда я к ней зачастил, два-три десятка завсегдатаев из месяца в месяц уже сходились на огонек. <…> Мансарда не зря смотрела на Запад. Именно там виделось н о р м а л ь н о е общество, противоположность нашему[2607].

Там читали стихи и о стихах спорили. Там опознавали таких же, как ты сам, по нежеланию иметь хоть что-либо общее с советской действительностью и казенной литературой. Оттуда — «в целях вентиляции» — стайками выбирались в букинистические магазины и в Скрябинку слушать Софроницкого. Или в «коктейль-холл на Горького, оазис Запада в серой пустыне Востока»[2608]. Или, случалось и такое, в литобъединение «Магистраль» к «неистовому Гришке Левину», и над ним самим, и над его воспитанниками неизменно, впрочем, потешаясь.

Были, как это и положено в таком возрасте, снобами, притом злоязыкими. «Сисипятников», то есть членов Союза писателей — «от Светлова и Твардовского до Евтушенки»[2609], откровенно презирали. Из всех поэтов фронтового поколения, пренебрежительно называя их «кирзятниками», исключение делали только для Б. Слуцкого, хотя и к нему «не скрывали враждебности — за комиссарство, за материализм, за работу на понижение».

Групповой аутизм? Вовсе нет. Отбрасывая все, что маркировалось как советчина, «оставалось показать себя тем, кого мы любили и ценили, — или хотя бы тем, кто хоть как-то связывал с прекрасных временами поэтических направлений». Это — Заболоцкий («Я бывал у него редко, но регулярно»), Мартынов («Мы ценили два-три его стихотворения из довоенного и послевоенного сборников»), Асеев («Асеев — вылитый репинский Иван Грозный, только прилизанный»), Винокуров («Мы полчаса перебрасывались цитатами из Северянина»), Кирсанов, Глазков, Крученых, репатриант Ладинский, а у самых храбрых еще и Пастернак.

Понимание и даже признание со стороны старших ни к каким практическим шагам поэтов круга С. однако же не влекло. Зарок строже рыцарского, тверже монашеского — никогда и не при каких условиях при Советах не печататься — старались держать неукоснительно. Поэтому, — рассказывает Г. Андреева, — «когда Андрей читал нам свои переводы из Прокоша и Фроста, их дружно хвалили, но, когда стало известно, что он их печатает, пользуясь поддержкой Зенкевича и Слуцкого, Чертков счел это возмутительным присоединением к официальщине», а мы, мол, «должны оставаться от всего этого в стороне и в чистоте…»[2610]

В стороне и в чистоте — так С. и прожил все советские десятилетия. Оставив себе только переводческую нишу и став в читательском сознании, вероятно, самым авторитетным из русских «соавторов» Р. Фроста, Т. С. Элиота, К. Сэндберга, Дж. Джойса, У. Б. Йейтса, Д. Томаса, А. Гинсберга. Был принят в число «молодых друзей» А. Ахматовой[2611], тесно сдружился с И. Бродским, посвятившим ему несколько важных стихотворений («Бродский пришел ко мне на Малую Филевскую в начале 1964»)[2612], общался с Т. Венцловой, В. Голышевым, другими такими же, как он сам, «неполитическими диссидентами». И, будто и впрямь «под собою не чуя страны», ощущал себя частным, никому ничем не обязанным человеком, чьи «речи за десять шагов не слышны». Так что можно было мирно читать любимые книги, встречаться только с теми, с кем хочешь, заниматься филателией и нумизматикой[2613]. Хотя это тоже понималось как поступок: «Я давно задумывался, — рассуждает один из героев сергеевского рассказа „Нумизмат“, — совместимо ли коллекционирование с социализмом. И пришел к выводу, что нет. Как только ваша коллекция приобретает серьезный характер — она уже вызов»[2614].

«Такие люди, — сошлемся на размышления И. Клеха, — часто находятся в конфликте с обществом и своим временем, но редко в конфликте с собой — а что может сравниться с комфортом чистой, покойной совести?»[2615]

И, когда с ходом перестройки кокон вроде бы раскрылся, существенных перемен в образе жизни и миропонимании С. не произошло. Ну да, круг общения расширился, начались публикации стихов и прозы в периодике, книга фрагментарных записей «Альбом для марок» неожиданно для всех получила Букеровскую премию как лучший русский роман 1995 года, вышел и однотомник «Omnibus», вобравший в себя почти все написанное С.

Однако, — тогда же отметил И. Фаликов, — область фанфарного успеха этому поэту наверняка заказана, и он едва ли претендует на лавры. Это вещи, заведомо написанные в стол. У них нет адреса. Точнее — адресат выбыл… Главное ощущение от сергеевских стихов: все эти десятилетия в России жил поэт, и вот он явился — и что? Грустно. Поэт дожидался своего времени, но оказалось, что именно своему времени он вряд ли сильно нужен[2616].

Что ж, судьба. Внезапно оборванная джипом, в промозглый ноябрьский вечер сбившим поэта на московской улице. И продолженная книгами, к которым обращаются и будут еще обращаться те немногие, кому они действительно нужны.

Соч.: Розы: Поэма. М.: Арго-Риск, 1996; Omnibus: Альбом для марок. Портреты. О Бродском. Рассказики. М.: Новое лит. обозрение, 1997, 2013; Изгнание бесов: Рассказики вперемежку со стихами. М.: Новое лит. обозрение, 2000; Звездокол: Избранные переводы. М.: Летний сад, 2008; Монеты варварского чекана на территории от Балкан до Средней Азии: Каталог коллекции А. Я. Сергеева. М.: ГИМ, 2012.

Лит.: Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Сергеев-Ценский (Сергеев) Сергей Николаевич (1875–1958)

Сейчас С.-Ц. почти забыт. Sic transit gloria mundi. А gloria все-таки была, так что и проходить было чему, поскольку, дебютировав стихотворной книжкой с характерным названием «Думы и грезы» (Павлоград, 1901), С.-Ц. вначале приобрел известность как прозаик-декадент, и критики писали о нем как о «поэте солнечных пятен» или «поэте безволия». Но достаточно быстро он нашел себя в реалистическом, а после романа «Бабаев» (1908) уже и в монументально-реалистическом письме, чему подтверждение начатый еще в 1914 году эпический цикл «Преображение России», куда входят двенадцать романов, три повести и два этюда, объединенных несколькими действующими лицами и рассказывающих о времени от начала Первой мировой войны до Февральской революции. «Преображению России», создававшемуся более 40 лет до самой смерти писателя, по масштабности и по объему не слишком уступает и историческая эпопея «Севастопольская страда» (1600 страниц в 9 частях)[2617].

И, надо полагать, этот монументальный стиль в наибольшей мере соответствовал нормативам сталинской эстетики, так как при первой же раздаче наград советским писателям С.-Ц. получил орден «Знак Почета» (1939). Еще через два года, в 1941-м, «Севастопольская страда» была удостоена Сталинской премии 1-й степени — в одном ряду с «Петром Первым» А. Толстого и «Тихим Доном» М. Шолохова. И наконец, еще через два года, в 1943-м, С.-Ц. стал (без защиты диссертации) доктором филологических наук и академиком АН СССР — вместе с А. Корнейчуком и опять-таки вослед А. Толстому и М. Шолохову, увенчанным академическими лаврами еще в 1939 году.

Так формировался высший круг советской литературной элиты: Шолохов, А. Толстой, С.-Ц. (ну и Корнейчук, конечно). Общественными повинностями нашего классика, почти безвылазно жившего в Крыму, в общем-то не отягощали, хотя власть иногда все-таки прибегала к его авторитету — так, именно С.-Ц. в 1954 году, в ответ на запрос Шведской академии, было поручено рекомендовать Шолохова на соискание Нобелевской премии.

В Алуште, где теперь Дом-музей, он и похоронен. Его именем названы улицы в Тамбове, Севастополе, Симферополе и, разумеется, в Алуште. А книги… Книги, действительно, почти не переиздаются.

Соч.: Собр. соч.: В 12 т. М.: Правда, 1967; Лесная топь. М.: Книга по требованию, 2011; Печаль полей. М.: Книга по требованию, 2011; Бурная весна. Горячее лето: Романы. Харьков: Фолио, 2014; Зауряд-полк. Лютая зима: Романы. Харьков: Фолио, 2014; Пристав Дерябин. Пушки выдвигают: Романы. Харьков: Фолио, 2014; Пушки заговорили. Утренний взрыв: Романы. Харьков: Фолио, 2014.

Лит.: Шевцов И. Подвиг богатыря: (о Сергееве-Ценском). Тамбов, 1960; То же (под названием «Орел смотрит на солнце»). М.: Молодая гвардия, 1964, 1976; Плукш П. С. Н. Сергеев-Ценский — писатель, человек. М.: Современник, 1975.

Серебрякова (урожд. Красуцкая) Галина Иосифовна (1905–1980)

С. — из валькирий революции. Дочь большевика И. Бык-Бека (расстрелян в 1936), она — как с гордостью сказано в автобиографии, — «вступила в коммунистическую партию в четырнадцать лет, в 1919 году, в 13-й красной армии, где работала сначала санитаркой, затем политработником (инструктором по клубному делу)»[2618]. А в восемнадцать, еще студенткой МГУ, вышла замуж за замнаркома путей сообщения Л. Серебрякова (расстрелян в 1937), но первый брак продолжался недолго, и С. в 1925 году связала свою судьбу с наркомом финансов Г. Сокольниковым (убит в тюрьме в 1937).

И с его арестом все оборвалось. Для нее, привыкшей повелевать сердцами, едва не начавшей будто бы карьеру оперной певицы, побывавшей то корреспондентом советских газет, то с мужем в Китае, в Женеве, в Париже, в Лондоне, успевшей, среди прочего, издать книгу «Женщины эпохи Французской революции» (1930) и толстенный роман «Юность Маркса» (1934), наступила новая жизнь.

В 1936 году С. была арестована вслед за мужем, исключена из партии за «потерю бдительности и связь с врагом народа». В июне 1937-го выслана в Семипалатинск вместе с матерью и двухлетней дочерью, там в декабре снова арестована и в 1939-м приговорена к 8 годам заключения как «жена врага народа». В 1945-м ее вроде бы освободили, дали поработать фельдшером в Джамбуле, но 28 мая 1949 года вновь арестовали, и Особое совещание при МГБ СССР 12 ноября 1949 года приговорило С. к 10 годам лишения свободы по обвинению в «контрреволюционной агитации и участии в контрреволюционной организации». И лишь в августе 1955 года она была освобождена из заключения и направлена в ссылку в Джамбул, а в 1956-м полностью реабилитирована и почти тотчас же восстановлена в партии.

18 с лишним лет в заточении — срок немалый, так что многое, наверное, можно было передумать. Но С., — по словам ее дочери Г. Тартыковой-Сокольниковой, — «не стала „перевертышем“»[2619], и уже в 60-е годы гордо бросила: «Я согласна снова сесть в тюрьму, в лагерь, чтобы не дать затоптать достижения нашей революции».

Пошла писательская работа, в том числе общественная, и уже при разгроме романа «Не хлебом единым» в марте 1957 года

она, — вспоминает В. Дудинцев, — прямо плясала на трибуне, рвала гипюр на груди и кричала, что этот Дудинцев…! Вот я, говорит, я была там! Вот у меня здесь, смотрите, следы, что они там со мной делали! А я все время думала: спасибо дорогому товарищу Сталину, спасибо партии, что послала меня на эти страшные испытания, дала мне возможность проверить свои убеждения![2620]

31 октября 1957 года С. записалась в очередь на антипастернаковское выступление в Доме кино, но слова не получила. Зато получила его 17 декабря 1962-го на встрече писателей с властью, где под рукоплескания зала вновь заявила, что

не унижение, не пытки, не голод, не непосильный труд, не отобранное право материнства, не тоска по детям и многолетнее одиночество были главной трагедией каждого из нас. Трагедия была в боязни за судьбу пролетарской революции, за судьбу партии, с которой <…> никогда не рвалась наша связь[2621].

Так с трибун. Но так же и собственно в творчестве. Вновь выпустив «Юность Маркса», в 1960-м она закончила «Похищение огня», продолжающее трилогию «Прометей», и, — как у С. сказано, —

полная благодарности к XX съезду, посвятила ему первую книгу этого романа, вторую же книгу — человеку, возглавившему ленинский Центральный Комитет в тяжелые дни борьбы с жрецами культа личности, — дорогому Никите Сергеевичу Хрущеву[2622].

Многочисленные книги С. о Марксе и Энгельсе, разумеется, издавались и переиздавались, но — странная вещь, непонятная вещь — ожидаемого оглушительного успеха и тогда не имели. Ни у интеллигенции, называвшей пламенную коммунистку «гнусной» (А. Твардовский)[2623], «черносотенкой» (К. Чуковский)[2624], ни, по сути, даже у власти. Во всяком случае, Ленинской премии, на которую С. претендовала дважды, она не получила, а с документальным романом «Смерч», где С. живописала свой крестный путь сквозь тюрьмы и лагеря, и вовсе вышла незадача. Ни «Литературной России», где планировалась публикация отрывков, ни журналу «Знамя», где рукопись была одобрена, напечатать ее в 1963 году не дали, и роман в гранках, — как 8 июня 1966 года доложил в ЦК председатель КГБ В. Семичастный, — «сначала стал достоянием ряда творческих работников, а потом оказался переправленным за границу»[2625] и в 1967 году был издан на польском языке в Париже[2626].

С., разумеется, выступила против этого издания с официальным протестом. И, разумеется, десятилетиями пыталась бороться за свои попранные, как она считала, честь и достоинство, обращаясь со страстными письмами, полными заверений в своей преданности, и к Хрущеву, и к благоволившей к ней Нине Петровне Хрущевой, а позднее и по другим высоким адресам. Но увы — и беллетризованные биографии Маркса-Энгельса, выпущенные в серии «Жизнь замечательных людей» (1962, 1966), и книги очерков «Странствия по минувшим годам» (1965), «О других и о себе» (1968, 1971), где С. по личным воспоминаниям нарисовала портреты Дзержинского, Крупской, Горького, Есенина, других знакомцев своей юности, и роман о современности «Из поколения в поколение» (1973) прошли практически не замеченными. Серьезная критика о них не писала, а критика официальная, неизменно одобряя важность темы и похвальность идейных убеждений[2627] писательницы, столь же неизменно не обходила стороной схематизм и мелодраматическую иллюстративность ее произведений.

Поэтому последние полтора десятилетия жизни С., омраченные вдобавок еще и неподтвержденными слухами о ее былом «стукачестве», прошли во все более и более полной изоляции. Много, — как рассказывают мемуаристы, — пила, и, — по словам дочери, — «последние годы жизни она провела в подмосковном Переделкино. Бог ей дал все: красоту, таланты, но женского счастья в старости не было. Она была одна, да еще нераскрытый наезд машиной сделал ее инвалидом», так что «пожилая и обиженная на Союз писателей за распускаемые слухи и сплетни, она жила очень тяжело морально и физически»[2628].

Там, на переделкинском кладбище, валькирия революции теперь и покоится.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1977–1980; Смерч: Роман. М.: Пашков дом, 2005.

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979)

Писателя удачливее С. в ХX веке, пожалуй, и не сыскать.

Уже в год окончания Литературного института (1938) он был автором трех стихотворных книжек, членом Союза писателей, кумиром и студенческой молодежи, и, как сразу выяснилось, начальства, поэтому орден «Знак Почета», полученный 23-летним С. в январе 1939-го, лишь подтвердил статус первого среди первых в кругу молодых поэтов.

В то время многие, впрочем, взлетали. Но не все удержались, и далеко не все прорвались еще выше. Тогда как карьере С. все шло во благо: и командировка на Халхин-Гол в зону острого советско-японского конфликта (1939), и поставленные на сцене московского Театра имени Ленинского комсомола пьесы «История одной любви» (1940), «Парень из нашего города» (апрель 1941). И война, конечно, заслуженно принесшая С. славу не только отважного военкора, но и опять же первого среди фронтовых поэтов. Причем, — отмечает Б. Рунин, —

в ореоле его славы не было ни малейшего оттенка оппозиционности, никакой доли фрондерства по отношению к власти. Напротив, в блестящей литературной репутации Симонова, так или иначе, всегда подчеркивалась его политическая благонамеренность, его близость к самым верхним эшелонам власти, его признанность «лично самим»[2629].

Так что к боевым орденам и медалям прибавились шесть едва ли не подряд Сталинских премий (1942, 1943, 1946, 1947, 1949, 1950). И кого же было сразу после Победы посылать с деликатными поручениями на передовую идеологического фронта в Японию, США, Канаду, Китай, Францию, в другие страны, как не этого совсем еще молодого, дипломатичного и бесконечно обаятельного поэта-подполковника? И кто же, как не он, член ВКП(б) с 1942 года и автор стихов, уже считавшихся хрестоматийными, годился на роль литературного полководца?

Пошли должности: член редколлегии журнала «Знамя» (с декабря 1944), главный редактор «Нового мира» (1946–1950), «Литературной газеты» (1950–1953), секретарь, первый заместитель генерального секретаря правления СП СССР… Пошли почетные обязанности: депутат Верховного Совета СССР (1946–1954), кандидат в члены ЦК КПСС (1952–1956)… И понятно, что доверие власти, репутацию сталинского нукера потребовалось оправдывать не одной только благонамеренностью.

Человек инстинктивной чистоплотности, С. и в конце 1940-х — начале 1950-х хотел бы, конечно, не слишком замараться, пробежать между струйками, откупиться тайной помощью тем, кого он сам подвергал публичной казни с трибун и в печати.

Получалось ли? Путь С. в лабиринте тех лет подробно документирован, и число тех, кто не колеблясь называет его палачом, который, — процитируем Ю. Нагибина, — «по горло измазался в крови и дерьме», примерно равно числу тех, кто пробует его если не оправдать, то помиловать, войти, что называется, в его положение, ибо, — свидетельствует Д. Данин, — «из всех наших литературных вождей был он, пожалуй, самым доброносным…»[2630] Нам же достаточно ограничиться эпиграммой Н. Коржавина: «Вам навеки остаться хочется / Либералом среди черносотенцев. / Ваше место на белом свете / Образ точный определит: / Вы — лучина. / Во тьме она — светит. / А при свете она — коптит»[2631].

И достаточно сказать, что преемники Сталина отнеслись к его любимцу без особой благосклонности. Едва 19 марта 1953 года вышла передовица «Священный долг писателя», как сам Хрущев, позвонив в редакцию, потребовал отстранить С. от руководства «Литературной газетой», и 14 августа, воспользовавшись случайным предлогом, его действительно отстранили. И М. Шолохов, почувствовав, что С. лишился кремлевской защиты, 21 декабря 1954 года грубо нахамил ему с трибуны II съезда писателей. И в депутаты его произвели в 1955 году уже не союзного, а всего лишь республиканского Верховного Совета, и на XX съезде избрали не кандидатом в члены ЦК, а только членом Центральной ревизионной комиссии, и наградами к первым юбилеям не почествовали. Утешительным призом после потери «Литературной газеты» стало очередное редакторство в «Новом мире» (1954–1958), но и тут С. не просчитал риски с публикацией романа В. Дудинцева «Не хлебом единым», так что пришлось ему каяться и — увы, увы — предавать своего опешившего автора.

Неудовольствие, шедшее с самого верха, было вроде бы мягким, но явственным, и С. — случай в своем роде единственный — в 1958-м попросился лично у Хрущева в добровольную опалу, на два года уехав в Ташкент собкором «Правды». И хотя вернулся он из этой самоизоляции, безусловно, со щитом, с большим романом, но на III писательском съезде (1959) его демонстративно не выбрали секретарем, с Ленинской премией его «Живых и мертвых» все-таки прокатили (1961), и командных, обеспеченных должностями позиций в литературе С. тех пор никогда уже больше не занимал.

Даже при Брежневе, хотя тут-то награды снова пошли валом: ордена Ленина (1965, 1971, 1974), наконец-то Ленинская премия (1974), Золотая звезда Героя Социалистического Труда (1974). Увидело свет Собрание сочинений в 6 томах (1966–1970), ежегодные издания и переиздания исчислялись десятками, со спектаклями и фильмами по его произведениям тоже все было отлично. И звонки С., его письма и хлопоты решали многое — например, в вопросах, появятся ли «Мастер и Маргарита» на страницах журнала «Москва» (1966. № 11; 1967. № 1), а дебютная повесть никому не известного Вяч. Кондратьева «Сашка» в «Дружбе народов» (1979. № 2).

Удача, словом, вернулась? Это да, но на то и советская власть, чтобы даже сановники не чувствовали себя всесильными. Так, Главлит и, в особенности, ГлавПУР насмерть воспротивились публикации «Разных дней войны»[2632], и пробить эту публикацию симоновских дневников, подготовленную «Новым миром» к печати еще в 1966 году, удалось только спустя годы (Дружба народов. 1973. № 1, 2; 1974. № 4, 5, 6, 11, 12; 1975. № 1).

Вот ситуация, в которой С., казалось бы, должен был взбунтоваться, подписать коллективный протест против цензуры, адресованный писателями своему IV съезду (1967). Так ведь нет же, не подписал, как в феврале 1966-го не подписал и коллективное обращение писателей против ресталинизации[2633]. Предпочел спустя месяц обратиться к Брежневу со своим личным — и, как обычно, максимально сбалансированным — мнением: «Нам нет нужды ни очернять, ни обелять Сталина. Нам просто нужно знать о нем всю историческую правду»[2634].

Здесь не трусость. Здесь позиция человека, который советскую власть всегда ощущал своей, а ее интересы не отделял от своих и готов был давать ей смелые уроки. А со всем, что власти (и ему лично) казалось неприемлемым, сражался — как в 1956 году вытолкнул «Доктора Живаго» из «Нового мира» и как в 1966-м в качестве эксперта ЦК осудил и роман А. Солженицына «В круге первом»[2635], и сочинения «двурушника» А. Синявского[2636].

Так и дальше пойдет. Коллективку в поддержку ошибочного, на его взгляд, решения о вводе войск Варшавского Договора в Чехословакию С. подписать отказался[2637], а такую же коллективку самых сановных советских писателей с осуждением А. Сахарова и А. Солженицына (Правда, 31 августа 1973 года) подписал и лишение А. Солженицына советского гражданства одобрил.

И опять же — С. можно порицать, можно защищать, можно входить в его положение.

Надо только помнить, что всякий раз, как и в молодости, это был его выбор.

Соч.: Собр. соч.: В 10 т. + 2 т. доп. М.: Худож. лит., 1979–1987; Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М.: Книга, 1990; Симонов и война. М.: Время, 2016.

Лит.: Константин Симонов в воспоминаниях современников. М.: Сов. писатель, 1984; Лазарев Л. Константин Симонов. М.: Худож. лит., 1985; Гареев М. Константин Симонов как военный писатель. М.: ИНСАН, 2006.

Синявский Андрей Донатович (1925–1997)

Партийные критики назвали С. «перевертышем». И небезосновательно, так как биографий у него было две.

Одна принадлежит русскому дворянину, добронравному выпускнику Московского университета (1949), автору кандидатской диссертации о «Жизни Клима Самгина» (1952) и одному из соавторов как безоговорочно правильной монографии «Поэзия первых лет революции» (1964; вместе с А. Меньшутиным), так и рискованной, но все же приемлемой брошюры «Пикассо» (1960; вместе с И. Голомштоком), преподавателю МГУ, Школы-студии МХАТ, научному сотруднику Института мировой литературы Академии наук и члену Союза писателей с 1961 года.

А во второй, нелегальной, орудует прожженный плут и прохиндей, прирожденный, словом, трикстер Абрам (или, еще лучше, Абрашка) Терц, чье имя, начиная с середины 1950-х годов, возникает на титульных страничках совершенно возмутительных рассказов «В цирке», «Ты и я», «Квартиранты», «Графоманы», повестей «Суд идет», «Гололедица» и «Любимов», угадывается в авторе стопроцентно антисоветского эссе «Что такое социалистический реализм?».

Уживались они мирно. И кто знает, не Терц ли еще в начале пятидесятых вел хитроумную игру с КГБ, когда доблестные органы вознамерились в своих видах поженить С. на французской студентке, дочери военно-морского атташе Э. Пельтье? Не Терц ли, когда в октябре 1958-го потребовалось отмежеваться от Б. Пастернака, вместо С. вышел, — по рассказу Г. Белой, —

на трибуну, у него была борода, он что-то пожевал, пожевал в эту бороду и сошел с трибуны. Владимир Родионович Щербина, замдиректора, встал и сказал: «Мы ничего не поняли», — на что Андрей Донатович сыграл роль убогого и пожал плечами: «Ну, не поняли, что я могу сделать?»[2638]

И уж точно можно сказать, что вольнодумие Терца исподволь сказывалось в статьях о поэзии, фельетонах и рецензиях, которые С. печатал у А. Твардовского в «Новом мире», став вскоре одним из самых заметных литературных критиков Оттепели и лютым врагом всех казенных стихотворцев — от А. Софронова до Е. Долматовского.

Благодаря все той же Э. Пельтье-Замойской сочинения Терца уже ушли на Запад, появились в польском журнале «Kultura» (1959)[2639], который издавался в Париже, во французском журнале «L’ Esprit» (1959) и английском «Encounter» (1960), отдельной книгой напечатаны в Мюнхене (1960), когда в июне 1962 года С. принял ответственное поручение — написать вступительную статью к однотомнику Б. Пастернака в Большой серии «Библиотеки поэта».

Работа шла трудно — еще и потому, что издатели хотели, чтобы автор статьи дал «совершенно четкую идейно-политическую оценку» пастернаковских «ошибок», а С. был неуступчив: «Писать о политических и философских ошибках Пастернака я не считаю правильным и для себя возможным»[2640]. В параллель же шел розыск Терца. И публичный — Б. Рюриков уже в январском номере «Иностранной литературы» за 1962 год сообщил читателям, что появилась очередная «неумная антисоветская фальшивка». И, разумеется, тайный. Подозревали, например, Ю. Оксмана, подозревали кого-то из сотрудников ИМЛИ[2641], подозревали И. Эренбурга, и даже проницательный О. Ронен «готов был поклясться, что „Суд идет“ — это старческий грех Эренбурга»[2642].

Вопрос о том, как ищейкам удалось выйти на след, видимо, так и останется открытым[2643], но в мае 1964 года в КГБ было заведено дело оперативной разработки «Эпигоны» в отношении уже именно С. и его друга Ю. Даниэля. И много месяцев еще прошло, пока 25 мая 1965 года не был наконец-то подписан в печать пастернаковский однотомник[2644] и пока 8 сентября того же года на троллейбусной остановке у Никитских ворот по дороге на лекцию в Школу-студию МХАТ не был арестован С.[2645]

Это, — как рассказано в автобиографическом романе «Спокойной ночи», — было похоже на то, что я написал за десять лет до ареста, в повести «Суд идет». Теперь, на заднем сиденье, со штатскими по бокам, я мог оценить по достоинству ироничность положения и наслаждаться сколько угодно дьявольской моей проницательностью. Впрочем, надо сознаться, я многое недоучел. Как они быстро, как мастерски умеют хватать человека — средь бела дня, на глазах у всех, — с концами, не оставляя доказательств. Густая толпа у Никитских даже не заметила, что меня арестовали…[2646]

Его статью о поэме Евг. Евтушенко «Братская ГЭС», разумеется, сняли из сентябрьского номера «Нового мира»[2647], сняли и имя С. из подготавливавшего тогда каталога «Библиотеки поэта», да и вышедшую в том же сентябре историческую повесть Ю. Даниэля пустили под нож. Тут же поползли слухи:

за истекшую неделю после ареста Синявского и Даниэля, — рассказывает А. Солженицын, — встревоженная, как говорится, «вся Москва» перепрятывала куда-то самиздат и преступные эмигрантские книги, носила их пачками из дома в дом, надеясь, что так будет лучше[2648].

Но это слухи, это паника[2649]. А первыми об аресте, и только в середине октября, сообщили «Монд» и «Нью-Йорк таймс», затем западные голоса[2650]. Власть же в стране держала паузу, решала, должно быть, ограничиться товарищеским судом или пустить дело по уголовному, как 13 декабря настойчиво рекомендовали председатель КГБ В. Семичастный и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко[2651]. Тогда как, — если верить воспоминаниям С. Микояна, — его отец А. Микоян

долго говорил с Брежневым, настоял на том, что они не будут преданы суду. Как нередко он поступал для достижения главной цели, предложил компромисс — в крайнем случае, ограничить дело «товарищеским судом» в Союзе писателей СССР. Брежнев согласился, но потом дал себя переубедить зашедшему к нему позже Микояна тогдашнему «главному идеологу» Суслову[2652].

Решающим, судя по всему, стал совет, который 5 января 1966 года дал К. Федин в доверительной беседе с Брежневым, что, мол, «ниже достоинства Союза писателей заниматься подобной уголовщиной»[2653]. И дело завертелось: создали специальную пресс-группу для освещения будущего процесса[2654], напечатали билетики для тех, кого пропустят на заседания, объявленные открытыми. И наконец 13 января «Известиях» появилась зловещая статья Д. Еремина «Перевертыши», 16 и 18 января ее дружно поддержали разгневанные деятели культуры и рядовые читатели, 22 января со статьей З. Кедриной «Наследники Смердякова» выступила «Литературная газета».

Дальнейшее известно, и нет, наверное, смысла пересказывать «Белую книгу», в том же году составленную А. Гинзбургом, или сборник материалов «Цена метафоры» (1988). Уместно лишь обратить внимание на то, что прозу Терца не приняли ни А. Твардовский («муренция»)[2655], А. Ахматова («Уберите от меня эту смрадную гадость!»), ни Л. Чуковская («Не верю, что Синявский = Терцу. Если он Терц, он мне мерзок»)[2656], ни Ю. Оксман («Я не могу сочувствовать Терцам…»)[2657], ни Н. Мандельштам, ни Н. Любимов, ни Л. Бородин, ни многие, многие другие достойные люди.

Однако эстетические разногласия эстетическими разногласиями, а, — еще раз процитируем бескомпромиссную Лидию Корнеевну, — «сажать в тюрьму людей, чтобы они не писали, — гнусно»[2658]. И она отсылает протестующее письмо в «Известия», пишут В. Корнилов, Ю. Герчук, И. Роднянская, Вяч. Вс. Иванов, Л. Копелев, иные многие, да и те, кто не пишет, публично не высказывается, сплотились вокруг униженных и оскорбленных. Закон, знаете ли, чести, чести русской интеллигенции.

Что же до Терца-Синявского, то он, похоже, так и дожил свой век в роли самого спорного русского писателя. И этот выбор был сознательным.

Почему-то люди, даже из числа моих добрых знакомых, любят Андрея Синявского и не любят Абрама Терца, — сказано в романе «Спокойной ночи». — И я к этому привык, пускай держу Синявского в подсобниках, в подмалевках у Терца, в виде афиши. Нам всем нужна в жизни скромная и благородная внешность. И если бы нас тогда не повязали вместе — в одном лице, на горячем деле, о чем я до сей поры глубоко сожалею, — мы бы и сожительствовали мирно, никого не тревожа, работая каждый по профессии в своей отрасли, не вылезая на поверхность, укрытые в норе советского безвременья, в глухом полуподвале на Хлебном. И Абрам Терц, наглый, сказочный Абрам Терц, будьте уверены, действовал бы по-тихому, не зарываясь, до скончания дней Синявского, ничем не пороча и не омрачая его заурядную биографию. Он втайне бы наслаждался остротой фабулы, нахал, черпая удовлетворение в одном том уже, что вот он, заправский вор и оторвыш, соседствует по-семейному с честным интеллигентом, склонным к компромиссам, к уединенной и созерцательной жизни, и лишь в виде погашения Бог знает когда и какого комплекса собственной неполноценности взогревшим в душе — этого терпкого злодея по кличке Абрам Терц, кривляку, шута, проходимца по писательскому базару, сказав ему однажды: «Давай-давай! не то я за себя не ручаюсь!..»[2659].

Соч.: Собр. соч.: В 2 т. М.: СП «Старт», 1992; Кошкин дом: Роман дальнего следования // Знамя. 1998. № 5; «Опавшие листья» Василия Васильевича Розанова. М.: Захаров, 1999; Иван-дурак: Очерк русской народной веры. М.: Аграф, 2001; Основы советской цивилизации. М.: Аграф, 2001; Литературный процесс в России. М.: Изд-во РГГУ, 2003; 127 писем о любви: В 3 т. М.: Аграф, 2004; Спокойной ночи. М.: АСТ, 2015.

Лит.: Цена метафоры. М.: Книжная палата, 1989, 1990; Гачев Г. Андрей Синявский — Абрам Терц и их(ний) роман «Спокойной ночи»: Исповесть. М.: Вузовская книга, 2000; Непомнящи К. Абрам Терц и поэтика преступления. Екатеринбург: изд-во УГУ, 2003; Ратькина Т. Никому не задолжав…: Литературная критика и эссеистика А. Д. Синявского. М.: Совпадение, 2010; Голомшток И. Занятие для старого городового: мемуары пессимиста. М.: АСТ, 2015; Маркезинис Э. Андрей Синявский: герой своего времени. М., 2020; Богданова О., Власова Е. «Филологическая проза» Андрея Синявского. СПб.: Алетейя, 2022.

Скорино Людмила Ивановна (1908–1999)

Закончив Литературный институт (1937) и защитив кандидатскую диссертацию (1949), С. пришла в редакцию журнала «Знамя» в конце 40-х годов и в должности заместителя главного редактора проработала здесь вплоть до выхода на пенсию в 1976 году. Написала за это время, наверное, десятки вполне казенных статей и рецензий, выпустила книги о П. Бажове (1947), В. Катаеве (1965), М. Шагинян (1975), не востребуемые ныне ввиду своей бесцветности даже специалистами.

И вспоминают ее, как правило, не без иронии:

За большим столом сидела полная дама с лицом малявинской крестьянки[2660]. Мне показалось, что, облаченная в обтягивающую ее зеленую кофту, с гладко зачесанными и собранными в пучок волосами, она выглядела бы более естественно не за столом редакции, но за прилавком какого-нибудь магазина. <…> Внезапно, навалившись всем телом на столешницу, заговорщицки прошептала:

— Учтите: я здесь — единственный настоящий марксист![2661]

Поэтому главная, может быть, причина появления этой «почтенной матроны от критики»[2662] в словаре Оттепели — не верная служба и скучные книги, а то, что В. Шаламов в воспоминаниях назвал С. своей «как бы дважды крестной матерью». Именно она рекомендовала его самый первый рассказ «Три смерти доктора Аустино» для публикации в журнале «Октябрь» (1936. № 1), где была тогда одним из редакторов, и первой напечатала его стихи из колымских тетрадей уже в «Знамени» (1957. № 5)[2663].

Так что, вспоминая известную притчу из «Братьев Карамазовых», можно сказать: вот та самая «луковка», которая и самого заурядного человека может уберечь от забвения.

Слуцкий Борис Абрамович (1919–1986)

Обширный род Слуцких расслоился в 1920 году. Семья Меира, одного из двоюродных братьев, отправится искать счастья в Палестине, где он в школе сменит свою фамилию на Амит и спустя десятилетия станет руководителем военной разведки Израиля, а позднее Моссада. Другой двоюродный брат Борис, домашнее имя Борух, явится на свет в Славянске тогда еще Харьковской губернии и уже в детстве начнет писать стихи.

Они никогда не встречались, но черты фамильного сходства просматриваются и в жестоковыйных, «комиссарских» характерах, и в нацеленности на карьеру — в одном случае политическую, в другом литературную. Во всяком случае, забудем об Амите, С., в 1937-м поступив в Московский юридический институт, уже через два года будет параллельно учиться еще в литинститутском семинаре И. Сельвинского, попадет под опеку Л. Брик[2664], сблизится с начинавшими тогда «лобастыми мальчиками невиданной революции» и вместе с А. Кронгаузом, М. Кульчицким, С. Наровчатовым, Д. Самойловым, тогда еще Кауфманом, впервые напечатает свои стихи в мартовском номере журнала «Октябрь» за 1941 год.

В 1941–1946-м стихи, правда, почти не писались: пройдя путь до гвардии майора, С. служил следователем в военной прокуратуре, затем армейским политработником, вступил в партию (1943), получил ордена Красной Звезды и Отечественной войны обеих степеней, был ранен, перенес тяжелую контузию и уже после демобилизации два года долечивался.

Мирное время для него началось только в 1948 году, неласковом для евреев-стихотворцев, так что начинать пришлось с составления композиций для Радиокомитета и переводов по подстрочникам. Но стихи, сопровождаемые, — как сказал С., — «глухой славой», шли уже неудержимо, иногда прорывались в печать — «Памятник» в «Литературной газете» от 15 августа 1953 года, подборки в «Октябре» (1955. № 2, 8; 1956. № 1), «Лошади в океане» в «Пионере» (1956. № 3), — а 28 июля 1956 года эта глухая слава вдруг стала громкой — воспользовавшись отсутствием главного редактора В. Кочетова, «Литературная газета» опубликовала статью И. Эренбурга «О стихах Бориса Слуцкого», где, — по оценке П. Горелика и Н. Елисеева, — «поэт, еще вчера известный лишь в узких кругах, был выведен едва ли не в первые ряды советской поэзии».

Конечно, вернувшись из отпуска, В. Кочетов распорядился 14 августа напечатать заметку за подписью учителя физики Н. Вербицкого с приговором и С., и И. Эренбургу: «…подавляющее большинство из того, что вы приводите в качестве образца, по-моему, очень мало похоже на поэзию». Дело, однако, было сделано. Как с понятным удовлетворением годы спустя отметил сам С.,

моя поэтическая известность была первой по времени в послесталинский период новой известностью. Потом было несколько слав, куда больших, но первой была моя «глухая слава». До меня все лавры были фондированные, их бросали сверху. Мои лавры читатели вырастили на собственных приусадебных участках[2665].

И действительно, в 1957 году выходит его первая книга «Память», в том же году С. по рекомендациям П. Антокольского, Н. Асеева и С. Щипачева принимают в Союз писателей, в октябре 1957-го он вместе с другими советскими «звездами» выезжает в Рим для участия в трехдневной конференции «Поэзия нашего времени», журнальные подборки следуют одна за другой, а то, что «не для печати», распространяется в списках.

Единственный, зато оглушительный сбой произошел 30 октября 1958 года, когда на общемосковском собрании писателей С. принял участие в «избиении» Б. Пастернака.

Об этих пяти минутах на сцене Дома кино кто только за 65 лет не писал, так что нам можно не гадать, только ли по приказу партбюро взял слово С. или он и в самом деле думал, что «поэт обязан добиваться признания у своего народа, а не у заморского дяди»[2666]. Важно знать, что многие друзья от С. на какое-то время отвернулись, Е. Евтушенко там же в кулуарах протянул ему «две монеты по пятнадцать копеек» (вот, мол, вам «тридцать сребреников»)[2667], и этот эпизод тенью лег на всю последующую судьбу поэта, хотя больше ничего подобного с ним не случалось.

Сказав еще после войны Д. Самойлову: «Я хочу писать для умных секретарей обкомов»[2668], в партии С. и сейчас не разуверился, даже избирался, — как вспоминает С. Мнацаканян, — секретарем партийной организации московских поэтов, «и в этой роли из него вылезало „военное прокурорство“»[2669]. Однако — «рулевая фигура современной поэзии, „комиссар литературного ренессанса“» (А. Вознесенский)[2670] — в стихах он никакой потачки правящей идеологии не давал и вел себя абсолютно безупречно: 24 ноября 1962 года, в параллель с солженицынским «Иваном Денисовичем», успел напечатать в «Литературной газете» антикультовые стихотворения «Тридцатые», «Бог» и «Хозяин», в феврале 1966-го подписал «Письмо 25-ти» о недопустимости частичной или косвенной реабилитации Сталина, а в мае 1967-го — обращение к делегатам IV съезда писателей с протестом против цензуры.

Причем подписи свои С. ставил, не поддаваясь стадному чувству, как иные многие, а с большим разбором — за И. Бродского, считавшего его одним из своих учителей, например, не вступился, сказал Д. Самойлову: «Таких, как он, много»[2671]. И под заявлениями в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, а позднее А. Гинзбурга и Ю. Галанскова фамилии С. тоже нет: чуждый ему образ поведения, не его литература — следовательно, и война не его.

Осторожничанье? Да нет, честность, и пусть ее нет в числе классических категорий эстетики, любили стихи С. именно за грубоватую честность и пронимающую правдивость в каждом слове. А братья-писатели ценили его здравомыслие, вроде бы совсем не полагающееся лирическому поэту, и безотказную готовность приходить на помощь всем, в ком он чувствовал хотя бы искорку таланта, — отчего с восторгом откликнулся на первые книги В. Шаламова (Литературная газета, 5 октября 1961 года) и А. Решетова (Юность. 1965. № 8), среди рекомендованных им в Союз писателей есть даже В. Кожинов, а среди его — неверных, впрочем, — учеников значатся Ст. Куняев и Т. Глушкова.

Недаром же так горевали литераторы, когда пришло известие, что после смерти любимой жены С. впал в глубокую депрессию, из которой до конца дней так и не вышел. Стихи, помимо огромного цикла о его Тане, датируемого началом 1977 года, больше уже не писались, но, благодаря неустанным разысканиям Ю. Болдырева в огромном, как оказалось, архиве С., публикации по-прежнему шли в печать — при жизни поэта пристрелочно, преодолевая сопротивление цензуры, а после смерти уже и океанской волной.

Так они и покоятся теперь на Пятницком кладбище вместе — поэт, его жена и муза Татьяна Дашковская и его душеприказчик Юрий Болдырев.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1991; О других и о себе. М.: Вагриус, 2005; То же. М.: ПРОЗАиК, 2019; Без поправок… М.: Время, 2006; Лошади в океане. М.: Эксмо, 2011; Покуда над стихами плачут… М.: Текст, 2013; Стихи. СПб.: Пушкинский фонд, 2018; Снова нас читает Россия… М.: Эксмо, 2019.

Лит.: Ройтман Г. Борис Слуцкий: Очерк жизни и творчества. Tenafly: Hermitage Publishers, 2003; Борис Слуцкий: воспоминания современников. СПб.: Журнал «Нева», 2005; Горелик П., Елисеев Н. По теченью и против течения… (Борис Слуцкий: жизнь и творчество). М.: Новое лит. обозрение, 2009; Оклянский Ю. Праведник среди камней: док. проза // Дружба народов. 2015. № 5. С. 27–96; Чухонцев О. В сторону Слуцкого. // Знамя. 2012. № 1; Фаликов И. Борис Слуцкий: майор и муза. М.: Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей); Гринберг М. «Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево»: Поэтика Бориса Слуцкого. СПб.: БиблиоРоссика, 2020.

Смеляков Ярослав Васильевич (1913–1972)

В канун 1931 года был объявлен призыв ударников в литературу, а уже в 1932-м у 19-летнего С. вышла первая книга стихов.

«Ударником» этого свежеиспеченного выпускника полиграфической фабрично-заводской школы называли, конечно, с большой натяжкой. Однако и в сборнике «Работа и любовь», и в четырех новых книгах, подряд последовавших тотчас за дебютом, завораживали такой комсомольский напор и такое жизнелюбие, что, — по словам М. Алигер, — С. мгновенно стал «наиболее заметной фигурой среди молодых поэтов. Он сразу привлек к себе внимание»[2672].

Причем не одними стихами, а еще и образом поведения — удивительно раскованным и, — выразимся по-нынешнему, — безбашенным. Например, — как с чужих слов рассказывает Е. Евтушенко, — С. то ли «публично справил малую нужду на портрет Сталина, который собирались подтянуть на веревках на фронтон здания»[2673], то ли, — как тоже с чужих слов сообщает Е. Винокуров, — «кием в бильярдной проткнул портрет Вождя»[2674]. Или налево-направо давал почитать невесть как попавшую к нему книгу А. Гитлера «Моя борьба», которую ЦК ВКП(б) издал крайне ограниченным тиражом и отнюдь не для распространения[2675]. Или грозился в знак протеста против писательских начальников публично покончить с собою[2676].

Нарывался, одним словом. И нарвался — 14 июня 1934 года, то есть за два месяца до открытия I съезда советских писателей, М. Горький ударил по С. и другим поэтам-хулиганам статьей «Литературные забавы», одновременно появившейся и в «Правде», и в «Известиях», и в «Литературной газете», и в «Литературном Ленинграде».

Политическим «врагом», как П. Васильев, С. в этой статье назван не был. Указано, однако, что от него «редко не пахнет водкой», а в тоне «начинают доминировать нотки анархо-индивидуалистической самовлюбленности, и поведение Смелякова все менее и менее становится комсомольским». В общем, еще не приговор, а только его обещание, так что С., отделавшегося взысканием по комсомольской линии, в Союз писателей все-таки приняли и лишь 22 декабря арестовали, а 4 марта 1935-го вместе с подельниками — поэтами Л. Лавровым и И. Белым — осудили на три года ИТЛ.

И это С. еще, можно сказать, пофартило, так как взятых позже его друзей П. Васильева и Б. Корнилова просто расстреляли. С. же отсидел свое в Ухтпечлаге и, осенью 1937-го выйдя на свободу, был в 1939 году даже восстановлен в Союзе писателей. Все можно было начинать с начала, но тут война, и С. удивительно не повезло: совсем недолго прослужив рядовым в Карелии[2677], он угодил в финский плен, где, по его собственному признанию на допросах, писал частушки для лагерной самодеятельности и (по содержанию, впрочем, невинные) заметки в газету для военнопленных «Северное слово».

Этого, понятно, было вполне достаточно, чтобы по освобождении из финского лагеря отбыть два года уже в советском проверочно-фильтрационном лагере под Сталиногорском (ныне Новомосковск). Условия, впрочем, там были для него относительно терпимыми: С. работал банщиком, затем учетчиком на шахте, стал позже даже ответственным секретарем в газете «Сталиногорская правда». И писалось ему неплохо[2678], и препятствий его стихам не чинили, так что в 1948 году вышел сборник «Кремлевские ели», встреченный статьями с говорящими названиями «Второе рождение» да «Заблуждения талантливого поэта», а в 1949-м появилась поэма «Лампа шахтера» о сталиногорском стахановце.

Жизнь, словом, продолжилась — вплоть до 20 августа 1951 года, когда С. снова взяли — то ли по доносу собратьев-поэтов, то ли просто как «повторника» и укатали на этот раз по полной — на 25 лет в Инту солнечной Коми АССР.

Прошений он, даже после смерти Сталина, не подавал, был в 1955-м амнистирован в общем порядке, а полностью реабилитирован и вовсе только 26 февраля 1969 года, став уже орденоносцем (1963, 1967), лауреатом Государственной премии СССР (1967), премии Ленинского комсомола (1968), всерьез претендующим на роль первого в кругу советских поэтов.

И надо сказать, что, судя по воспоминаниям современников, вопрос о своем месте в поэтической иерархии занимал С. до чрезвычайности.

Как-то, — рассказывает, например, Б. Бялик, — он ошарашил меня вопросом: — Ты согласен, что я сейчас — первый поэт России? — Я замялся, но моя жена Люся сказала: — Яра, а как же — Александр Твардовский, которого ты так уважаешь? — Ну, хорошо, пусть я второй поэт России… С этим ты согласна? — А как же Михаил Аркадьевич, которого ты так любишь? Он сказал, почти плача: — Ну хотя бы третьего поэта России ты мне дашь или тоже не хочешь?[2679]

Особой должностной карьеры С. сделать, впрочем, не дали, и выше, чем заведующий отделом поэзии в журнале «Дружба народов» или председатель поэтической секции в Московской писательской организации, он не поднимался. Сказывались все-таки, надо полагать, судимости и то, что и в зрелые свои годы С. много и мрачно пил, сохраняя повадки то ли хулигана, то ли, как считали многие, природного хама. «Человек, что и говорить, был не сахар, прямой, резкий, неудобный…»[2680] — вспоминает В. Субботин, — а А. Марков добавляет: «Когда входил в Союз писателей Ярослав Васильевич, все шарахались по углам, побаиваясь: еще такое скажет, что в ушах зазвенит и в глазах потемнеет»[2681]. Мог и оскорбить зазря, и рукоприкладством согрешить. Антисемитом не был, М. Светлова и П. Антокольского обожал, но и проехаться сгоряча относительно «этой нации» был непрочь.

Край, впрочем, знал, как никто. И недаром по персональному поручению ЦК его назначили персональным редактором казавшейся опасной поэмы Е. Евтушенко «Братская ГЭС». И нет в биографии С. ни верноподданнических заявлений с трибуны, ни подписей под письмами протеста.

Все, что было у него на душе, в стихах и только в стихах, всегда честных — и в осуждении немилосердной власти, и в присяге на верность комсомольским идеалам, с которыми жизнь была прожита. «Я не встречал ни одного человека более советского и в то же время антисоветского, чем Смеляков. Все в нем перепуталось, как в самой России», — говорит Е. Евтушенко[2682].

А «два последних года Смеляков, — как вспоминает Е. Винокуров, — жил на даче в Переделкине, не выходя даже во двор погулять. Он жил на инъекциях, лежал, читал»[2683]. И думал, можно предположить, о жестокости времени, которая, — по словам Д. Самойлова, — так «непоправимо изуродовала» его «огромный поэтический дар»[2684].

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М., 1977–1978; Стихотворения и поэмы. М.: Сов. писатель, 1979 (Библиотека поэта. Большая серия); Постелите мне степь: Стихи. М.: Эксмо, 2007; Искупительная жажда: Избр. стихотворения и поэмы. М.: Вече, 2014; Стихотворения и поэмы. М.: Звонница-МГ, 2019.

Лит.: Дементьев В. Ярослав Смеляков: сильный, как терн. М.: Сов. Россия, 1965; Рассадин Ст. Ярослав Смеляков: лит. портрет. М.: Худож. лит., 1971; Огрызко В. Соперник Твардовского: Ярослав Смеляков // Литературная Россия. 2015. 23 февраля; Белоконь А. Три «путешествия» Ярослава Смелякова // Литературная Россия. 2015. 11 июня.

Смирнов Василий Александрович (1904–1979)

Путь С. вполне обычен для писателей сталинского призыва: начинал в комсомоле, образование получил в Мышкинской уездной и Рыбинской губернской совпартшколах, рано вступил в ВКП(б) (1925), хорошо проявил себя на работе в местной партийной печати, участвовал как журналист в Великой Отечественной войне.

И с литературной биографией тоже все в порядке: за первыми газетными очерками и рассказами последовал изданный С. еще в 23-летнем возрасте роман «Гарь» (1927), где, — как утверждает Википедия, — «дано поэтическое изображение жизни предреволюционной русской деревни, процесс ее перестройки после революции». Дебют был замечен: в 1930 году С. поручили руководить Ивановским областным отделением РАПП, в 1934 году его приняли в Союз советских писателей, а на 1947–1949 годы поставили первым секретарем Ярославской писательской организации.

Все, словом, обычно, все отлично, и с величием замысла, полагающимся социалистическому реалисту, отлично тоже — едва вернувшись с войны, С. взялся за эпопею, дав ей обязывающе масштабное название: «Открытие мира». Тут бы, конечно, когда в 1947 году вышел первый том, ему Сталинскую премию получить, но не срослось. Что, впрочем, успешной карьере не помешало: пополняя состав литературного генералитета за счет проверенных провинциалов, С. выписали в Москву, назначив сначала одним из «рабочих» секретарей правления СП СССР (1954–1959), а затем главным редактором журнала «Дружба народов» (1960–1965).

И в этих ролях он тоже вел себя как должно. Был, — по утверждению современников, — закоренелым антисемитом и уж точно служакой из служак: обличал и крамольный альманах «Литературная Москва», и крамольный роман В. Дудинцева «Не хлебом единым». Да и вообще спуску не давал тем литераторам, которые «упрямо выискивают в жизни плохое, собирают плохое в кучу» и опасаются, «как бы не перехвалить» в своих книгах советскую действительность.

Мы, — гремел он с трибуны очередного писательского пленума, — должны сказать таким опасливым товарищам: не бойтесь, дорогие товарищи, не перехвалите. История вас не обвинит в лакировке, потому что наша советская действительность просто сказочна, наш человек, его героические дела не имеют себе равных.

Иногда С. даже зарывался: например, — как свидетельствует К. Чуковский, — на совещании у секретаря ЦК КПСС Е. А. Фурцевой в декабре 1956 года «назвал Симонова троцкистом, „Новый мир“ троцкистским журналом, Паустовского — контрреволюционером и т. д.»[2685] Или вот еще один пример, уже с А. Солженицыным, зафиксированный в дневниковой записи В. Лакшина от 10 сентября 1964 года: «Вас. Смирнов заявил в „Дружбе народов“: „Да он еврей — настоящая фамилия Солженицер“. „А как же русский язык, русский склад характера?“ — возразил кто-то. „Эт-то они умеют, эт-то они умеют…“»[2686]

За такое прямодушие старшие товарищи, конечно, журили С., но по-отечески. Взять хотя бы историю его отношения к «Новому миру» уже А. Твардовского. Этот журнал он, что называется, на дух не переносил, заявив в выступлении на пленуме СП РСФСР 2–3 апреля 1963 года, что советской литературе вообще не нужна такая «извините, сточная труба нечистот». А в январе 1964 года С. и вовсе отличился, напечатав в «Дружбе народов» письмо «Атака в одиночку», подписанное врачом из Пензы Б. Механовым, где оскорбительно резко были оценены и поэма «Теркин на том свете», и литературная позиция Твардовского.

Поскольку это письмо появилось на журнальных страницах без ведома не только членов редколлегии, но и большинства сотрудников редакции, заявивших о своем протесте, то было назначено следствие. И выяснилось, что читательское письмо пришло, на самом деле, в журнал «Октябрь», оттуда было передано в «Дружбу народов», где его основательно переписали и идеологически заострили. С этой целью в Пензу был даже командирован сотрудник редакции А. Богданов, который получил половину гонорара, причитавшегося за публикацию, хотя свою подпись под нею не поставил.

В разборе этого инцидента на писательском секретариате Твардовский принимать участие отказался. Тогда как С., для порядка признав «допущенное им отступление от принципов коллегиальности», тут же перешел в атаку на поэму, которая, напомним, была опубликована лишь по личному распоряжению Н. С. Хрущева. И более того, заявил:

Неужели потому, что тов. Хрущеву понравилась эта вещь, то нельзя ее и покритиковать? <…> Я не понимаю Твардовского как редактора и считаю, что он ведет ошибочную и вредную для советской литературы линию в журнале. Но я преклоняюсь перед ним как поэтом, хотя и считаю, что «большой ошибкой» поэмы является также, что в ней нет сложившегося характера Василия Теркина как боевого энергичного человека.

Ему бы по рукам за публичное несогласие с руководителем партии и государства! Так ведь нет же — и Г. Марков, и А. Чаковский, и В. Кожевников, и В. Тевекелян, и К. Воронков — все сошлись на том, что, несмотря на поддержку Хрущева, и «Новый мир», и «Теркина на том свете» можно и нужно смело критиковать — иначе, как едко заметил Н. Грибачев, «могут пойти разговоры о том, что у нас имеется какая-то каста неприкасаемых, культ возвращается!»[2687]

Так — уже в феврале 1964-го, за полгода до Октябрьского пленума ЦК — стало ясно, что век Хрущева вот-вот кончится, раз позволительно ему так прекословить.

Но кончался и век С. В декабре следующего 1965-го он уступил должность главного редактора «Дружбы народов» С. Баруздину — писателю, разумеется, тоже правоверному, но более пластичному, осмотрительному и обходительному, а не такому «дуболому», как С.

Пошли годы сосредоточенной работы над opus magnum. Ко второму тому эпопеи «Открытие мира», опубликованному еще в 1957 году, прибавился третий (1972), затем четвертый (1973), забрезжили очертания уже и пятого… И все это издавалось, все это переиздавалось не только в Москве, но и в Ярославле, Иванове, Туле, Грозном, Праге, Братиславе, Будапеште, Бухаресте, Софии, Варшаве и Познани.

А с кончиной С. переиздаваться практически перестало — как-то враз и уже навсегда.

И нет о нем статей ни в академических словарях «Русские писатели 20 века» (2000), «Русская литература XX века» (2005), ни в «Большой Российской энциклопедии».

Соч.: Открытие мира: В 3 т. М.: Сов. Россия, 1989.

Смирнов Сергей Васильевич (1912–1993)

Люди ли меняются, жизнь ли их меняет, но С., вошедшему в историю с клеймом махрового черносотенца, рекомендацию в Союз писателей дали три еврея — П. Антокольский, Г. Рыклин и М. Светлов. Когда? В 1947 году.

К этому времени С. успел поработать на строительстве московского метро, поучиться в Литературном институте (1936–1940) и послужить рядовым в музыкантском взводе 8-й гвардейской Панфиловской дивизии. Не из худших были, по-видимому, и его первые книги с подчеркнуто миролюбивыми названиями — «Друзьям» (1939), «С добрым утром» (1948), — так что М. Светлов вряд ли лукавил, представляя С. «как безусловно талантливого и своеобразного поэта, с четко выраженной творческой индивидуальностью».

Однако 1947-й не 1949-й, когда страну захлестнул вал государственного антисемитизма. В Литературный институт, вместо изгнанных оттуда П. Антокольского и других преподавателей с подозрительными фамилиями, пришли новые мастера, и среди них С., продержавшийся на кафедре творчества более тридцати лет. И в стихах цениться стало уже не улыбчивое добродушие, выгодно отличающее раннюю лирику С., а совсем иное качество, в сталинские времена называвшееся идейностью, а десятилетиями позже гражданственностью.

И он стал гражданином, специализировавшимся, прежде всего, на сатире, на изобличении врагов советской власти и выметании недостатков из нашей социалистической действительности. Поначалу пошло неплохо — во всяком случае, его новые книги были в 1954 году выдвинуты на Сталинскую премию, что понималось как приглашение в круг советской писательской элиты. Но не срослось, так как эти премии сразу же после смерти корифея всех наук вручать перестали. Да и пить стал С. не по чину, поэтому современникам и запомнился как «горбатенький, почти всегда пьяный» полубомж-полупоэт: «Встает перед глазами картина: в Переделкине в забегаловке „У Никишки“ он в непотребном виде ползает на четвереньках за какой-то собачкой, ласкательно подзывая ее матерными словами».

А в результате, — продолжим цитировать мемуарный очерк К. Ковальджи, — С. озлобился, подался к мракобесам и заслужил эпиграмму, которая его пережила:

Он сам горбат,

стихи его горбаты.

Кто виноват?

Евреи виноваты.

Друзья-опекуны из «мракобесов» совсем со счетов его не сбросили: регулярно избирали членом правления Союза писателей, вводили в редколлегию журналов «Москва» и «Крокодил», поставили даже одним из заместителей Л. Соболева в СП РСФСР, учрежденный в 1958 году. Но место в литературной табели о рангах уже определилось навсегда: во втором, еще вернее в третьем, в четвертом ряду автоматчиков партии.

Репутацию поэта-гражданина приходилось тем не менее поддерживать. И, видимо, поэтому, выступая 20 апреля 1966 года на пленуме правления СП РСФСР, С. счел своим долгом бросить ком грязи в только что осужденных А. Синявского и Ю. Даниэля:

Я считаю личными врагами

Тех немногих, кто у нас порой

По своей охоте и программе

Хает мой и наш Советский строй.

Кто, как кот, до сливок славы лаком.

Кто, как сплетня, зол и языкат.

Чья стряпня приемлется со смаком

За пределом наших баррикад.

И пока смердят сии натуры

И зовут на помощь вражью рать,

Дорогая наша диктатура,

Не спеши слабеть и отмирать!

Стоит внимания, что эти строки, опубликованные полутора годами позднее (Москва. 1967. № 10), оказались единственным во всей советской литературе стихотворным откликом на процесс по делу «наследников Смердякова». Но стоит внимания и то, что, поставив уже в 1969 году свою фамилию под письмом «Против чего выступает „Новый мир“?», ученик М. Светлова и П. Антокольского очутился в достойной компании с М. Алексеевым, П. Проскуриным, А. Прокофьевым, Ан. Ивановым и другими заединщиками.

Не исключено, что именно эти гражданские поступки стали дополнительным поводом для присуждения С. в том же году Государственной премии РСФСР имени Горького.

Что же до стихов С., то историки литературы, возможно, их и помнят. А вот читатели вряд ли.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Современник, 1983–1984.

Смирнов Сергей Сергеевич (1915–1976)

После войны, завершающие годы которой выпускник Литературного института С. прослужил фронтовым журналистом, он был переведен в Воениздат, где, редактируя очередное издание поэмы «Василий Теркин», познакомился с А. Твардовским. И эта встреча оказалась судьбоносной, поскольку Твардовский, став главным редактором «Нового мира»,

вспомнил, — по словам А. Кондратовича, — что есть такой рядовой редактор-капитан[2688] в Воениздате, который так хорошо подойдет на роль заместителя по разным оргделам: рабочий напор Сергея Сергеевича обещал порядок в журнале по части прохождения всяких версток и прочего, и прочего. Да и с авторами — обаяние его могло хоть кого подкупить. Во всех смыслах Смирнов был идеальным замом. Твардовский в нем не ошибся[2689].

И работали они вместе в самом деле отлично — вплоть до августа 1954-го, когда за «нигилистические эстетские выступления» В. Померанцева, Ф. Абрамова, М. Лифшица, М. Щеглова[2690] и, главное, за намерение напечатать в журнале свою «порочную» поэму «Теркин на том свете», Твардовский от «Нового мира» был отрешен, а его заместителей А. Дементьева и С. по неписаным нормам тех лет обязали покаяться в ошибках.

Они и покаялись[2691]. Причем если дружбу Твардовского с Дементьевым это не разладило, то С., видимо, переусердствовал, что Твардовского от него оттолкнуло, зато готовность С. в острых ситуациях по требованию партии брать, как говорится, под козырек взята была начальством на заметку. А сам он занялся, прежде всего, увековечиванием памяти о неизвестных героях Великой Отечественной — в «Знамени» (1955. № 9) появилась пьеса «Крепость над Бугом», вышли книги «Крепость на границе» (1956), «Брестская крепость. Краткий очерк героической обороны 1941 года», «В поисках героев Брестской крепости» (обе 1957), «Сталинград на Днепре» (1958), «Герои Брестской крепости» (1961), «Герои блока смерти», «Рассказы о неизвестных героях» (обе 1963)…

Вместе с книгами пришла и слава, в 1960-е уже всенародная, — слава человека самоотверженного, совестливого, руководствующегося благородными, а никак не карьерными побуждениями[2692]. Хотя… и партия своего верного сына не забывала, подбрасывая ему поручения одно гаже другого. Так что именно С. председательствовал в июне 1957 года на объединенном партсобрании московских писателей и правления СП СССР, где добивали уже ошельмованных редакторов и авторов сборника «Литературная Москва». С заданием он справился, был в декабре того же 1957-го даже произведен в заместители председателя Московской писательской организации — чтобы 31 октября следующего года, взамен как всегда увильнувшего К. Федина, председательствовать на еще более знаменитом собрании в Доме кино и первым среди писателей потребовать «лишить Пастернака советского гражданства»[2693].

Ах, Сергей Сергеевич, Сергей Сергеевич! В общем-то, добрый и честный человек, больше того, доказавший даже свою доброту делом. Но как часто вы, верно, морщитесь, вспоминая свою общественную активность, в частности председательские обязанности на собраниях[2694], —

вздохнул В. Тендряков, друживший со С. Тогда как Д. Самойлов, знавший С. только поодаль, вряд ли ошибся, назвав его «официальным либералом»[2695], — человеком, который вынужденно выполняет все, даже самые неприятные ему, предписания власти, зато в коридоре возможностей, ему отпущенных, ведет себя с достоинством и честью.

Эти качества «официального» или, как сейчас бы сказали, «системного» либерала особенно наглядно проявились, когда в марте 1959 года, то есть буквально через четыре месяца после пастернаковского шабаша, С. возглавил «Литературную газету», чья репутация была, казалось, непоправимо испорчена за время кочетовского правления (1955–1959).

Почему же, впрочем, непоправимо? Придя в газету, новый главный редактор, — как вспоминает Ф. Светов, — «еще молодой, энергичный, с настоящим авторитетом заступника <…> и людей подобрал себе под стать»: одиозных В. Друзина, М. Алексеева, В. Бушина и др. и пр. удалил, а в новую команду набрал не только Ю. Бондарева, Ф. Кузнецова и Ю. Суровцева, еще слывших тогда либералами, но и В. Берестова, Б. Сарнова, Г. Владимова, Б. Окуджаву. Так что газета ощутимо, как тогда выражались, «полевела».

Да С., — продолжает Ф. Светов, — и была нужна по возможности яркая и острая газета, в которую, как говорят, пошел бы писатель, совершенно в духе времени, щекочущая нервишки алчущим обличения либерально размышляющим интеллигентам, способная иногда на некоторый, в позволительных пределах, литературный скандальчик. Он получил такую газету[2696].

Одна беда: добившись своего, С. меньше через полтора года запросился на выход, в письме М. Суслову от 22 июля 1960 года объясняя это тем, что в своей должности он «практически перестал быть писателем, отдавая все силы и все время служебной работе», тогда как у него

собран огромный, смею сказать уникальный, материал о Великой Отечественной войне, о неизвестных еще народу подвигах наших людей, задумано несколько пьес, есть горячее желание принять участие в создании произведений на современную тему[2697].

Ему пошли навстречу, так что С. продолжал собирать материалы и о Брестской крепости, и о защитниках Аджимушкайских каменоломен, и о героях обороны Лиепаи, боролся за восстановление справедливости по отношению к бывшим военнопленным и ветеранам Второй ударной армии, которой командовал генерал Власов, вел авторские телевизионные и радиопрограммы, писал сценарии для документальных и игровых фильмов. Не все ему, конечно, удавалось, мешала цензура, прежде всего военная, но и удалось многое, так что С. признательны тысячи, а может быть и десятки тысяч людей.

Впрочем, государство, со всеми оговорками, эту деятельность тоже одобряло: расширенное издание «Брестской крепости» отметили Ленинской премией (1965), писателя наградили высокими орденами, да и за границу, что тоже важный показатель доверия, его выпускали щедро, так что в 1958–1970 годах он побывал в 50 странах. И в своей стране вел он себя как (почти) свободный человек — в конце 1965 года хлопотал (вместе с К. Паустовским, Д. Шостаковичем, К. Чуковским и П. Капицей) о московской квартире для А. Солженицына, 25 марта 1966 года поставил свою подпись под открытым письмом протеста против «попыток частичной или косвенной реабилитации Сталина», а в 1969-м сочинил ядовитую (и очень смешную) пародию «Чего же ты хохочешь?» на роман Вс. Кочетова, с вызовом назвав ее героя Лаврентием Виссарионовичем Железновым.

Однако и коллективное письмо маститых советских писателей, возмущенных «антисоветскими действиями и выступлениями А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова» (Правда, 31 августа 1973 года), С. подписал тоже. По доброй ли воле, в порядке ли партийной дисциплины, поди сейчас гадай; лучше признать, что и этот ритуальный, по сути, поклон власти не противоречит этике «официальных», они же «системные», либералов.

В новом веке С. вспоминают редко. А если вспоминают, то двояко: или как автора «Брестской крепости», или как председательствовавшего на том самом злосчастном писательском собрании 31 октября 1958 года. Будто о двух разных людях идет речь.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Молодая гвардия, 1973; Брестская крепость. СПб.: Амфора, 2015; То же. М.: Книговек, 2015.

Лит.: Воспоминания о С. С. Смирнове. М.: Сов. писатель, 1987.

Соболев Леонид Сергеевич (1898–1971)

В кругу советских писателей С. слыл барином. Еще бы — из дворян, пусть и мелкопоместных, за плечами кадетский корпус, затем привилегированное Морское училище, и языки, в отличие от многих, он знал: свободно владел английским, хорошо читал по-французски, понимал немецкий. И даже в РКП(б) — ВКП(б) — КПСС умудрился не вступить, так до конца дней и оставшись беспартийным.

Другому это пошло бы в минус, и в 1921-м С. по доносу, действительно, очутился в тюрьме, но через полтора месяца был освобожден и полностью реабилитирован[2698]. Больше неприятностей с властью у него никогда не случалось: служил штурманом на кораблях Балтфлота (1923–1931), заведовал, не покидая капитанского мостика, отделом сатиры и юмора в журнале «Краснофлотец», в 1931 году возглавил Ленинградско-Балтийское отделение Литературного объединения Красной Армии и Флота (ЛОКАФ). А в 1932 году напечатал в «Знамени», тогда еще тоже «ЛОКАФе», первую книгу своего, так, впрочем, и оставшегося единственным, романа «Капитальный ремонт».

Успех оказался оглушительным — роман, на который «Правда» откликнулась бравурной статьей «На путях социалистического реализма» (8 декабря 1933 года), в течение шести лет после журнальной публикации выдержал шестнадцать изданий, был переведен на языки народов СССР, издан в Польше, Чехословакии, Финляндии, Франции, Англии и США. И на I съезде писателей в 1934 году С. отличился тоже: его фраза: «Партия и правительство дали советскому писателю решительно всё. Они отняли у него только одно — право плохо писать», — тотчас же стала и крылатой, и основополагающей.

Успех бы развивать, но со второй книгой «Капитального ремонта» что-то не заладилось, и С. в середине 1930-х, становившихся, как сейчас бы сказали, токсичными, предусмотрительно подался крепить относительно безопасную дружбу народов, а если конкретнее, то дружбу с казахами. Язык, правда, не выучил, но подолгу жил в Алма-Ате, подружился с М. Ауэзовым, наиболее вероятным кандидатом в местные классики, прошелся рукой мастера по переводу его эпопеи «Путь Абая» и даже стал то ли соавтором трагедии «Абай» и монографической работы «Эпос и фольклор казахского народа», то ли просто поставил при публикациях и свою подпись, собственным авторитетом подкрепляя авторитет Ауэзова.

Так что орден «Знак Почета», полученный С. при первой раздаче писательских наград в 1939 году, по-видимому, точно и надолго определил его статус: хоть и не первого среди равных, но все же равного среди первых. Как, в свою очередь, заслуженные им, корреспондентом «Правды» и Совинформбюро в годы Великой Отечественной войны, ордена, звание капитана I ранга и Сталинская премия 2-й степени за сборник рассказов «Морская душа» (1943).

С тех пор и уже до самого конца С. написал совсем не много: разве что повесть «Зеленый луч» в 1954-м да четыре главы, добавленные в 1962-м к «Капитальному ремонту». Статусу это малокнижье, однако же, не повредило, тем более что на бесчисленных писательских собраниях, совещаниях и пленумах «вельможный», по оценке А. Вознесенского, и «полканистый», по хлесткой солженицынской характеристике[2699], С. выступал исправно, а иногда и очень удачно.

Как это случилось на правительственной даче 19 мая 1957 года, когда, — сошлемся на рассказ В. Тендрякова, — во время первой встречи вождей с мастерами советской культуры, «крепко захмелевший Хрущев оседлал тему идейности в литературе», обрушив «весь свой монарший гнев» на «идеологических диверсантов» вроде подвернувшейся под руку М. Алигер, а «осанистый Соболев <…> усердно вскакивал, услужливо выкрикивал: — Верно, Никита Сергеевич! Верно! Нельзя им верить!»[2700]

И, — говорит уже легенда, — эти возгласы так растрогали Никиту Сергеевича, что он вгорячах даже предложил ввести С. в состав ЦК КПСС, а когда выяснилось, что тот беспартиен, огорчился — но имя запомнил. Так что спустя всего три месяца С. назначили председателем Оргкомитета по созданию российской писательской организации[2701], а на ее учредительном съезде в декабре 1958-го произвели его в председатели правления СП РСФСР.

Вот тут-то, на первых уже ролях, С. развернулся, не просто поддерживая власть во всех ее порывах, но и неуклонно превращая «малый», как его называли, республиканский Союз писателей в оплот охранительства, а мало-помалу еще и национализма. Либералов — от И. Эренбурга и К. Паустовского до звезд исповедальной прозы и эстрадной поэзии — здесь на дух не принимали, и даже делегатами на свой II съезд в марте 1965 года не избрали ни К. Симонова, ни М. Алигер, ни В. Овечкина и уж тем более А. Солженицына, равно как, — прокомментировал А. Твардовский, — «многих других, тяготеющих к „Новому миру“ и взыскующих, так или иначе, града, а следовательно, неугодных»[2702].

И пошли слухи, что, инструктируя своих единомышленников, С. ставит будто бы перед ними четыре задачи:

Первая — убрать Федина, потому что «этот мягкотелый интеллигент не способен противостоять клеветникам и модернистам»; вторая — убрать Твардовского <…>, так как его имя «стало знаменем всех ревизионистов в советской литературе»; третья — убрать Кочетова <…>, «ибо своими неприличными выходками и плохим стилем он компрометирует наш союз»; четвертая — «тут вы меня поймите правильно, товарищи, я не антисемит, у меня масса друзей евреев, я за то, чтобы евреи трудились во всех областях нашей жизни наряду с другими нациями, но в литературе, в великой русской литературе, им делать нечего»[2703].

Возможно, это и наветы, конечно. Во всяком случае, не все, далеко не все из этих планов удалось претворить в жизнь. Но импульс, заданный С., такой был силы, что при его преемниках Союз писателей РСФСР (теперь России) ничего из стартовой идиосинкразии по отношению к либералам и космополитам не растерял. А сам С., уже Герой Социалистического Труда, в последний раз отличился 4 ноября 1969 года, когда, — по рассказу Г. Гусева, работавшего тогда в ЦК инструктором Отдела культуры, —

взял на себя крайне неблагодарную и по тем временам неблагородную миссию провести в жизнь решение ЦК КПСС об исключении Солженицына из членов Союза писателей России <…>, определив его деятельность как «антикоммунистическую суету, за которой может наступить развал и распад великого государства».

Причем, произнося обличительную речь,

он, — продолжает Г. Гусев, — очень переживал, дважды выходил, чтобы выпить для бодрости рюмку коньяку. Говорил: «Мне сейчас должны позвонить…» — и выходил, потом возвращался повеселевшим. Он знал, что становится афронт ко всей еще молчаливой оппозиционной интеллигенции, я не говорю о Западе — тут ясно, что Соболев сразу превращался в советский жупел, «рабски преданного Центральному комитету проводника идей» и т. п. Он поставил на карту то, что не покупается за деньги, — имя и авторитет писателя — не потому, что этого хотели Суслов, Шауро, Беляев и даже Леонид Ильич Брежнев. Он как председатель СП РСФСР знал, что так ему велит Россия[2704].

Россия в лице М. А. Суслова даже и прах С., вопреки его завещанию, не позволила развеять над Балтийским морем. Нет, — строго сказал вдове секретарь ЦК КПСС, —

Леонид Сергеевич Соболев и его труды принадлежат не только семье и даже не только себе, если таковая воля и была. Он принадлежит Отечеству, России, Советскому Союзу. Поэтому позвольте нам похоронить его в нашем пантеоне, на Новодевичьем кладбище, чтобы люди могли прийти, положить цветы и вспомнить[2705].

Приходят ли эти люди теперь, вспоминают ли?

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Сов. Россия, 1987–1989; Морская душа. М.: Вече, 2015.

Соколов Валентин Петрович (1928–1982)

Писать стихи С. начал еще школьником, а в первый раз сел за них солдатом, когда в канун 1948 года во время одного из политзанятий у него отобрали листок со стихотворением, оказавшимся крамольным.

Арест, следствие и 21 октября 1948-го приговор военного трибунала Московского гарнизона: на основании ст. 58–10 ч. 1 и 58–11 УК РСФСР 10 лет лишения свободы с последующим поражением в правах на 5 лет. Так С. очутился в воркутинских лагерях, и «именно там, — говорит А. Истогина, — поэзия и стала его судьбой — на севере он много написал, стих его окреп, вобрав в себя не только его жизнь, не только его опыт»[2706].

3 апреля 1956-го С. освободили по амнистии, разрешив поселиться в Калинине, но вел он себя, как всегда, своенравно, так что в марте 1957-го его вновь арестовали. Однако дело выстроить, видимо, не удалось, и С., выпущенный в конце мая, перебрался в Новошахтинск Ростовской области. Устроился работать на шахту, но ненадолго — уже 29 мая 1958 года он был задержан на 15 суток по указу за мелкое хулиганство и после обыска, когда нашли тетради со стихами, вновь привлечен к ответственности по все той же ст. 58–10 ч. 1. В вину ставились «контрреволюционные разговоры», но главное стихи, в которых С. «высказывал свою ненависть к Советской власти», «призывал к организации восстания в СССР», а также обзывал «оскорбительным словом Первого секретаря ЦК КПСС».

Назвать эти обвинения совсем уж беспочвенными было нельзя. «Поддержите, не дайте упасть! — сказано еще в 1955-м в воркутинских стихах. — / Мрак тюрьмы меня давит и губит. / Не люблю я советскую власть, / Да и кто ее, подлую, любит! / Есть такие, что, к благам стремясь, / Жить умеют хитрей и умнее. / Я же падать в житейскую грязь / Не могу, не хочу, не умею…»

Не можешь, не хочешь, не умеешь? Вот 29 августа 1958 года и очередной приговор: десять лет ИТЛ с поражением в избирательных правах на пять лет. И сидел С. в этот раз в мордовском Дубравлаге, где порядки были все же оттепельными: не лесоповал, а мебельное производство, беседки для чаепитий, волейбольные площадки и бильярдные столы у бараков, отличная библиотека, куда выписывались практически все центральные журналы… Да и публика со временем подобралась отменная: А. Синявский и Ю. Даниэль, заговорщики из ВСХСОНа, и в их числе еще один писатель Л. Бородин, сектанты, украинские, прибалтийские и закавказские националисты…[2707] Так что

Валентина Соколова, — вспоминает Л. Ситко, — всегда встречали бурно и радостно. Я с любопытством присматривался к человеку, слывущему среди зэков лучшим поэтом ГУЛАГа. Держался он просто, хорошо, без малейшего апломба, ничего «заблатненного», как я слышал про него, не было.

И С. за кружкой чифира «не чинился, не ломался, читал щедро, от души, прекрасно зная, что это нужно людям».

Дружбы с рафинированным А. Синявским у этого самоучки, именно в Дубравлаге взявшего себе литературное имя «Валентин З/К», по правде говоря, не вышло. Еще и потому, — рассказывает Вл. Осипов, — что «до Соколова дошли какие-то публикации Синявского в официальной советской периодике, и Валентин Петрович стал его сторониться: мол, советский по сути. Бескомпромиссен был поэт неволи»[2708].

«Я не знаю другого такого последовательного антисоветчика, как Соколов», — годы спустя подтвердит А. Синявский. И, видимо, власть тоже не знала, поэтому за поэтом, 31 августа 1968 года вернувшимся в Новошахтинск, следили пристально. Одна лишь разница: предъявляя теперь обвинения не в антисоветчине, а в бытовухе. «Всё, Валентин, побыл „политическим“ — и хватит, — будто бы объявил С. начальник новошахтинской милиции Шахов. — Теперь будешь сидеть по уголовным статьям».

И действительно, уже в 1970 году С. получил год «за кражу духовых инструментов» из Дворца культуры, где работала его жена. В 1972-м, едва выйдя на свободу, — еще пять лет тюрьмы «за неподчинение законным требованиям милиции», а за несколько дней до окончания срока С. заявил, что отказывается от советского гражданства и требует выпустить его в любую свободную страну. Ответом была, разумеется, угроза открыть новое уголовное дело, и С. мало того что начал голодовку, так еще и вспорол себе живот.

На этом его дальнейшая судьба и определилась — С. признали невменяемым и отправили в Черняховскую спецбольницу в Калининградской области, с тем чтобы в 1982 году, за два месяца до смерти, вернуть в Новошахтинск, в обычную психушку.

Его стихи к этому времени проникли не только в самиздат, но и за рубеж, печатались там, звучали по враждебным радиоголосам, были высоко оценены А. Солженицыным. А самого С. «то в одной, то в другой спецбольнице обкалывали нейролептиками, не давали писать, отнимали ручку и бумагу», так что, страдая жесточайшей астмой, он, — как вспоминает еще один политзэк А. Шатравка, — давно уже «походил на развалившийся старый ватный матрас»[2709]. И умер от разрыва сердца в больничной курилке именно 7 ноября, в день главного советского праздника.

«…Мы противопоставлены / На грани дня и тьмы. / С одной стороны — Сталины, / С другой стороны — мы». И казалось, что, едва падет неправедная власть, имя С. воссияет — уже навсегда.

Поначалу так вроде и было: 16 мая 1990 года С. реабилитировали, его подборки пошли в газетах и журналах, появились документальный телефильм о нем (1991) и сразу три книги (1994, 1999)… А дальше, как это в России чаще всего и бывает, тишина. И лишь тем, кто помнит или случайно узнаёт это имя, звучат сегодня строки классика лагерной поэзии: «Я у времени привратник / Я, одетый в черный ватник, / Буду длиться, длиться, длиться / Без конца / За вас молиться / Не имеющих лица».

Соч.: Глоток озона. М., 1994; Осколок неба. М., 1999; Тени на закате. М., 1999.

Соколов Владимир Николаевич (1928–1997)

«Он по характеру был не мятежник. / Он выжил в заморозки, как подснежник», — сказал о нем Е. Евтушенко. И действительно, из всех «тихих», — как тогда выражались, — лириков С. самый тихий. Ни впечатляющей карьеры, ни ярких гражданских жестов, ни стихов, пригодных на праздничные транспаранты или прокламации.

Не состоял, не участвовал, не привлекался, не подписывал даже писем с осуждением или в защиту кого-либо. Не печатал ни прозы, ни развернутых статей, не оставил дневника или мемуаров.

Только, и уже со школьных лет, писал стихи. С ними он в 1947 году поступил в Литературный институт, оказавшись в семинаре В. Казина, и уже 1 июля 1948 года его стихотворение «Памяти товарища» появилось в коллективной студенческой подборке на страницах «Комсомольской правды». Дальше, на следующий год после окончания института, первая книжка «Утро в пути» (1953), вступление в Союз писателей (1955), иногда — в особенности после того, как С. женился на болгарке Хенриэтте (Бубе) Поповой (1955) — поэтические переводы и опять — стихи, стихи, одни стихи. Какие?

Недавно, — рассказывает С., — я перечитал свои тетради с первыми стихами и поразился тому, что там уже было почти все, о чем я буду писать в дальнейшем. И московские улицы, и переулки, и первые и последние дни войны, и эвакуация, и острое чувство родины, <…> и снега, и дожди, и мечты, и любовь, и природа, и увлечение другими краями — тогда Эстонией… И многое еще. И все это на одной волне лиризма, без разделения «это для себя», «это для всех», — все для души. То есть все так, как пошло у меня в дальнейшем[2710].

Самооценка почти безошибочная. Но все-таки «почти», ибо без правоверно идейных опусов (их тогда еще называли «паровозами») в 1950-е годы не мог обойтись и прирожденный лирик, если он хотел, конечно, печататься. С. хотел, так что ездил, как все в ту пору, по командировочной надобности в Братск и на Алтай, на строительство Каховской и Куйбышевской гидроэлектростанций. А на книжные и журнальные страницы, рядом с чистейшими образцами чистейшей лирики, ложились строки про ударный труд и про то, что, мол, все «мы породнились с комсомолом, / Как с другом друг. Попробуй, раздели!»

«Мне все равно внушали и внушали: / Повысьте голос!» — вспоминал поэт в одном из стихотворений 1988 года, а в интервью о том же сказал по-другому: «Человек был очень молод. Могли и сбить с панталыку»[2711].

Но ведь не сбили же, и слава Богу, что с ходом 1960-х административный надзор над стихами становился несравненно более щадящим, и лирические рефлексии, лирический напор вымыли из соколовских книг все чужеродное и преходящее. Голос остался негромким, а восхищение русской природой и русской историей окрепло, почему С. и попытался подхватить В. Кожинов, как раз тогда под ярлыком «тихой лирики» формировавший особую «русскую партию» в отечественной поэзии.

На зов дружбы С. откликался охотно, но присягу на верность какому-либо единоверию никогда не приносил: ни В. Кожинову, «неосторожному и необходимому»[2712], ни Е. Евтушенко, который мало того что называл себя его учеником («Без Владимира Соколова меня бы как поэта просто-напросто не было»), так еще и писал о его стихах много, со щедрым вдохновением.

«Нет школ никаких. Только совесть, / Да кем-то завещанный дар, / Да жизнь, как любимая повесть, / В которой и холод и жар», — сказано в 1971 году и сказано навсегда. Так что, — процитируем Д. Самойлова, — «незаносчивое слово» С. живет не коловращеньем окрестных дней, а внутренними, чаще всего любовными, драмами поэта, живет попыткой понять тайну мира, не впадая в отчаяние, хотя отчаяние, бывает, накрывает с головой: «Я устал от двадцатого века, / От его окровавленных рек. / И не надо мне прав человека, / Я давно уже не человек».

Понятно, что при всей простоте лексики и ритмики, при прозрачности поэтического строя[2713] шумный успех таким стихам не угрожает. Но поэты и вообще люди литературы его ценили и ценят, поэтому особенно важно, что, получив болгарский орден Кирилла и Мефодия (1977) и Государственную премию СССР (1983), он в 1995 году стал еще и самым первым лауреатом Государственной Пушкинской премии, так как в жюри этой премии входили не чиновники, а поэты.

И не менее важно, что именем С. названо не что-нибудь, а именно библиотеки — в его родном Лихославле и в ставшей родной Москве.

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1981; Стихи Марианне. М.: ПРОК, 1996; Белые ветки России: Стихи. М.: Рус. книга, 2000; Это вечное стихотворенье… М.: Лит. газета, 2007.

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008)

Жизнь С. прослежена в мельчайших подробностях. Поэтому вполне возможно ограничить поле зрения только временем Оттепели. Да и то начинать не со смерти Сталина, о которой ссыльный С. узнал в ауле Кок-Терек Джамбульской области Казахстана. И даже не с 6 февраля 1957 года, когда определением Военной коллегии Верховного суда СССР его, уже школьного учителя математики, наконец реабилитировали. А с 30 июня 1959 года, когда был закончен рассказ «Щ-854».

Написано и упрятано в схроны к этому времени было уже многое: стихи, повесть в стихах «Дороженька», главы повести «Люби революцию», первые «крохотки», драматическая трилогия («Пир победителей», «Пленники», «Республика труда»), ранние редакции романа «В круге первом». Но открыться С. рискнул только рассказом — в ноябре того же года он дает прочесть его Л. Копелеву, своему товарищу по марфинской «шарашке»[2714], а через два года, уже после XXII съезда партии и отважной речи А. Твардовского на нем, соглашается на то, чтобы Р. Орлова, жена Л. Копелева, передала «облегченную» версию «Щ-854» А. Берзер в «Новый мир».

И все опять-таки движется пока еще не быстро — главный редактор, а только он может принять решение, то пребывал в запое, то был занят, пока наконец, в одну ночь прочитав и перечитав рукопись, 11 декабря, в день рождения С., распорядился дать ему телеграмму: «Прошу возможно срочно приехать редакцию нового мира зпт расходы будут оплачены = Твардовский».

При встрече в редакции автора осыпают похвалами, с ним тут же, — как вспоминает С., — заключают «договор по высшей принятой у них ставке (один аванс — моя двухлетняя зарплата)»[2715], но принять решение о публикации осмеливаются только через семь месяцев, 23 июня 1962 года. К этому времени, на что и был тайный расчет Л. Копелева[2716], рукопись в машинописных копиях уже расходится по Москве[2717], и С., сроду не приученный входить в чужие резоны, будет впоследствии выговаривать Твардовскому, к тому времени уже покойному, за это промедленье. Однако Твардовский, зная, с какой властью он дело имеет, держит в уме, что ровно в эти же месяцы арестовали роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», и, соответственно, ведет себя «по-кутузовски»: собирает отзывы К. Чуковского, С. Маршака, М. Лифшица[2718], заручается поддержкой кремлевских царедворцев В. Лебедева и И. Черноуцана, личным письмом от 6 августа испрашивает разрешение у Хрущева, и тот, 12 октября оформив свою волю постановлением Президиума ЦК[2719], 20 октября приглашает к себе Твардовского, чтобы дать ему наконец отмашку[2720].

И события полетели стремительно. Пока повесть сдавалась в производство, едва ли не вся литературная Москва, успевшая познакомиться с необыкновенной рукописью, ждала ее публикации как на иголках[2721]. И дождалась — 16 ноября появляется сигнальный экземпляр журнала, и уже 17-го его приветствуют К. Симонов в «Известиях» («Солженицын проявил себя в своей повести как подлинный помощник партии в святом и необходимом деле борьбы с культом личности и его последствиями»)[2722], 22-го Г. Бакланов в «Литературной газете», 23-го В. Ермилов в «Правде», 25-го Г. Митин в «Красной звезде», 28-го А. Дымшиц в «Литературе и жизни». Да и журнал «Коммунист», центральный партийный орган, в передовой статье отметил, что «такие произведения воспитывают уважение к трудовому человеку, и партия их поддерживает» (1963. № 1).

Словом, — как вспоминает В. Лакшин, — через два-три дня о повести неизвестного автора говорил весь город, через неделю — страна[2723], через две недели — весь мир. Повесть заслонила собой многие политические и житейские новости: о ней толковали дома, в метро и на улицах. В библиотеках 11-й номер «Нового мира» рвали из рук. В читальных залах нашлись энтузиасты, сидевшие до закрытия и переписывавшие повесть от руки. <…>

Редакции разрешили допечатать к обычному тиражу — дело неслыханное — 25 тысяч экземпляров. В ближайшие дни после выхода номера заседал многолюдный, с приглашением гостей, как тогда полагалось, Пленум ЦК[2724]. В киосках, расположенных в кулуарах, было продано свыше 2 тысяч экземпляров 11-го номера. Вернувшись с Пленума, Твардовский рассказывал, как заколотилось у него сердце, когда в разных концах зала замелькали голубенькие книжки журнала[2725].

Стремясь ковать железо, пока горячо, Твардовский передает отрывок из «Случая на станции Кречетовка» в «Правду» (23 декабря 1962 года)[2726], ставит этот рассказ вместе с «Матрениным двором» в первый номер журнала за 1963 год, готовит публикацию рассказа «Для пользы дела» в июльском номере, печатает подборку читательских откликов в октябрьском, а в декабре выдвигает «Ивана Денисовича» на соискание Ленинской премии.

Все, как мы видим, необыкновенно прекрасно: С. в обход стандартной процедуры принимают в Союз писателей, повесть дуплетом выпускают в «Советском писателе» и «Роман-газете», «Ленфильм» намеревается ставить «Случай на станции Кречетовка», а театр «Современник» — пьесу «Республика труда», «облегченную» до «Оленя и Шалашовки». И сам С. вроде бы ведет себя как человек, мечтающий, — по словам В. Лакшина, — «„врасти“ в советскую литературу и общественную жизнь»: знакомится не только с А. Ахматовой, что произошло еще до публикации «Ивана Денисовича», но и с самим Хрущевым, с М. Шолоховым, шлет в Вешенскую почтительное письмо автору «Тихого Дона»[2727], просит Д. Шостаковича свести его с Е. Евтушенко[2728]. И кто знает, — продолжает В. Лакшин, — «займи руководство лично к нему более лояльную позицию, не помешай оно получить ему в 1964 году Ленинскую премию, дай напечатать на родине „Раковый корпус“ и „В круге первом“ — и Солженицына мы видели бы сегодня иным»[2729].

Все возможно. Однако жалует царь, но не жалует псарь, и «псари» из ЦК, КГБ и, конечно же, СП с самого начала увидели в недавнем зэке, по меньшей мере, чужака. Это во-первых. А во-вторых, и «царь» от него почти сразу же отступился[2730]: уже 25 апреля 1963 года на заседании Президиума ЦК назвал «Матренин двор» «дрянной книгой» и обвинил С. в том, что он пока-де «не писатель, а едок», мечтающий о кормушке, а «кормушка — Союз писателей»[2731].

И, почуяв слабину, «псари» сорвались: «масляному, — как говорит С., — Кожевникову поручили попробовать, насколько прочно меня защищает трон»[2732] — и еще 2 марта в «Литературной газете» появляется «круглообкатанная», но кусачая статья «Товарищи в борьбе», в конце марта по рассказам С. на пленуме правления СП СССР проходится главный редактор журнала «Дон» М. Соколов, а Н. Сергованцев в апрельском номере «Октября» покушается уже и на высочайше одобренного «Ивана Денисовича».

Какая уж тут Ленинская премия, если и сборник рассказов не дают выпустить книжным изданием!.. Твардовский взбешен и сокрушен, а С., сообщивший как-то А. Ахматовой, что у него «крепкие нервы»[2733], спокоен: «говорит о премии: „Присудят — хорошо. Не присудят — тоже хорошо, но в другом смысле. Я и так, и так в выигрыше“»[2734].

Он уже весь во власти своей миссии, понятой как горделиво одинокое противостояние режиму. И слово одинокое можно выделить, так как С. ни тогда, ни позже действительно не числил себя в каком бы то ни было общем ряду. В резоны «Нового мира» не входил, чужую помощь принимал как само собой разумеющееся, но сам поддерживать других не спешил: и В. Шаламову толком не помог с публикациями[2735], и письмо в защиту И. Бродского не подписал[2736], и вообще, — как часто утверждают, — сражался только за себя и только за свои книги.

Этот стиль поведения позднее назовут инструментальной этикой, обвинят С. в предельном эгоцентризме и увидят, как прав был К. Паустовский, вскоре после публикации «Ивана Денисовича» заметивший в разговоре с К. Чуковским, что С. — «враг интеллигенции»[2737]. Но это позднее, а все 1960-е годы, вплоть до высылки, эти самые интеллигенты будут видеть в С. своего лидера, ледокол, проламывающий вечную мерзлоту, а «Архипелаг ГУЛАГ», написанный еще в пору Оттепели, и ныне воспринимается как главный обвинительный документ сталинской эпохе.

И не вина разобщенной, как обычно, интеллигенции в том, что сплотившиеся «псари» режима, благословляемые верховной властью, окажутся сильнее. Запускаются слухи о том, что С. «был полицаем, сидел в немецком лагере» и что он вообще «еврей — настоящая фамилия Солженицер»[2738]. Разуверившийся в возможностях Твардовского, С. предлагает свои произведения другим изданиям — и всюду отказ. После статьи «Не обычай дёгтем щи белить, на то сметана» (Литературная газета, 4 ноября 1965 года) и рассказа «Захар-Калита» (Новый мир. 1966. № 1) доступ С. в советскую печать перекрыт окончательно. «Этюды и крохотные рассказы» проникают в эмигрантские «Грани» (1964. № 56). Пока еще без ведома автора, но, — вспоминает писатель, — «в том же октябре с замиранием сердца (и удачно) я отправил „Круг первый“ на Запад[2739]. Стало намного легче. Теперь хоть расстреливайте!»[2740]

И его стали расстреливать — слежка, конфискация архива, поток докладных записок председателя КГБ В. Семичастного и Генерального прокурора Р. Руденко, адресованные в ЦК доносительные отзывы А. Суркова, К. Симонова, других литературных вельмож[2741], и, наконец, первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Рашидов (тоже, кстати сказать, романист), опережая всех, шлет на Старую площадь просьбу «определить для Солженицына меру наказания».

Не сразу, совсем не сразу, но эта мера будет найдена: 4 ноября 1969 года С. исключат из Союза писателей, а 13 февраля 1974 года лауреата Нобелевской премии (1970) под конвоем вышлют из Советского Союза. Его бой с коммунистическим режимом перейдет в заочную фазу и одна за другой начнутся его попытки дирижировать, с ленинской крутизной управлять «теченьем мыслей» как в родной стране, так и в эмигрантской среде.

Но об этом, кажется, и так все знают.

Соч.: Собр. соч.: В 30 т. М.: Время, 2007–, т. 1–16, 18–19, 26–29; Публицистика: В 3 т. Ярославль: Верхне-Волжское изд-во, 1995–1997; Россия в обвале. М.: Русский путь, 1998.

Лит.: Кремлевский самосуд: Секретные материалы Политбюро о писателе Солженицыне. М.: Родина, 1994; Слово пробивает себе дорогу: Сб. статей и документов об А. И. Солженицыне. М.: Русский путь, 1998; Лакшин В. Солженицын и колесо истории. М.: Алгоритм, 2008; Солженицынские тетради: Материалы и исследования: В 8 вып. М.: Русский путь, 2012–2021; Солженицын. Мыслитель, историк, художник: Западная критика. 1974–2008. М.: Русский путь, 2010; «Ивану Денисовичу» полвека: Юбилейный сб. М.: Русский путь, 2012; Сараскина Л. Солженицын. М.: Молодая гвардия, 2018 (Жизнь замечательных людей); Немзер А. Проза Александра Солженицына: Опыт прочтения. М.: Время, 2019.

Солодин Владимир Алексеевич (1930–1997)

С. учился в Тульском, затем в Тамбовском (1947–1949) суворовских училищах и в составе сводного полка суворовцев даже принял участие в Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года. Сведений о его дальнейшем прохождении службы у нас нет. Известно лишь, что он закончил Московскую академию внешней торговли и аспирантуру МГИМО, а в 1961 году заступил на работу в Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати, где за 30 лет прошел путь от рядового цензора до начальника управления по контролю общественно-политической и художественной литературы, то есть главного надсмотрщика над советскими писателями, издателями и журналистами.

По статусу главным был, разумеется, не он, а долголетний (1957–1963, 1966–1986) начальник Главлита П. К. Романов, однако, — процитируем А. Кондратовича, —

работники Главлита рассказывали мне, что Паша (так его заглазно называют) никогда не читал представляемых в его учреждение произведений. Даже тех, по которым он должен выносить решение. Как же он принимает это решение? А очень просто. Спрашивает мнение своих подчиненных и особенно прощупывает, как относятся к этому произведению в ЦК, в отделе культуры, а лучше в агитпропе. Вот и все. И ему ясно, как самому относиться[2742].

Зато С. и сотни подчиненных ему сотрудников по всей стране[2743] читали, перечитывали и еще раз перечитывали, по мере продвижения рукописи к типографскому станку дважды, а то и трижды ставя или не ставя разрешительные штампы (это называлось — литовать) на миллионах экземпляров печатной продукции — от стихотворений и романов до почтовых открыток. Учтено должно было быть все — и соответствие текста все пополнявшимся секретным инструкциям, и поступающие из КГБ сведения о предосудительном поведении того или иного автора, и доносившиеся из ЦК веяния, часто неопределенные и нуждавшиеся еще в разгадывании. Ведь следить надлежало не только за прямым смыслом высказываний, но и за их подтекстом, за тем, что принято было называть неконтролируемыми ассоциациями, а их истолкование — дело мало что творческое, так еще и требующее особой натасканности. «В этом учреждении, — вспоминает Ю. Изюмов, служивший первым заместителем главного редактора „Литературной газеты“, — твердо знали: перебдят — никто слова не скажет, недобдят — жди беды»[2744].

Поэтому от всевидящего глаза цензоров не мог ускользнуть никто — ни фрондеры, действительно норовившие протащить в печать что-либо недозволенное, ни самые верные автоматчики партии, ибо — не сомневались в этом ведомстве — и на старуху бывает проруха[2745]. Так что редкое произведение проходило с лету, а чаще возвращалось в редакцию испещренным карандашными пометами: доработать, урезать, прояснить, исправить.

Понятно, что работников Главлита ненавидели — по преимуществу, разумеется, тайно, ограничиваясь бессильными проклятиями в кулуарах и слезами на кухне. Но кто-то и открыто, как А. Солженицын, требовал отмены предварительной цензуры или, — сошлемся на письмо В. Конецкого IV съезду писателей (1967), — надеялся получить хотя бы «право личной встречи с цензором и право апелляции в высшие цензурные инстанции и в конечном счете к Правительству»[2746]. Однако как бы заморозки ни чередовались с потеплениями, в главном власть не уступала ни пяди.

В одном из позднейших интервью С. вспоминал, что в конце 1968 года Политбюро ЦК будто бы рассматривало проект «Закона о печати», будто бы упразднявший цензуру. И тогда — опять-таки будто бы — М. Суслов напомнил, что от отмены цензуры в Чехословакии до ввода наших танков прошел всего год: «Чьи танки и когда мы будем вводить в Москву?»[2747].

Документальных подтверждений у этой чудесной истории нет, но смысл ее нагляден. Так что и в последние свои десятилетия власть сохраняла за Главлитом полномочия не только идеологического контролера, но и морального арбитра, но и судьи во всем, что касалось поэтики и стилистики, то есть так называемых художественных исканий.

Хотя… Время тем не менее менялось, и С. в соответствии с этими переменами гибко менял — не свой образ мысли, конечно, а свою тактику. Как свидетельствует Л. Гущин, в годы перестройки работавший в «Огоньке»,

образованнейший человек, знаток литературы, он часто советовал нам, каким иезуитским образом можно было преодолеть идеологические рогатки и опубликовать что-то из Мандельштама, Набокова, Алданова, Мережковского…[2748]

Такая гибкость, такой уникальный опыт и такой набор профессиональных качеств не могли быть, разумеется, не востребованы уже новой властью. Поэтому, когда Главлит в 1991 году сначала перевели на хозрасчет, а потом все-таки прикрыли, С. недолгое время поработал редактором на телевидении и — незаменимые у нас все-таки есть — был возвращен к привычным обязанностям на этот раз в Министерстве печати РФ: обеспечивал выгодное государству информационное освещение межнациональных конфликтов на Кавказе и в Закавказье, в 1992 году выступал в роли общественного обвинителя (!) на процессе по делу КПСС, в сентябре-октябре 1993-го держал в узде издания, оппозиционные по отношению к ельцинскому режиму[2749].

А в ноябре С. ушел, наконец, на покой. И сожалеть можно только о том, что ни дневников, ни воспоминаний, ни писем он не оставил или что они, по крайней мере, до сих пор не найдены.

Солоухин Владимир Алексеевич (1924–1997)

Воевать с фашистами С. не случилось. В рассказе «Старичок с интеллигентным лицом» он вспоминает лето 1942 года и комиссию, которая, решая судьбы 18-летних новобранцев, определила его на службу в Кремлевский полк, «в недосягаемости, — как он рассказывает, — от всех тогдашних военных лишений, бед и невзгод, включая тяжелые ранения, плен и смерть…»[2750].

Там же — на «брусчатке Московского Кремля в его замкнутом, отделенном от всего мира пространстве» — решилась будто бы и литературная судьба С. И здесь слово С. Довлатову:

Было это еще при жизни Сталина. В Москву приехал Арманд Хаммер. Ему организовали торжественную встречу. Даже имело место что-то вроде почетного караула. Хаммер прошел вдоль строя курсантов. Приблизился к одному из них, замедлил шаг. Перед ним стоял высокий и широкоплечий русый молодец. Хаммер с минуту глядел на этого парня. Возможно, размышлял о загадочной славянской душе. Все это было снято на кинопленку. Вечером хронику показали товарищу Сталину. Вождя заинтересовала сцена — американец любуется русским богатырем. Вождь спросил: — Как фамилия? — Курсант Солоухин, — немедленно выяснили и доложили подчиненные. Вождь подумал и сказал: — Не могу ли я что-то сделать для этого хорошего парня? Через двадцать секунд в казарму прибежали запыхавшиеся генералы и маршалы: — Где курсант Солоухин? Появился заспанный Володя Солоухин. — Солоухин, — крикнули генералы, — есть у тебя заветное желание? Курсант, подумав, выговорил: — Да я вот тут стихи пишу… Хотелось бы их где-то напечатать. Через три недели была опубликована его первая книга — «Дождь в степи».

В этом чудесном анекдоте все неправда: и А. Хаммер не бывал в Москве между 1931 и 1961 годами, и С. демобилизовался в июне 1946-го, а первая книга вышла у него только в 1953-м. Но Dichtung выше, чем Wahrheit, так что потрясающая везучесть С. угадана здесь точно.

Закончив Литературный институт в 1951 году и став членом партии в 1952-м, членом СП СССР в 1954-м[2751], он был замечен сразу же, а после появления повести «Владимирские проселки» в «Новом мире» (1957. № 9–10), которая понравилась решительно всем[2752], «почувствовал себя, — вспоминает сам С., — что называется, невестой на выданье. Со всех сторон стали поступать самые заманчивые предложения». К. Симонов и А. Кривицкий, например, звали заведовать отделом прозы в «Новом мире», и — это уже несколькими годами позже —

Егорычев, тогдашний первый секретарь МК, полтора часа уговаривал меня стать председателем Московской писательской организации, а Поликарпов <…> предложил было взять сектор в ЦК, и я слезно просил Твардовского поговорить с Поликарповым, чтобы тот не настаивал.

От хлопотной царевой службы С., впрочем, отказался. Но в состав Комитета по Ленинским премиям вошел и необременительно почетные обязанности члена редколлегий «Литературной газеты» (1957–1965) и журнала «Молодая гвардия» (1958–1981) принял. Даже и вести себя стал как право имеющий: сделал, например, печатный выговор Е. Евтушенко (Литературная газета, 8 апреля 1958 года), зато пробил в той же кочетовской «Литгазете» публикацию «Мастеров» А. Вознесенского (10 января 1959 года).

Однако же ноблесс оближ или, — переводит С. эти слова на русский язык, «надо, надо за все платить! <…> Встал на стезю верной службы — служи. Клюешь с руки — отрабатывай корм». Поэтому стоило разыграться нобелевскому скандалу, и С. оказался самым молодым из тех, кто 31 октября 1958 года заторопился на трибуну общеписательского собрания с призывом Б. Пастернака незамедлительно выслать из страны, а там «через месяц его выбросят как съеденное яйцо, как выжатый лимон»[2753].

Или вот еще пример. Оказали честь, пригласили на встречу Н. Хрущева с деятелями литературы и искусства — тут же отблагодари дорогого Никиту Сергеевича поцелуем в плечико, то есть задушевной заметкой «Лицо доброе и озабоченное» (Литературная газета, 19 июля 1960 года)[2754].

Таковы правила. Но — странное дело — ни эти поступки, ни сугубо конъюнктурные книжки о покорении целины (1955) или успехах социализма в Албании (1956) и Вьетнаме (1961) на репутацию С. никак не влияли. После публикации «Капли росы» в «Новом мире» (1960. № 1–2), выдвигавшейся уже и на Ленинскую премию (1961)[2755], он, — по словам Л. Леонова, — навсегда закрепил за собою славу «одного из интереснейших современных наших писателей второго поколения»[2756].

Сюжетные вещи вроде романа «Мать-мачеха» (1966) давались ему, по правде говоря, меньше. Зато постоянно пополнявшийся цикл лирических миниатюр «Камешки на ладони» и, в особенности, работы в стилистике, как сейчас бы сказали, autofiction — «Заметки о зимнем ужении рыбы» (1963), «Письма из Русского музея» (Молодая гвардия. 1966. № 9–10), «Третья охота» (1967), «Черные доски» (Москва. 1969. № 1), «Приговор» (Москва. 1975. № 1) — массовым читателем принимались на ура как попытка, — процитируем Л. Левицкого, — высвободиться «из советской смирительной рубашки» и как попытка, — процитируем на этот раз самого С., — «увидеть Россию сквозь внешние очертания советской действительности».

Уже с начала 1960-х коммунист С. стал тянуться к церкви, в поездках по России собрал дивную коллекцию старинных икон, воспевал обычаи, упраздненные большевиками, а сблизившись с И. Глазуновым и его кругом, осознал себя русским националистом и, конечно же, монархистом. Православие, самодержавие, народность — вот отныне триединый символ его веры. Однако же и с друзьями из разряда автоматчиков партии (М. Бубеннов, М. Алексеев, И. Стаднюк и др.) С. отнюдь не порывал, да и против действующей власти предусмотрительно не высказывался, лишь подписал в июне 1967 года коллективное письмо IV съезду писателей с протестом против цензуры. Но своими антикоммунистическими взглядами публично бравировал, вербовал себе, — как вспоминают Н. Панченко и А. Яшин, — единомышленников в литературной среде, а однопартийцев шокировал перстнем, в который была впаяна золотая монетка с профилем государя императора.

Агентурные донесения о том, что С. «в своих публичных выступлениях и частных беседах допускает политически вредные высказывания»[2757], куда следует, разумеется, поступали. Тем не менее — вот ведь опять-таки странное дело — С. даже в эпизоде с царским перстнем, который иному стоил бы партбилета, отделался всего лишь товарищеским внушением: «…Ты одновременно носишь два профиля: на пальце — профиль Николая II, а на партбилете — Владимира Ильича. Так что выбери уж, пожалуйста, один из них…»[2758].

С. выбирать не стал. И книги — стихи, проза, переводы, например, перевод «Моего Дагестана» Р. Гамзатова (1968–1970) — шли у него по-прежнему сплошным потоком, превысив в конце концов тиражную отметку в 30 миллионов экземпляров, и с поездками за рубеж, с изданиями на иных языках все было в полном порядке, да и с наградами тоже: ордена «Знак Почета» (1967), Трудового Красного Знамени (1984), Государственная премия РСФСР имени Горького (1979)…

Удивительная, единственная в своем роде судьба: и демонстративный вроде бы антисоветчик, плакальщик по России, которую мы потеряли, чуть ли не вождь, как их тогда называли, «русситов» — и признанный властью, сановный писатель, которого среди своих иначе, как «барином» или «боярином», не именовали[2759].

И только, — говорит Л. Левицкий, — «свобода печати дала ему возможность, не таясь, не прибегая к недомолвкам и намекам, открыто высказывать все, что ни придет ему в голову». Что же?

Что великую Россию, как и всю европейскую цивилизацию, погубили и губят инонациональные силы, а проще сказать евреи. Что наступление на русский мир возглавил патологический садист Ленин, в котором «нет ни капли русской крови». Что

если взять всю, так сказать, творческую интеллигенцию Москвы: эстраду, филармонию, Москонцерт, театры, кинематограф, телевидение, радио, живопись, музыку, Союз журналистов, редакции газет и журналов, то не евреев получится всего лишь около четырех процентов.

Что первым угрозу порабощения мира евреями почувствовал Гитлер, и «это была судорога человечества, осознавшего, что его пожирают черви, и попытавшегося стряхнуть их с себя…». И что Сталин, наконец, попытался минимизировать вредоносность марксизма-ленинизма и, восприняв «идеи побежденного Гитлера, <…> собирался решать еврейский вопрос», но не успел…

После появления на свет книг «При свете дня» (1992), «Соленое озеро» (1992) и, в особенности, романа «Последняя ступень» (1995), который Н. Коржавин, однокурсник по Литинституту, назвал «манифестом нацистского антисемитизма»[2760], от С. должны были, казалось бы, отшатнуться. Так ведь нет же: панихида в Храме Христа Спасителя, где надгробное слово произнес Патриарх Алексий II, собрала А. Солженицына и лидера «Памяти» Д. Васильева, А. Вознесенского и Е. Исаева, пламенных коммунистов и ревнителей чистого искусства.

Возможно, потому что идеи идеями, мировоззрение мировоззрением, а «читать его, — говорит А. Вознесенский, — наслаждение. Какой росистый русский язык, какое подробное, бережное чувство природы!»[2761] А возможно, — процитируем Д. Быкова, — потому что С. «был человеком не слишком умным, но очень талантливым. Такое бывает», так что «его прекрасные тексты, посвященные прелести мира, можно перечитывать, я думаю, без всякого ущерба для себя».

Да, как видим, и такое бывает. Но все ли с этим согласятся?

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Русский мир, 2011.

Лит.: Федосова Е. А. Тема искусства в художественно-публицистических очерках В. А. Солоухина. Ростов н/Д., 2008; Преданность: К 85-летию со дня рождения В. А. Солоухина. М., 2008.

Соснора Виктор Александрович (1936–2019)

Начальные страницы биографии С. годятся в приключенческий роман для младшего школьного возраста.

Родился, если верить словарям, в семье цирковых акробатов, полуполяка-полуэстонца и еврейки. В шестилетнем возрасте пережил блокадную зиму и был вывезен из Ленинграда по Дороге жизни под пулеметным обстрелом с самолетов. На оккупированной Кубани трижды побывал в гестапо, а затем жил в партизанском отряде, которым командовал дядя С. Этот отряд и его командир были расстреляны фашистами на глазах у С., а сам он уцелел лишь потому, что за четверть часа до этого был ранен в голову осколком мины и видел расстрел сквозь застилавшую лицо кровь. Мальчика, которого от смерти уберег сердобольный немецкий врач, каким-то чудом нашел отец, ставший к тому времени командиром корпуса[2762] Войска Польского, и он мало того что взял 8-летнего Виктора «сыном полка», мало того что посылал его в разведку, так еще и поставил снайпером, и уже в 2006 году, явно фраппируя интервьюера, С. с видимым удовольствием вспоминал: мол, «этих немцев я много прихлопнул. Выжидал, то есть садизм во мне еще был, а выдержка, выносливость у меня — до сих пор дай бог! <…> Вот он выглядывает из окопа, каску приподнимет — тюк, и готов»[2763].

Да было ли все это? И в самом ли деле грамоте он еще в оккупации учился по книгам, написанным на старославянском языке? И действительно ли уже в юности стал мастером спорта, а проходя срочную армейскую службу на Новой Земле (1955–1958)[2764], будто бы получил изрядную дозу облучения при испытаниях термоядерной бомбы? И выучился ли он чему-нибудь на философском факультете ЛГУ, куда, судя по документам, точно поступил, но куда, по свидетельству друзей, и дня вроде бы на занятия не ходил?

В биографии С., написанной с его слов, — говорит Т. Соснора (Ердякова), вдова поэта, — «фантазия плотно переплетена с реальностью, самая бредовая история оказывается правдой, а простое и очевидное — святой выдумкой»[2765]. И можно согласиться с Я. Гординым, заметившим, что С. «с самого начала вступил в саркастическую игру со своими будущими биографами и современниками»[2766], убогой анкетной правде предпочел ошеломляющую «тактику жизнетворчества», и в этом смысле его легендированная биография — такое же художественное произведение, как поэмы или романы.

Тут всё кстати. И, чуть позже, алкоголь, который, — по словам Я. Гордина, — «стал одним из фундаментальных элементов той модели существования, которую Витя выстраивал»[2767]. И то, что первые зрелые стихи по мотивам древнерусской истории пошли у С. тогда, когда он действительно работал слесарем-электромонтажником на Невском машиностроительном заводе (1958–1963).

Пролетарская, значит, косточка, и это производило впечатление не только на барышень из питерских ЛИТО. Так что одними из дебютных стали публикации «поэта-слесаря» в «Известиях» (1 мая 1960 года) и в софроновском «Огоньке» (1960. № 52), а «неоднозначного» А. Дымшица, который, — вспоминает С., — служил тогда «в самом реакционном журнале „Октябрь“ „серым кардиналом“»[2768] и вроде бы взялся его опекать, легко было дурачить словами про то, что, дескать, «мое место среди людей, стучащих молотком по зубилу»[2769], и что «я давно мечтал написать о Ленине и сейчас, наконец, набросал две баллады — о перегримированном Ильиче и о маленьком, забытом паровозике на Финляндском вокзале, на котором он перебирался в Россию»[2770].

Стихи в кочетовском «Октябре» (1962. № 9) действительно появились, но, конечно, отнюдь не об Ильиче, так что безобидно халтурная поэма «Электросварщики» осталась единственной за всю жизнь уступкой С. советской конъюнктуре[2771]. В общем-то уже и не очень обязательной, поскольку его стихи к тому времени успели прочесть Н. Заболоцкий и Л. Мартынов, а Б. Слуцкий свел 23-летнего «небывалиста» с Н. Асеевым[2772], и, — рассказывает С., — «этот старый и опытный боец футуризма» еще в октябре 1959 года взялся за дело: «к Новому году он уже выступил по всесоюзному радио»[2773], предварил своими восторгами значимые публикации в еженедельнике «Литература и жизнь» (4 марта 1960 года) и в том самом «Огоньке», написал для С. предисловие к его первой книге «Январский ливень» (1962) и рекомендацию в Союз писателей (1963). Пошли выступления в Ленинграде и Москве, пошли, как это было тогда принято, поездки со стихами в Сибирь, в Хибины, да куда угодно, и похвальный отклик К. Симонова в «Правде» (28 ноября 1962 года) только подтвердил, что все в судьбе С. в полном порядке.

Так, — говорит Н. Королева, — страна узнала «худого, малорослого юношу с профилем Данте и кривоватой улыбкой, говорящего нараспев, читающего стихи в неповторимой манере — медленно и по складам, с выявлением аллитераций и изысканной музыки слова»[2774]. И не только страна, но и Европа — благодаря, прежде всего, Л. Брик «со всем ее громадным международным фейерверком»[2775], которая именно в С. увидела законного наследника Маяковского, Хлебникова и Цветаевой[2776].

Самооценка С., и без того высокая, выросла до небес: «мои книги 63–64 гг., — написал он Л. Брик 18 августа 1964 года, — занимают первое место в нашей современной российской поэзии». Да и как самооценке не вырасти, если в 1965 году на большом поэтическом вечере в Париже он сорвал овации едва ли не более оглушительные, чем выступавшие там же А. Твардовский, Л. Мартынов, Б. Слуцкий, А. Вознесенский и Б. Ахмадулина[2777]. И если его стихи наперебой переводят на европейские языки, а его самого приглашают к себе западные университеты.

Триумфальной эта слава была, впрочем, недолго, уже с 1970-х начиная мало-помалу не то чтобы сходить на нет, но сменяться известностью пусть и устойчивой, однако же только в узких кругах как западных славистов, так и отечественных стихолюбов. Причин здесь много: от становившейся с годами все нагляднее отчужденности С. от литературной среды до все более возраставшей переусложненности его поэтики и его идеолекта. Это так, но главным, пожалуй, явилось то, что в стихах у С., как это ни странно для «фаворита эстрады», почти напрочь отсутствовали ноты протеста, социального критицизма, столь остро востребованного тогдашней публикой и понимаемого ею как «патент на благородство» и гражданскую смелость.

В борьбе за спасение И. Бродского от суда и ссылки С. участия не принимал[2778], зато — единственный, кстати сказать, из питерских поэтов — выступил в поддержку солженицынского письма IV съезду писателей. Однако и тут, — отмечает Вл. Новиков, —

его гневная филиппика (получившая распространение в Самиздате) касалась исключительно цензурных ограничений, вызванных в его личном случае не только и не столько политическими соображениями, сколько неприемлемой для советского официоза новаторской поэтикой и высокой степенью семантической сложности стихов и прозы нестандартного автора[2779].

Это, — по словам Вл. Новикова, — тоже диссидентство, конечно, но особого рода — эстетическое, к пониманию которого массовая читательская аудитория не была готова и на которое власть отвечала не репрессиями, а блокадой. Книги вроде бы выходили: «Триптих» (1965), «Всадники» (1969), «Аист» (1972), «Кристалл» (1977), «Стихотворения» (1977), «Песнь лунная» (1982), «Возвращение к морю» (1989). Но почти все они составлялись почти исключительно как избранное из давно апробированных и залитованных вещей, тогда как, — вспоминает С., — «за эти годы у меня накопилось дома на полках более 30 книг ненапечатанных стихов и 4 романа»[2780].

И вместе с чувством избранничества возникло ощущение изгойства и изгнанничества, частью вынужденного, а частью и добровольного. «Пророк — про рок, про свет — поэт, / Мне — нет судьбы и нет святилищ, / Мне просто в мире места нет. / Не жалуюсь. Уж так случилось», — сказано в стихах. Так, «самый элитарный изгнанник русской литературы», «изгнанник из жизни»[2781], он и прожил все послеоттепельные десятилетия, и о них, наверное, тоже можно будет написать роман, но только уже не авантюрный, а эсхатологический, полный трудов и горестных утрат, освещенный одиночеством и гордыней. Гордыней и одиночеством.

В девяностые, в двухтысячные к С. вернулось триумфальное признание, подтвержденное и потоком книг, вырвавшихся на свободу, и весомыми премиями Аполлона Григорьева (1999), Андрея Белого (2004), иными многими, а когда в 2011 году С. приехал в Москву получать национальную премию «Поэт», весь Большой зал Политехнического музея приветствовал его стоя.

Сроки тем не менее были уже измерены. За книгой с выразительным названием «Больше стихов не будет» (2007) последовала обозначенная столь же выразительно «Последняя пуля» (2010). И ушел он после отпевания в польском католическом храме вот уж истинно как «ничей современник», и прах его развеяли над водами Ладоги.

Соч.: Стихотворения. М.: Рипол классик, Пальмира, 2018; Проза. М.: Рипол классик, Пальмира, 2018; Вторая проза. М.: Рипол классик, Пальмира, 2018.

Лит.: Новиков Вл. Соснора Виктор Александрович // Русские писатели XX века: Биографический словарь. М., 2000; Арьев А. Ничей современник // Вопросы литературы. 2001. № 3; Королева Н. О Викторе Сосноре и его стихах // Звезда. 2010. № 11; Овсянников В. Прогулки с Соснорой. СПб.: Скифия, 2013; Гордин Я. До полной гибели — всерьез // Знамя. 2021. № 11.

Софронов Анатолий Владимирович (1911–1990)

«Литературный палач», — так С. назвал К. Симонов[2782]. «Главный, пожалуй, палач талантов», — подтвердил В. Огнев[2783]. И — совсем из другого поколения — о «жирных волкодавах софроновых» говорил Ю. Казаков[2784].

Ужасная, словом, репутация, но надо и то принять во внимание, что отец С., согласно распространенной легенде начальствовавший до Первой мировой войны в Харьковском полицейском управлении, а в Гражданскую короткое время служивший в военной прокуратуре у генерала Каледина, был в 1927 году расстрелян, и, чтобы тайна происхождения не стала для сына приговором, обрывающим карьеру, С. надо было стараться больше прочих.

Он и старался: еще комсомольцем заработал производственный стаж на Ростсельмаше, заочно или скорее всего экстерном закончил литфак Ростовского пединститута (1937), вступил в партию (1940). И вслед за агитационной брошюрой «Сквозной путь» (1931) бесперебойно, хотя пока еще только в Ростове-на-Дону, пошли первые стихотворные книги: «Солнечные дни» (1934), «Мы продолжаем песню» (1936), «Над Доном-рекой» (1938), «Сторона донская» (1940)…

А в войну наметилась и слава, обеспеченная, правда, не столько фронтовыми корреспонденциями или стихами, печатавшимися во множестве, но ничем не отличавшимися от общего потока, сколько песнями, среди которых были и запоминающиеся: «Шумел сурово Брянский лес», официально утвержденный гимном Брянской области, «Ростов-город, Ростов-Дон», играющий ту же роль в городе, который С. считал родным.

Теперь уже и в Москве, где он осел после войны, С. тоже признали: мало того, что приняли в Союз писателей (1947), так еще и почти тут же избрали секретарем писательской парторганизации, спустя 12 дней после награждения Сталинской премией 2-й степени за пьесу «В одном городе» (1948) произвели в секретари правления, а потом и в члены Президиума ССП.

И он развернулся. Судя по архивным стенограммам, по газетам, по воспоминаниям современников, недели, а то и дня — особенно в жарком феврале 1949 года — не проходило без выступлений С. на собраниях, где он линчевал группу «оголтелых, злонамеренных космополитов, людей без рода и племени, торгашей и бессовестных дельцов от театральной критики».

Конечно, — время было, как в таких случаях обычно выражаются, «непростое», — и другие писательские вожди соревновались тогда в палаческой риторике, но С. в этой школе ненависти был неоспоримо первым. И даже не учеником, а учителем, так что, — вспоминает З. Паперный, — в 1948–1953 годах «власть он имел самодержавную»[2785], что подтверждается и агентурным донесением МГБ СССР от 9 июля 1949 года, где сказано: «СОФРОНОВ в Союзе Писателей — полный хозяин»[2786].

В общем, — свидетельствует А. Турков, — «можно только догадываться, каким кровавым и зловонным волдырем вздулся бы он, не оборвись со смертью Сталина охотничий гон на „убийц в белых халатах“ и всяких там Гроссманов и Казакевичей»[2787].

Но новая эра все-таки началась, спрос на палачей поубавился, и самых среди них скомпрометированных от непосредственного управления литературой оттеснили, так что, — вспоминает К. Симонов, — уже в 1953 году С. удалось «спровадить в „Огонек“»[2788], даже не избрав в так называемый рабочий секретариат правления ССП СССР. И наград после Сталинской премии 1-степени за пьесу «Московский характер» (1949) ему еще долго не давали, и синекурами — исключая не бог весть какую должность заместителя председателя Советского комитета солидарности со странами Азии и Африки (1958) — тоже не баловали.

Живи, казалось бы, как екатерининский вельможа во времена Александра. Или, и здесь это сравнение будет уместнее, понимай себя, как бронепоезд на запасном пути. И он так это и понимал, расчехляя знамена и пушки, едва начинало пахнуть свежей кровью. В дни заморозков, наступивших после подавления венгерского восстания осенью 1956 года, заявил, например, что редакторы альманаха «Литературная Москва» пытаются на манер «кружка Петефи» создать «параллельный центр» и в советской литературе. Грохнул в 1957 году тремя подряд обширными статьями «Во сне и наяву» в «Литературной газете» (7, 10, 14 декабря) сразу и по «Фабричной девчонке» А. Володина, и по «Рычагам» А. Яшина, и по стихам М. Алигер, Б. Слуцкого, Е. Евтушенко, и по всем другим «распоясавшимся ревизионистам»[2789]. Да и мимо «Доктора Живаго» стороной не прошел, на общеписательском собрании 31 октября 1958 года призвав не только, как все, выслать нобелевского лауреата из страны, но еще и «развенчать эту легенду в сознании многих о Пастернаке как о замечательном поэте…»[2790].

Хотя вроде бы С. мог ничего этого уже не произносить и не делать. Книги у него и так выходили десятками, пьесы — назвать только «Стряпуху» (1959) с ее сиквелами (1961, 1964, 1978) — десятилетиями не покидали лучшие, как, впрочем, и не лучшие советские сцены, песни раздавались из каждой радиоточки, экранизации множились, так что молва небезосновательно называла С. одним из самых богатых писателей в стране.

А тут еще «Огонек», на 32 года ставший для него если и не властным кормилом, то, во всяком случае, надежной кормушкой — где он «публиковал, — как сообщает А. Беляев, ведавший в ЦК КПСС литературой, — <…> огромные статьи о своих поездках за границу, да еще и в нескольких номерах, с продолжением. Выписывал себе за это огромные гонорары и умудрялся не заплатить с них партийные взносы»[2791].

К тому же, человек, по единодушному признанию, щедрый, С., благоденствуя сам, и другим жить давал, распоряжаясь гонорарными ресурсами и самого журнала, и «огоньковских» собраний сочинений, и «огоньковской» библиотечкой брошюр, хотя и крохотных, но оплачивавшихся по наивысшим ставкам.

И это означало, что за него всегда найдется кому заступиться — и тогда, когда «Огонек» развернул затяжную войну с Л. Брик за наследие Маяковского, и тогда, когда именно там появилось одиозное письмо 11-ти против А. Твардовского (1969. № 30). А от Комитета партийного контроля, который объявил главному редактору строгий выговор за махинации с партвзносами, его защитил сам Брежнев, так что растроганный С. тут же поспешил сочинить пьесу «Малая земля» — в знак благодарности.

Вот и неудивительно, что с поста в «Огоньке» он в 1986 году ушел хоть и против своей воли, но уже осыпанный к тому времени всеми возможными почестями: Герой Социалистического Труда (1981), кавалер трех орденов Ленина (1961, 1967, 1981), орденов Октябрьской Революции (1971), Трудового Красного Знамени (1975), Отечественной войны 1-й степени (1985), лауреат, правда, всего лишь скромной Государственной премии РСФСР имени Станиславского (1973).

А в памяти остался либо как «правофланговый советской литературы», «чистый источник национального духа, с точки зрения великой российской традиции» (Правда, 19 января 2011 года). Либо как «оглушительная бездарность», «клинический антисемит», «олицетворение худших человеческих качеств и совершенное литературное ничто» (Д. Быков)[2792].

И каждый теперь может выбрать свою точку зрения на С. Проблема лишь в том, что подтверждать ее придется только ссылками на старые-престарые книги С.

Новых изданий его сочинений в этом веке пока не было.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1983–1986.

Стариков Дмитрий Викторович (1931–1979)

В Википедии его биографии нет. Но пару-тройку печатных выступлений С. не забывают, как не забывают напомнить, что еще студентом МГУ он в 1953 году женился на Виктории Софроновой, дочери могущественного тогда главного редактора журнала «Огонек», и это будто бы многое в его профессиональной позиции и в его взглядах предопределило:

Ну что с него такого взять?

Не сукин сын, а сукин зять[2793].

Возможно. Во всяком случае, карьеру в кочетовской «Литературной газете» он начал с разгрома романа кочетовского недруга Д. Гранина «После свадьбы» (1958), и разгрома столь сокрушительного, что сначала секретариат правления СП СССР, а вслед за ним Отдел культуры ЦК КПСС признали статью «заушательской», а ее публикацию «большой ошибкой газеты».

Так сложилась репутация, говоря нынешним языком, «критика-киллера», которая следовала за С. всюду, куда бы он, стремительно меняя покровителей, ни приходил на работу — в журнале «Москва» при Е. Поповкине (1958–1960), в еженедельнике «Литература и жизнь» при В. Полторацком (1961–1963), в журналах «Дружба народов» при Вас. Смирнове (1963), «Октябрь» при В. Кочетове (1963–1969), «Знамя» при В. Кожевникове (1969–1979).

Уже и жена Виктория ушла от него к В. Шукшину (1963), и времена менялись, а С. «постоянно, — по словам В. Огнева, — нацеленный на травлю всего достойного и передового в литературе»[2794], был себе верен. «Неглупый и небесталанный», он, — как говорит И. Янская, работавшая с ним в «Знамени», — написал столько гнусностей, что хватило бы на дюжину его единомышленников[2795].

Среди жертв его полемического темперамента — В. Тендряков, В. Турбин, И. Эренбург, А. Твардовский, А. Синявский, С. С. Смирнов, Б. Сарнов, иные многие и даже К. Симонов, уличенный, шутка сказать, в «поэтизации дезертирства». Но особенная слава пришла к С., когда 27 сентября 1961 года он статьей «Об одном стихотворении»[2796] ударил в «Литературе и жизни» по «Бабьему Яру» Евг. Евтушенко, только что (19 сентября) напечатанному в «Литературной газете».

Новому поколению читателей, вероятно, нужно еще объяснять, отчего эта история стала одной из самых сюжетообразующих в оттепельную пору. Но современники С. очень хорошо помнили вспышку государственного антисемитизма всего только десятилетней давности и небезосновательно предполагали, что он, тлея в латентной форме, может вновь возгореться в любую минуту. И чем тогда не повод провокационно-патетические фиоритуры, которыми С. завершал свою статью:

Во имя чего надрывается сейчас Евтушенко, силясь перекричать победный гул нашей трудовой жизни, многоголосье сложных международных дел, к которому явственно подмешиваются глухие подземные толчки новых ядерных испытаний? <…> Важно, что источник той нестерпимой фальши, которой пронизан его «Бабий Яр» — очевидное отступление от коммунистической идеологии на позиции идеологии буржуазного толка.

И хотя власть, пригрозив одновременно и «Литературной газете», и «ЛиЖи», то есть «Литературе и жизни», не дала в дальнейшем скандалу выплеснуться на печатные страницы, он неизбежно разразился: как реакция на статью С. и опубликованное в той же газете стихотворение А. Маркова «Мой ответ» (24 сентября) в редакцию пошли негодующие письма («уже есть около трехсот», — сообщил 15 октября заместитель главного редактора К. Поздняев члену редколлегии А. Дымшицу), о выходе из редколлегии «ЛиЖи» заявил Л. Кассиль, а по стране стали распространяться негодующая телеграмма, посланная И. Эренбургом в «Литературную газету», и стихотворные инвективы С. Маршака, К. Симонова и даже Л. Утесова…

Итог: как констатируют П. Вайль и А. Генис, «„Бабий Яр“ был моментально переведен на все языки мира», что «сделало Евтушенко суперзвездой» международного масштаба[2797]. А к его обличителю пристало клеймо антисемита — одно из самых несмываемых в общественном сознании. И было уже совершенно неважно, что мать его звали Любовью Моисеевной. И что, помимо разносных статей, С. писал еще и о русской классике, поддержал первые шаги только начинавших тогда В. Максимова, А. Жигулина, Н. Рубцова, А. Передреева, еще, наверное, кого-то.

Все равно. «Тень Геббельса его усыновила», — как сказано в анонимной эпиграмме тех лет[2798]. И сказано, видимо, уже действительно навсегда.

Соч.: Перечитывая классику. М.: Сов. писатель, 1983.

Лит.: Огрызко В. Надо контрнаступать: Дмитрий Стариков // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

Стругацкие Аркадий Натанович (1925–1991) и Борис Натанович (1933–2012)

АБС — один из самых знаменитых тандемов в советской литературе — родился на свет, когда в журнале «Техника — молодежи» (1958. № 1) был напечатан рассказ «Извне».

За плечами переводчика-япониста Аркадия Натановича (АН) была к этому времени антиамериканская повесть-памфлет «Пепел Бикини» (Дальний Восток. 1956. № 5; Юность. 1957. № 12), соавтором которой значился его приятель Л. Петров[2799], в портфеле астронома Бориса Натановича (БН) — пока ничего, кроме планов и намерений.

Дело пошло, однако же, быстро: в журнале «Знание — сила» выскочили рассказы «Спонтанный рефлекс» (1958. № 8), «Шесть спичек» (1959. № 3), «Забытый эксперимент» и «Частные предположения» (1959. № 8), «Белый конус Алаида» (1959. № 12), журнал «Изобретатель и рационализатор» взял рассказ «Испытание „СКР“» (1959. № 7). А там настал черед и давно готовой, но два года отлеживавшейся в издательстве повести «Страна Багровых Туч» (1959).

Она, — говорит БН, —

получилась типичной повестью переходного периода — обремененная суконной назидательностью и идеологическими благоглупостями Фантастики Ближнего Прицела и в то же время не лишенная занимательности, выдумки, подлинной искренности и наивного желания немедленно, прямо сейчас создать нечто, достойное пера Уэллса или хотя бы Беляева[2800].

Ну, Уэллс не Уэллс, но на фоне великопостной советской фантастики успех у этого боевика про покорение Венеры был оглушительным: повесть, удостоенную всего лишь 3-й премии на конкурсе лучших книг о науке и технике для детей школьного возраста, тут же переиздали, в ближайшие пять-шесть лет выпустили в Польше (дважды), Чехословакии (дважды), ГДР (дважды), Румынии, Западном Берлине, Югославии и Испании.

Можно было бы и дальше так писать, но, сохранив некоторых героев первой повести для дальнейших книг, уже из «Пути на Амальтею» (1960), из «Возвращения» (Урал. 1961. № 6), из «Стажеров» (1962) АБС навсегда изгонят тяжеловесную соцреалистическую патетику, и будущее, при всей его фантасмагоричности, станет рисоваться ими как нечто вполне возможное и обыденное, чуть ли не одомашненное. Увиденный с ранних оттепельных позиций Мир Полудня — это утопия, конечно, и, разумеется, коммунистическая утопия, но уже, — как позднее съязвит БН, — без «идеологического подхалимажа», вполне заменяемого идеей всепобеждающей гуманности и «прогрессорским» стремлением очеловечить все, что к гуманности отнюдь пока не готово: хоть островок капиталистического чистогана в «Стажерах», хоть внеземные цивилизации Арканара, Саракша и тутти кванти в более поздних книгах.

Лаконичный слог а ля Хемингуэй, стремительные повороты и прыжки сюжета, до дурашливости остроумные реплики и — главное — будущее, в котором хочется жить, — чем не образцовое чтение для подростков любого возраста, как равным образом и волшебная повесть «Понедельник начинается в субботу» (1965)? Однако на то они и АБС, чтобы уже в повестях «Попытка к бегству» (1962), «Далекая Радуга» (1963), «Трудно быть богом» (1964), «Хищные вещи века» (1965) испытывать Мир Полудня столкновением либо с катастрофой, либо с будущим, в котором жить не хочется. Утопия оттеняется, а то и теснится антиутопией, брызжущая через край уверенность в неминуемой победе добра над злом умеряется сомнением, и книги С., не теряя занимательности, из разряда чтения для тинейджеров переходят в ведение собственно литературы.

Почувствовав это, АБС пытаются предложить «Трудно быть богом» во «взрослые» журналы — безуспешно. Пытается и патронирующий им И. Ефремов: дает С. рекомендацию в Союз писателей[2801] и в конце лета 1963 года обращается к А. Твардовскому с просьбой лично прочесть только что законченную повесть «Трудно быть богом» и «посмотреть, не захочется ли Вам опубликовать ее в Вашем журнале»[2802].

Первое получается: в 1964 году братьев в писательскую организацию принимают, а из второго замысла не выходит ничего. Твардовский повесть так, кажется, и не прочел, а Ефремову пришлось удовлетвориться обтекаемо вежливым отказом новомирского зама А. Кондратовича. И это очень грустно — как для АБС, так и для всей советской фантастики, оставшейся малопочтенной тропкой рядом с литературным, как тогда выражались, большаком.

Обычная ссылка на то, что романы А. Дюма (тоже ведь боковая тропка) прекрасно читаются и вне сравнения с Бальзаком или Стендалем, работает только отчасти, так как АБС к этому времени уже уходят от былой ориентации на «Трех мушкетеров» — к сатире, к метафизике, к созданию реальности, в которой не просто не хочется жить, но которая неподвластна линейной логике и вообще недоступна человеческому пониманию. Настолько недоступна, что центральным приемом в поздних произведениях, — как в «Комментариях к пройденному» написал БН, — становится «отказ от объяснений. Любых объяснений — научно-фантастических, логических, чисто научных или даже псевдонаучных».

Вполне понятно, что эта гремучая смесь сатиры, абсурда и демонстративного отказа от объяснений у редакторов вызывает оторопь, а цензоров приводит в бешенство. Показать свои новые вещи АБС в последние годы Оттепели могут только на окраинах империи. И если первая часть «Улитки на склоне» еще проходит в питерском сборнике «Эллинский секрет» (1966), то вторая часть уже только в бурятском журнале «Байкал» (1968. № 1), где годом раньше появилось и «Второе нашествие марсиан» (1967. № 1). Ясно, что и безусловно антисоветской «Сказке о тройке» место находится в малотиражной иркутской «Ангаре» (1968. № 4).

Далеко, казалось бы, от Москвы, но каждый раз в столице разражаются скандалы, требующие оргвыводов. И заграница не дремлет — особо ненавистный советской власти «Посев» в 1972 году выпускает и «Улитку на склоне», и «Сказку о Тройке», и «Гадких лебедей», написанных еще в 1967-м. Надо по отечественным нормам реагировать, и АБС, зная правила, помещают в «Литературной газете» протестующее письмо и только благодаря этому не вылетают из публичного пространства.

У тех, кто следит за фантастикой, их слава по-прежнему оглушительна — благодаря переизданиям, экранизациям, переводам на всевозможные языки и благодаря «Обитаемому острову» (1969), «Отелю „У погибшего альпиниста“» (Юность. 1970. № 9–10), «Малышу» (Аврора. 1971. № 8–11), и особенно благодаря «Пикнику на обочине» (Аврора. 1972. № 7), по мотивам которого А. Тарковский поставил свой знаменитый фильм «Сталкер» (1979).

Но обо всем этом в другом месте и в другой раз. Скажем лишь, что и после кончины АН его брат продолжал активную литературную деятельность — выпустил новые книги под псевдонимом С. Витицкий, опубликовал мемуарные «Комментарии к пройденному», опекал фантастов нового поколения и воспринимался ими как учитель, как самая безоговорочно крупная величина в этой сфере словесности.

Жизнь братьев АБС, — замечает БН, — «отнюдь не изобиловала — слава богу! — ни увлекательными приключениями, ни загадочными событиями, ни социально значимыми поступками, ни — хотя бы — тесными контактами с великими людьми XX века». Однако братьев АБС помнят и будут помнить: более 500 изданий на 42 языках в 33 странах мира — надежное тому подтверждение.

Хотя принести С. цветы в дар памяти некуда — оба брата завещали после кремации развеять свой прах в небе над местом с точно указанными координатами: АН — над Рязанским шоссе, БН — над Пулковской обсерваторией.

Соч.: Собр. соч.: В 12 т. М.: Текст, 1991–1995; Миры братьев Стругацких: В 28 т. М.; Донецк, 1996; Собр. соч.: В 12 т. Донецк, 2000–2003; Собр. соч.: В 10 т. М.: Эксмо, 2007–2008; Собр. соч.: В 14 т. М.: АСТ, 2018.

Лит.: Вишневский Б. Аркадий и Борис Стругацкие: двойная звезда. СПб.: Terra Fantastica, 2004; Кузнецова А. Братья Стругацкие: феномен творчества и феномен рецепции. Липецк, 2007; Скаландис А. Братья Стругацкие. М.: АСТ, 2008; Володихин Д., Прашкевич Г. Братья Стругацкие. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей); Стругацкие: Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1972–1977. Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2012; Черняховская Ю. Братья Стругацкие: Письма о будущем (Политическая философия Братьев Стругацких). М.: Книжный мир, 2016.

Сурков Алексей Александрович (1899–1983)

Всю первую половину своей жизни, уйдя еще в 1918-м добровольцем в Красную армию, С. воевал: на Гражданской, включая Польский поход 1920 года и подавление антоновского восстания на Тамбовщине, во время советско-финской кампании и аннексии Западной Белоруссии, ну и в дни Великой Отечественной, конечно, тоже, когда дослужился до звания подполковника, был награжден боевыми орденами Красной Звезды и Красного Знамени.

Стихи, а дебютировал С. опять-таки в 1918-м на страницах петроградской «Красной газеты», рождались будто в перерывах между боями, и названия у многих его книг были соответствующие: «Наступление» (1932), «Последняя война» (1933), «Родина мужественных» (1935), «Солдаты Октября» (1938), «Фронтовая тетрадь» (1941), «Большая война» (1942), «Солдатское сердце» (1943), еще одно «Наступление» (1943), «Россия карающая» (1944), «Я пою Победу» (1946)…

Он и понимал себя как солдата — партии, естественно, которая по мере накопления заслуг произвела С. сначала в офицеры, а затем в генералы советской литературы. И не ошиблась: на каждом доверенном ему посту он не ошибался тоже — на рубеже 1920–1930-х успел побывать одним из руководителей РАППа, на I съезде советских писателей в 1934 году дал отпор Бухарину, попытавшемуся канонизировать стихи Б. Пастернака, в пору призыва ударников в литературу послужил в журнале «Литературная учеба» под непосредственным руководством М. Горького, в 1945–1953 годах возглавлял журнал «Огонек», считавшийся при нем не из худших.

И был то ли осмотрителен, то ли щепетилен, но, во всяком случае, партийных заданий не перевыполнял и особо не скомпрометировал себя ни во время большого террора конца 1930-х, ни во время идеологической вакханалии конца 1940-х. Статья «О поэзии Б. Пастернака» (Культура и жизнь, 21 марта 1947 года) его, разумеется, не красит[2803], но и тут надо принять во внимание как органическую, по-видимому, несовместимость поэта-еретика и стихотворца-солдата, так и то, что, назвав Пастернака «принципиально отрешенным от нашей советской действительности, иногда условно лояльным, а чаще прямо враждебным ей», С., в отличие от многих инквизиторов того времени, все же не потребовал немедленно покарать этого замаскировавшегося антисоветчика.

Невелика разница? Возможно, но современники эту разницу чувствовали, и А. Гладков вспоминает, что, прочитав эту статью, он «вздохнул облегченно: при всей недобросовестности и тупости в ней не было окончательного „отлучения“. Стало ясно, что на этот раз вопрос об исключении Пастернака из ССП не будет поставлен»[2804]. Чувствовали современники и то, что, — сошлемся на К. Симонова, — «Сурков глубоко, органически презирал и ненавидел и антисемитизм как явление, и антисемитов как его персональных носителей». И, — рассказывает А. Турков, —

не забыть, как в самый разгар пресловутого «дела врачей» <…> Алексей Александрович вдруг горько и гневно сказал мне (отнюдь не близкому ему человеку): «У меня иногда создается впечатление, что я живу на территории, оккупированной Геббельсом!»[2805].

Литературные черносотенцы, старавшиеся «все выше поднять грязную и попахивающую кровью волну»[2806], отвечали С. такой же ненавистью, напоминая, кому положено, что всему причиной «жена еврейка, Софья Кревс — она несет его как на крыльях, от нее и слава поэта, и гонорары, и должности»[2807]. И трудно гадать, как развернулись бы события в Союзе писателей, но Сталин умер, и его преемники предпочли служак палачам или, если угодно, правоверных коммунистов-интернационалистов чересчур уж инициативным охотнорядцам.

Так что рвущихся к власти А. Софронова, Н. Грибачева, М. Бубеннова и им подобных от власти оттеснили, а замаранного в репрессиях, да к тому же еще и сильно пьющего А. Фадеева сменили на С., ставшего по должности и депутатом Верховного Совета, и сначала членом Центральной ревизионной комиссии (1952–1956), затем кандидатом в члены ЦК КПСС (1956–1966). И вел он себя в роли руководителя всесоюзной писательской организации (1954–1959) по-прежнему, то есть неукоснительно выполнял все, что велено, строго придерживался в речах того, что А. Твардовский назвал «языком богослужения», но старался, сколько возможно, держаться за сценой и беречься от совсем уж погромных выступлений и рискованных ситуаций.

Вот громят, например, 5–8 марта 1957 года писатели роман «Не хлебом единым» и альманах «Литературная Москва», и оказывается, — по словам В. Каверина, — что «работой пленума руководил прятавшийся где-то за сценой (и так и не появившийся в зале) А. Сурков. Без сомнения, именно он определил все дальнейшее направление дискуссии»[2808].

И на заседании секретариата, где Пастернака исключали из СП СССР, и на писательском собрании, где его гневно обличали, С., возглавлявшего, напомним, этот Союз, тоже не было — находился, как сказано в докладной записке Отдела культуры ЦК, — «на лечении в санатории»[2809].

Предусмотрительно уклонился он и от участия в судьбе повести «Один день Ивана Денисовича»: «<…> держал рукопись две недели, да так ничего путного и не сказал», — записывает В. Лакшин слова А. Твардовского[2810].

Братья-писатели, называя С. «гиеной в сиропе», его не любили — в равной мере и мракобесные, и фрондирующие. В лучшем случае припечатывали, как М. Светлов: «Сурков — человек порядочный: делая вам гадости, он не испытывает от этого удовольствия». Еще чаще, как Л. Лунгина, отзывались безо всякого снисхождения: «Это был злой, хитрый, опасный человек, типичный аппаратчик». А между тем С. и добрые дела стремился творить, с 1946 года взяв, например, опеку над А. Ахматовой[2811] — составлял ее книжки, пробивал их в печать, снабжая собственными предисловиями, которые… Которые Анну Андреевну приводили в бешенство, но без которых эти книжки точно не вышли бы.

И как знать, какая чаша весов в итоге перевесит: та, на которой две Сталинские премии (1946, 1950), звезда Героя Социалистического Труда (1969), ворох орденов и званий, или та, где превосходная «Краткая литературная энциклопедия», выходившая под его редакцией (1962–1978), и его неудавшиеся, впрочем, попытки все-таки облегчить участь Б. Пастернака или, по просьбе А. Ахматовой, помочь И. Бродскому.

«Невесел был конец его жизни, — говорит А. Турков. — Поредел круг друзей. Отхлынули, кинулись „по новым адресам“ те, кто еще недавно лебезил перед ним и превозносил до небес. Слабел и слабел контакт с читателем…»[2812]

К нашим дням этого контакта и вовсе нет. Историки еще будут, конечно, отделять плюсы от минусов в оценке сурковского властвования. А в читательской памяти если что и осталось, то два стихотворения. Симоновское — «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?..». И собственное сурковское — «Бьется в тесной печурке огонь…».

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1978–1980; Избранное. М.: Худож. лит., 1990.

Лит.: Резник О. Алексей Сурков: очерк жизни и творчества. 3-е изд. М.: Худож. лит. 1979.

Суров Анатолий Алексеевич (1910–1987)

Вот ведь и жил С. сравнительно недавно и ничьим законспирированным агентом не был, а в его биографии много предположительного. Даже фотография всюду повторяется одна и та же, тщательно отретушированная, где он больше всего похож на идеального секретаря парткома.

Известно, что родился С. в североказахстанском Павлодаре, но нет подтверждений, что он действительно был другом детства поэта П. Васильева, прославившегося позднее не только стихами, но, как и С., пьяными загулами, драчливостью и антисемитскими выходками. И с образованием тоже неясно — оно скорее всего так и осталось средним, что не помешало С. поработать в школе, а потом, меняя города, двигаться по комсомольской и журналистской линии.

Как служил? Оказавшись незадолго до войны то ли инструктором обкома ВЛКСМ, то ли редактором молодежной газеты в Ярославле, он будто бы, — по утверждению Н. Н. Месяцева, — отправил куда следует донос на своего прямого начальника Ю. В. Андропова, и тот чудом уцелел, о чем помнил до конца жизни. Почему бы и нет? Хотя, — рассказывает И. Батиев, — отношения между ними были идиллическими, и будто бы именно Андропов, достигнув высшей власти, распорядился восстановить С. и в партии, и в Союзе писателей.

Да вот и с писательством тоже. Начав, — как сказано в Википедии, — литературную деятельность в 1936 году, С. на этой стезе ничем не прославился, пока, уже в 1945-м, ему, в ту пору ответственному секретарю «Комсомольской правды», не попала на глаза пьеса сталинградского собкора А. Шейнина «Далеко от Сталинграда». И он заинтересовался, предложил свою помощь в доведении пьесы до ума и ее продвижении на сцену. А потом, когда А. Лобанов поставил пьесу в театре Ермоловой, как-то так вышло, что и на афишах, и в гонорарной ведомости имя Шейнина исчезло и осталась одна только фамилия С.[2813]

ЦК ВЛКСМ, где разбирался этот инцидент в 1946 году, по сути, взял сторону С., хотя и перевел его из «Комсомольской правды» в ведомственный журнальчик «Комсомольский работник». Но карьера продолжилась, так что С. побывал со временем и ответственным секретарем журнала «Смена», и заместителем главного редактора газеты «Советское искусство». А главное, продолжил поставлять в театры пьесы за своей подписью. И очень успешно — «Обида» («Большая судьба»), «Земляк президента» («Бесноватый галантерейщик») широко пошли по стране, а «Зеленая улица», поставленная во МХАТе, и «Рассвет над Москвой», представленная на сцене Театра имени Моссовета, даже принесли С. по Сталинской премии второй степени в 1949 и 1951 годах.

Так что С. стал богат, знаменит и занялся активной общественной деятельностью. Очень, правда, специфической, нацеленной на истребление космополитов в драматургии и театральной критике. Здесь многие, конечно, тогда усердствовали, но С. и среди них выделялся: всегда пьяный или с похмелья грохотал на собраниях, требовал скорой расправы, кричал, например, в ГИТИСе, — как вспоминает М. Строева, — «Я с омерзением ложу руки на эту кафедру, с которой вам читали лекции презренные космополиты!»

Доставалось от С. в пьяном кураже и своим. Устроил, например, драку с ближайшим сподвижником М. Бубенновым, столь эффектную, что Э. Казакевич описал ее (как говорят, с участием А. Твардовского) в бессмертном сонете:

Суровый Суров не любил евреев,

Где только мог, их всюду обижал.

За что его не уважал Фадеев,

Который тоже их не обожал.

Но вышло так: сей главный из злодеев

Однажды в чем-то где-то не дожал,

М. Бубеннов, насилие содеяв,

За ним вдогонку с вилкой побежал.

Певец «Березы» в жопу драматургу,

Как будто иудею Эренбургу,

Фамильное вонзает серебро.

Но следуя традициям привычным,

Лишь как конфликт хорошего с отличным

Все это расценило партбюро[2814].

И все бы ладно, все бы, может, и дальше сходило С. с рук, но однажды, уже в марте 1954 года, он устроил пьяный дебош и на избирательном участке по выборам в Верховный Совет СССР: разорвал публично бюллетень с кандидатурой Н. А. Булганина, а оторопевших членов избирательной комиссии покрыл площадной бранью.

И этого терпеть было уже нельзя. 28 апреля С. был исключен из Союза писателей[2815], а его дело, по обычаям тех лет, стало разбираться на писательских собраниях. Где и выяснилось, что все свои пьесы он сочинил, скажем так, в соавторстве — и как раз с теми самыми выброшенными из профессии безродными космополитами: «Обиду» и «Зеленую улицу» — с Н. Оттеном, «Бесноватого галантерейщика» и «Рассвет над Москвой» — с Я. Варшавским.

Было ли это плагиатом, то есть воровством? Нет, всякий раз дело, по крайней мере, начиналось с обоюдного согласия, и какими-то деньгами (впрочем, минимальными) С. делился, на что он и напирал, оправдываясь и называя своих соавторов «советчиками», «редакторами», «наставниками» и даже «крестными отцами». Однако специально созданная летом 1954 года писательская комиссия (В. Ажаев, Н. Атаров, Ю. Либединский и другие) оказалась неумолима, заклеймив «отвратительное, крайне вредное явление суровщины» и потребовав сурового наказания тем, кто создал «обстановку попустительства грязным делам А. Сурова, который более восьми лет безнаказанно занимался авантюризмом и уголовным предпринимательством в литературе».

Так вот С. и выбросили из литературы. Наступили, — как свидетельствуют знавшие его люди, — десять лет удручающей нищеты. Одну книжку он, правда, в 1963 году выпустил — «Одного кремня искры: Иртышские были», а потом вроде бы устроился все-таки на работу в Радиокомитет, где писал передовицы для «Рабочей радионедели», но в «Краткую литературную энциклопедию» уже не попал. И заново принят был в Союз писателей уже в 1982 году, когда Московской организацией СП управлял Ф. Кузнецов, и то принят не как «драматург», а как «публицист».

Лит.: Борщаговский А. Пустотелый монолит: Документальный детектив. М.: МИК, 2002.

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982)

Биография С. — секретаря ЦК КПСС (1947–1982), члена Политбюро (Президиума) ЦК КПСС (1952–1953, 1955–1982), бессменного депутата Верховного Совета СССР, дважды Героя Социалистического Труда (1962, 1972), покоящегося ныне рядом со Сталиным у Кремлевской стены, — прослежена до мельчайших деталей. По бесчисленным, ну хотя бы, телесериалам знаком каждому и его облик — «человек в футляре» или, если угодно, изможденный государственными заботами, «недоброжелательно-вобленный»[2816] аскет, «Кащей развитого социализма»[2817]: неизменные галоши, долгополое пальто, старомодная шляпа…

А вот с репутацией сложнее. «Догматик, сухарь, но образован», — ссылаясь на мнение И. Эренбурга, встречавшегося с С., говорит А. Гладков[2818], тогда как А. Солженицын, вспоминая о своем единственном (и то «на ногах», как выражаются дипломаты) разговоре с С., допускает вдруг, что перед ним «законсервированный в Политбюро свободолюбец»[2819]. «Масон», — однозначно утверждает И. Шевцов[2820], выведя С. в романе «Набат» под именем Мирона Андреевича Серова, незримо покровительствующего сионистам, тогда как С. Семанов без колебаний относит С. к числу тех, кто, в отличие от «подлинного жидомасона» Ю. Андропова, на самом верху «осторожно» сочувствовал идеям и активистам русского национализма.

Да, войдя в первые послевоенные годы в круг партийных идеологов, С., вне всякого сомнения, деятельно участвовал в разгроме космополитов, пользуясь полным доверием Сталина, который (по ничем, впрочем, не подтвержденному мнению Р. и Ж. Медведевых)[2821] чуть ли не увидел в нем своего возможного преемника на посту Генерального секретаря. И да, начиная с середины 1950-х С. в общественном сознании играл роль и главного партийного теоретика[2822], и вообще «серого кардинала», с санкции которого принимались самые одиозные политические решения. «Никогда, — рассказывает его зять Л. Сумароков, — не „давил“, но, если высказывал какое-то свое мнение, вопрос далее обычно уже не обсуждался. Старались поступать так, как он сказал. Как он сумел поставить и держать себя во всяких ситуациях и обстановке, бог один знает»[2823].

Неясно, правда, в какой степени С. руководствовался соображениями политической (она же карьерная) целесообразности, а в какой личной позицией. И особенно это неясно в том, что относится к сфере культуры, впрямую подведомственной С. на протяжении более чем тридцати лет.

Во всяком случае, в своих статьях и речах, собранных в увесистый трехтомник (М., 1982), он до перехода на личности, то есть до называния конкретных имен и произведений, как правило, не опускался. И его собственные эстетические вкусы гадательны: вроде бы симпатизировал М. Шагинян и В. Катаеву, а с М. Шолоховым состоял в натянутых отношениях[2824]. Что еще? Кино, что считалось частью работы, просматривал по выходным на казенной даче: причем, — сошлемся на воспоминания Л. Сумарокова, —

любил видовые фильмы, хронику. Из художественных фильмов обычно предпочитал отечественные (заграничные, за некоторыми исключениями, например, с Лолитой Торрес или Ришаром, особенно не жаловал). Помню, с удовольствием смотрел «А зори здесь тихие», «Семнадцать мгновений весны». Весело смеялся вместе с внуками, когда смотрел «Бриллиантовую руку» или «Кавказскую пленницу»[2825].

В театрах, если исключить протокольные культпоходы на премьеры с другими членами Политбюро, не бывал, художественные выставки (кроме той, что была в Манеже в декабре 1962 года) не посещал, в музыкальных пристрастиях не замечен. Позировал, правда, однажды И. Глазунову да принял в подарок небольшую картину А. Шилова — вот и все, собственно.

И к личным встречам с писателями, с деятелями культуры склонен не был, хотя, — как упоминает работавший с ним А. Романов, — «подолгу беседовал с К. Фединым и А. Сурковым»[2826], но опять же не как с художниками слова, а как с литературными бюрократами, мало чем в этом смысле отличавшимися от заведующих отделами и секторами ЦК. Единственное известное нам исключение — разговор с В. Гроссманом 23 июля 1962 года после изъятия романа «Жизнь и судьба», но и то не по своему ведь хотению, а по поручению Президиума ЦК.

Для С., которого и цекисты называли «творцом аппаратной политики»[2827], безусловно привычнее был формат совещаний, а еще лучше бумагопроизводства: то есть письма, к нему обращенные, он прочитывал, но отвечать на них почти всегда поручал своим помощникам. Хотя и тут не без исключений — А. Рыбаков вспоминает, например, о том, как С. передал ему письменные замечания к книжному изданию романа «Тяжелый песок».

Это все вроде бы частности. Однако и они проявляют личность «человека без свойств», своей главной целью видевшего не перемены в какую бы то ни было сторону, а сохранение status quo, устоявшегося порядка или, по крайней мере, соблюдение баланса, этот порядок поддерживающего. Вот, скажем, отмену пресловутых постановлений ЦК ВКП(б) 1946 года, к чему Хрущев вроде бы склонялся, С. заблокировал — и он же разрешил (читай: распорядился) вообще не упоминать в печати об их существовании: так что гадай теперь, аппаратчики, руководствоваться ими или нет. Даже и по отношению к сталинизму Н. Биккенин, плотно с ним работавший, отмечает у С. «нежелание фиксировать свою позицию»[2828]: чтобы не нарушать сложившийся расклад сил в советском руководстве? или чтобы не будоражить общество?

Не навредить, оставить все как есть и все держать под неослабным контролем — вот личный выбор С., вряд ли совпадавший с реформаторскими порывами Хрущева, но уж точно пришедшийся впору брежневской эпохе. И выразительным примером здесь может служить отношение С. к «Новому миру» А. Твардовского.

Говорили, — вспоминает А. Романов, — что он не любил «Новый мир». Не знаю, насколько верным было такое суждение. Но я твердо помню, что комплекты журнала «Новый мир» стояли на книжной полке в его кабинете, на самом видном месте за его спиной, а отдельные раскрытые номера журнала постоянно лежали на его столе. Создавалось впечатление, что он читал этот журнал постоянно от первой до последней страницы[2829].

Читал, значит, но прямого своего отношения до поры до времени не проявлял. И более того.

«Новый мир», — как 27 апреля 1967 года записал в дневник Ф. Абрамов, — в течение последних двух лет поддерживался усилиями Суслова. Суслов — самая прогрессивная фигура в ЦК (есть чему удивляться!). Суслов заявил: снятие Твардовского нам обойдется в несколько компартий. Суслов настоял, чтобы критика «Нового мира» в «Правде» была дополнена критикой «Октября»[2830].

До поры, впрочем, до времени, а когда баланс был к 1970 году, по его мнению, нарушен, Твардовского из «Нового мира» тут же убрали, как, впрочем, в том же году и А. Никонова из почвеннической «Молодой гвардии». Вроде бы и не кровожадный по натуре, оставляющий в тактических вопросах право (и обязанность) тащить и не пущать своим ретивым подчиненным, С. становился беспощадным, когда дело касалось стратегии, то есть событий, угрожающих, на его взгляд, самому существованию сложившегося порядка. В 1956 году он потребовал жестко подавить восстание в Венгрии, а в 1962-м рабочие волнения в Новочеркасске[2831]. В том же 1962-м, — как вспоминает Хрущев, — на заседании Президиума ЦК возражал (впрочем, неуспешно) против публикации «Одного дня Ивана Денисовича»[2832]. И наконец, именно по инициативе С. была в октябре 1958-го развязана беспрецедентная кампания по травле Б. Пастернака, а когда арестовали А. Синявского и Ю. Даниэля и А. Микоян, — по свидетельству его сына, — будто бы уже уговорил Брежнева ограничиться товарищеским судом, именно С. настоял на самой суровой уголовной каре[2833].

И причина была всегда одна: не столько наказать виновных, сколько сделать так, чтобы другим неповадно было — ни бунтовать, ни выходить на площадь, ни сочинять недозволенное и печататься за рубежом.

Охотников давать острастку — чтобы неповадно было — и сейчас хватает. А вот аскетов — чтобы жизнь прожить с казенной мебелью и копеечными литографиями по стенам, не оставив наследникам ни сбережений, ни машины, ни даже собственной дачи, — вряд ли много. Так их, однако, и раньше много не было.

Лит.: Медведев Р., Ермаков Д. «Серый кардинал». М. А. Суслов: политический портрет. М., 1992; Сумароков Л. Другая эпоха (Феномен М. А. Суслова. Личность, идеология, власть). М.; София; Вена: Наследие Отечества, 2008.

Сучков Борис Леонтьевич (1917–1974)

Защитив в мае 1941 года кандидатскую диссертацию по теме «Проблема историзма в новейшей немецкой литературе», С. вскоре ушел на фронт: сначала ополченцем, потом политруком саперной роты, военным переводчиком, инструктором политотдела армии. Путь для молодого германиста ожидаемый. Неожиданным было лишь то, что уже в июле 1942-го он был отозван в Москву и в возрасте 25 лет (!) назначен главным редактором журнала «Интернациональная литература». Правда, через несколько месяцев журнал все-таки закрыли, но карьера С. продолжилась (ему «протежировал хороший знакомый его отца <…> Жданов», — предполагает переводчик Н. Любимов)[2834]. Так что, перемещаясь с одной номенклатурной должности на другую, побывав на ответственной работе и в Агитпропе ЦК, свое 30-летие С. встретил на посту директора Издательства иностранной литературы при Совете министров СССР.

Тогда же, в августе 1947 года, он был, впрочем, арестован — по обвинению в передаче американцам секретных сведений о советской атомной бомбе и (почему-то) о голоде в послевоенной Молдавии. Знавшие С. утверждают, что он пал жертвой подковерного соперничества между всесильными Ждановым, Берией, Маленковым и набиравшим силу Сусловым. Может быть, и так, но достоверно известно лишь то, что приговоренный к 25 годам лагерей, С. отсидел из них семь[2835], а в 1955-м был полностью реабилитирован, восстановлен в партии — и сразу же получил новое номенклатурное назначение: перекантовавшись несколько месяцев заместителем главного редактора Гослитиздата, стал с мая первым заместителем В. Кожевникова в журнале «Знамя». И это, — вспоминает Н. Кожевникова, — «оказалось стратегически безошибочно. <…> Его опасливая осторожность избавляла в какой-то мере главного редактора от постоянной, неослабной бдительности за коллективом руководимого им журнала»[2836].

«Рафинированный интеллигент», по определению А. Вознесенского[2837], европейски образованный, «обаятельно-любезный, и после лагерных мытарств сохранивший или восстановивший лощеную элегантность, остроумный, но не едко, не озлобленно»[2838], С., вне всякого сомнения, добавил лоска кожевниковскому журналу — и как «единственный человек в редакции, который разбирается в поэзии», и как мастер поддержать разговор на любую безопасную тему.

Впрочем, лишь на безопасную. И мы не знаем, отклонял ли С. (вместе с В. Кожевниковым) рукопись романа «Доктор Живаго», в 1956 году переданную Б. Пастернаком в «Знамя», но точно знаем, что в истории с гроссмановской «Жизнью и судьбою» участие он принял. Правда, судя по сохранившимся стенограммам, скорее вынужденное: что называется, noblesse oblige. Да и особой свирепостью не отличился, только — вполне, кстати, резонно — заметил, что «в романе проскальзывает сочувствие и скорбь по поводу судьбы лидеров оппозиции» и что

рассматривая 1937 г. как роковую веху в нашей истории, как первопричину и наших военных неудач, писатель скорбит о том, что разгром оппозиции не позволил осуществиться той сомнительной «демократии», о которой он тоскует[2839].

Это, наверное, и есть осмотрительность: подчиняться, когда неповиновение может стоить если не головы, то кресла, и стараться все же не слишком замарать себя, когда это возможно. Так — выразительный пример — написав по заказу госбезопасности отрицательный отзыв о книгах Абрама Терца[2840], от чести стать еще и общественным обвинителем на процессе 1966 года С. сумел все-таки уклониться.

И та же осмотрительность — в трудах о западноевропейской литературе, которая, несмотря на тринадцать лет службы в «Знамени», занимала его явно больше, чем советская. С одной стороны, он, разумеется, публично осуждал всяческий модернизм и происки международной реакции, с другой же, способствовал изданию в СССР авторов, «сомнительных» с точки зрения соцреализма, был редактором собраний сочинений Т. Манна, С. Цвейга, Л. Фейхтвангера, одним из первых в нашей стране сочувственно написал и о К. Гамсуне, и о М. Прусте, и о Ф. Кафке, и о Э.-М. Ремарке. Все про себя понимая, он даже заметил как-то в одном из разговоров: «Но на том свете мне, наверное, зачтется то, что я пробивал и роман Томаса Манна[2841], и Гамсуна, и Кафку»[2842].

Но это уже позднейший разговор, конечно, когда в 1968 году С. был переведен из «Знамени» директором академического Института мировой литературы, стал членом редколлегий журналов «Вопросы литературы» и «Иностранная литература», а также 200-томной «Библиотеки всемирной литературы», возглавил (вместе с академиком Н. И. Конрадом) работу над 10-томной академической «Историей всемирной литературы».

Отзываются о годах его директорства в ИМЛИ, да и о его собственно научных заслугах, по-разному. Но несомненно одно: в сравнении как со своими предшественниками И. Анисимовым и В. Щербиной, так и, равным образом, со сменившими его на этом посту Ю. Барабашом и Г. Бердниковым, С. явно был меньшим злом, и плюсы столь же явно перевешивают минусы.

Власть отметила его двумя орденами Трудового Красного Знамени, произвела в члены-корреспонденты Академии наук (1968), а посмертно наградила Государственной премией СССР (1975) и выпуском, что нечасто бывало с литературоведами, трехтомного собрания сочинений. И кто знает, возможно историки западноевропейской литературы иногда обращаются к этим сочинениям и сегодня.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1984–1985.

Сырокомский Виталий Александрович (1929–2006)

Выпускники Московского института международных отношений получали распределение если не в МИД, то, как правило, за границу — дипломатами, журналистами либо разведчиками, что сплошь и рядом, впрочем, прекрасно совмещалось. А вот С. с его «красным» дипломом в 1951 году направили — не спрашивайте почему[2843], хотя, возможно, просто по пятому пункту в анкете — во владимирскую молодежную газету «Сталинская смена». Хоть и близко от Москвы, но все же провинция, и отличиться было не просто. Но он уже тогда работником был, видимо, образцовым, так что вступил в партию (1953), вырос в редакции до должности ответственного секретаря и в 1955 году сумел-таки вернуться в столицу.

Пять лет ушло на службу заведующим отделом в газете «Вечерняя Москва», и вот новое назначение — помощником первого секретаря Московского горкома КПСС (1961–1963) сначала у П. Демичева, потом у Н. Егорычева, и эта работа, — процитируем самого С., — «полуслугой, полувладыкой»[2844] дала ему многое, и отнюдь не только связи, не только высокую спичрайтерскую квалификацию и умение свободно ориентироваться в коридорах власти.

«Я должен был быть доволен, — вспоминает С. — Но рвался я в газету, на творческую работу»[2845]. И получил ее, в возрасте 34 лет возглавив газету «Вечерняя Москва», которая воспринималась не более чем как «городская сплетница», но могла, и это быстро доказал новый редактор, стать мало того что влиятельным, так еще и популярным изданием. В киоски «Союзпечати» начали выстраиваться очереди, а подписной тираж за три года вырос вдвое.

И это талант, конечно, но особого рода — редакторский, реализующий себя не собственными текстами, а точно подобранными текстами сотрудников и внештатных авторов, точно подобранных в команду единомышленников.

И это уже тогда обнаружившаяся принципиальная установка — ни в самой малой степени не покушаясь на основы власти, на правящую идеологию, шаг за шагом добиваться того, чтобы в условиях хоть недоразвитого, хоть переразвитого социализма жизнь обычных людей стала более сносной.

Из этой установки, собственно, и выросла не афишируемая, но всем понятная программа обновленной «Литературной газеты»[2846], куда А. Чаковский в конце 1965 года позвал С. на роль своего первого заместителя. И — едва тот согласился, выговорив себе самостоятельность во всем, что касалось тактики, — тут же «преспокойненько отправился в отпуск»[2847].

Так оно и дальше пойдет:

А. Чаковский, — как без всякой обиды, скорее с благодарностью рассказывает его первый зам, — отсутствовал в редакции в среднем по семь месяцев в году: три месяца — положенный отпуск секретаря правления Союза писателей СССР, еще три месяца — творческий отпуск за свой счет, минимум месяц — депутатские поездки к избирателям в Мордовию и заграничные командировки[2848].

Руки у С. были развязаны. И можно было отделы экономики, науки, комвоса (коммунистического воспитания) и социально-бытовых проблем комплектовать, что называется, из первых перьев, не слишком обращая внимание на их партийность и национальность. И можно было дирижировать боями с Аэрофлотом и Минздравом, иными всякими ведомствами, кроме, естественно, силовых и идеологических. И можно было ввести в обычай судебные очерки, защищая честь и достоинство рядовых сограждан так, чтобы каждый случай прочитывался как типичный. И озорникам из Клуба «12 стульев» тоже можно было дать волю…

Удавалось, конечно, отнюдь не все. И, конечно, «Гайд-парком при социализме» или «клапаном на перегревшемся паровом котле» эту газету называли не без иронии. Однако ее тираж, дойдя до миллиона, пошел дальше, дальше — и небеспричинно: «тогда, в те прошлые годы, — размышляет С., — мы, даже не мечтая о свободе печати, все уже умудрялись кое-чего добиваться»[2849].

И, — напоминает А. Борин, — все самые громкие публикации, наделавшие много шума, вызвавшие ярость начальства, появились в газете благодаря Виталию Александровичу. В ту пору ходила фраза: смелых журналистов не бывает, бывают только смелые редактора. Это в полной мере относилось к Сырокомскому[2850].

Однако это все вторая, по тогдашнему выражению, тетрадка газеты, статьи о жизни. А что же собственно литература? С нею С., как он сам признается в мемуарах, знаком был слабо да и не слишком ею интересовался, рассматривая противостояние «Нового мира» А. Твардовского и кочетовского «Октября» как «войну алой и белой розы»[2851], а литературные разделы газеты понимая то ли как докучно обязательный придаток, то ли как своего рода мопассановскую Пышку, что своею честью должна заплатить за возможность золотым перьям из второй тетрадки пробить в печать что-либо стоящее.

Здесь правила игры диктовались Союзом писателей и, разумеется, Отделом культуры ЦК, с которыми сверяли решительно все — от выбора авторов до содержания или, случалось и такое, даже до заголовков потенциально опасных статей и рецензий. Разрешенным максимумом «Литгазеты» стал баланс: «если в этом номере печатались „левые“, то в следующем непременно надо было дать „правых“, и наоборот», а одно мнение о приметной книге уравновешивалось другим.

Вроде бы и невелика, по нынешним понятиям, радость, но и она была школой плюрализма, и она ценилась как читателями, так и сотрудниками литературных отделов, их авторами, точно знавшими, что каждая публикация в «Литгазете» будет замечена.

Так и прошли почти 15 лет, пока в субботу 19 мая 1980 года на дачу к С., только что награжденному премией Ленинского комсомола, не заехал А. Чаковский:

— Я от Зимянина, — сказал он. — Вас переводят из газеты на другую работу…

— За что? Почему?

— Зимянин сказал, что вы сами все знаете, мне ничего не объяснил. Он непреклонен.

С утра в понедельник об этом известили коллектив редакции, и по Москве поползли слухи: то ли что снят С. был по приказу А. Громыко за статью о махинациях в мидовском жилищном кооперативе[2852], то ли «в этом драматически нелепом происшествии замешан злой анекдот, рассказанный не тем, от кого могли это ожидать, и, главное, совсем не тому человеку»[2853], то ли и вовсе, что С. будто бы «перепродавал иконы, издал в ФРГ свою книжку, а гонорар утаил»[2854].

Для самого С. повод к внезапной немилости так и остался загадкой. Лишь в середине 1990-х М. Зимянин, давно уже к этому времени пребывавший в отставке, на вопрос C. «за что и почему убрали из „Литгазеты“» ответил:

Спросите тех, кто лежит у Кремлевской стены. (Кто они — Брежнев, Суслов, Андропов? — В. С.). Я солдат партии. Вышестоящий партийный руководитель поручил мне перевести вас на другую работу, что я и сделал. <…> Скажите еще спасибо, что это дело поручили мне, будь иначе — вам пришлось бы куда горше[2855].

Так что остается принять версию, по которой все дело в неосторожном разговоре с опальным московским лидером Н. Егорычевым, когда С., — как он вспоминает, — «сидя в его кабинете, яростно критиковал застойные явления в городской партийной жизни, говорил о растущей апатии коммунистов», да мало того, — добавляет его пасынок Л. Млечин, — «с болью в душе говорил, что ввод войск в Афганистан — преступление, что Брежнев в маразме и за страну стыдно». И сошло бы с рук, но в квартире Н. Егорычева были установлены подслушивающие устройства, так что, — продолжает Л. Млечин, — «Андропов лично прослушал запись разговора, после чего позвонил секретарю ЦК, ведавшему средствами массовой информации, и дал указание убрать смельчака с работы»[2856].

Вот и все, собственно: карьера, а с нею и жизнь С., которому едва исполнился 51 год, рухнули в одночасье. Пришлось четыре года отсидеть на малозначащей должности в издательстве «Прогресс», еще три отмаяться во Всесоюзном агентстве по авторским правам, пока вместе с перестройкой не удалось вернуться к реальному делу, и о том, как он руководил «Неделей», выходившей в качестве приложения к газете «Известия» (1986–1990), вспоминают много доброго, но…

Но как С. уже ни бился, его время осталось в прошлом.

И к «Литературной газете» прежняя слава лучшей из лучших уже не вернулась.

Соч.: Загадка патриарха: Воспоминания старого газетчика // Знамя. 2001. № 4.

Лит.: Борин А. Моя «Литературка» // Знамя. 2014. № 7; Млечин Л. Пленники прошлого: Сто лет истории России глазами одной семьи. СПб.: Пальмира, 2018.

Т

Тагер Елена Михайловна (1895–1964)

Незнакомое большинству современных читателей имя Т. и при ее жизни не было слишком известным, но историкам литературы оно памятно. Что неудивительно: еще обучаясь на Высших женских (Бестужевских) курсах, она обменялась письмами с А. Блоком, встречалась с О. Мандельштамом, С. Есениным, Б. Эйхенбаумом, Ю. Оксманом, другими знаменитостями, а начиная с 1915 года, стала под псевдонимом-перевертышем Анны Регат печататься как поэт в неонародническом «Ежемесячном журнале».

Ее стихи, вошедшие еще и в альманах «Арион» (1918), заметил Н. Гумилев:

Стихи Анны Регат — хорошие, живые, по праву появившиеся на свет. Может быть, если бы не было Анны Ахматовой, не было бы их. Но разве это умаляет их достоинство? <…> Все ее вещи, собранные Арионом, разные и каждая хороша по-своему[2857].

И вполне возможно, что лирический талант Т. в дальнейшем развернулся бы как должно, однако революция, Гражданская война… Ее муж поэт и пушкинист Г. Маслов отправился воевать к Колчаку в Сибирь и умер там от тифа (1920)[2858], а Т. осела в Поволжье, где летом 1917 года агитировала за правых эсеров на выборах в Учредительное собрание, при красных без особого повода подверглась заключению в концлагерь (с 16 июля по 12 ноября 1919 года), а с осени 1921-го по весну 1922-го работала инспектором в ARA (Американской администрации помощи голодающим).

Понятия «иностранный агент» тогда еще не было, но Т. в марте 1922 года арестовали в Самаре, отправили в Петроград и по приговору, принятому без ее присутствия в закрытом заседании судебной коллегии ГПУ, выслали в Архангельск, откуда она смогла вернуться в родной город только в конце 1927-го. И сразу же — не очень заметно, но плотно — вошла в питерскую литературную жизнь: выпустила сборники рассказов «Зимний берег» (1929, 1931) и «Ревизоры» (1935), книги детских стихов «Поясок» (1929), «Венчики-бубенчики» (1930), занималась очеркистикой, переводами якутского и долганского фольклора, побывала среди участников группы «Перевал» (1929–1932) и была принята в Союз советских писателей (1934), опубликовала повести «Желанная страна» в «Красной нови» (1934, № 10) и «Праздник жизни» в «Литературном современнике» (1937).

А в марте 1938-го ее вновь арестовали — на этот раз чтобы добыть компромат против руководителя Ленинградской писательской организации Н. Тихонова, вокруг которого, по версии следствия, «примерно с 1931 года группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н. А., Корнилов Б. П., Добычин Л. И., О. Мандельштам, Целсон, Колбасьев С. А., Эрлих В. И., Дмитроченко И. Т., Калитин П.»[2859].

Масштабный, как замышлялось, процесс то ли развалился, то ли был отменен вышестоящими инстанциями, так что Н. Тихонов остался на свободе и в январе следующего года даже награжден орденом Ленина, Б. Лившица, проходившего по тому же делу, расстреляли, Н. Заболоцкий, в том числе и на основании показаний, вырванных у Т., получил 5 лет лагерей, а сама Т., приговоренная к 10 годам ИТЛ, этапирована на Колыму.

И там, что называется, от звонка до звонка. Причем ее, уже и отправленную в 1948 году на вечное поселение сначала в Магадан, затем в Бийск, в 1951 году арестовывают снова и снова требуют показаний, в частности, против Н. Заболоцкого. Но опыт каторжницы — это опыт каторжницы, так что Т. отказывается не только сотрудничать со следствием, но и от показаний, которые дала в 1938 году. Итог — еще три года спецпоселения в Северном Казахстане, откуда ее освобождают лишь в сентябре 1954-го.

Властям бы повиниться перед незаконно репрессированными. Но нет же, Т. вплоть до реабилитации в 1956 году проживание в Москве и Ленинграде запрещено. Поэтому она уезжает к дочери в Саратов, и слава Богу, — рассказывает В. Огрызко, — что

все хлопоты о Тагер взвалила на себя семья Корнея Чуковского. Они прислали Елене Михайловне в Саратов и деньги, и какие-то вещи[2860], а главное — предложили работу. Корней Иванович, схоронивший перед этим свою жену, позвал Тагер к себе на дачу в подмосковное Переделкино, чтобы совместными усилиями выверить для печати новую книгу воспоминаний о Репине. И весь месяц, пока Тагер жила в Переделкино, Чуковский продолжал звонить в прокуратуру, добиваясь для Елены Михайловны полной реабилитации[2861].

В конечном (и лишь в конечном) счете справедливость вроде бы (и только вроде бы) восторжествовала. Правда, — 13 марта 1956 года сказала Т. в письме Л. Шапориной, — «умерщвленных товарищей не вернешь, но я счастлива, что дожила до отмены клеветы, тяготевшей над их памятью. Знаете, как называют нашу эпоху? Поздний реабилитанс»[2862].

Да и дела самой Т. пошли — опять-таки вроде бы — на лад: она была восстановлена в Союзе писателей, смогла наконец, пусть и на птичьих правах, без жилья, вернуться в Ленинград, переиздала в обновленном составе книгу «Зимний день» (1957), опубликовала в Ученых записках Тартуского университета (1961, вып. 104) короткий мемуарный очерк «Блок в 1915 г.»[2863]. Но новым сочинениям ходу не было, и отношения с писательской организацией с самого начала не сложились. В. Панова, известная в общем-то своим добронравием, даже заявила на одном из собраний: «Хватит с нас возни с этими реабилитированными»[2864] — и Т. ответила самым, пожалуй, известным своим стихотворением: «Ну, правильно! Хватит с вас этой возни, / Да хватит и с нас, терпеливых, / И ваших плакатов крикливой мазни, / И книжек типически лживых. <…> Задача для вас оказалась легка: / Дождавшись условного знака, / Добить Мандельштама, предать Пильняка / И слопать живьем Пастернака. / Но вам, подписавшим кровавый контракт, / В веках не дано отразиться, / А мы уцелели. Мы живы. Мы факт. / И с нами придется возиться»[2865].

Стихи Т., не принимая в расчет ее трагическую биографию, по одной лишь эстетической шкале оценивать трудно. Известно, что А. Ахматова не только ходатайствовала за Т. в процессе реабилитации, но и, — по свидетельству Д. Максимова, — плакала над ее стихами[2866], а на титульной странице своего томика в «Библиотеке советской поэзии» оставила надпись: «Елене Тагер, чьим стихам я предрекаю долгую и славную жизнь»[2867].

Увы, пророчество не сбылось. При жизни ни одно из лагерных и послелагерных стихотворений Т. напечатано не было. Так что она увидела только домодельный сборник «Сквозь пурги…», на машинке отпечатанный Б. Тайгиным в количестве восьми экземпляров.

И из жизни, — как рассказывает Л. Шапорина, — Т. ушла 11 июля 1964 года «в полном одиночестве». Через два дня, 14 июля, вскрыли дверь ее квартиры. Похороны состоялись 15 июля, и «провожали гроб главным образом „колымчане“, друзья с Колымы, и некоторые старые друзья, вроде меня». Только

Корней Иванович Чуковский прислал в Союз писателей Прокофьеву следующую телеграмму: «Скорблю о преждевременной смерти Елены Михайловны Тагер. Живой укоризной встает перед нами обаятельный образ этой талантливой и благородной страдалицы»[2868].

Соч.: Десятилетняя зима. М.: Возвращение, 1994.

Тайгин (Павлинов) Борис Иванович (1928–2008)

По образованию и профессии Т. — тогда еще, конечно, Павлинов — был паровозным машинистом, но с 1946 года смыслом его жизни стал отнюдь не железнодорожный транспорт, а подпольная артель «Золотая собака», где записывали для продажи так называемую музыку на ребрах.

Естественно, что 5 ноября 1950 года его с подельниками взяли, — как сказано в обвинительном заключении, — за «изготовление и распространение граммофонных пластинок на рентген-пленке с записями белоэмигрантского репертуара, а также сочинение и исполнение песен, с записью их на пластинки, хулиганско-воровского репертуара в виде блатных песенок»[2869]. Ему бы испугаться и раскаяться, но на суде он будто бы заявил: «Я фокстрот танцевал и фокстрот танцевать буду!»[2870], так что, выйдя в 1953-м по амнистии на свободу, свой бизнес продолжил — вплоть до конца 1950-х, пока случайно не попал в ЛИТО «Нарвская застава», и, — вспоминает Т., — «все мои другие интересы — собирание коллекций, фотографирование, звукозапись на ленту магнитофона понравившейся музыки — отошли на второй план»[2871].

Стихи и песенки он, собственно, начал писать еще в лагере и, ободренный новыми друзьями, напечатался в двух номерах самиздатского альманаха «Призма» (1961, 1962) — еще под псевдонимом Всеволод Бульварный, а приняв в память о сибирской отсидке фамилию Тайгин и тем самым, — говорит Г. Горбовский, — «как бы совершив поэтический постриг»[2872], даже выпустил, почему-то в Стокгольме, свою первую книжку «Асфальтовые джунгли» (1964).

Однако — случай редчайший! — чужие стихи он любил больше своих, вполне симпатичных, но не более того, поэтому и в историю вошел не как поэт, а как издатель. То есть сначала на трофейном Rheinmetall, а потом на импортной Kolibri стал перепечатывать особо понравившиеся стихи особо понравившихся ему авторов и книжечки эти переплетать, так что выглядели они почти как настоящие. Были в их числе избранные произведения Н. Гумилева, И. Северянина, М. Цветаевой, О. Мандельштама, но преимущественный интерес Т. клонился к стихам еще отнюдь тогда не статусных К. Кузьминского, Г. Горбовского, Г. Алексеева, И. Бродского, Я. Гордина, Д. Бобышева, так что в итоге сложилась библиотечка питерского (и отчасти московского) андеграунда в полторы сотни изящных томиков. Объемом каждый в 10–40 страничек, и каждый тиражом не более 10 копий, на каждом порядковый номер и обозначение издательства: Бэ-Та, то есть Борис Тайгин.

И возникает вопрос: зачем, работая светотехником на Ленфильме, киномехаником в Доме кино (1954–1976), вагоновожатым грузовых трамваев (1976–1988), Т. ночи напролет просиживал за пишущей машинкой и самодельным переплетным станком? Для продажи этих книжек? Так тиражи, напомним, микроскопические, их даже в самиздат не запустишь. Конечно, рассказывают, что Н. Рубцов был принят в Литинститут по предъявлении своей первой, именно «тайгинской», книжечки «Волны и скалы» (1962). И, конечно, Г. Горбовский, уже в постперестроечные годы составляя собрание своих сочинений, ориентировался не столько на собственный архив, сколько на продукцию Бэ-Та, где вышли, по разным подсчетам, то ли более тридцати, то ли чуть ли не более ста его сборничков.

Но это, собственно, и все, так что вопрос о целеполагании растянувшейся на долгие годы издательской деятельности Т. вполне уместен. Хотя какая, с другой стороны, разница? Если вагоновожатый Т., заслужив к пенсии значок «100 000 километров без аварий», был в Питере известен решительно всем стихотворцам.

Толстенький, коротко стриженый, с полным ртом золотых зубов («Если у меня заболит зуб, я иду к врачу и говорю: — Рви, и ставь золотой!»), в обвисших брюках, с толстым потрепанным ученическим портфелем, в котором аккуратно — по папочкам — сложены рукописи, всегда аккуратно закутанный в шарф и при перчатках — надо же заботиться о своем здоровье! всегда точный — минута в минуту, Боря был бы идеальным директором любого издательства. Да он и был им, —

говорит К. Кузьминский[2873].

В перестроечные и постперестроечные годы, когда Т. ушел на покой, его тоже не забыли: выпустили уже типографским способом три книги его стихов, представили его коллекцию на первой в России официальной выставке самиздата в Бироновых конюшнях (2000) и простились с ним сборником дружеских воспоминаний.

Неудивительно: собиратель стихов Т. и сам, — как отчеканил Б. Констриктор, — «был стихотворением. Понял это после его смерти… Его трамвай не заблудился…»[2874]

И жаль одного: что дневник «По горячим следам», который Т. вел с 1960 года до самой кончины, издан пока только в извлечениях.

Соч.: Право на себя. СПб., 1992; Русский коллаж. СПб., 1999; Из дневника Бориса Тайгина // Пчела. 2001. № 32; Бездорожьем — за горизонт: Избранные стихи. СПб., 2005.

Лит.: Горбовский Г. Остывшие листы: Записки литератора. Л., 1991; Иванов Б. Место в истории // Новое лит. обозрение. 2008. № 6 (94); Борис Тайгин в воспоминаниях друзей. СПб., 2012.

Тарковский Арсений Александрович (1907–1989)

Посвятив одно из самых известных своих стихотворений бесприютно трагической судьбе О. Мандельштама, Т. подытожил: «Так и надо жить поэту».

Но свою жизнь он прожил совсем иначе: не чувствуя себя современником века, но и не переча ему. Другой удел и биография другая: учился в частной елисаветградской гимназии, затем, уже после переезда в Москву (1923), на Высших государственных литературных курсах (1925–1929), зарабатывал на хлеб стихотворными фельетонами в «Гудке», сочинением пьес для Всесоюзного радио, много чем еще.

Стихи писались, — как выражался сам Т., — «с горшка»[2875], и два из них в годы учения были даже опубликованы — четверостишие «Свеча» в студенческом сборнике «Две зари» (1927) и стихотворение «Хлеб» в «Прожекторе» (1928. № 14). Однако время повернуло уже к сталинскому абсолютизму, и ход тому, что и как писал Т., на десятилетия был перекрыт.

Положение спас старший товарищ Г. Шенгели, призвавший его вместе с другими молодыми осознанно «несоветскими» поэтами (М. Петровых, В. Звягинцева, С. Липкин, А. Штейнберг и др.) к работе над переводами с языков народов СССР. Спрос в первую очередь был, конечно, на стихотворные славословия вождям, так что и им вынужденно отдана щедрая десятина, но, к счастью, был спрос и на национальную классику, поэтому из переводов Т. именно она и помнится: Кемине и Махтумкули, Молланепес, каракалпакский эпос «Сорок девушек», стихи Саят-Новы, Григола Орбелиани, Важа Пшавелы, Егише Чаренца, а многими годами позже книга лирики Абу-ль-Аля аль Маарри.

Т., конечно, жаловался: «Для чего я лучшие годы / Продал за чужие слова? / Ах, восточные переводы, / Как болит от вас голова». И, наверное, прав М. Синельников, напоминая строки Г. Шенгели: «И за горстку денег продан / В переводчики поэт…». Но эта дань времени, создавшая, суммарно говоря, великую школу русского перевода, меньше, чем другие, противоречила понятиям о чести, позволяя выгородить свой островок в свихнувшемся миропорядке. Душа же была поглощена собственными стихами, скапливавшимися в ящиках письменного стола, и так называемой личной («лишней», как шутил поэт) жизнью: рождением детей, чередой браков и любовных увлечений, включая мгновения, разделенные с М. Цветаевой.

На фронте Т., члена Союза советских писателей с 1940 года, определили в армейскую газету «Боевая тревога», и он служил, как все военные писатели: участвовал в боевых действиях, стал гвардии капитаном, получил орден Красной Звезды, а если чем и прославился, то тем, что уже в мае 1942-го написал при участии рядового М. Косенко застольную песню «Наш тост» (1942). Но и то — бравурного финала «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, / Выпьем и снова нальем!..» нет ни в первоначальном тексте, ни в более популярной версии этой здравицы, которую предложил другой поэт-фронтовик П. Шубин, и исследователи предполагают, что сакральный куплет с именем Сталина внес кто-то еще и уже в послевоенные годы.

Война, впрочем, кончилась для Т. задолго до дня победы. 13 декабря 1943 года он был ранен разрывной пулей и после ампутации ноги в 1944 году демобилизован. Вернулись привычные занятия переводами, появилась надежда, что теперь-то удастся выпустить книгу собственных стихов. И, несмотря на то что чуткая Е. Книпович во внутренней рецензии причислила автора «к тому Черному Пантеону, к которому принадлежит Ахматова, Гумилев, Мандельштам и Ходасевич», книгу все-таки сверстали, довели до стадии сигнальных экземпляров, но в свет не выпустили.

В 1949 году возник вроде бы нечаянный шанс повысить свои акции: к грядущему 70-летию вождя Т., — как он сам неоднократно рассказывал, — поручили перевести юношеские стихи Сталина, и он взялся за работу, но задание, одновременно почетное и опасное, спустя несколько месяцев было отозвано, а черновики и даже копирка изъяты. И… Эту чудесную историю мы знаем только со слов самого поэта, склонного в устных новеллах расцвечивать реальность живописными подробностями, и неизвестно, как оно было на самом деле[2876]. Известно лишь, что в день юбилея «Известия» все-таки напечатали два перевода Т., присовокупив к ним еще два перевода П. Антокольского.

В жизни Т. это ничего, впрочем, не переменило. Переводы печатались с колес, репутация мастера упрочилась, а стихи и в 1950-е годы появлялись в печати лишь изредка. Вплоть до 1962-го. Он, по воле небес, стал годом триумфа и для 30-летнего Андрея Тарковского, получившего главный приз Венецианского фестиваля за фильм «Иваново детство», и для его 55-летнего отца, дебютировавшего книгой с выразительным названием «Перед снегом». А. Ахматова, чей суд для него всегда был высшим, отныне будет называть Т. одним из своих выдающихся современников, и никто — кроме, может быть, опытного провокатора В. Кожинова — уже не посмеет усомниться в духовной глубине, самородности и классическом совершенстве его поэзии.

К чинам, к публичности он, правда, и тогда не стремился, вполне удовлетворяясь студийной работой с молодыми переводчиками и начинающими поэтами (среди них был, как теперь ни кажется это странным, даже Э. Лимонов). Как правило, уклонялся и от протестной активности, хотя его подписи под письмами в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, в поддержку обращения А. Солженицына к IV съезду писателей тоже памятны. Пошли и награды, разумеется, пока еще только за переводческую деятельность — Государственные премии Каракалпакской АССР имени Бердаха (1967), Туркменской ССР имени Махтумкули (1971), орден Дружбы народов (1977).

Но что награды, если, не частя, на Божий свет выходят книги — «Земле — земное» (1966), «Вестник» (1969), «Стихотворения» (1974), «Волшебные горы» (Тбилиси, 1978), «Зимний день» (1980), «Избранное» (1982), «Стихи разных лет» (1983), «От юности до старости» (1987), «Быть самим собой» (1987), «Звезды над Арагацем» (1988). И если стихи отца стали важнейшей смыслонесущей частью фильма «Зеркало», поставленного Андреем Тарковским в 1974 году.

Ближе к старости он заметно одряхлел, почти никуда не выбирался из переделкинской кельи, а позже из Дома ветеранов кино, куда его поселили как отца знаменитого кинорежиссера. Жил под любовным, но строгим, ни шага влево, ни шага вправо, контролем своей последней жены — переводчицы Т. Озерской. Встречаясь как с верными, в том числе молодыми друзьями, так и со случайными соседями, запускал в ход «пластинки», как А. Ахматова называла раз и навсегда заученные устные рассказы о прошлом. Уже почти не писал, и говорят, что три последние книжки тоже были составлены уже не им самим. Так что орден Трудового Красного Знамени (1987) пришел слишком поздно, а Государственную премию СССР за книгу «От юности до старости» (1989) Т. и вовсе не успел получить.

Не самая легкая, но в XX веке и не самая тяжкая доля для человека, который всю жизнь хотел быть и был только поэтом, именно поэзию понимающим «как жизнетворение»[2877].

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1991; Судьба моя сгорела между строк. М.: Эксмо, 2009; Стихотворения и поэмы. М.: Лит. музей, 2015; Стихотворения разных лет. Статьи. Заметки. Интервью. М.: Лит. музей, 2017; Проза. Письма. М.: Лит. музей, 2021.

Лит.: «Я жил и пел когда-то…»: Воспоминания о поэте Арсении Тарковском. Томск: Водолей, 1999; Синельников М. Игра в снежки: Главы из воспоминаний // Вопросы литературы. 2002. № 5: Тарковская М. Осколки зеркала. М.: Вагриус, 2006; Педиконе П., Лаврин А. Тарковские: Отец и сын в зеркале судьбы. М.: Энас, 2009; Тарковская М. «Теперь у нас новый адрес…»: Московские адреса Тарковских. М., 2014; Филимонов В. Арсений Тарковский: человек уходящего лета. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей); Тарковская М. Тарковские: Осколки зеркала. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2018.

Тарсис Валерий Яковлевич (1906–1983)

Писателем Т. был чрезвычайно плодовитым, хотя, мягко говоря, посредственным. А вот его жизнь, вне всякого сомнения, заслуживает романа — трудно только сказать, авантюрного, конспирологического или психоаналитического.

То ли грек, каким он себя называл, то ли еврей, как подозревали его недруги[2878], Т. закончил университет в Ростове-на-Дону (1929), защитил кандидатскую диссертацию «Поэзия раннего ренессанса», и первыми его книгами стали справочники «Современные иностранные писатели» (1929) и «Современные советские писатели» (1929). Дальше служба редактором в Гослитиздате и переводы, переводы, переводы — владея, как утверждает Т., английским, испанским, итальянским, польским, украинским и французским языками, он перевел в общей сложности ни много ни мало 34 книги, и в 1940 году был принят в Союз писателей именно в этом качестве. Хотя пошла уже вроде бы и собственная проза — в «Новом мире» появились рассказ «Ночь в Харачое» (1937. № 5), повесть «Дездемона» (1938. № 9).

О его гражданском поведении в 1930-е сведений почти нет — так, правда, Р. Тименчик называет Т. «автором доноса на Владимира Нарбута», помечая, впрочем, что это только «предположительно»[2879]. Зато, — опять, за неимением других, сошлемся на сообщение нашего героя, — уже тогда им была задумана масштабная эпопея о сталинской эпохе, и после войны, во время которой капитан Т. служил корреспондентом армейской газеты и вступил в партию (1944), он написал-таки сначала одну трилогию «Прекрасное и его тень» (романы «Столкновение с зеркалом», «Порочный круг», «Черная тень») объемом в 2000 машинописных страниц, а затем и другую, уже о послесталинском времени (романы «Веселенькая жизнь», «Комбинат наслаждений», «Тысяча иллюзий»). И это не считая десятков других произведений, среди которых есть даже книга стихов и поэм на итальянском языке!

Что же касается публичной жизни этого совершенно, казалось бы, ординарного литератора в первое послевоенное пятнадцатилетие, то мы располагаем только рассказом Д. Данина о том, что на одном из писательских собраний в 1949 году Т. выступил с речью, где гневно обличал Б. Пастернака и защищал А. Софронова от критиков-космополитов[2880]. И да, сохранилась еще стенограмма партийного собрания на киностудии «Мосфильм» от 31 января 1957 года, где, наряду с «контрреволюционным романом» Б. Пастернака и «ошибочными взглядами» К. Симонова, упомянуто, что «публицист Тарсис написал объемистое исследование (100 п. л.), в котором продолжает опровергать марксизм»[2881].

Слом судьбы («…Какая эволюция преобразила его из задолиза в общественного строптивца?» — изумлялся Д. Данин)[2882] произошел только весной 1960 года, когда, ориентируясь, надо полагать, на пример Б. Пастернака, Т. через итальянского журналиста Дзаполи передал свой роман «Флорентийская лилия» тому самому издателю Дж. Фельтринелли, который до этого выпустил «Доктора Живаго». Этот роман, повествующий об эпохе Леонардо да Винчи, был, кстати, наиболее нейтрален по проблематике, хотя и пессимистичен по тону, так что рискованная публикация, случись она, могла бы, возможно, пройти и незамеченной советскими властями. Однако, явно стремясь привлечь максимальное внимание к своему поступку, Т. в сентябре того же года сам сообщил в партком, что Дж. Фельтринелли принял «Флорентийскую лилию» к печати и что он, Т., просит предоставить ему возможность выехать в Италию для дополнительной работы над текстом и сбора материалов.

Надо ли говорить, что товарищи тут же исключили его из КПСС? А так как Т. не унимался, продолжая переправлять на Запад все новые и новые тексты, 23 августа 1962 года он был насильственно на семь месяцев помещен в Клиническую психиатрическую больницу им. П. П. Кащенко (139-е отделение, палата № 7), а в 1964 году исключен и из Союза писателей. Что только подстегнуло уже безусловно антисоветские публикации и в НТС-овском журнале «Грани» («Сказание о синей мухе» в № 52; «Веселенькая жизнь» в № 54 и 55; «Палата № 7» в № 57), и отдельными книгами в «Посеве», и в переводах на европейские языки.

В зарубежной печати появились отклики, поддерживающие Т., хотя и деликатно обходящие «маловысокохудожественность» его творений. Потекли гонорары — как зафиксировано в совместной секретной записке генерального прокурора СССР Р. Руденко и председателя КГБ В. Семичастного от 20 августа 1965 года,

на его имя в иностранных банках на базе авторского гонорара открыт счет, в 1965 году из Лондона поступило два денежных перевода на общую сумму 2000 инвалютных рублей. На полученные деньги он приобрел автомашину «Москвич» и другие дорогостоящие вещи[2883].

Сам же Т. широко распахнул перед иностранными корреспондентами двери своей квартиры в писательском кооперативе по Аэропортовской улице, а познакомившись уже в роли мэтра с 18–20-летними смогистами[2884], и им, — как вспоминает В. Батшев, — стал внушать, «что надо печататься на Западе, что не надо заигрывать с советскими изданиями — они сломают неокрепшие таланты, заставят продаваться за публикации»[2885]. Даже более того: согласился поставить свое имя в качестве редактора уже подготовленного смогистами журнала «Сфинксы»[2886], который с его же подачи был полностью перепечатан в «Гранях» (1965. № 59).

И вот всего этого власть, до поры относившая к Т. просто как к сумасшедшему, перенести уже не могла. Процитированная выше записка Р. Руденко и В. Семичастного итожится ясным предложением «возбудить в отношении него уголовное дело, провести тщательное расследование и принять соответствующие меры изоляции Тарсиса, исключающие его общение с иностранцами»[2887]. Свои визы «Согласиться» поставили на этом предложении сразу шесть секретарей ЦК: П. Демичев, А. Шелепин, Д. Устинов, Н. Подгорный, Ю. Андропов, А. Рудаков, — и дело, надо думать, действительно закончилось бы изоляцией Т.

Но тут буквально через три недели были арестованы А. Синявский и Ю. Даниэль — и власть переиграла. «Перевертышей» Абрама Терца и Николая Аржака решено было предать показательному суду, а

что касается Тарсиса, то во изменение ранее принятого решения о его аресте с целью последующего принудительного лечения, в настоящее время представляется более правильным разрешить ему выезд из Советского Союза за границу с закрытием обратного въезда[2888].

Так и поступили — 7 февраля 1966 года Т. разрешили выехать в Англию по приглашению Лестерского университета, а 19 февраля лишили советского гражданства «за проступки, порочащие гражданина СССР»[2889]. Организовано было и пропагандистское сопровождение — 8 февраля в «Комсомольской правде» А. Сахнин, будто и не зная об уже принятом решении, от своего имени посоветовал властям «не судить этого слабоумного, а просто взять и выслать его за границу, туда, где его согласятся принять…»[2890]. А 18 февраля М. Стуруа в «Известиях» приветил его статьей «Мистер Тарсис за границей».

Дальнейшее уже не так интересно. Т. пожил в Англии, в ФРГ, потом осел в Швейцарии, женился там на местной молодке и продолжал километрами писать романы, рассказы, стихи, публицистические трактаты, лишь малая часть которых нашла издателя. А о переизданиях в постсоветскую уже эпоху и говорить нечего.

Итог читатели могут подвести сами. Либо присоединившись к словам А. Твардовского: «…Кто сейчас вспомнит о книжонках и разухабистой писанине Тарсиса?»[2891] Либо приняв во внимание позднейшую оценку В. Батшева: «И своими произведениями, и своей общественной деятельностью Тарсис войдет в историю освободительной борьбы как один из первопроходцев духовного раскрепощения и возрождения современной России»[2892].

Либо попытаться совместить оба эти вывода.

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971)

Рассказывают, что на выпускных экзаменах в ИФЛИ (1939) Т. достался билет с вопросом о поэме «Страна Муравия».

Это легенда, конечно. Но вот и факты: еще до выпуска, в январе того же 1939-го ему, среди самых значимых персон советской литературы, выдали орден Ленина, а в 1941 году Сталинскую премию 2-й степени опять-таки за «Страну Муравию». И с фронта боевых действий Т. вернулся, как немногие из поэтов-журналистов, в звании подполковника, прибавив к ордену Красной Звезды (1940), полученному в советско-финской кампании, два ордена Отечественной войны. А дальше снова Сталинские премии — и за «Василия Теркина» (1946), и за «Дом у дороги» (1947). Т. вводят в состав редколлегии «Литературной газеты» (1946), избирают депутатом Верховного Совета РСФСР (1947)…

От заушательской критики тогда и это, впрочем, не спасало. Так, на записки «Родина и чужбина» (Знамя. 1947. № 11–12) главный редактор «Литературной газеты» В. Ермилов откликнулся статьей с выразительным названием «Фальшивая проза» (20 декабря 1947 года), а Б. Рюриков (Комсомольская правда, 15 января 1948 года) с Л. Субоцким (Новый мир. 1948. № 2) и вовсе расценили прозу поэта как «плод политической ограниченности и отсталости»[2893].

Однако «Правда» промолчала, нападки пригасили[2894], да и В. Ермилов, объясняясь с членами литгазетовской редколлегии, поспешил заверить, что у него «нет более близкого и любимого поэта в советской литературе, чем Твардовский»[2895]. Статус лучшего, талантливейшего за Т. тем самым сохранился: ему единственному из русских стихослагателей доверили прочесть оду в честь 70-летия вождя на торжественном собрании в Большом театре[2896], его на XIX съезде избрали членом Центральной ревизионной комиссии КПСС (1952). Самое же главное — в 1950 году Т. неожиданно для себя стал главным редактором «Нового мира», и, — вспоминает Б. Закс, —

эти первые четыре года его редакторства, в сущности говоря, были его редакторским университетом, потому что он пришел совершенно неопытным человеком, ничего не зная о технике издания журнала и т. д. У него было одно только желание: не печатать плохое и печатать как можно больше хорошего[2897].

Намерение славное, но в отношении к чужим стихам Т. был всегда очень уж избирательно переборчив, а качественной прозы на каждый номер в те затхлые годы было не набраться. Выручить, и это вполне совпадало с его гражданской позицией, могли только прямые публицистические высказывания. И они — не сразу, совсем не сразу, — но в «Новом мире» пошли: В. Померанцев «Об искренности в литературе» (1953. № 12), М. Лифшиц о дневниках М. Шагинян (1954. № 2), Ф. Абрамов о людях колхозной деревни в послевоенной прозе (1954. № 4), М. Щеглов о «Русском лесе» Л. Леонова (1954. № 5).

Да и задержанная тогда на пути к печати поэма «Теркин на том свете» была таким же непозволительно прямым высказыванием. В итоге Т. увольняют, но он продолжает вести себя так, как другим не разрешено, — например, публикует в сборнике «Литературная Москва» (февраль 1956 года) главу «Друг детства», где едва ли не впервые в советской литературе сказано о репрессиях и репрессированных сталинской поры. И в составе кадрового резерва его держат по-прежнему. Если вольнодумные кооператоры, объединившиеся вокруг «Литературной Москвы», прочат его на роль главного редактора затеянного ими журнала «Современник»[2898], то и власть предлагает ему новые назначения — сначала в возрождавшуюся, но так и не возрожденную «Красную новь»[2899], затем в «Октябрь»[2900] и наконец, весной 1958-го, снова в «Новый мир».

Началось нехорошо — с необходимости печатать отказное письмо Б. Пастернаку, составленное еще предыдущей, симоновской редколлегией журнала, о чем, — как рассказывают, — Т. впоследствии сожалел и больше никогда в грязные дела не ввязывался: как сказано в докладной записке Д. Поликарпова, на заседании 27 октября 1958 года, где Пастернака исключали из Союза писателей, Т. не был «по болезни»[2901], осуждать А. Синявского и Ю. Даниэля в феврале 1966-го отказался, на партийном собрании в «Новом мире», где полагалось одобрить оккупацию Чехословакии в августе 1968-го, тоже демонстративно отсутствовал.

Антисоветчиком, впрочем, он, кандидат в члены ЦК КПСС (1961–1966), никогда не был, искренне веря в возможность улучшить, облагородить и советскую власть, и советскую литературу как отчаянно смелыми публикациями, так и своими особыми отношениями с первыми лицами государства. И надо отметить, что при Хрущеве эти особые отношения срабатывали: так, только с личной санкции дорогого Никиты Сергеевича были опубликованы и глава «Так это было» из поэмы «За далью — даль» (Правда. 29 апреля — 1 мая 1960; Новый мир. 1960. № 5), и поэма «Теркин на том свете» (Известия. 17 августа 1963; Новый мир. 1963. № 8), и, разумеется, солженицынский «Один день Ивана Денисовича» (Новый мир. 1962. № 11).

Возможно, стань Хрущев единоличным цензором «Нового мира», как Николай I у Пушкина, положение журнала было бы лучше. Однако жалует царь, да не жалует псарь, и едва ли не все литературные вельможи того времени, едва ли не весь партийный аппарат, соединились в противостоянии Т. и его «Новому миру». Наносить удары впрямую по поэту до поры до времени остерегались: его книги по-прежнему ежегодно выходили массовыми тиражами, и диссертации о них писались, и Ленинскую премию он в 1961 году получил. Зато распускали гаденькие слухи, «что „НМ“ перенаселен евреями и они определяют его линию», причем «не все, мол, знают, что и Твардовский еврей, правда не чистый, по матери, польской еврейке»[2902]. Присуждение Солженицыну Ленинской премии в 1964 году было заблокировано, цензура раз за разом задерживала уже готовые номера, новомирские публикации безбоязненно полоскались уже не только в печати, но и в партийных документах, с трибуны высоких съездов.

После падения Хрущева все это вошло в систему, и аппарат вооружился наиболее привычными ему средствами воздействия на строптивца — кадровыми: в 1966 году Т. уже не избрали кандидатом в члены ЦК, в 1967 году — депутатом Верховного Совета РСФСР, а в промежутке между этими знаковыми событиями из редакции уволили А. Дементьева, заместителя главного редактора, и Б. Закса, ответственного секретаря.

Т. к этим сигналам начальственного неудовольствия упорно не прислушивался, и его в феврале 1967 года не производят в Герои Социалистического Труда, как других бесспорных классиков, ограничившись, и то через полгода, всего лишь орденом Ленина. И в Академию наук СССР годом спустя, в ноябре 1968-го, его не избирают тоже…

Это болезненные щелчки по самолюбию, конечно. И это, что несравненно важнее, утрата возможностей, пользуясь собственным сановным положением, защищать свой журнал, своих авторов и свое представление о литературе. Всю вторую половину 1960-х годов можно в этом смысле описать как хронику унижения Т. и последовательного выдавливания его из «Нового мира».

Он, видит Бог, сопротивлялся, пока из редакции не были изгнаны его ближайшие сотрудники В. Лакшин, А. Кондратович, И. Сац и И. Виноградов. И пока в конце 1969 года в германской «Зюддойче цайтунг», в итальянском журнале «Эспрессо-колори» и в НТС-овском «Посеве» разом и без всякого его разрешения не появилась вынутая цензурой еще из июньского номера за 1968 год поэма «Над прахом Сталина», как на Западе поименовали поэму «По праву памяти».

Т. всем этим был убит. Попытался добиться встречи с Брежневым, но на самом верху его уже не принимали, а разговаривать с цековской «мелочью» было ему и не по нраву, и ни к чему. Так что 11 февраля 1970 года «Литературная газета» в одном номере напечатала информацию о смене новомирской редколлегии и письмо Т. с протестом против публикации его поэмы в западной печати.

А на следующий день, 12 февраля, он подписал заявление о своей отставке.

Крупнейший поэт советской эпохи, Т. не забыт и сегодня: памятники на Страстном бульваре и в Смоленске, улицы в Смоленске, Воронеже, Волгограде, Новосибирске, Балашихе, Омске и Москве, библиотеки, школы. И книги, конечно, судьбу которых предсказал, похоже, сам поэт:

На них печать почтенной скуки

И давность пройденных наук;

Но, взяв одну такую в руки,

Ты, время,

Обожжешься вдруг…

Случайно вникнув с середины,

Невольно всю пройдешь насквозь,

Все вместе строки до единой,

Что ты вытаскивало врозь…

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1976–1983; Письма о литературе. М.: Сов. писатель, 1985; Стихотворения и поэмы. М.: Сов. писатель, 1986 (Библиотека поэта. Большая серия); Василий Теркин. М., 2005, 2007, 2010, 2012, 2014, 2015, 2017, 2021; Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009; Дневник. 1950–1959. М.: ПРОЗАиК 2013; Стихотворения и поэмы. М.: Дет. лит., 2014; По праву памяти. СПб.: Лениздат, 2014.

Лит.: Воспоминания об А. Твардовском. М.: Сов. писатель, 1978, 1982; Кондратович А. Александр Твардовский: Поэзия и личность. М.: Худож. лит., 1978; Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей, 2006; Турков А. Александр Твардовский. М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей).

Тендряков Владимир Федорович (1923–1984)

Родившись, — как он вспоминает, — «в глухой вологодской деревне, которая и сейчас-то глуха — сто четыре километра от железной дороги», а школьные годы проведя в таком же захолустном поселке Подосиновец, что под Вяткой, Т., едва ему исполнилось 18 лет, был призван в действующую армию, чтобы в звании младшего сержанта-радиста пройти и битву под Сталинградом, и сражения под Харьковом.

Больших наград не снискал,

ни разу, — по его словам, — не был в рукопашной, всего раз или два по случаю выстрелил в сторону противника, наверняка никого не убил, зато вырыл множество землянок и окопов, таскал пудовые катушки и еще более тяжелые упаковки питания радиостанции, прополз на животе несчитанные сотни километров под взрывами мин и снарядов, под пулеметным и автоматным огнем, изнывал от жары, коченел от холода, промокал до костей под осенними дождями, страдал от жажды и голода, не смыкал глаз по неделе, считал счастливым блаженством пятиминутный отдых в походе. Война для меня, маменькиного сынка, неусердного школьника, лоботряса и белоручки, была, прежде всего — тяжелый и рискованный труд, труд до изнеможения, труд рядом со смертью[2903].

Одно ранение, другое, демобилизация по инвалидности, недолгая работа в Подосиновце школьным военруком, вторым секретарем райкома комсомола, вступление пока еще кандидатом в партию (1945)[2904] — и отосланная почему-то в «Комсомольскую правду» первая повесть «Экзамен на зрелость». Ее не взяли, конечно, и рецензент Н. Атаров отметил:

Повесть написана человеком, абсолютно не представляющим, что такое литература. Никакой школы. Полное отсутствие технических навыков. Ужасный язык… Но за всеми несуразицами и промахами — редкая наблюдательность, неподдельная искренность, живая душа[2905].

Значит, надо учиться. Т. срывается в Москву и, год побыв студентом художественного отделения ВГИКа, без экзаменов переходит в Литературный институт — под крыло К. Паустовского, на один курс с Г. Баклановым, Ю. Бондаревым, В. Солоухиным, в общежитие, где он делит комнату с Р. Гамзатовым и Н. Коржавиным. О том, что ему дали уроки у К. Паустовского и как на его глазах арестовывали Н. Коржавина, Т. спустя десятилетия еще расскажет. А пока… Пока молодой провинциал, который «по-северному окал, по-деревенски выглядел да и невежествен был тоже по-деревенски», неостановимо пишет, переписывает, правит, снова и снова пишет — и первым среди своих однокашников пробивается в печать: рассказом «Дела моего взвода» в «Альманахе молодых писателей» (1947. № 1).

Этих рассказов, как и производственных очерков, после выпуска из института (1951) во множестве писавшихся для «Огонька», Т. позднее стыдился. Но рука была уже набита, «огоньковские» командировки по стране дали понимание, у кого что болит, поэтому вскоре пошла и проза — по преимуществу, естественно, в «Новом мире»[2906]: «Падение Ивана Чупрова» (1953. № 11), «Ненастье» (1954. № 2), «Не ко двору» (1954. № 6), «Саша отправляется в путь» (1956. № 2–3)[2907], «Тройка, семерка, туз» (1960. № 3), «Суд» (1961. № 3)…

Для этой прозы, не отличавшейся особыми стилистическими новшествами, тут же придумали название проблемной, и прав, вероятно, В. Гроссман, уже тогда сказавший, что «ситуации его дышат жизнью больше, чем характеры»[2908]. Однако конфликты из повседневной реальности Т. выдергивал так точно и так втягивал читателей в спор, в совместный поиск истины, что, — сошлемся на Л. Жуховицкого, — он

буквально сразу стал знаменит. Причем знаменит до такой степени, что, когда тогдашние большие честные писатели собрали <…> редколлегию, чтобы выпустить первый бесцензурный сборник в литературе, это был сборник «Литературная Москва», из писателей молодых взяли в редколлегию именно Тендрякова[2909].

От своих обязанностей гражданина он и дальше не отлынивал: публично заступился за осужденного и явно не близкого ему И. Бродского[2910], подписал и «письмо 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина» (1966)[2911], и обращение к IV съезду писателей против цензуры (1967), организовал письмо писателей к Брежневу в защиту А. Твардовского и вместе с А. Твардовским же выручал из психушки Ж. Медведева (1970). Однако, до последних дней оставаясь, — по словам Е. Сидорова, — «личностью огромного общественного темперамента»[2912], Т. никогда не был ни человеком какой бы то ни было команды, «журнальной партии», ни лидером сопротивления, так что друживший с ним В. Смехов отмечает и «антипатию к публичности, к эстрадной показухе», и его «неумение „вырасти“ в общественного деятеля — покровителя себе подобных».

Его путь, — продолжает В. Смехов, — путь «кабинетного одиночки», добывающего свою личную истину в бореньях, прежде всего, с самим собой и с тем, что другие люди готовы принять как непреложную данность[2913]. Так и от марксизма он отказался лишь после того, как от корки до корки прочел полное собрание сочинений Ленина, испещрив поля карандашными комментариями самого язвительного свойства[2914]. Так и в бой с религией он, едва ли не единственный из крупных писателей Оттепели, вступил отнюдь не по наущению властей, а по собственной инициативе, решив, что слепая вера в Бога, как и такая же слепая вера в коммунизм, отнимает у человека свободу воли и свободу выбора.

О «Чудотворной» (Знамя. 1958. № 5)[2915], об «Апостольской командировке» (Наука и религия. 1969. № 8–10), других антиклерикальных художественных и публицистических сочинениях Т. сейчас предпочитают не говорить. И это, может быть, правильно, но нелишне напомнить, что интеллигентская среда при Оттепели была едва ли не сплошь атеистической. Так что на тендряковскую статью о девушке, собравшейся в монастырь, «Куда ты идешь, Лида?» (Литературная газета, 5 марта 1960) с горечью и болью откликнулся лишь церковный самиздат, и А. Краснов-Левитин увидел в этой статье «нечестный поступок» и «грязный пасквиль», ибо «те, против кого он направлен, — обречены на гробовое молчание»[2916]. Тогда как, приветствуя «Чудотворную», новомирский идеолог И. Виноградов «одной из самых грандиозных задач человечества» не колеблясь назвал «освобождение людей от пут религиозного мировоззрения, несовместимого с единственно достойным человека научным взглядом на мир»[2917].

Что ж, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Вот и Т., не поступаясь своим атеизмом, с годами помягчел, отметил в одной из газетных статей, что «верующий в бога не враг, он заблуждается, наш долг — переубедить, перевоспитать его»[2918], и даже обращался в ЦК с предложением не только свернуть оголтелую антицерковную пропаганду, но и многое в христианском вероучении поставить на службу нравственному самосовершенствованию.

Именно на это — на возможность нравственного самосовершенствования личности, достигаемого в жестоких конфликтах как с реальностью, так и с собственным эгоизмом, — Т. в зрелые его годы только и надеялся. Об этом и «школьные повести», и поздние романы, и развернутые письма-трактаты, которые он адресовал, но так и не отправил А. Солженицыну, А. Сахарову, категорически не соглашаясь ни с солженицынским упованием на религиозное преображение России и российского общества, ни с сахаровской мечтой о демократизации и грядущей конвергенции с Западом, к чьим стандартам Т. тоже, по правде говоря, относился с изрядным скепсисом.

Понятно, что вести этот спор в открытой печати было для него по понятным опять-таки причинам абсолютно невозможно, а к самиздату и тамиздату Т. даже не примерялся. Поэтому, хоть и окруженный надежными друзьями, в послеоотепельные полтора десятилетия он чувствовал себя пусть независимым, но интеллектуально одиноким — и ни с диссидентами, и ни с властью. Был, — как сформулирует Д. Быков, — «для начальства — не свой, для интеллигентов — половинчатый»[2919].

Однако книги, преодолевая сопротивление цензуры, все-таки множились, множились и фильмы, постановки по его романам в БДТ у Г. Товстоногова, в «Современнике» у О. Ефремова, в других театрах. Окончательно вроде бы утвердилась и репутация — писателя беспокойного и беспокоящего, однако же легального, чьи произведения, — по словам Д. Гранина, — «всегда шли по самому краю дозволенного, отодвигая эту границу по мере сил…»[2920]

Но и пяти лет после безвременно ранней кончины писателя не минуло, как перед читателями открылся иной или, — как написала Н. Иванова, — «потаенный Тендряков»[2921]: автор «Покушения на миражи» (Новый мир. 1987. № 4–5), «Пары гнедых», «Парани», «Хлеба для собаки», «Донны Анны» (Новый мир. 1988. № 3), «Охоты» (Знамя. 1988. № 9), блистательного памфлета «На блаженном острове коммунизма» (Новый мир. 1988. № 9), иного многого.

Трудно сказать, переживут ли свой век романы «За бегущим днем» и «Свидание с Нефертити», останутся ли «Путешествие длиной в век» и «Расплата». Но этот безоглядный, неуступчивый, потаенный Т. останется наверняка.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Худож. лит., 1987; «Революция! Революция! Революция!»: Неизданное. М.: Худож. лит., 1995; Исповедь счастливого человека // Знамя. 2018. № 12; Покушение на школьные миражи: В 2 т. СПб.: Образовательные проекты, 2020.

Лит.: Николаев Г. Перечитывая Тендрякова в XXI веке // Звезда. 2008. № 12.

Тихонов Николай Семенович (1896–1979)

«Отец Тихонова был парикмахером, мать — портнихой, старший брат стал мастером по парикам. Путь юноши, казалось, был предопределен…» — пишет современный исследователь[2922].

Талант и судьба, однако, распорядились иначе. Отвоевав на Первой мировой и Гражданской, Т. весной 1921 года создает в Питере литературную группу «Островитяне», а в ноябре того же года входит в состав «Серапионова братства». А главное — на деньги, вырученные, — как он сам рассказывает, — «от продажи двух пар белья и двух седел»[2923], — выпускает книгу стихов «Орда» (1922). За нею почти без перерыва следует «Брага» (1922) и…

Столь ослепительный дебют вряд ли знала русская поэзия. На первые публикации «Островитян» откликнулся чуткий Л. Троцкий: «У них слышатся живые ноты. По крайней мере у Тихонова, молодого, свежего, обещающего»[2924]. Н. Гумилев в надписи на своем «Шатре» назвал Т. «отличным поэтом»[2925]. «Объявился замечательный поэт — Николай Тихонов. Лучше Гумилева. Вся молодежь ему в подметки не годится», — уже 10 февраля 1922 году сообщает Горькому М. Слонимский[2926]. «Это неоценимый интереснейший человек, а стихи его я считаю событием в нашей поэзии», — 22 ноября к тому же Горькому адресуется Л. Лунц[2927]. И К. Федин согласен: «У Тихонова изумительные стихи. <…> Пастернак, Маяковский уже позади. Он теперь один на поле, веселый и крепкий»[2928]. И И. Соколов-Микитов подтверждает: «Тихонов стоит тысячи Пастернаков и Мандельштамов»[2929]. И Горький согласен: «Тихонов для меня уже и теперь выше Есениных всех сортов»[2930]. Да вот и Б. Пастернак в письме Т. признается: «Вы поэт моего мира и понимания, лучше не скажешь и нечего прибавить»[2931].

Все будто сговорились, хотя… В. Маяковский, С. Есенин, А. Ахматова, О. Мандельштам этих восторгов, кажется, не разделяют. Однако В. Каверин, В. Шкловский, Л. Гинзбург, другие строгие ценители отзываются о Т. исключительно комплиментарно, а Ю. Тынянов посвящает его балладам отдельную главу в знаменитой статье «Промежуток» (1924)… И этого достаточно, чтобы за Т. закрепилась слава, может быть, первого по своему происхождению советского поэта, чьи стихи пусть и не славят революцию так оголтело, как у рапповцев и «комсомолят», но обогащают пресноватый социалистический канон привлекательными романтическими нотами.

Он, если вспомнить слово, любимое Луначарским и Троцким, образцовый попутчик. То есть в партию не вступает, литературных боев сторонится, лишнего никогда не говорит, но к власти всегда лоялен и ее правоту поддерживает без колебаний. Неудивительно, что в 1930-е годы, когда самых «неистовых ревнителей» приструнили, эта позиция пришлась как нельзя более кстати — на Первом съезде советских писателей Т. не только поручают сделать содоклад о ленинградской поэзии, но и огласить в день открытия состав почетного президиума во главе со Сталиным. «Жить он будет, но петь — никогда», — прислушиваясь к тому, как торжественно в этих речах вибрирует голос Т., вздохнул В. Шкловский[2932].

И действительно, стихи, стоящие любви и включения в антологии, в новых книгах Т. встречаются все реже, патетика заглушает природный лиризм, а «фирменная» романтичность кажется уже казенной. Зато его, — как заметила Н. Громова, — «номенклатурная звезда»[2933] восходит все круче, и в дни Большого Террора, когда арестовывают подряд всех секретарей Ленинградской писательской организации, именно Т. назначают ее председателем.

Органы, впрочем, тоже не дремлют и, судя по опубликованным ныне протоколам допросов, именно его же втайне определяют на роль вождя некоего глобального антисоветского заговора. И более того — когда в июле 1938 года готовились списки писателей к награждению орденами, Т. был отмечен Берией среди тех, на кого «в распоряжении НКВД имеются компрометирующие документы в той или иной степени…»[2934].

Сталин, а он и только он решал, «кому быть живым и хвалимым», мог бы прислушаться. Так ведь нет же, Т. не тронули — и в январе 1939 года он получил орден Ленина, потом три Сталинские премии, и все первой степени (1942, 1949, 1952)[2935], два с половиной года руководил Союзом писателей СССР (февраль 1944 — август 1946)[2936], стал (с 1946 года и до конца дней) депутатом Верховного Совета СССР, а в 1949 году был назначен председателем Советского комитета защиты мира.

И лучше этого поста в советской иерархии не было ничего. Теперь уже можно было пожизненно восседать в президиумах, странствовать по миру в комфортной роли особо важной персоны или, — как ядовито откликнулся В. Кирпотин, — «свадебного генерала»[2937], общаться с президентами и такими же, как он, «борцами за мир во всем мире»…

А в кляузные, мелкотравчатые писательские дела больше не входить. Он и не входил — за исключением случаев особой значимости. И мы помним, что именно Т. председательствовал 27 октября 1958 года на заседании, где Пастернака, друга его молодости, исключали из Союза писателей. И что он, возглавляя Комитет по Ленинским премиям, мог бы в апреле 1964 года проголосовать за кандидатуру А. Солженицына и тем самым, — говорит А. Твардовский, —

увенчать свою пустопорожнюю старость поступком, который окрасил бы всю его литературную и гражданскую жизнь самым выгодным образом, но этот «седой беспартийный гусь» предпочел другое — поделом ему презрение, в лучшем случае — забвение[2938].

И, наверное, всё — включая подписи под коллективными заявлениями против А. Синявского и Ю. Даниэля (1966), А. Сахарова и А. Солженицына (1973) — могли бы искупить новые книги, и они издавались во множестве (библиографы насчитывают 162 книги, выходившие свыше 400 раз на 50 языках народов мира), но кто же их теперь помнит, даже прозаический сборник «Шесть колонн», в 1970 году удостоенный Ленинской премии?

И значит ли что-нибудь теперь, что именно Т., и без того осыпанный всевозможными государственными почестями, стал первым среди писателей Героем Социалистического Труда (1966)?

Все равно в читательской памяти если что и осталось, то «Баллада о гвоздях», лучшие стихи из «Орды», «Браги», может быть, из «Поисков героя» (1927) и «Стихов о Кахетии» (1935), написанных тогда, когда Т. не обменял еще свой самородный талант на статус литературного вельможи.

Соч.: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1981 (Библиотека поэта. Большая серия); Собр. соч.: В 7 т. М.: Худож. лит., 1985–1986; Перекресток утопий: Стихотворения, эссе. 1916–1929. М.: Новый ключ, 2002; Из могилы стола. М.: Изд-во имени Сабашниковых, 2005.

Лит.: Шошин В. Поэт романтического подвига: Очерк творчества Н. С. Тихонова. Л.: Сов. писатель, 1976.

Торопыгин Владимир Васильевич (1928–1980)

Его сейчас мало кто помнит. И зря, думается, так как Т. являет собою типический пример того, что в годы Оттепели можно было, во-первых, обрести респектабельный писательский статус даже при весьма умеренном таланте[2939], а во-вторых, что, даже и при вполне успешной литературной карьере, можно было сохранить репутацию человека сердечного, компанейского, доброжелательного или, во всяком случае, незлобивого.

Дебютировал он еще школьником — стихами в «Пионерской правде» (1945), а через год после окончания Ленинградского университета (1951) выпустил первую книгу «День открытых дверей» (1952). Стихи там обыкновенные, как у всех тогда молодых поэтов, — немножко лирики, а так все больше о Ленине, героях-краснодонцах и комсомольских стройках. Но было в книжке и стихотворение запомнившееся — о том, что в жизнь вступает «четвертое поколение» советских людей, которому дают уроки и «бывалые люди гражданской войны», и «счастливые люди тридцатых годов».

Вот это-то словосочетание «четвертое поколение» — и со ссылкой на авторство Т., и безо всякой ссылки — на десять лет прижилось в печати, нехотя уступив место только пресловутым «шестидесятникам». А сам Т. продолжил печататься — прежде всего, как певец гражданственности в стихах и публицистике, а затем вдобавок еще и как прозаик. Развивалась и карьера — служа поначалу в молодежной газете «Смена», он рано вступил в КПСС (1954), спустя некоторый срок перешел в журнал «Костер» заместителем главного редактора, с тем чтобы в 1962 году стать уже и главным.

Не Бог весть, конечно, какой журнал, всего лишь пионерский, но все-таки именно здесь и именно при Т. печатал свои стихи для детей Иосиф Бродский — как до ссылки (1962. № 11)[2940], так и после нее (1966. № 1, 10, 12). Вряд ли по приглашению главного редактора, но уж точно с его согласия. А в декабре 1963 года Т. проявил уже и собственную инициативу: «На заседании партбюро Союза писателей, — рассказывает Лев Лосев, —

ему поручили быть общественным обвинителем на процессе Бродского. И вот что он сделал. Тут же после партбюро спустился в буфет и нарочито прилюдно нахлестался коньяку до безобразия — с криками, битьем посуды, опрокидыванием мебели. И на следующий день явился, опухший, в ресторан спозаранку и все безобразия повторил, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: у Торопыгина запой, выпускать в суд его нельзя. Это был бунт маленького человека в советском варианте, но все равно бунт, даже, пожалуй, подвиг[2941].

К этому бунту власть отнеслась, впрочем, снисходительно, и спустя еще несколько лет Т. сменил Нину Косареву на посту главного редактора журнала „Аврора“ — посту уже вполне номенклатурном, дающем, — говорит Илья Бояшов, — право „общаться с властью, часто бывать в Москве“, „заседать в президиумах, принимать участие в многочисленных конференциях, чувствовать себя нужным поэтам, писателям, критикам, художникам, да и просто людям, нуждающимся в его поддержке“. Тем более что, — продолжим цитировать И. Бояшова, —

редакторство в журнале такого уровня приносило и существенную материальную выгоду. Зарплата главного редактора составляла огромные по тем временам для советского человека деньги: четыреста пятьдесят рублей! — и была сопоставима с зарплатой директора крупного предприятия или Секретаря Обкома[2942].

Тут, казалось бы, и жить, выпуская номер за номером и одну свою собственную книжку за другой. Однако случилась катастрофа, а именно как катастрофу и, более того, как преступление Ленинградский обком расценил публикацию в „Авроре“ (1976. № 10) стихотворения Нины Королевой „Оттаяла или очнулась…“. Вернее, даже не всего стихотворения, а его концовки:

И в год, когда пламя металось

На знамени тонком,

В том городе не улыбалась

Царица с ребенком…

И я задыхаюсь в бессилье,

Спасти их не властна,

Причастна беде и насилью

И злобе причастна, —

в котором власть углядела намек на расстрел Николая II со всей его семьей.

Судачили об этом всюду. Рассказывали даже, что по радио „Свобода“ крамольное стихотворение будто бы прочел и прокомментировал „сам“ Солженицын, чье имя стало в 70-е таким же жупелом, как имя Троцкого в 30-е. Да, — по словам Сергея Довлатова, и „Ленинград шумел, впрочем, как всегда, равнодушно“.

Так что заместителя главного редактора Андрея Островского и заведующего отделом поэзии Александра Шевелева уволили с треском, всю редколлегию перетряхнули, а главного редактора…. Т. всего лишь предложили уйти „по собственному желанию“ — видимо, потому что злополучное стихотворение он в набор не посылал и прочел его, скорее всего, уже в отпечатанном номере.

Как бы там ни было, выпуски „Авроры“ (с третьего по восьмой за 1977 год) подписывал „За главного редактора“ ответственный секретарь А. М. Шарымов (тоже, кстати сказать, схлопотавший строгий партийный выговор с занесением в учетную карточку»), а вышвырнутый из номенклатуры Т., — в последний раз процитируем И. Бояшова, —

был раздавлен — и ничто не могло его утешить <даже, заметим от себя, издание книги избранных стихотворений в 1978 году>. Тяжелейшие нравственные переживания вскоре сказались на здоровье поэта. Забытый, оставленный на обочине жизни, без всяких надежд на реабилитацию, он скончался от рака легких в 1980 году.

Смерть его прошла практически незамеченной.

Соч.: Мастерская: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1986.

Трауберг Наталия Леонидовна (1928–2009)

Наверное, и представить себе нельзя счастливее детства, чем у Т. — дочери еврея-кинорежиссера, сталинского лауреата (1901–1990) и русской матери (1901–1998), оставившей артистическую карьеру ради семьи. Дом в Питере — полная чаша, в друзьях у отца Г. Козинцев, Д. Шостакович, И. Москвин, М. Ромм, другие знаменитости. Книги, в том числе запрещенные, выбирай на полках, какие хочешь. Латынь, французский, немецкий, а потом и английский языки, пришедшие так рано, что она будто родилась с ними.

И верующая бабушка, и няня, конечно же, няня, мало того что окрестившие Т. совсем рано, так еще и ограждавшие ее от столкновений с советской реальностью и советским новоязом. Удивительно ли, — рассказывает В. Каплан, — что

лет в десять, почитав журнал «Пионер», девочка, воспитанная няней и бабушкой в мире христианской культуры, на Андерсене и на Чарской, пришла в ужас, испытала нервный срыв, благодаря которому вплоть до окончания школы находилась на домашнем обучении, счастливо избежав пионерских собраний, «пятиминуток ненависти» к «врагам народа» и прочих тогдашних реалий[2943].

«Я, — подтверждает Т., — была девица совершенно домашняя, жила в книжках, подобных „Леди Джейн“, в полной внутренней эмиграции: кроме церкви, бабушки, нянечки, книг, у меня ничего не было»[2944]. И понятно, что учиться она пошла не на физический факультет, как настаивала мать, а на романо-германское отделение филфака ЛГУ, где, — продолжим цитату, — ей «казалось, что все, что творилось за пределами нашего кружка, еще ничего не значит, мы жили в стихах Мандельштама, Ахматовой, Гумилева, в мире Университета. И я советского почти ничего не чувствовала — очень боялась, но не чувствовала»[2945].

Гром грянул, когда отца беспечной студентки внезапно объявили вождем космополитов в кинематографе, и, — как она вспоминает, — «мы каждый вечер ждали посадки — с 1949-го по 1953-й»[2946].

Слабодушные могли бы и сломаться, но не Т. Напротив, — как сказано ею уже на склоне жизни, —

мне повезло, короткий период гонений на моего отца за «космополитизм» пришелся как раз на тот мой возраст, когда человек способен меняться, соображать, переоценивать многое. Мне очень повезло, что эта ситуация ударила тогда и по мне, она меня заставила на многое открыть глаза…[2947]

И уже не как беда, а как само собою разумеющееся и благотворное для души испытание воспринималось и то, что с мечтами об аспирантуре пришлось распроститься, и то, что ничего толком не вышло из попыток преподавать сначала в Ленинградском институте иностранных языков, а потом и в Московском: «Один год я была в штате, один год на почасовой. <…> Я не знала, уходя, что на следующий день я работаю. Мы были никто — они могли выгнать всех евреев. <…> В общем, была какая-то странная жизнь».

Но все-таки жизнь, да и Оттепель уже забрезжила. В 1955 году, сведя к минимуму все контакты с казенными советскими учреждениями, Т. занялась переводами и навсегда вошла в ту параллельную реальность, где, — по словам А. Десницкого, — «не боролись с советской властью, но игнорировали ее, насколько получалось, учились жить так, как будто ее не было»[2948]. Там из рук в руки передавали «Доктора Живаго» еще в машинописи[2949], обменивались не только, как все, самиздатом, но и книгами, еще не переведенными на русский язык. И обменивались мыслями о вере, о судьбе Церкви, о долге христианина в безбожном мире.

Вот лишь немногие ориентиры в этом кругу: А. Ахматова, Л. Пинский, Г. Померанц, С. Маркиш, Вяч. Вс. Иванов, позднее С. Аверинцев, Вл. Муравьев, А. Сергеев, Ю. Шрейдер, Т. Венцлова, Вен. Ерофеев, И. Бродский и, конечно, священники С. Желудков, Вс. Шпиллер, А. Мень, для кого христианство, при всех конфессиональных и обрядовых различиях между его ветвями, осталось единым в своих глубинных основаниях.

Во всяком случае, когда Т., выйдя замуж за молодого писателя и переводчика В. Чепайтиса, жила в Литве (1959–1968), протоиерей Вс. Шпиллер благословил ее окормляться у католических священников, и чуткой Т. увидится в этом возможность расширить свой духовный опыт в том числе и за счет трудов западных религиозных мыслителей. Помимо работ по договорам ради хлеба насущного, она отныне всю жизнь будет переводить Г. Честертона, К. Льюиса, С. Тагуэлла, других дорогих ее сердцу авторов от Э. Ионеско до П. Г. Вудхауса — и вроде бы только для себя, для своего круга. В Литве так и вовсе: каждый перевод на машинке, каждый в четырех экземплярах под марками собственных домашних издательств «Елочка» или «ЧЕПГИЗ», и, — рассказывает М. Чепайтите, дочь Т., — все эти самодельные книжки «раздаривались близким друзьям, которые иногда давали их перепечатать, тогда семейные сочинения расходились шире, обсуждались в московских и вильнюсских кругах»[2950].

Конечно, — говорит А. Архангельский, — «Наталья Леонидовна никогда не была в центре литературной жизни, жила как будто на обочине, не была и каким-то неофициальным центром притяжения. Она жила в литературе словно птичка на жердочке»[2951]. И конечно, тех, кто подальше, многое в духовной биографии Т. смущало, — скажем, то, что уже в 1990-е годы, сохраняя корневую связь с православием, она вошла и в мир католичества, стала под именем Иоанны монахиней в миру, терциарием ордена доминиканцев[2952]. Путь, действительно, неординарный, но таков был ее личный выбор — выбор человека, который выше всего ценил духовную независимость, неподотчетность чему-либо, кроме Промысла и собственной совести.

Может быть, — размышляет Л. Улицкая, — призванием Т. как раз и была попытка «предъявить нам, живущим в России во второй половине ХX века, некую область, в которой счастливо соединяется относительный Восток с относительным Западом, православие и католичество, интеллект и вера, разум и чувство»[2953].

Она, — продолжает О. Седакова, — вживила в сознание сначала советского (в самиздатских списках), а затем постсоветского российского читателя неведомую здесь прежде стихию, словами Честертона, «просто христианства» — образ христианской мысли, христианского чувства, наконец, стиля, обретенный у английских апологетов ХX века, прежде всего Честертона, затем Льюиса, Вудхауза, Дороти Сайерс и других. <…> Этой вселенной без нее в России не знали[2954].

Понятно, что этот опыт годится не всем. Но многим и он пригодился, когда, начиная с середины 1980-х в России не только жизнь стала перестраиваться, но и сознание. Оставаясь частным человеком и никак не беря на себя обязанности проповедника, Т. в эти годы занята еще и общественным служением: преподает в Библейско-богословском институте святого апостола Андрея, читает общедоступные лекции, ведет регулярные передачи на радио «София», входит в редсоветы журналов «Истина и жизнь», «Иностранная литература» и непривычно для себя много печатается как в религиозных, так и в светских изданиях. Совсем уж на склоне собираются и книги — «Невидимая кошка» (2006), «Сама жизнь» (2009), «Голос черепахи» (2009).

Так работала Т. до последнего дня в Первом московском хосписе, который, не теряя чувства юмора, называла своим «домом творчества». А простились с нею по православному обряду в храме Успения Пресвятой Богородицы, что в Газетном переулке, в храме, который, — как рассказывают, — Т. всегда очень любила.

Соч.: Невидимая кошка: Статьи. М.: Летний сад, 2006; Сама жизнь. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008; Голос черепахи. М.: ББИ, 2009; Домашние тетради. СПб.: Мастерская Сеанс, 2013.

Лит.: Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг: Сб. статей и воспоминаний/ Сост. Е. Рабинович и М. Чепайтите. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010.

Трифонов Юрий Валентинович (1925–1981)

Жизнь рухнула для шестиклассника Т. 22 июня 1937 года: отец, в ту пору председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР, был арестован и вскоре расстрелян[2955], мать в 1938-м отправлена в А. Л.Ж. И.Р.[2956] Из правительственного Дома на болоте (Т. позднее назовет его Домом на набережной) пришлось перебираться, однако школу закончить сыну врага народа все-таки дали и поступить в Литературный институт дали тоже (1944). Сначала, правда, на заочное отделение, но через год перевели и на очное, в семинар К. Федина.

И это было везение: равнодушный вообще-то к судьбам своих учеников, К. Федин Т. приметил и отрекомендовал его разросшуюся уже после защиты дипломную работу в «Новый мир», где состоял пожизненным членом редколлегии. К этому времени Т. уже немножко печатался (в «Московском комсомольце», в журналах «Молодой колхозник», «Молодая гвардия»), но подлинным дебютом стала именно повесть «Учебный год», переименованная по ходу в «Студентов», которая не только была напечатана А. Твардовским (1950. № 10–11), но и получила Сталинскую премию 3-й степени[2957].

Охранная, казалось бы, грамота. Как вдруг пытливые комсомольцы в Литинституте, где Т. по-прежнему состоял на учете, доглядели, что Т. в анкетах утаил арест и расстрел своего отца, и хорошо еще персональное дело закончилось не исключением из рядов, а всего только строгим выговором с предупреждением и тем, что Союз писателей шесть лет держал его на испытательном кандидатском сроке.

Неприятно, конечно, зато триумф, которого в его жизни больше уже не будет, длился все эти годы: премированный роман издается (1952) и переиздается в Москве (1956, 1960), выходит в Таллине, Курске, Магадане, Риге, Ташкенте, Одессе, Баку, Кишиневе, Омске, Петрозаводске, Тбилиси, Будапеште, Пекине, Варшаве, Токио, Афинах, Монтевидео[2958], сам Т. без устали встречается с читателями в вузах, библиотеках, школах и на заводах[2959], А. Лобанов ставит в Театре имени Ермоловой спектакли «Молодые годы» по повести «Студенты» (1951) и пьесе «Залог успеха» (1953). И хобби выбрано удачно — как спортивный журналист в невыездные-то для всех годы молодой писатель успел побывать на соревнованиях в Будапеште, Праге, Риме, Женеве, Софии, Инсбруке, сочинил уйму сценариев для фильмов о спорте, стал членом редколлегии журнала «Физкультура и спорт» (1954–1972). В доме достаток, куплена машина «Победа», дорогущая по тем временам, жена поет на сцене Большого театра…

Идет, словом, хлопотливая жизнь вполне благополучного, но пока еще заурядного советского писателя, и первые сборники рассказов (1958, 1959, 1961, 1964, 1965), и роман «Утоление жажды» о строительстве канала в Каракумах (Знамя. 1963. № 4–7) борозды тоже не портят; роман выпускают в высокотиражной и высокогонорарной «Роман-газете» (1963), инсценируют для театра, экранизируют, и автора даже выдвигают на соискание Ленинской премии[2960].

Шаблон разрывается, и уже навсегда, только в 1965-м с публикацией документальной повести «Отблеск костра» (Знамя. № 2–3). Книга об отце и его поколении, растраченном в сталинских репрессиях, чудом проскакивает цензуру, и Т. в июне 1967 года протестует против ее ужесточения, поставив свое имя под коллективным обращением к IV съезду писателей, но понимает, что время Оттепели истекает, и роману «Исход», анонсируемому «Новым миром» и на 1969-й, и на 1970 годы, пути уже не будет. Так что этот гневно антикультовый роман, ставший «Исчезновением», остается в рукописи[2961], зато «Новый мир» успевает напечатать «антимещанскую», — как ее назвали критики, — повесть «Обмен» в предпоследнем номере, подписанном А. Твардовским (1969. № 12). Причем, — вспоминает Т., —

«Обмен» появился без единой цензурной поправки. Как мне сказал один из членов редколлегии: «Подержали в зубах и выпустили». Видимо, вопрос о журнале был уже решен и следить за добропорядочностью последних номеров не имело смысла…[2962]

Т. в феврале 1970 года вместе с Г. Баклановым и А. Рыбаковым[2963] собирает подписи под письмом в защиту А. Твардовского, держится «староновомирского» братства, однако плетью обуха не перешибешь, и его новые московские повести появляются все в том же журнале[2964], правда уже при других главных редакторах: «Предварительные итоги» (1970. № 12), «Долгое прощание» (1971. № 8), «Другая жизнь» (1975. № 8). И — вроде бы выбиваясь из этого ряда, но по существу в том же ряду — роман «Нетерпение» (1973. № 3–5) о народовольце А. Желябове и о столетней давности эпохе, когда, как и в трифоновские дни, «современникам, — процитируем роман, — казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили только о том: какова болезнь и чем ее лечить?»

И в печати, конечно, и не столько в печати, сколько на интеллигентских кухоньках о Т. тоже ожесточенно спорят. Отнюдь не о качестве прозы — оно для всех уже несомненно, а о ее смысле, сталкивающем «терпил», чья жизнь, будто и нет никакого нравственного закона, определяется исключительно обстоятельствами времени и места, с максималистами, бросающими самоубийственный вызов этим обстоятельствам. От Т. ждут «отчетливой гражданской позиции», ждут, что он, может быть, сдвинется к прямому диссидентству, но его проза к социальному критицизму несводима, и если, по тогдашнему обычаю, вычислять, «против чего» она направлена, то выяснится, что Т. бунтует, — как сказано в «Записках соседа», — «против горечи жизни, против несправедливости судьбы, против… да бог знает против чего еще. Против смерти, что ли. Против обыкновенного житейского ужаса нигде и никогда, с чем мы примиряемся в жизни».

В «Доме на набережной» (Дружба народов. 1976. № 1), в «Старике» (Дружба народов. 1978. № 3), во «Времени и месте» (1981. № 9), в постановках «Обмена» (1976) и «Дома набережной» (1980) на сцене Театра на Таганке, люди узнавали себя, свое время, свои беды, и рассказывают, что даже М. Суслов, давая добро публикации рискованного «Дома на набережной», будто бы заметил, «что это правда, что все мы так жили».

Официальным почетом Т. обласкан не был: всего лишь юбилейная, как у всех, медаль «За доблестный труд» в 1970-м и скромный орден «Знак Почета» по случаю 50-летия в 1975-м. Но эта беда невелика, так как читатели за его новыми книгами гонялись, и переводы на основные мировые языки шли нарастающим потоком. Кто знает, возможно и выдвижение на Нобелевскую премию в 1981 году по представлению Г. Бёлля увенчалось бы успехом.

Но Т. внезапно умер раньше, оставив созданную им традицию «городской прозы». И оставив книги, которые будут переиздаваться, пока существует русская литература.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1985–1987; Исчезновение. Старик. Отблеск костра. М.: Моск. рабочий, 1988; Избр. произведения: В 2 т. М.: Дом книги, 2005.

Лит.: Иванова Н. Проза Юрия Трифонова. М.: Сов. писатель, 1984; Оклянский Ю. Юрий Трифонов: Портрет-воспоминание. М.: Сов. Россия, 1987; Шитов А. Юрий Трифонов: Хроника жизни и творчества. 1925–1981. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1997; Магд-Соэп К. де. Юрий Трифонов и драма русской интеллигенции. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1997; Мир прозы Юрия Трифонова: Сб. статей. Екатеринбург: Изд-во Екатеринбургского ун-та, 2000; Шитов А. Время Юрия Трифонова: Человек в истории и история в человеке. М.: Новый хронограф, 2011; Трифонова О. Москва Юрия Трифонова. М.: Галерия, 2013; Экштут С. Юрий Трифонов: Великая сила недосказанного. М.: Молодая гвардия, 2014 (Жизнь замечательных людей. Малая серия).

Турбин Владимир Николаевич (1927–1993)

Самый, может быть, классический шестидесятник в отечественной филологии, Т. после демобилизации (март 1945), поступил в Харьковский университет, через год перевелся на филологический факультет МГУ, а по окончании в 1950-м был принят в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию на кажущуюся сейчас для него странной тему «Некрасовские традиции в дооктябрьском творчестве Я. Коласа» и с 1953 года преподавал на том же факультете историю русской литературы первой половины XIX века.

Да, и это тоже важно, в 1955 году Т. стал членом КПСС. Что, однако, его карьере никак не поспособствовало: во всяком случае, коллеги по факультетскому террариуму не дали ему ни защитить докторскую диссертацию, ни получить профессорское звание. Зато о лекциях Т. и, в особенности, о его лермонтовском семинаре до сих пор рассказывают легенды: мало того, что на тухлом тогда филфаковском фоне семинар, — по словам А. Журавлевой, — стал «территорией умственной свободы», так еще и семьей: например, поколение 1956–1958 годов вместе с своим научным руководителем ездило на целину, поколение 1967–1972 годов в стройотряды, тоже возглавлявшиеся Т.

Да и мало ли куда еще они ездили, в том числе в Саранск к М. Бахтину, которого Т. открыл для себя и, соответственно, для студентов в сентябре 1961 года. К этому времени он уже десятилетие как печатался (первой, еще в октябре 1950 года, публикацией стала рецензия на стихи Л. Татьяничевой в «Литературной газете»), а в 1961-м выпустил нечто вроде футурологического манифеста — книгу «Товарищ время и товарищ искусство».

Став интеллектуальным бестселлером Оттепели, она наделала шуму[2965]. Книгу три дня обсуждали в Институте истории и теории искусства, молодые имлийцы П. Палиевский, В. Кожинов, С. Бочаров обрушились на нее едва не памфлетом «Человек за бортом» (Вопросы литературы. 1962. № 4)[2966], а партийный идеолог Л. Ильичев нашел в ней теоретическое обоснование злокозненного абстракционизма (Известия, 10 января 1963 года). Причем, — рассказывает Т. в письме М. Бахтину от 21 января 1963 года, — «ведь я на встрече так называемых „молодых писателей“ с Ильичевым был. Там обо мне не говорилось ни слова. <…> А потом вписал-таки Леонид Федорович абзац про меня»[2967].

И понеслось: передовица в «Коммунисте» (1963. № 1), возмущенные упоминания в газетных статьях, яростные обличения на филфаковских партийных собраниях… Так что Т., который, — вернемся к процитированному письму, — «настроился этак по-обывательски все пересидеть, спрятав „тело жирное в утесы“»[2968], пришлось все же покаяться (Вестник Московского университета. Серия VII. Филология, журналистика. 1963. № 6. С. 93–94)[2969].

Но своенравничать он продолжил, и это, что называется, «случай Т.»: при полной законопослушности внешнего гражданского поведения, кажущейся иногда даже трусоватостью, оставаться бесстрашным и интеллектуально независимым как в работе со студентами, так и в текстах. Его — первым, кажется, в литературных журналах — позвали вести авторскую колонку в «Молодой гвардии», и, начиная с «Репортажа со святок» в январском номере за 1964 год, рубрику «Комментирует Владимир Турбин» в течение почти двух лет читали даже те, кто к литературной критике вообще-то равнодушен.

И сейчас не так важно, что и как он тогда оценивал, какие завиральные идеи отстаивал, какими парадоксами дразнил. Гораздо дороже, что, срастив интеллигентский треп с академическим письмом, Т. попытался по-бахтински карнавализировать все сущее, и разговор о текущей литературе оказался вдруг не только умным, но и занимательным, тормошащим воображение.

Это помнится. Хотя помнится и подпись Т. под заявлением «Нет нравственного оправдания», где некоторые (далеко, однако же, не все) профессора и преподаватели МГУ осудили своего коллегу А. Синявского за клевету «не только на советского человека», но и «на человеческую природу, на все человечество» (Литературная газета, 15 февраля 1966 года). Причем, — как сообщает Вл. Новиков, учившийся тогда на первом курсе, — это будто бы именно Т. «организовал сбор подписей под коллективным письмом, осуждающим Синявского. Из хитрости собственную подпись не поставил, но в „Литературной газете“ ее, конечно, добавили»[2970].

В 1991 году «Письмом в редакцию „Литературной газеты“» Т. попросит у А. Синявского прощения, хотя и тут — независимость так независимость — своенравно (или предусмотрительно?) отметит, что не считает «себя сторонником Синявского», да и «как писатель Синявский мне чужд». Но это произойдет только через четверть века, а пока жизнь продолжается: почти совсем уйдя из оперативной литературной критики, Т. выпускает в «Просвещении» вполне себе хулиганские, то есть провокативные «книги для учащихся» о Пушкине, Лермонтове и Гоголе, завершает так и оставшуюся незащищенной докторскую диссертацию о «Евгении Онегине», в течение трех лет (1986–1989) читает лекции в финском университетском городке Ювяскюля…

И много пишет. В том числе, что стало неожиданностью, авантюрно-философский роман «Exegi monumentum», который он еще успел передать в редакцию журнала «Знамя» за несколько месяцев до своей кончины, но так и не увидел его опубликованным (Знамя. 1994. № 1–2).

Соч.: Прощай, эпос? М.: Правда, 1990 (Библиотека «Огонька»); Незадолго до Водолея. М.: Радикс, 1994; Поэтика романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». М.: Изд-во МГУ, 1996.

Лит.: Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 262–281; Зыкова Г., Пенская Е. Семинар В. Н. Турбина в переписке его участников 1960-х годов // Новый мир. 2019. № 11.

Турков Андрей Михайлович (1924–2016)

Поступив в 1942 году в Литинститут «с весьма, — по его оценке, — слабыми стихами»[2971], Т. несколько месяцев проучился у И. Сельвинского и Н. Асеева, потом был призван в армию, где наград не снискал, но был тяжело ранен и, вернувшись в июле 1945-го из госпиталя[2972], заново принят в институт опять же как поэт.

Курс был сильный, поэтому Т. «как-то почувствовал, что не то выбрал»[2973], и стихов больше не писал или, во всяком случае, их не печатал. Переориентировался на критику и уже осенью 1949-го разгромил конъюнктурный роман В. Катаева «За власть Советов», 23 марта 1950-го ударил в «Правде» по слабенькому «Ясному берегу» В. Пановой, стал печататься в «Знамени», «Новом мире», других журналах.

Подоспело и приглашение на работу: с 1950 года Т. начинает вести отдел критики в журнале «Огонек», и во времена, тяжкие для космополитов и формалистов, эта редакция, возглавляемая А. Сурковым, оказалась никак не худшим местом. «Гиена в сиропе», как безо всякой снисходительности современники называли Суркова, был, разумеется, верным солдатом партии, но жаждущих крови «гужеедов» он не переносил, антисемитизмом не замарался, и от сотрудников подлостей тоже не требовал. В отличие от своего преемника А. Софронова, работа с которым для Т. стала мукой мученической, так что, едва в 1956 году обновился журнал «Молодая гвардия», он с превеликой охотой перешел заведовать критикой туда, печатал М. Гаспарова, В. Кардина, Л. Жуховицкого, других начинавших тогда авторов. Однако уже через год ушлые идеологи из ЦК ВЛКСМ редакцию подведомственного им журнала раскассировали и Т. тоже попросили на выход — за «идейные просчеты» в работе и за то, что на одном из писательских собраний он

не только решительно взял под защиту те произведения в сборнике «Литературная Москва», которые были справедливо раскритикованы нашей общественностью как нигилистические, но и постарался подвести «теоретическую» базу под подобного рода ложные тенденции[2974].

Служба в «Юности» у В. Катаева (1959–1960) оказалась тоже недолгой, так что на все последующие десятилетия Т. выбрал себе участь, — как он шутил, — «кустаря-надомника». И жилось ему, и работалось, надо сказать, неплохо. Вышли книги о близких его сердцу В. Луговском (1958), Н. Тихонове (1960), Н. Заболоцком (1966, 1981), А. Бруштейн (1966), Ф. Абрамове (1987) и, конечно, об А. Твардовском (1960, 1970, 2010, 2012), биографические очерки о М. Салтыкове-Щедрине (1964, 1965, 1981, 1988, 2009), А. Блоке (1969, 1976, 1981, 1986), А. Чехове (1980, 1987, 2003), обзоры современной эстонской литературы (1975, 1977), монографии об И. Левитане (1974) и Б. Кустодиеве (1986, 1998)…

Это хорошие книги, особенно если принять во внимание, что они были сознательно адресованы не узкому кругу знатоков и специалистов, а так называемому «массовому» читателю и несли в себе не столько исследовательский, сколько отчетливый просвещающий заряд. И эта роль просветителя или, — вспомним формулу Б. Слуцкого, — «учителя в школе для взрослых» пришлась Т. как нельзя более кстати. Никаких крайностей, полемических перехлестов, заострений и уж тем более никаких интеллектуальных провокаций — только точное знание, выверенные суждения и взгляд на события культуры с точки зрения здравого смысла и хорошего вкуса. «Он, — свидетельствует Н. Игрунова, — вообще был человек меры. Для него важны были эти рамки интеллигентного человека, и в литературе, и в жизни, невыпячивание себя, важны были понятия чести, достоинства, порядочности, равно как гражданственности, правдивости»[2975].

Конечно, с таким самопониманием не выйдешь ни во властители дум, ни в любимцы публики. Это да, но Т. ни на лидерство, ни на премьерство сроду не претендовал, при любых переменах общественного климата оставаясь честным и добросовестным работником — как на ниве, скажем по-старинному, народного просвещения, так и при исполнении обязанностей практического критика. По своим гражданским и литературным ориентирам безусловно тяготел к «Новому миру», и А. Твардовский, — как рассказывают, — даже намеревался позвать его к себе в замы. Однако же не состоялось, возможно еще и потому, что Т., всегда воспринимаясь, — по удачному выражению В. Губайловского, — как «герой второго плана»[2976], и на страницах родного ему журнала не печатал статьи манифестального свойства, но «публиковал почти исключительно рецензии на книги»[2977], а рецензии — жанр хоть и необходимый, может быть, даже самый важный, но не самый эффектный.

Так годы шли: за чтением, в поездках по Русскому Северу с любимой женой Н. С. Филипповой, главным редактором журнала «Знание — сила», в общении со старыми, надежными друзьями. И, конечно, в работе, где по части трудолюбия и добросовестности, а значит и авторитетности, Т. истинно не было равных. Так что именно к нему незадолго до горбачевской перестройки редакция «Известий», национальной в ту пору газеты, обратилась с предложением вести постоянную колонку «Книги: новинка недели». И, — вспоминает его сын В. Турков, —

почти каждую неделю, начиная с 1984 года, редакционная машина стала привозить стопку вышедших из печати книг… и немалую. Все они были аккуратно прочитаны, выбрана, по папиному мнению, самая лучшая, или актуальная, или самая для читателей интересная, и написана рецензия, которая для скорости часто надиктовывалась по телефону[2978].

Однако же, — продолжим цитату, — «с годами вал событий отодвигал эту колонку все дальше», пока не свел на нет. Да и литературный ландшафт стал совсем не тем, что прежде. «Пришли иные времена. Взошли иные имена», и, за редкими исключениями, о книгах новых для себя писателей Т. уже не писал. «Я, — сказано в одном из интервью, — если не человек девятнадцатого, то уж точно двадцатого века»[2979]. Поэтому — перелистайте «Знамя», «Новый мир», «Дружбу народов» за последние двадцать пять лет — чаще договаривал, напоминал о том, чего забыть нельзя, продолжал «неоконченные споры» с былыми автоматчиками партии, со старыми/новыми заединщиками и профессиональными патриотами, давал укорот тем из них, кто совсем уж заврался.

Твердо, как и в молодости, верил, что все минет, а правда останется.

И признался однажды, что чаще прочих повторяет про себя вот эти вот строки А. Твардовского: «На дне моей жизни, / на самом донышке / Захочется мне / посидеть на солнышке, / На теплом пёнушке. // И чтобы листва / красовалась палая / В наклонных лучах / недалекого вечера. / И пусть оно так, / что морока немалая — / Твой век целиком, / да об этом уж нечего. // Я думу свою / без помехи подслушаю, / Черту подведу / стариковскою палочкой: / Нет, все-таки нет, / ничего, что по случаю / Я здесь побывал / и отметился галочкой».

Соч.: Время и современники. Статьи о современной России и русской литературе. М.: Новый ключ, 2004; Что было на веку… Странички воспоминаний. М.: МИК, 2009; Твардовский. М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей. Малая серия); Путеводитель по «Книге про бойца» А. Твардовского «Василий Теркин». М.: Изд-во МГУ, 2012; На последних верстах: Книги. Судьбы. Споры. М.: Новый ключ, 2014.

Лит.: Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 282–294; А дни — как тополиный пух… Андрей Турков: Человек. Писатель. Читатель. М.: Новый ключ, 2017.

Тушнова Вероника Михайловна (1911–1965)

С датой рождения Т. ее биографы и поклонницы путаются. На могильном памятнике выбит — вроде бы по желанию самой поэтессы — 1915 год, а разысканные в архивах документы свидетельствуют: нет, все-таки 1911-й.

Бесспорно одно: Вероника Михайловна была ослепительно, едва не «открыточно» красива, а у красавиц жизнь реже бывает счастливой, чем драматичной.

Начиналась-то она совсем не плохо: дочь известного профессора-микробиолога, Т. с детства писала стихи, занималась живописью, но по требованию отца поступила на медицинский факультет Казанского университета (1928), продолжила обучение в Ленинграде (1931–1935), затем в Москве в аспирантуре по кафедре гистологии Всесоюзного института экспериментальной медицины.

Беда лишь в том, что это было явно не ее призвание, и в 1941 году Т. даже отдала документы в Литературный институт, но… война, эвакуация в Казань, работа в госпиталях. Да еще и брак по страстной любви с врачом-психиатром Ю. Розинским, тоже, если судить по фотографиям, писаным красавцем, принес одни только разочарования, обиды, сердечные муки, что видно и по стихам, среди которых особенно выделяется написанный в 1944 году лирический монолог «Не отрекаются любя».

Тогда же, впрочем, для Т. началась литературная жизнь — в 1944-м в «Новом мире» появляется стихотворение «Хирург», в «Комсомольской правде» цикл «Стихи о дочери», в 1945-м выходит «Первая книга», а в 1946-м Т. по рекомендациям П. Антокольского и В. Инбер принимают в Союз советских писателей. Врачебное дело заменяется журналистскими командировками по стране, сочинением издательских внутренних рецензий, переводами по подстрочникам, а годы спустя еще и ведением поэтического семинара в Литинституте.

Что же до собственных книг — «Пути-дороги» (1954), «Дорога на Клухор» (1956), «Память сердца» (1958), «Второе дыхание» (1961), где чистая лирика теснилась идеологически выверенной нормативностью, то они большого впечатления не производят, и современники чаще вспоминают не о стихах того времени, а о женской притягательности Т. и о ее непростых, хотя и растянувшихся на все пятидесятые отношениях с мужем Ю. Тимофеевым (1922–1982), который вошел в историю и как умелый главный редактор издательства «Детский мир» для «горшочников», то есть для самых маленьких, и как человек богемы, ибо семейным обязательствам он безусловно предпочитал романы со стремительно менявшимися подружками и общение с друзьями-поэтами, в чей круг входил, например, и Д. Самойлов, оставивший об этой среде чудесную поэму «Юлий Кломпус».

Таков, видимо, удел — любить вернее, горячее, самозабвеннее, даже исступленнее, чем ее любят, и эта, — размышляет М. Пьяных, — «любовь к такому обожаемому, но довольно равнодушному мужчине делает поэтессу духовно и творчески активной личностью, тогда как обожаемый возлюбленный остается во всех отношениях пассивным»[2980]. Лирическая исповедальность, сосредоточенность на тайнах страсти уверенно вытеснили из стихов Т. все прочие мотивы, и книги «Лирика» (1963), «Сто часов счастья» (1965) — это прежде всего и почти исключительно книги любви.

Любви грешной, беззаконной, краденой, так как избранником Т. в последние годы стал поэт А. Яшин (1913–1968), который отвечал ей полной, казалось бы, взаимностью, но не мог покинуть ни жену, страдавшую, — как рассказывают, — психическими расстройствами, ни четверых совместно нажитых в этом браке детей. Вот и пошли редкие встречи украдкой, чужие квартиры и гостиницы в чужих городах, словом, — как сказано в стихах, — «сутки с тобою, месяцы — врозь».

До поры тайну немолодых уже любовников удавалось скрывать, но, конечно, только до поры. Поползли слухи, участились скандалы, разрыв стал неминуемым, и… Веронику Михайловну вскоре постиг скоротечный рак.

Я, — вспоминает друживший с нею поэт М. Соболь, — придя к ней в палату, постарался ее развеселить. Она возмутилась: не надо! Ей давали антибиотики, от которых стягивало губы, ей было больно улыбаться. Выглядела она предельно худо. Неузнаваемо. А потом пришел — Он! Вероника скомандовала нам отвернуться к стене, пока она оденется. Вскоре тихо окликнула: «Мальчики…» Я обернулся — и обомлел. Перед нами стояла красавица! Не побоюсь этого слова, ибо сказано точно. Улыбающаяся, с пылающими щеками, никаких хворей вовеки не знавшая молодая красавица. И тут я с особой силой ощутил, что все, написанное ею, — правда. Абсолютная и неопровержимая правда. Наверное, именно это называется поэзией…[2981]

А. Яшин простился с нею некрологической заметкой «Прощай, друг» в «Литературной газете» и лавиной стихов, теперь-то уж наполненных страданием и страстью. Ценители поэзии их, вероятно, тоже помнят, тогда как стихи Т., ставшие песенными хитами в исполнении А. Пугачевой, А. Градского, С. Ротару, Т. Гвердцители, других эстрадных «звезд», знают в нашей стране, наверное, все. И книги с этими стихами переиздаются едва ли не каждый год.

Короткая жизнь и долгое эхо.

Соч.: Не отрекаются любя: Полное собрание стихотворений. М.: Эксмо, 2021.

У

Урин Виктор Аркадьевич (1924–2004)

Стихи У., инвалид войны и выпускник Литературного института (1948)[2982], писал самые обычные. Зато идеи ему в голову приходили самые необычные. Мог, чтобы пожарить шашлык, развести костер на полу своей квартиры в писательском кооперативе. Проехал по дикому бездорожью на собственной «Победе» от Москвы до Владивостока и обратно и написал об этом книгу стихов и репортажей «179 дней в автомобиле» (М., 1958). Привез в Москву орла и ходил с ним по улицам. Предложил властям разослать поэтов в командировки по самым глухим медвежьим уголкам страны, чтобы те на местах воспели величие очередных партийных решений. Попытался создать Театр Поэта на Плющихе — с непременной, по тем временам, цветомузыкой. Обратился к секции поэтов с просьбой продать ему вертолет, на что, — по словам Б. Сарнова, — председатель секции Я. Смеляков будто бы ответил: «Пусть Урин вставит себе в жопу пропеллер и летает»[2983]. А в начале 1970-х задумал создать Всемирный Союз поэтов — под своим, естественно, руководством.

И тут терпение литературных бюрократов, вообще-то снисходительных к безобидным эскападам У., лопнуло. Ему дружески рекомендуют выбросить этот замысел из головы, но У. неожиданно предъявляет письмо от Леопольда Сенгора, президента Сенегала, а по совместительству еще и знаменитого франкоязычного поэта, который мало того что соглашается принять должность вице-президента в этом Союзе, но и предлагает провести его первый конгресс у себя на родине.

Поколебавшись и, разумеется, — как рассказывает Г. Красухин, — посоветовавшись с инстанциями, старшие товарищи приняли-таки решение: уринскую идею расценить как международную провокацию, а его самого из Союза писателей исключить[2984]. Так что этот, — по оценке М. Луконина, — «человек неукротимой энергии и неуемной непоседливости»[2985] на короткий срок становится даже диссидентом: во всяком случае, выпускает самопальный авторский журнал «Мост», где, во-первых, пускается в отчаянные стихотворные эксперименты, а во-вторых, печатает там поэму об опальном академике Сахарове.

И трудно сказать, как бы развернулась дальнейшая биография У., если бы Сенгор не обратился к Брежневу с просьбой отпустить своего заочного друга в Африку. Так все и происходит — У. какое-то время живет в Сенегале, а в 1977 году перебирается в США, где, всеми, кажется, уже забытый, продолжает сочинять «всерифмовники», «кольцевые акростихи», «олимпийские» и «уринские» «строфы», помещая их в книги, опять-таки самопальные, зато оснащенные восторженными (и скорее всего вымышленными) отзывами Б. Пастернака, П. Неруды, матери Терезы и других авторитетов.

Лишь единожды навестив Москву в 2002 году с целью организовать здесь кафе «Бродячая собака» («надо кому-то передавать лиру»), У. был встречен статьей К. Кедрова «Поэт имиджа» в «Новых известиях» (19 декабря 2002 года), где его творчество было названо «поэзией поступка».

И это, наверное, правильно: в истории литературы можно остаться и так — не стихами, а поступками.

Соч.: Разведка боем. М.: РБП, 1995.

Ф

Фадеев Александр Александрович (1901–1956)

Писателем Ф. стал в неполных 22 года, напечатав рассказ «Против течения» в журнале «Молодая гвардия» (1923. № 9–10) и ученическую повесть «Разлив» в ленинградском альманахе со столь же говорящим (пророческим?) названием «Молодогвардейцы» (май 1924).

Ему бы и дальше писать, тем более что, начиная с 1925 года, в журналах «Лава», «Октябрь», «Молодая гвардия», в газете «Советский юг» пошли главы повести «Разгром». Однако уже в возрасте 24 лет Ф. стал литературным генералом — ненадолго одним из многих, потом из совсем не многих и — после назначения секретарем Союза писателей, а в особенности после избрания в 1939 году членом ЦК ВКП(б) — неоспоримо единственным «главнокомандующим» советских писателей.

Не Верховным, конечно, — эта роль всегда оставалась за самим Сталиным, — но ближайшим к нему[2986].

Соблазн власти, к тому же еще и публичной, оказался сильнее тяги к творчеству, так что писать стало некогда. Да в сущности и незачем: пребывание в президиумах, сочинение установочных статей и докладов, исполнение хлопотных, но и лестных обязанностей депутата Моссовета, союзного и республиканского Верховных Советов, должности вице-председателя Всемирного Совета Мира, председателя Комитета по присуждению Сталинских премий, руководство бесчисленным множеством других комитетов и комиссий стало для Ф. наркотиком, от которого так же невозможно было отказаться, как и от пристрастия к алкоголю[2987].

Все новыми и новыми почетными назначениями, орденами Ленина (1939, 1951), Сталинской премией 1-й степени (1946) это властолюбие, естественно, поощрялось. А вот с легендарными фадеевскими запоями бороться пытались: и лично Сталин, как рассказывают, с ним увещевающе беседовал, и на принудительное лечение его отправляли, и Политбюро ЦК еще 23 сентября 1941 года принимало специальное постановление «О наказании А. А. Фадеева»[2988].

В войну, надо сказать, он вообще мало чем отличился: начинал бригадным комиссаром с генеральским ромбом в петлице, в 1942-м был переаттестован в полковники, но наград почти не снискал, если не считать, конечно, раздававшихся очень широко медалей «За оборону Москвы» и «За оборону Ленинграда». Не за что, значит, было награждать: ни участия в боевых операциях, ни заметных выступлений в печати, ни особых успехов в руководстве Союзом писателей.

В январе 1944-го его даже отстранили от этого руководства, на два с половиной года заменив покладистым Н. Тихоновым. Это дало ему, конечно, возможность и, вероятно, стимул вернуться к писательству, и сдвоенная публикация «Молодой гвардии» в «Знамени» (1945. № 1–12) и «Комсомольской правде» (1945. № 83–302; 1946. № 44–52) была действительно воспринята как долгожданное событие.

Да и опала кончилась, едва партия приступила к планомерному истреблению художественной интеллигенции, так что уже 13 сентября 1946 года, то есть спустя всего месяц после постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», Ф. был возвращен пост генерального секретаря ССП, и он стал… нет, не руководителем, конечно, кукловоды сидели на Старой площади, но публичным лицом, да пожалуй что и вдохновителем погромщиков. Недаром же вокруг него сплотились жаждущие крови А. Софронов, Н. Грибачев, А. Суров, и начальник 2-го Главного управления МГБ Е. Питовранов 9 июля 1949 года докладывал в инстанции, что теперь «Фадеев верит только Софронову», который его «просто спаивает»[2989].

Натура чувствительная, сложная, Ф., как рассказывают, сильно переживал в это позорное семилетие, пытался чуть ли не исподтишка помогать тем, кого он же травил с трибун, — например, лично привез в Ленинград продовольственные карточки для исключенных отовсюду А. Ахматовой и М. Зощенко: мол, «постановление ЦК к голодной смерти вас не приговаривало»[2990]. Но долг для него, как и для героя классицистической трагедии, был превыше всего, и Б. Пастернак наверняка не ошибся, когда в беседе с А. Гладковым заметил:

Фадеев лично ко мне хорошо относится, но, если ему велят меня четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя и потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему очень меня жаль и что я был очень хорошим человеком[2991].

Прошло, однако же, и это. Вождь народов заставил-таки своего верного нукера переписать «Молодую гвардию» уже после награждения премией 1-й степени, однако же в 1953-м умер, и Ф., который, — по словам В. Кирпотина, — «был наилучшим из возможных приводных ремней от Сталина к писателям»[2992], почти сразу же стал Кремлю не нужен. И «Молодую гвардию» переиздавали гораздо реже, а ее экранизации потребовались новые переделки. И в романе «Черная металлургия», за который Ф. взялся по личному поручению Г. Маленкова[2993], все вдруг, как он плакался всем встречным-поперечным, «оказалось ложью. Все — неправда. Все — наоборот. Кто я думал — вредители, на самом-то деле были честными, а те, кто их разоблачал, — на самом деле были врагами… Все — наоборот! Все — рухнуло… Это полный крах…»[2994].

Да вот и в Союзе писателей власть незаметно перешла к А. Суркову, Б. Полевому, другим литераторам, скомпрометированным менее, чем Ф. И — хотя, как утверждает фадеевский биограф В. Авченко, до сих пор не найдено «ни одного доказательства, что он кого-то погубил»[2995], то есть подписывал карательные списки, — по Москве, по стране поползли слухи, что кто-то из писателей, вернувшихся из лагерей, демонстративно не подал Ф. руки, а кто-то и вовсе плюнул ему в лицо.

Ф. заметался. Каялся и в самом деле перед каждым встречным-поперечным, а родной ЦК завалил письмами с предложениями одно нелепее другого. Просил о личной встрече, но ни Г. Маленков, ни Н. Хрущев его уже не принимали и не отвечали даже на письма. А на XX съезде позволили М. Шолохову заявить, что «общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева 15 лучших творческих лет его жизни, и в результате не имеем ни генсека, ни писателя»[2996]. Удивительно ли, что и избрали его уже не членом ЦК, как прежде, но всего лишь кандидатом в члены.

Унижение следовало за унижением. А ведь Ф., — говорит К. Чуковский, — «был не создан для неудачничества[2997], он так привык к роли вождя, решителя писательских судеб — что положение отставного литературного маршала для него было лютым мучением».

Развязка близилась, и свою роль, возможно, сыграла известная нам по рассказу В. Борц, но не подтвержденная другими источниками встреча Н. Хрущева с Ф. и оставшимися в живых молодогвардейцами, где Хрущев будто бы

завел разговор о… прощении (за давностью лет) предавшего (под пытками) членов штаба «Молодой гвардии» Виктора Иосифовича Третьякевича. Оказывается, он был сыном друга Н. С. Хрущева, земляка из с. Калиновка Курской области (где родился Н. С. Хрущев). Мол, никто из нас не гарантирован, что выдержит пытки.

Молодогвардейцы, — по свидетельству В. Борц, — ответили «как-то неопределенно», но «вдруг вскакивает А. А. Фадеев и гневно бросает в лицо Хрущеву, что он — бывший троцкист и еще что-то. Хрущев страшно покраснел. Фадеев жутко побелел»[2998].

Сцена, что уж говорить, «очень некрасивая». И кончилась она вроде бы ничем. Но через день после нее Ф. застрелился, оставив не записку семье, как следовало бы ожидать, а полное обиды, гнева и боли разрыв-письмо родному, но предавшему его ЦК:

…Сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспоминать все то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушились на меня, — кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутренней глубоко коммунистического таланта моего. Литература — этот высший плод нового строя — унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти — невежды.

И власть, разумеется, отомстила ему новыми унижениями, уже посмертными. Сообщив в некрологе, что единственной причиной самоубийства был алкоголизм. И похоронив Ф. не рядом с матерью, как он просил, а на Новодевичьем кладбище.

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М., 1987; Письма и документы. М., 2001; Разгром. М., 2015, 2021; Молодая гвардия. М., 2015, 2017, 2021.

Лит.: Озеров В. Александр Фадеев: Творческий путь. М.: Худож. лит., 1976; Жуков И. Фадеев. М.: Молодая гвардия, 1989 (Жизнь замечательных людей); Боборыкин В. Александр Фадеев: Писательская судьба. М.: Сов. писатель, 1989; Киселева Л. Фадеев-художник в замыслах и претворении. М.: ИМЛИ РАН, 2001; Александр Фадеев в воспоминаниях современников. М.: Сов. писатель, 2002; Авченко В. Фадеев. М.: Молодая гвардия, 2017 (Жизнь замечательных людей).

Федин Константин Александрович (1892–1977)

Оттепель Ф. встретил уже классиком, на чей авторитет никто давно не покушался.

О том, что в начале 1920-х он, — как указывает В. Кирпотин, — тихонько «вышел из партии, чтобы писать»[2999], а потом стал одним из «Серапионовых братьев», ему не напоминали. И 1930–1940-е протекли для Ф. относительно безболезненно: коллективные письма с призывами «стереть с лица земли», «расстрелять как бешеных собак» он, конечно, подписывал, но, — говорит Г. Свирский, — «никогда не был ни штатным оратором проработочных кампаний, ни „литературным консультантом“ НКВД»[3000]. И нападали на Ф. лишь однажды — за книгу «Горький среди нас» (1944), но как нападали? По свидетельству И. Уткина, «при проработке Федина „мясорубка“, кажется, испортилась. Что-то не сделали из Федина котлету. Вишневский и Тихонов даже его хвалили. А после всего устроили банкет и пили с Фединым за его здоровье»[3001].

Вот ведь и досье на Ф. в недрах НКВД было собрано, и Б. Пильняк дал показания против него, и арест вроде бы готовился, однако не тронули же. И более того, в 1939 году наградили орденом Трудового Красного Знамени, а в 1949-м за романы «Первые радости» и «Необыкновенное лето» произвели в лауреаты Сталинской премии 1-й степени. Так что, заменяя в писательском руководстве скомпрометированных сталинских нукеров теми, кто «не растерял славы порядочного человека»[3002], на кого же еще властям было делать ставку, как не на Ф.?

В декабре 1954 года его избирают — и, как выяснится, пожизненно — членом президиума и секретарем правления ССП, а при создании Московской писательской организации в 1955-м делают ее первым секретарем. И Ф., непоправимо, надо полагать, контуженный страхами тридцатых-сороковых, ведет себя… скажем так: по-федински. То есть в каждой острой ситуации поначалу вроде бы поддается благородному порыву, но при первом же сигнале опасности отмежевывается от былых товарищей, заботясь, елико возможно, лишь о том, чтобы соблюсти лицо и не слишком замараться публично.

Обещал, скажем, всяческую поддержку создателям и авторам альманаха «Литературная Москва»[3003], но, стоило власти посуроветь, тут же в очередном докладе на очередном пленуме — как пишет К. Чуковской, — «изругал» их на все корки, «а потом выдумал, будто своим отречением от „Лит. Москвы“, Алигер и Казакевича он тем самым выручал их, спасал — и совесть его успокоилась»[3004].

Или вот сюжет уже 1959 года, когда после выхода тома «Новое о Маяковском» Ф. назначили председателем комиссии по расправе над И. Зильберштейном, создателем академической серии «Литературное наследство». И что же? В разговоре с К. Чуковским Ф. восхищается Зильберштейном, сочувствует ему, но возможность его защитить даже не обсуждает: «Ведь мне придется подписать уже готовое решение». «Неужели вы подпишете?» — недоумевает Чуковский и получает в ответ: «А что же остается мне делать?!»[3005]

Той же природы и поведение Ф. в истории с «Доктором Живаго». Он еще 1 сентября 1956 года «с душевным жаром» называл К. Чуковскому этот роман «гениальным»[3006], и он же спустя два дня[3007] не колеблясь поставил свою подпись под заявлением членов редколлегии «Нового мира», где сказано, что о публикации «не может быть и речи»[3008]. Да и потом, в дни нобелевской истерии 1958 года, от чести лично руководить исключением своего старинного друга и соседа по Переделкину из Союза писателей Ф. все-таки уклонился, передоверив ее Н. Тихонову (27 октября) и С. С. Смирнову (31 октября), но все предписания ЦК исполнил с исключительной послушностью.

Вот что это? «Животный страх», — как предполагал Э. Казакевич?[3009] Боязнь потерять привилегии сановника — «Бедный Федин, — 27 апреля 1959 года заносит в дневник К. Чуковский. — Вчера ему покрасили забор зеленой краской — неужели ради этого забора, ради звания академика, ради официозных постов, которые ему не нужны, он вынужден продавать свою совесть, подписывать бумаги»?[3010] Или это стратегия инстинктивного «самосбережения», — проницательно отмеченная А. Твардовским?[3011]

Наверное, всё вместе. Но еще и осознанная позиция, сформулированная Ф. еще в дневниковой записи 1931 года: «Мы обязаны связать себя с нашим временем, ибо иначе мы обречены на бесплодие. Даже тогда, когда мы видим заблуждения эпохи, мы — писатели — обязаны разделять эти заблуждения»[3012].

И власть эту добровольную готовность Ф. всегда совпадать с нею в роде, числе и падеже высоко ценила. В 1957 году его хотели сделать председателем Оргкомитета создающегося Союза писателей РСФСР, и даже хорошо, что не вышло (помехой оказалось то, что Ф. был протеже Д. Шепилова, попавшего вдруг в немилость). Хорошо, потому что в мае 1959 года он получил во владение «большой», — как тогда говорили, — Союз писателей СССР, которым и правил до самой смерти.

Правил, как и подобает полуживому классику, скорее дистанционно, в мелочи литературной жизни особо не вникая, но подписывая все, что дают. И стал при Брежневе его доверенным советником по особо важным вопросам. Известно, во всяком случае, что 5 января 1966 года именно Ф. в личной беседе посоветовал Брежневу предать «перевертышей» А. Синявского и Ю. Даниэля не товарищескому, как вроде бы намеревались, а уголовному суду[3013]. И именно он, бессменный член редколлегии «Нового мира», стоял за все усиливавшимися атаками и на журнал, и на А. Солженицына, и на А. Твардовского.

Слово Федина, — вспоминает А. Кондратович, — могло бы открыть многие двери и развязать многие узлы. Скажем, проблема публикации Солженицына могла бы быть решена. И положительно — вот что главное. Но всякий раз, когда мы подходили к делу трудному или сложному, — именно Федин и не был нашим союзником. Напротив. Он противодействовал[3014].

И ни увещевающие письма А. Твардовского и К. Зелинского, ни разгневанное письмо В. Каверина подействовать на него уже не могли. Ф. давно уже ориентировался на других — на тех, благодаря кому он издавал одно многотомное собрание сочинений за другим, стал действительным членом Академии наук (1958), депутатом Верховного Совета СССР (с 1962), Героем Социалистического Труда (1967), кавалером бессчетных орденов и медалей.

Что же касается таланта, в молодости незаурядного, то он ушел — будто и не было. «Томас Манн для домохозяек», — припечатал В. Шкловский[3015]. «Высококвалифицированным графоманом» назвала его А. Ахматова, дружившая с Ф. в двадцатые годы[3016]. Тогда как А. Твардовский, уже отставленный от «Нового мира», даже сочинил немудрящую эпиграмму:

Талантом Федин беден,

Умишком — не богат,

Но был бы он безвреден,

А то ведь гадит — гад[3017].

В злоязыкой же писательской среде любили рассказывать, что новые сочинения классика как в «Новом мире», так и в Гослитиздате перед сдачей в набор никто не читает — кроме, разумеется, корректоров.

С тех пор прошло более сорока лет. Именем Ф. названы круизный теплоход, педагогический институт и площадь в Саратове, улицы в Москве, Сызрани и Чебоксарах, продуктивно работает посвященный ему Государственный музей. Переиздаются и книги, которые, будем надеяться, читают не только корректоры и авторы диссертаций, исследующих жизненный и творческий путь Ф.

Соч.: Собр. соч.: В 12 т. М.: Худож. лит., 1982–1986; Избр. произведения: В 3 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2009; Константин Федин и его современники. Из литературного наследия 20 века: В 2 т. М.: ИМЛИ РАН, 2016.

Лит.: Оклянский Ю. Константин Федин; М.: Молодая гвардия, 1986 (Жизнь замечательных людей); Воспоминания о Константине Федине. М.: Сов. писатель, 1988; Оклянский Ю. Уроки с репетитором, или Министр собственной безопасности: Авантюрная биография кабинетного человека // Дружба народов. 2014. № 5–6.

Фирсов Владимир Иванович (1937–2011)

Рассказывая о начале своего творческого пути, Ф. непременно упоминал, что пропуск в литературу ему выписал лично А. Твардовский[3018].

Ну, пропуск не пропуск, но Твардовский действительно питал слабость к землякам и подмосковного паренька, представившегося, что он вообще-то родом, мол, из смоленской глубинки, вероятно, ободрил. Хотя, однако же, его стихи до конца своего первого новомирского срока то ли не успел, то ли не захотел напечатать, так что Ф. дебютировал в «Комсомольской правде» (1955), а в «Новый мир» пробился уже при К. Симонове (1956. № 8).

Впрочем, при возвращении А. Твардовского в «Новый мир» строки Ф., отзывавшиеся усердным чтением дорогих сердцу главного редактора смолян М. Исаковского и Н. Рыленкова, все-таки дважды мелькнули на журнальных страницах (1958. № 8; 1959. № 9). Но это и все, а в дальнейшем новомирские критики его только высмеивали (1965. № 8; 1966. № 6; 1969. № 5).

Что и неудивительно: выпустив первую книжку «Березовый рассвет» (1959) за год до окончания Литературного института, Ф. уже в ней попытался нормативную пейзажно-патриотическую лирику срастить с задорной комсомольской, как тогда говорили, «бодринкой», и это для «Нового мира» было абсолютно неприемлемо, зато отлично ложилось в стратегию софроновского «Огонька», кочетовского «Октября», «Молодой гвардии» под водительством А. Никонова и Ан. Иванова. Да и идеологов из ЦК ВЛКСМ, которые в Ф. и ему подобных увидели альтернативу вошедшим в моду Е. Евтушенко, А. Вознесенскому и прочим «нигилистам», тоже не могло не радовать.

Ф. взяли на работу в издательство «Молодая гвардия», несколькими годами позже ввели в редколлегию журнала с тем же названием и того же подчинения, а главное — его стихи стали неустанно пропагандировать по всем линиям партийного и комсомольского просвещения.

И Ф., хоть он вроде бы и принадлежал, — по позднейшей шолоховской оценке, — к числу поэтов, «говорящих о России таким приглушенно интимным и любящим голосом, который волнует и запоминается надолго», тоже пустился в громкие идеологические баталии. То в противовес «левачившим» поэтам эстрады заявит в сборнике «Зеленое эхо» (1963), что, мол, «мы правые от слова „правота“. / Да правит нами правды чистота <…> / Мы — правые. / Над нами синева. / Она, как Революция, права. / Она чиста, как Ленина слова. / У нас / На чистоту ее права!» То спустя еще три года предупредит общество об опасности, от которой власть нас и сегодня предостерегает: «Эка! Правдолюбцами рядятся, / На поклон идут к врагам страны. / Власовцы духовные родятся! / Мужики об этом знать должны» (Октябрь. 1966. № 6).

И. Шевцов даже как-то польстил другу, сказав, что «его боевые, острые стихи заучивали наизусть, читали в патриотических гостиных и на встречах с читателями». Кто знает, возможно, и это было. Хотя вернее признать, что большого литературного или общественного успеха фирсовские полемические фиоритуры все-таки не имели. Зато начальство, естественно, брало их на заметку, и в частности удачную формулу про «духовных власовцев», которую именно Ф. первым, — как утверждают, — ввел в публичный оборот. Так что книжки множились, Ф. по случаю 50-летия Великого Октября одарили (как, впрочем, и его антипода Е. Евтушенко) орденом «Знак Почета» (1967), за этой наградой последовали и более значимые, а премию Ленинского комсомола (1968) догнала Государственная премия РСФСР имени Горького (1976).

Впечатляющая чиновная карьера, однако же, не задалась: Ф., как и почти все стихотворцы тогда, километрами переводил по подстрочникам, писал тексты песен для модных композиторов, несколько десятилетий вел у заочников поэтический семинар в Литинституте, а на руководящий пост был позван только в начале 1970-х, когда, — процитируем В. Ганичева, —

как-то сам собой возник центр людей, занимающих определенные должности и владеющих русским национальным сознанием. Нам надо было как-то сорганизоваться, как нынче говорят, найти «крышу». Я предложил создать советско-болгарский клуб творческой молодежи. <…> Все ключевые позиции в клубе заняли мы[3019].

А заждавшийся Ф. получил должность главного редактора сначала периодических сборников, а потом на полтора десятилетия и журнала под неброским названием «Дружба»[3020].

Такой же примерно «клуб русской национальной интеллигенции», но только уже безо всякого «болгарского прикрытия», возник в подмосковном поселке Семхоз и вокруг него, где вслед за И. Шевцовым и Ф. кучно поселились Ан. Иванов, С. Поделков, И. Кобзев, В. Чалмаев, Вал. Сорокин, Ф. Чуев, С. Куняев, многие другие менее известные «заединщики». Возникло, — как они сами шутили, — «Антипеределкино», так что И. Шевцов с удовольствием вспоминает, как «зимними вьюжными вечерами он вдруг появлялся у меня на даче в сопровождении сибирских лаек, смахивал с валенок снег и с порога объявлял: — Послушай, Михалыч, я тут налудил стихарь, — и начинал читать»[3021] стихотворения, гневно бичующие «пятую колонну» и вообще «клеветников России».

Перестройка, казалось бы, дала шанс и им всем проявить себя в роли трибунов, полководцев человечьей силы, лидеров вздыбившегося вдруг националистического движения. Так ведь нет же, почти все это черносотенное литературное воинство не на митинги и баррикады вышло, а ушло в тень: одни и вовсе замолчали, другие, как, например, И. Кобзев, ударились в язычество, в переводы «Велесовой книги», а Ф., член КПСС с 1970 года, «к сожалению, — говорит И. Шевцов, — и недоумению его поклонников и почитателей»[3022], стал не за идеалы Великого Октября бороться, а писать стихи исключительно богомольные и смиренные. Общественная активность сузилась до рамок Смоленского землячества и участия в жюри Всероссийского поэтического конкурса под эгидой Попечительского совета уголовно-исполнительной системы в местах лишения свободы.

Вот и понятно, что, несмотря на свежие ордена Дружбы (1997), «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени (2008), несмотря на премию Правительства России (2009), его стали забывать уже при жизни. А сейчас если и вспоминают, то только как несостоявшуюся альтернативу «детям XX съезда», только как участника ожесточенных литературных боев пятидесяти-шестидесятилетней давности.

Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1983; Стихотворения. М.: Худож. лит., 1987; Грядущий сон: Стихи. Воронеж: Центрально-Черноземное изд-во, 2012.

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974)

Есть расхожая шутка, что лучшим государем у нас была Екатерина Алексеевна, а лучшим министром культуры тоже Екатерина Алексеевна. Причем и та и другая к своим ролям с детства не готовились.

Вот Ф. Выпускница курсов Аэрофлота в Ленинграде и Московского института тонких химических технологий (1941), она ни в авиации, ни на заводе, разумеется, дня не служила и двигалась вначале, естественно, по комсомольской линии, а в годы войны перешла на партийную работу: секретарь горкома в Куйбышеве (1941–1942), затем Фрунзенского райкома в Москве, а по окончании заочной Высшей партшколы (1948) уже и Московского горкома ВКП(б).

Там Ф. приметил Хрущев и, сосредоточившись после смерти Сталина на руководстве Центральным Комитетом, обеспечил ее дальнейший карьерный рост: женщина впервые в советской истории возглавила столичную партийную организацию (1954–1957), на XX съезде стала кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК, а через год уже и полноправным членом Президиума ЦК.

Занималась она в этой роли многим, и в том числе идеологией: разбиралась с самоубийством А. Фадеева (май 1956-го), санкционировала выставки П. Пикассо в Москве и Ленинграде (октябрь-декабрь 1956-го), громила альманах «Литературная Москва» (июнь 1957-го), дала разрешение на издание книги А. Платонова, первой после смерти писателя (1958)[3023], предложила А. Твардовскому вернуться в «Новый мир» (апрель 1958-го), и это ей в октябре 1958-го было адресовано единственное в дни нобелевской истерии собственноручно написанное, хотя так и не отправленное письмо Б. Пастернака.

Нам уже не узнать, в какой мере решения и поступки Ф. отражали ее собственную позицию, а в какой являлись либо транслятором самодержавного мнения Хрущева, либо итогом бесчисленных согласований с другими членами так называемого коллективного партийного руководства. Однако кое-что все-таки известно: например, то, что американец Ван Клиберн получил первую премию на Международном конкурсе имени Чайковского (1958), а итальянец Федерико Феллини Большой приз Московского международного кинофестиваля (1959) только после личного согласия Ф.

Похоже, что и в других случаях она старалась держать себя независимо. И, скорее всего, именно это своеволие натуры стоило ей места в партийном ареопаге: 4 мая 1960 года Ф. была освобождена от обязанностей секретаря ЦК КПСС и назначена министром культуры СССР, а на XXII съезде в октябре 1961-го лишилась еще и членства в Президиуме ЦК.

Оно к этому, видимо, уже шло. Во всяком случае, ее действительно глуповатое предложение писателям, деятелям культуры переезжать из Москвы «на стройки коммунизма, на освоение целинных земель — туда, где бьет ключом жизнь!» вызвало возражения неожиданно осмелевшего Вс. Кочетова, а М. Шолохов и вовсе на съезде разговаривал с Ф. не как с начальницей, а как с хорошенькой глупышкой. Тем не менее свою опалу она перенесла чрезвычайно болезненно, со съезда сгоряча ушла и даже попыталась свести счеты с жизнью[3024].

Тут уже и Хрущев разгневался: «Дамские капризы! Что вы хотите — климакс!» Так что Ф. напомнили о партийной дисциплине, и она смирилась, до 1974 года отвечая за все в нашей культуре — кроме, однако же, литературы, управляемой непосредственно со Старой площади. И — в отличие как от своих предшественников Г. Александрова (1954–1955), Н. Михайлова (1955–1960), так и от своего сменщика П. Демичева (1974–1986) — сумела наполнить бюрократическую должность человеческим содержанием.

Вспоминают о ней по-разному, конечно. Злопамятная Г. Вишневская, например, с ненавистью: «Пройдя огонь, воду и медные трубы, была Катя хваткой, цепкой и очень неглупой. Обладала большим даром убеждения и, имея свои профессиональные приемы, хорошо знала, как дурачить людей…» Тогда как И. Архипова, другая прима Большого театра, отнеслась к г-же министерше с пониманием: «Она хорошо знала правила игры и цену компромиссу»[3025]. «Да, — подтверждает М. Магомаев, — она была частью той системы, но, в отличие от многих, работала в ней со знанием порученного ей дела. Сейчас всем уже стало ясно, что лучше министра культуры после Екатерины Алексеевны Фурцевой у нас не было. И будет ли?»[3026]

Никаких отступлений от генеральной линии Ф. ни себе, ни другим, разумеется, не позволяла. И вела себя, случалось, как капризная самодурша, так что трепетали не только подчиненные ей министерские служки, но и подконтрольные деятели культуры. Могла, в обход мнения художественного совета, лично утвердить актеров, предлагаемых С. Бондарчуком для съемки в «Войне и мире», а могла — опять же лично — запретить Р. Быкову играть роль Пушкина во мхатовском спектакле «Медная бабушка» по пьесе Л. Зорина[3027]. Однако, даже и куражась, Ф. неизменно тормозила особо ретивых чиновников: «Не ссорьте меня с творческой интеллигенцией!..» Ей — на что обращают внимание многие мемуаристы — можно было позвонить и дозвониться, пожаловаться, и она шла навстречу: решала и бытовые проблемы, и те, что отдельными строками лягут в хронику Оттепели.

Так, Ф., — говорит Е. Евтушенко, — несмотря на противодействие ГлавПУРа, распорядилась давать по радио его песню «Хотят ли русские войны» в исполнении М. Бернеса. Так летом 1964 года, преодолевая отчаянное сопротивление Союза художников, лично разрешила проведение персональной выставки И. Глазунова в Манеже[3028]. Так, еще один пример, в ноябре 1967 года взяла под свою ответственность выпуск идеологически сомнительных и цензурой уже запрещенных «Большевиков» М. Шатрова в «Современнике».

Брала где таской, где лаской. Женским обаянием, лукавой слабостью, и Э. Неизвестный вспоминает, как уже после истребительного хрущевского похода на выставку МОСХа Ф.

просто плакала: «О, Эрнст, прекратите лепить ваши некрасивые фигуры. Вылепите что-нибудь красивое, и я вас поддержу, ну зачем вы раздражаете товарищей, а вы знаете, сколько у меня из-за вас неприятностей, с вами сейчас говорит даже не министр, а женщина, помогите мне удержаться на месте!»[3029]

Звучит смешно, конечно. Но разве не трогательно?

Финал пребывания Ф. на министерском посту был грустным. Как рассказывает Н. Микоян,

по настоянию дочери она построила под Москвой дачу. <…> Новостройка получилась не шикарной, не дорогостоящей, но газеты по наущению сверху раздули эту историю, уличив министра в стяжательстве. Дело в том, что некоторые стройматериалы приобретались не по коммерческим, а по государственным ценам. В итоге, как министру культуры СССР, ей предстояло держать ответ перед самой грозной инстанцией — комиссией партийного контроля при ЦК КПСС[3030].

И Ф. не выдержала. 24 октября 1974 года Ф. скончалась — по официальным данным, от острой сердечной недостаточности. Однако «все знавшие ее товарищи, — свидетельствует бывший председатель КГБ В. Крючков, — утверждали, что она покончила жизнь самоубийством в ванной комнате собственной квартиры».

Бог ей судья. И наша память. Недаром ведь и несентиментальный В. Войнович, выступая в 2017 году на «Эхе Москвы», сказал, что «самым лучшим министром культуры была все-таки Фурцева. В ней было что-то человеческое…»

Лит.: Млечин Л. Фурцева. М.: Молодая гвардия, 2011 (Жизнь замечательных людей); Шепилов Д., Аджубей А., Микоян Н. Фурцева: Екатерина третья. М.: Алгоритм, 2012; Огрызко В. Министры советской культуры. М.: Лит. Россия, 2019.

Х

Хвалебнова Ольга Александровна (1902–1982)

Вообще-то Х. и сама писала книги или, говоря точнее, брошюры: «Всемирный конгресс женщин — новый этап в борьбе за права женщин, за счастье детей, за мир» (М., 1953), «К Международному женскому дню 8 марта» (М., 1970), «Заветам Ленина верны» (М., 1971). Ну и так далее, и тому подобное. Но в анналы литературы она вошла не своими сочинениями, а многолетней и, главное, победоносной борьбой против публикации романа совсем другого автора.

Однако сначала предыстория. Свою карьеру Х., в 18-летнем возрасте вступившая в РКП(б), начала в Замоскворецком райкоме партии, где работала помощницей знаменитой Р. С. Землячки и познакомилась с будущим мужем (и будущим сталинским наркомом) И. Ф. Тевосяном. Дальше, как и полагалось в 1920–1930-е годы, перемещения с должности на должность, и в их числе даже неожиданный для дипломированного экономиста текстильной промышленности пост освобожденного секретаря парткома Союза советских писателей, куда ее в 1939 году взял А. Фадеев, однокашник И. Тевосяна по Горной академии.

Свидетельств о том, как Х. обходилась с писателями в эти штормовые годы, пока не обнаружено. Известно лишь, что она, когда немцы стремительно приближались к столице, приняла участие в комплектовании ополченческой «писательской роты», а 16 октября 1941 года, когда Москву охватила паника, уехала с мужем в эвакуацию. Вскоре, когда опасность отступила, впрочем, вернулась, но уже не в Союз писателей, а на ничуть не менее ответственную партийную и общественную работу, став в 1941 году заместителем председателя Комитета советских женщин, а с 1949-го, вплоть до выхода на персональную пенсию в 1969 году, была еще и заместителем председателя Всесоюзного общества «Знание». Неоднократно, как сказано в ее официальной биографии, выезжала в США и другие капиталистические страны, где боролась за права угнетенных женщин, а в свободное время курировала народные университеты, журнал «Наука и религия», Большой лекторий Политехнического музея — классическая, словом, гранд-дама с безупречным, по советским понятиям, авторитетом и немалыми связями.

Вот эти-то связи и были пущены в ход, когда 15 октября 1964 года, то есть как раз в тот день, когда Хрущев был отстранен от власти, в редакцию «Нового мира» поступил роман А. Бека «Сшибка», в главном герое которого угадывались черты давно уже покойного сталинского наркома Тевосяна. Как безутешная вдова заполучила рукопись, остается лишь гадать[3031], но действовать она начала сразу — и уже к 20 ноября вслед за ее обращением к А. Косыгину с требованием остановить публикацию «клеветнического романа» в инстанции пришли того же содержания письма от ветеранов и нынешних руководителей металлургической промышленности. В редакции роман затормозили, Бек взялся за переделки и даже ввел в текст эпизоды с участием Тевосяна, названного подлинной фамилией. Так что 16 июля 1965 года рукопись, переименованную из «Сшибки» в «Новое назначение», отправили в набор, и опять осечка — 31 июля из инстанций было спущено распоряжение: не печатать.

И так месяц за месяцем, год за годом. Редакция «Нового мира» упорствовала в своем намерении все-таки опубликовать роман, цензура на первых, по крайней мере, порах претензий к нему не имела, в поддержку автора — и это тоже единственный в своем роде случай! — высказались и секция прозы Московской писательской организации, и глава этой организации С. Михалков, и первый секретарь правления СП СССР Г. Марков, и заведующий Отделом культуры ЦК В. Шауро, а секретарь ЦК П. Демичев, — как вспоминает А. Беляев, — так и вовсе заявил: «Роман надо печатать, это советский роман».

А вот поди ж ты!.. Бек, полагая, видимо, что это именно «Новый мир» у начальства на дурном счету, попытался предложить рукопись в «Знамя», в «Москву», попробовал вставить без вины виноватый роман в сборник своих произведений — и всюду отлуп, всюду ссылки на мнение сиятельной вдовы и горою стоявших за нее руководителей Минчермета. А когда в «Новом мире», уже после удаления Твардовского из редакции, за продвижение рукописи взялся его преемник В. Косолапов, Х. обратилась с очередным протестом к всемогущему в ту пору А. Кириленко, и тот, отказавшись вникать в содержание романа, отреагировал жестко: «Нам не безразлично настроение тех, кто занимается металлургией. <…> Эти люди делают нам сто миллионов тонн стали в год»[3032].

Вот и все. Идеологи, сочувствовавшие Беку, в этой «сшибке» проиграли технократам, и, — как пишет многоопытный цекист А. Беляев, — «точка зрения члена Политбюро А. Кириленко (негласно, видимо, поддержанная Генсеком Брежневым) подавила точку зрения кандидата в члены Политбюро П. Демичева»[3033]. Так что прошло еще 15 лет, пока Ю. Воронов летом 1986 года, передавая дела по «Знамени» Г. Бакланову, не упомянул, что в редакционном портфеле с давних пор томится «Новое назначение». Григорий Яковлевич перечитал роман, хорошо ему памятный, и, убедившись, что «ничего он за эти годы не утратил»[3034], отдал команду: в набор. И вновь, едва об этом решении стало известно, пошли разгневанные письма и лично Генеральному секретарю М. Горбачеву, и просто в ЦК КПСС, и во все другие мыслимые инстанции. Уже не от Х., конечно, к тому времени скончавшейся, а от ее сына Владимира и от сановных друзей этой семьи — как отставных, так и продолжающих сидеть в руководящих креслах:

Этот роман развенчивает идейность, преданность партии, делу индустриализации, концентрированным усилиям в работе… Это произведение будет влиять на нашу молодежь, будет давать богатую пищу буржуазным пропагандистам за рубежом. Все это противоречит решениям XXIII съезда партии и рекомендациям партии XV съезду комсомола…[3035]

Время, однако же, переменилось. Так что, — вспоминает Г. Бакланов, — «10-й номер „Знамени“ мы открыли романом Бека. Я написал к нему предисловие, и это был первый номер журнала, который я подписал как главный редактор»[3036].

С тех пор роман «Новое назначение» многократно переиздавался, был переведен на иностранные языки, экранизирован и стал поводом для статьи Г. Попова «С точки зрения экономиста» (Наука и жизнь. 1987. № 4), где впервые была подетально разобрана пресловутая «командно-административная система» реального социализма.

И имя Х., конечно, тоже осталось — в подстрочных примечаниях к роману А. Бека.

Холин Игорь Сергеевич (1920–1998)

Буйной фантазией Х. наделен вроде бы не был. «Пишу, что вижу», — то ли жаловался он, то ли гордился. Зато в рассказах о начале своего жизненного пути вольничал, как хотел, а возможно и сам не знал всего, так что, перебирая не стыкующиеся друг с другом версии его происхождения, Е. Лобков отмечает: «Биография Игоря Холина мифологична, где и как прошли детство, отрочество и юность — неизвестно»[3037].

Достоверно мы знаем лишь то, что, исколесив беспризорником всю страну, начало войны он встретил курсантом Гомельского пехотного училища. Получать знания тогда было некогда, так что Х. в должности помкомвзвода отправился на фронт, уже там получил младшее офицерское звание, в пехоте дошел до Праги, а войну закончил только в 1946-м в Ровенской области, где его дивизия вела бои с Украинской повстанческой армией.

Путь, словом, славный, напоминанием о чем стали два ранения и орден Красной Звезды, к которому уже к 40-летию Победы прибавился орден Отечественной войны 1-й степени. Однако, уволившись из армии капитаном, на гражданке Х. попал в скверную историю: избил то ли солдата, то ли пьяного сослуживца и два года отсидел на зоне близ поселка Долгопрудного, к северу от Москвы. Там, благодаря тому что среди начальства оказался его недавний однополчанин, попал в так называемую самоохрану и во время дежурств на вышке от нечего делать стал сочинять стихи — пока еще, — как он вспоминает, — стилизованные то под фольклор, то под М. Исаковского.

А дальше истинно святочная история. Самоохранникам разрешали выходить из лагеря, и однажды Х. пришел в соседнюю деревенскую библиотеку и попросил книгу Блока. Изумленная библиотекарша, которой оказалась Ольга Ананьевна Потапова, пригласила его к себе домой, где и познакомила с мужем — Евгением Леонидовичем Кропивницким.

Начались разговоры, каких Х. сроду ни с кем не вел, пошло чтение книг, о которых он не подозревал. И это добро Х. — «самоучка (2 класса образования)»[3038] — будет помнить всегда: «Я обязан Кропивницкому всем. Когда я пришел к нему впервые, я не знал ничего. Всякое отсутствие культуры. Он рассказывал мне о поэтах, о художниках. Читал стихи, водил на выставки»[3039].

И, что тоже станет судьбоносным, об этой встрече Кропивницкий написал своему ученику Г. Сапгиру, который тогда служил в армии срочную.

Когда я вернулся в Москву, — рассказывает Г. Сапгир, — Холин уже вышел из лагеря и — мы подружились мгновенно. Вскоре уже ходили по осенней Москве, по бульварам, засыпанным розовой листвой (тогда все ходили), и говорили, говорили, говорили. Мы решали насущный для нас вопрос: каким должно быть современное искусство. То, что было вокруг и в прошлом, нас не устраивало, кроме некоторых личностей вроде Катулла и нашего Учителя. Современное официальное искусство сплошь было фальшивым и несовременным. А кругом была жизнь, которая вопила, чтобы ее изобразили. Это толкало на радикальные действия. Мы сочиняли и искали других, похожих на нас. Они искали нас тоже. Постепенно мы находили друг друга[3040].

Так возникло то, что позднее назовут «Лианозовской группой». И стихи у Х., начиная с 1952 года, пошли уже не под кого-либо, а свои. Такие, например: «Вот сосед мой, / Как собака: / Слово скажешь — / Лезет в драку. / Проживаю я в бараке, / Он — в сарае у барака». Или вот: «Это было дело в мае, / во втором бараке Рая / удавилася в сарае. / Почему? Никто не знает… / Да, на свете все бывает». Или еще: «Сегодня суббота, сегодня зарплата, / сегодня напьются в бараках ребята».

Вряд ли возможно утверждать, что именно Х. открыл для русской поэзии мир социального и нравственного дна. Барачные стихи писал и его учитель. Однако именно Х. до nec plus ultra довел этот отстраненный, будто бы равнодушный взгляд в упор на то, от чего хочется отвести глаза. И самого себя тоже не пощадил: «Вы не знаете Холина / И не советую знать / Это такая сука / Это такая блядь / Голова — / Пустой котелок / Стихи — / Рвотный порошок / Вместо ног / Ходули / В задницу ему воткнули».

Помню, — говорит Х., — однажды читал я где-то стихи. Одна (во время чтения) женщина воскликнула: «Мне кажется, что на меня (имея в виду мои стихи) выливают помои». Вот высшая похвала «барачному поэту». Чувство низменного существования людей должно быть передано с такой силой, чтобы (если описывается драка) человеку (читателю) казалось, что его самого избивают. Чтобы стихи пахли: клопами, помойкой, обоями, кухней, лестничными клетками, говном, мочой — всем, что окружает простых граждан, живущих в бараках, в общественных квартирах. <…> Надо чтобы взгляд был несколько со стороны, и не зло[3041].

Шансов на публикацию у такой, извините за выражение, лирики не было. Хотя нельзя сказать, что Х. не пытался — и писать что-либо «более правильное», и пробиться в печать, и даже вступить в Союз писателей. Но это было уже позже, после того как Г. Сапгир пристроил друга к конвейерному производству стихов для детей, и в интервале между 1961 и 1976 годами у него в издательствах «Детский мир», позже — «Малыш» вышло более тридцати книжек с выразительными названиями типа «Как непослушная хрюшка едва не сгорела», «О Лентяе Лентяеве», «Чудесный теремок» или «Я тоже к звездам полечу».

Чем, казалось бы, не промысел? Но то, что склонного к игре Г. Сапгира развлекало, Х. явно тяготило. В 1950-е он предпочитал работать официантом (например, в шикарном «Метрополе»), потом фарцевать, с годами, по наводке художника М. Гробмана, стал приторговывать арт-объектами и антиквариатом, а признание получал, читая стихи в компаниях таких же, как он сам, нонконформистов. Пришла и нежданная слава — как вчерашний уголовник, превратившийся в никчемного графомана, Х. дважды оказался персонажем фельетонов в «Известиях» (2 сентября 1960-го и 10 июня 1961-го), где сказано недвусмысленно: «Сознательно лишив себя того, что делает человека человеком — труда, он слоняется возле жизни, брюзжит, изливая желчь в своих плохо срифмованных упражнениях».

А время между тем ползло. В публичные интеллектуалы Х. так и не вышел, прямой антисоветчины сторонился и воспринимался скорее как колоритная фигура андеграундной жизни, появляясь — артистичный же от природы! — в салонах и подвалах то в кирзовых сапогах и ватничке, то, — вспоминает художник В. Воробьев, — «английским лордом»: «модный реглан „шоко“, клетчатая шляпа, роговые очки и дождевой зонт с резной ручкой»[3042].

Что же до стихов, то они в семидесятые годы писались все реже. Х. переключился на громоздкие поэмы, а затем и на прозу. У нее есть свои поклонники, поэтому после перестройки прозаические коллажи Х. появлялись в России в журналах «Соло» (1993. № 10), «Знамя» (1995. № 10), «Новое литературное обозрение» (1998. № 6; 1999. № 2) и даже выходили отдельными книгами. Однако, — констатирует В. Воробьев, — «великий поэт, отлично звучавший в поэзии, в беллетристике оказался беден на выдумку и ограничен в стиле»[3043].

Так что проза Х., будем говорить честно, для гурманов и узких специалистов, а стихи, в особенности ранние, для всех, и мало что из андеграундной кладовой так повлияло на позднейшее развитие русской поэзии, как его преднамеренно бедные, лишенные всяких архитектурных излишеств и эмоционально будто бы обескровленные строки.

Которые, — как часто говорят, — «кажутся написанными не на бумаге, а, допустим, на заборе. Или на плакате типа „Не проходите мимо“. Или на обшарпанной стене барачного коридора».

Соч.: Избранное: Стихи, поэмы. М.: Новое лит. обозрение, 1999; Избранная проза. М.: Новое лит. обозрение, 2000; Поэмы. М.: РИК Русанова, 2005; Кошки мышки: Роман. Вологда, 2015; С минусом единица. Вологда, 2020.

Лит.: Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое лит. обозрение, 1999; Гробман М. Левиафан: Дневники 1963–1971 годов. М.: Новое лит. обозрение, 2002; Конаков А. Песня о Холине // Colta, 17 июня 2014 года.

Храпченко (Храпченков)[3044] Михаил Борисович (1904–1986)

«Когда, — напоминает О. Проскурин[3045], — в 1993 году под грифом Академии наук была переиздана монография „Николай Гоголь: литературный путь, величие писателя“, только что созданный журнал „Новое литературное обозрение“ на этот монументальный труд покойного к тому времени Х. откликнулся вместо рецензии всего одной фразой: „Нет слов!“»

Интеллектуальное хулиганство, конечно. Но и вызов, на который можно попытаться ответить рассказом о судьбе этого ныне полузабытого, а некогда самого титулованного, самого чиновного из всех советских литературоведов.

Начиналась она романтически: уже в 14-летнем возрасте Х., испытывая, — как сказано в его автобиографии, — «чуть ли не гонения со стороны крестьян», организовал в родной деревне ячейку коммунистического союза молодежи, а став первокурсником Смоленского университета, даже выходил из комсомола в знак протеста против нэпа, сочтя его «изменой делу рабочего класса»[3046].

Мог бы, наверное, пострадать, но обошлось, так что Х. закончил и университет (1924), и аспирантуру Института литературы РАНИОН (1929), еще аспирантом дебютировал в журнале «На литературном посту» теоретическими статьями «К проблеме стиля», «О смене стилей» (1927), а главное — в 1928 году вступил в ВКП(б).

Коммунисты-филологи были тогда еще наперечет, поэтому карьера пошла ровно, в конечном счете выведя Х. к должности заместителя директора, а чуть позже и. о. директора ИКПЛ, то есть Института красной профессуры литературы (1936–1938). И хотя в бурных баталиях тех лет Х. предусмотрительно почти не участвовал, о текущем художественном процессе не высказывался, членом Союза писателей он однако же стал (1934), присматривал за академической серией «Литературное наследство» в качестве заместителя главного редактора (1934–1939), выпустил книгу «Н. В. Гоголь» (1936), написал вступительную статью к гоголевскому же 6-томнику (1937).

Историками литературы эти бесцветные труды замечены не были, зато и начальством не осуждены, так что по избранной стезе, в меру сил приноравливая классику к нормативным требованиям сталинской идеологии, ему и дальше бы двигаться. Но партии виднее, и в мае 1938-го Х. был назначен заместителем председателя, а спустя полтора года председателем Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР, на без малого десять (да еще каких!) лет оказавшись для себя неожиданно первым в нашей истории министром культуры.

А здесь, конечно, и ответственность иная, и задачи совсем другие: либо все живое, не рассуждая, давить и не пущать, либо — и Х. выбрал именно эту стратегию — пытаться так подчинять интересы деятелей культуры интересам власти, чтобы и волки чувствовали себя сытыми, и овцы оставались целыми, — по крайней мере, относительно. Не запачкаться в то время и в той роли было, разумеется, все равно невозможно, но и то, однако же, помнится, что Х., человек по своей натуре миролюбивый и склонный к компромиссам, сам с особо злобными инициативами не высовывался, помогал, случалось, и Б. Пастернаку, и Д. Шостаковичу, и С. Коненкову, иным многим, хотя, понятное дело, служил верно, стремясь угадывать не только смену правительственного курса, но и капризы прихотливого сталинского вкуса.

Получалось по-всякому. Ну кто, в самом деле, мог ожидать, что в 1940 году вождю не понравится невинная «Метель» Л. Леонова, а патетическая опера В. Мурадели «Великая дружба» в 1948 году приведет его в бешенство? Но ведь случилось же, и Х., которого Сталин, по легенде, запросто называл «свинопасом», а то и вовсе «говном», в первый раз отделался предупреждением, что «при повторении подобных ошибок он будет смещен с должности»[3047], а на второй раз должность все-таки потерял — «как не обеспечивший правильного руководства»[3048].

Тут-то давние занятия Гоголем его и выручили. Отсидев несколько месяцев без работы, когда в семье, — как рассказывают, — не расставались с приготовленным «на всякий случай» чемоданчиком, Х. мягко спланировал в Институт мировой литературы, воспринимаясь и новыми коллегами, и кураторами из ЦК как сановник — пусть отставной, но все же сановник, чей ресурс отнюдь не исчерпан. Поэтому и карьера опять пошла — сначала с оглядкою, без спешки, а после смерти Сталина все ускоряясь и ускоряясь: защитил докторскую диссертацию в 1953 году, был на всю оставшуюся жизнь избран членом правления Союза писателей СССР (1954), побывал — по совместительству — даже на оказавшемся вдруг вакантным посту главного редактора журнала «Октябрь» (1954–1957), стал членом-корреспондентом (1958), академиком (1966), заместителем академика-секретаря (1957–1963), исполняющим обязанности (1963–1967) и наконец с 1967 года полноправным академиком-секретарем Академии наук по Отделению литературы и языка.

Роль главноначальствующего в советской филологии пришлась Х, что называется, впору: он, как и в 1930–1940-е, по-прежнему «политических колебаний и уклонов от генеральной линии партии не имел»[3049], в излишней самостоятельности замечен не был, хотя и борозды, сколько возможно, не портил. «Тусклый чинуша», конечно, — как отозвался о нем К. Чуковский[3050], — но все ж таки не из худших. Тем более что, прирожденный дипломат, Х. умел и со статусными учеными ладить, и с властями говорить на их языке. Например, — по его собственным воспоминаниям, — перед докладом министра обороны Р. Малиновского на Президиуме ЦК просветил маршала относительно возможностей применения семиотики в военном деле и тем самым будто бы спас ее от печальной участи генетики или какой другой буржуазной науки[3051]. Или вот еще: настоял на том, чтобы 30-томное собрание сочинений Достоевского (1972–1990) вышло без купюр.

Теми, кто был в курсе интриг в академическом поднебесье, эта дипломатическая искусность Х. ценилась, как ценилась и его природная незлобивость. Поэтому, должно быть, Д. Лихачев отзывался о Х. вполне приязненно, а неукротимый обычно Ю. Оксман еще в 1963 году поддержал выдвижение книги «Лев Толстой как художник» на соискание Ленинской премии. Что же до подавляющего большинства тогдашних молодых историков и теоретиков литературы, то они запомнили совсем другое: что, — говорит О. Проскурин, —

без подобострастных ссылок на труды М. Б. Храпченко не обходилась в те годы ни одна идейно выдержанная литературоведческая работа: ссылки на него были так же бесчисленны, бессмысленны и обязательны, как упоминание трудов тов. Деррида в сочинениях американских университетских карьеристов 80-х — 90-х[3052].

Трудно сказать, насколько высоко оценивал Х. свой исследовательский потенциал и каким вкладом в науку считал изобретенный им историко-функциональный метод. Важнее, что его увесистые труды издавались и переиздавались едва не ежегодно, были переведены на языки всех стран социалистического содружества[3053], а сам он возглавлял Международную ассоциацию преподавателей русского языка и литературы (1970–1986), входил во все мыслимые и немыслимые редколлегии, редсоветы, оказываясь по должности специалистом и по русской классике, и по зарубежной, и по наследию А. Луначарского, С. Есенина, И. Сельвинского — да кого угодно.

Удивительно ли, что ордена, медали, почетные звания, Ленинская (1974) и Государственная (1980) премии сыпались на Х. как из рога изобилия и что он единственный из всех литературоведов стал Героем Социалистического Труда (1984). Даже и похоронен был со всеми почестями, подобающими государственному деятелю, на Новодевичьем кладбище.

А вопрос, обращается ли кто-нибудь сейчас к его трудам, наверное, лучше оставить открытым. Может быть, здесь и в самом деле не надо слов?

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1980–1982[3054]; Горизонты художественного образа. М.: Худож. лит., 1982, 1986; Познание литературы и искусства: теория пути современного развития. М.: Наука, 1987; Николай Гоголь: литературный путь, величие писателя. М.: Современник, 1984; То же. М.: Наука, 1993.

Лит.: Михаил Борисович Храпченко. М.: Наука, 1983; Литература. Язык. Культура: К 80-летию со дня рождения академика М. Б. Храпченко. М.: Наука, 1986; Балашов Н., Караулов Ю. Путь русского филолога в ХX веке: К 100-летию со дня рождения академика М. Б. Храпченко // Вестник Российской академии наук. 2005. Т. 75. № 12. С. 1123–1131; Деятели русского искусства и М. Б. Храпченко, председатель Всесоюзного комитета по делам искусств: апрель 1939 — январь 1948. Свод писем. М.: Наука, 2007.

Хрущев Никита Сергеевич (1994–1971)

В отличие от Сталина, который много читал и при случае любил щегольнуть знанием писательских имен и текстов, Х. не читал почти ничего. «Некогда, — как он рассказывает, — было читать художественную литературу. Помню, как-то Молотов спросил меня: „Товарищ Хрущев, вам удается читать?“ Я ответил: „Товарищ Молотов, очень мало“. „У меня тоже так получается. Всё засасывают неотложные дела…“»[3055]. И еще цитата, уже из речи на III съезде писателей в 1959 году:

Я читал некоторые произведения, изданные в последнее время, но читал, к сожалению, мало. И не потому, что нет потребности, нет желания читать. Читаю я, наверное, не меньше вас, но читаю сообщения послов, министров иностранных дел, читаю то, что сказал президент США, что сказал премьер-министр той или иной страны. Такой литературы читаю гораздо больше, чем ваши произведения. Конечно, не потому, что эту литературу больше люблю, а потому, что в моем положении невозможно ее не читать[3056].

Но если так, если неотложные дела действительно засасывают, то и не высказываться бы дорогому Никите Сергеевичу о литературе. Но ведь нет же — он, будто завзятый литературоцентрист, мало того что вставлял соответствующие пассажи в собственные парадные доклады и выступления, так еще — в отличие от своих предшественников и преемников — завел особый формат как бы неформальных «встреч руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства», где — спервоначалу под вино и водочку, под сытное угощение — истинно давал себе волю.

Товарищи по Президиуму ЦК, случалось, даже морщились, вспоминая, — сошлемся на слова Л. Кагановича, — «какие „культурные“ плоды дало такое гибридное сочетание содержимого на столе с содержимым в голове и на языке Хрущева. Это был непревзойденный „шедевр ораторского искусства“»[3057].

Пил Х. на этих встречах, впрочем, не всегда. Но неизменно — и 19 мая 1957 года, и 17 июля 1960-го, и 17 декабря 1962-го, и 7–8 марта 1963-го — далеко отступал от текстов, заранее подготовленных спичрайтерами, и начинал импровизировать. Поэтому всякая речь его, — говорит В. Каверин, — «была похожа на обваливающееся здание. Между бесформенными кусками, летящими куда придется, не было никакой связи». Впрочем, так лишь казалось, потому что «как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был совершенно ясен»[3058] — ударить по рукам, приструнить, устроить выволочку писателям, которые, выпусти их только из-под присмотра, тут же что-нибудь такое «протащат», плодя в стране мятежный дух и своими книгами угрожая морально-политическому единству партии и народа.

Это вот, на самом деле, и есть литературоцентризм по-советски: так несоразмерно преувеличивать влияние литературы на общество, что именно в ней видеть своего потенциального врага. Х. ведь, собственно, и выступать перед интеллигенцией стал после того, как ему донесли, что контрреволюционные волнения в Венгрии осенью 1956 года начались с дискуссий в писательском «кружке Петефи» и что у нас тоже, мол, есть уже охотники посвоевольничать — В. Дудинцев с романом «Не хлебом единым», М. Алигер и другие редакторы альманаха «Литературная Москва».

Многосотстраничный альманах, назвав его «грязной и вредной брошюркой», Х., — по свидетельству И. Черноуцана, в ту пору инструктора ЦК, — «в глаза не видел»[3059], как не откроет он в дальнейшем ни пастернаковского «Доктора Живаго», ни гроссмановскую «Жизнь и судьбу». Зато роман В. Дудинцева он читал, «и, надо сказать, без булавки читал», отметил даже «правильные, сильно написанные страницы»[3060], однако обрушился на него и на редакторов «ЛитМосквы» с такой яростью, что, — вспоминает В. Каверин, — запахло арестами, да и как не запахнуть, если в той же приснопамятной речи прозвучало: «Мятежа в Венгрии не было бы, если бы своевременно посадили двух-трех горлопанов»[3061].

В тот раз обошлось. И позже — в отношении, по крайней мере, статусных, именитых деятелей культуры — тоже чаще всего обходилось державным рыком «Бойся!!!», требованиями покаяться и, конечно же, декадами ненависти, с хрущевской подачи прокатывавшимися по всей стране. Во всяком случае, угрозы угрозами, но ни Б. Пастернака в 1958 году, ни А. Вознесенского в 1963-м все-таки не посадили и советского гражданства не лишили, а В. Гроссмана в 1960-м и вовсе удушили втихую — самого автора не тронули и даже продолжили издавать другие его книги, но криминальный роман изъяли, как казалось властям, навечно.

Чтобы другим неповадно было. И чтобы эти самые другие отныне и всегда ставили правильные спектакли, снимали правильные фильмы и книги писали только правильные. То есть соответствующие тому, что Х. называл «линией партии» и что на самом деле служило его собственным прихотливо менявшимся политическим интересам, да и его самоуправному художественному вкусу тоже. Так, поэма А. Твардовского «Теркин на том свете» была расценена Х. как клеветническая в 1954 году и как удивительно своевременная, «нужная» напечатана по его приказу в 1963-м. И так — еще один пример — Х. в октябре 1962 года буквально продавил сквозь Президиум ЦК решение печатать рассказ «Один день Ивана Денисовича»[3062], а спустя всего несколько месяцев, в апреле 1963-го отозвался о его авторе, мягко говоря, пренебрежительно:

Вот Солженицын написал одну дрянную книгу, одну хорошую, теперь, наверное, бросил школу. <…> Ну, куда это годится? И не известно, напишет ли он третью. Вот вам Литфонд. Уже к кормушке, писатель. А он не писатель, а едок, а кормушка — Союз писателей[3063].

Конечно, эти обидно несправедливые слова прозвучали не в публичном пространстве, а на закрытом заседании высшего партийного руководства, но аппарат, — воспользуемся солженицынским же словцом, — «чутконос», так что и в печати стали появляться робкие пока еще выпады против А. Солженицына, и от Ленинской премии его отвели, и новым публикациям чинить препятствия стали.

Что делать? При деспотии по-другому не бывает. И подход к литературе, к искусству, к творчеству может быть только таким — инструментальным, оглядчивым на то, что подумают о том или ином произведении «реакционные силы за рубежом»[3064], и делающим ставку не на таланты, а на «писателей, занимающих правильную позицию в литературе, пишущих о положительном в жизни»[3065].

Однако до октября 1964 года пройдет еще совсем не много времени, и, — процитируем А. Твардовского, —

человеку, который был занят, м. б., больше, чем сам Сталин (тот был так далеко и высоко, как царь и бог, заведомо недоступен, а этот всегда на виду, в мнимой близости к жизни и народу), которого все эти десять лет ждала день и ночь, каждый час суток неубывающая гора дел, вопросов, запросов, неотложностей, который носился по стране и по всему свету, непрерывно выступая, обедая, завтракая, беседуя, принимая неисчислимое количество людей (часто без нужды), присутствуя, встречая и провожая, улетая и прилетая, уносясь несколько раз в году «на отдых», перенасыщенный теми же делами, приемами, переговорами, перепиской и т. п., и т. д., — этому человеку вдруг стало решительно нечего делать, некуда спешить, нечего ждать. Ничего, кроме обрушивающейся на него при столь внезапном торможении, подкатывающей под самое сердце старости, немощи, бессилия, забвения, м. б., еще при жизни[3066].

«Доктора Живаго» он так и не прочитал. И эстетические вкусы его вряд ли переменились. Однако и в воспоминаниях, надиктованных перед смертью, и при встречах с немногими навещавшими его собеседниками виноватился, что незаслуженно грубо обидел М. Алигер, Е. Евтушенко, А. Вознесенского, других писателей, пострадавших от его крутого нрава. Так что, может быть, и права его дочь Рада, сказавшая, — как вспоминает В. Лакшин, — что «папа ровно ничего не понимал, пока был у власти, а сейчас стал понимать всё»[3067].

Соч.: Высокое призвание литературы и искусства. М.: Правда, 1963.

Лит.: Таубман У. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2008 (Жизнь замечательных людей); Кормилов С. Никита Хрущев как литературный критик // Знамя. 2018. № 10; Млечин Л. Хрущев. М.: Пальмира, 2019.

Ч

Чаковский Александр Борисович (1913–1994)

В молодости, да и только ли в молодости, главным качеством Ч. была завидная способность чутко улавливать требования дня. И безотказно на них откликаться: выходец из состоятельной еврейской семьи, он уже старшеклассником ездил в деревню ликвидировать неграмотность и помогать в проведении коллективизации, а рабочую закалку как «социально чуждый элемент» получил монтером на Московском электрозаводе, где мало того что вступил в комсомол, так еще и выпустил брошюрку «Как термичка изгоняла брак»[3068].

Образование Ч., после нескольких попыток выучиться на юриста (1934–1936), получил в Литературном институте (1939), продолжил его в аспирантуре ИФЛИ (1939–1940). Мог бы, вероятно, стать филологом-зарубежником. Но у Ч. еще в студенческие годы пошла иная карьера: по приглашению Ф. Панферова он в 1936 году занял должность заведующего отделом прозы, потом заместителя главного редактора журнала «Октябрь», опубликовал там повесть «Луиза Мишель» о героине Парижской коммуне, издал, опираясь на знание иностранных языков, полученное еще в детстве, книги об А. Барбюсе, М. Андерсене-Нексе (1940), Г. Гейне (1941), был принят кандидатом в члены (1939), а затем (1941) и в члены ВКП(б).

Войну Ч. встретил членом Союза советских писателей, начальником сценарного отдела на киностудии «Мосфильм», но в январе 1942 года его направили фронтовым корреспондентом в блокадный Ленинград, и первые крупные произведения, появившиеся на страницах «Октября», — романы «Это было в Ленинграде» (1944), «Лида» (1945), — естественно, об этом.

А дальше Москва, где майор запаса, еще и не занимая больших официальных постов, «сразу стал, — как рассказывают, — в системе Союза писателей очень влиятельным человеком»: будучи членом парткома, правильно выступал с докладами на собраниях, подтвердил репутацию писателя-коммуниста напечатанным уже в «Знамени» романом «Мирные дни» (1947), был назначен ответственным секретарем секции прозы. И, надо думать, настолько хорошо проявил себя, что был делегирован на освобожденные от японцев Курилы и Южный Сахалин, откуда вернулся с духоподъемным, как положено, романом «У нас уже утро», тут же поощренным Сталинской премией 3-й степени (1950)[3069]. Развивать успех его по специальному решению Политбюро от 18 июля 1950 года[3070] послали в Северную Корею, и Ч., — возможно, кроме журналистских, выполняя в командировке еще и другие важные задания, — «отписался» очередной повестью «Хван Чер стоит на посту» (1952).

Большой славы эти заказные сочинения Ч. не доставили, но репутация писателя безотказного и никогда, именно что никогда не ошибающегося разве не важнее? Во всяком случае, благодаря ей он 16 декабря 1954 года был назначен главным редактором журнала «Иностранная литература», став, может быть, первым евреем, которому в послесталинскую пору доверили столь идеологически значимый пост.

Правил он журналом, — как вспоминают, — в высшей степени предусмотрительно, чтобы не сказать опасливо. В трудных случаях, а они возникали чуть не каждый месяц, не ленился «вентилировать вопрос» в инстанциях, и, например, 23 декабря 1955 года обратился к М. Суслову с вопросами:

Какую позицию должен занять журнал по отношению к иностранным авторам, некогда дружественно относившимся к СССР, но в последующие годы скомпрометировавшим себя антисоветскими выступлениями и теперь занимающим более или менее нейтральную позицию? (Э. Синклер, Д. Пристли).

Следует ли в дальнейшем предоставлять трибуну в журнале тем буржуазным писателям, которые относятся к нам дружественно, играют определенную роль в движении борьбы за мир, но в своих, в целом идущих нам на пользу выступлениях допускающих те или иные отклонения по отдельным вопросам, с точки зрения принятых у нас идеологических норм?[3071]

Доверие власти к редактору «оборотливому и чутконосому», — как назвал его А. Солженицын, — с каждым днем росло, повесть «Год жизни» (1957), роман «Дороги, которые мы выбираем» (1960) борозды тоже не испортили, поэтому в декабре 1962 года Ч. получил новое предложение — возглавить «Литературную газету».

Он поначалу морщился, как пьяница перед чаркой, даже просил не трогать его с насиженного места[3072], но чувство партийного долга и тут возобладало. А амбициозность проснулась, так что «ЛГ», в особенности после удаления А. Аджубея из «Известий» (октябрь 1964 года), приобрела под руководством Ч. репутацию лучшей газеты страны. И невиданный формат 16-полосного еженедельника, и лучший по тем временам журналистский коллектив, и установка на проблемность и остроту, на дискуссионность, пусть часто и иллюзорную, — все это обеспечило «ЛГ» и бурный рост тиража, и славу, — как тогда говорили — «Гайд-парка при социализме».

Наладив бесперебойную работу и найдя в В. Сырокомском лучшего первого заместителя из всех возможных, в 1970–1980-е годы газетной рутиной Ч. мог уже не заниматься: сражался не щадя живота своего с идеологическими противниками, секретарствовал в правлении Союза писателей СССР (1962–1991), депутатствовал в Верховном Совете СССР (1966–1989), вытеснив, кстати сказать, А. Твардовского с этой позиции[3073], терся на Старой площади, став сначала кандидатом в члены (1971–1986), а потом и полноправным членом ЦК (1986–1990).

И писал, конечно, свои романы, становящиеся все более широкозахватными или, — по выражению придворных критиков, — все более эпическими: от «Света далекой звезды» (Октябрь. 1962. № 11–12) к «Блокаде» (Знамя. 1968. № 10–12; 1970. № 1–3; 1971, 1973, 1974, 1975) и «Победе» (1979).

Трудно представить, кто их будет сейчас перечитывать. И не только потому, что Ч., — как злые языки утверждали, — широко пользовался услугами «литературных негров» или, по крайней мере, «разработчиков», готовивших для этих полотен все необходимые материалы. Но еще и потому, — процитируем Н. Кожевникову, дочь его ближайшего друга, — что, «обладая уникальным жизненным опытом», «увы, Чаковский писательским даром не обладал»[3074].

Что отнюдь не помешало «опытнейшему царедворцу» получить и звание Героя Социалистического Труда (1973), и едва не дюжину орденов, и Ленинскую премию (1978), и Государственную (1983). А вдобавок еще издаваться все эти годы многосоттысячными тиражами, чувствуя себя защищенным от любой критики, на которую, впрочем, никто и не покушался.

Как вдруг перестройка. И мог ли Ч. предположить, что Г. Бакланов, назначенный главным редактором «Знамени», откажется печатать в журнале его последний роман «Нюрнбергские призраки»? И что даже Ф. Кузнецов, ловящий веяния с той же сноровкой, что и сам Ч., рискнет куснуть его в одном из докладов? И что, наконец, 18 ноября 1988 года его вызовут к новому секретарю ЦК по идеологии В. Медведеву, и тот предложит 75-летнему Ч. добровольно уйти в отставку — с сохранением, конечно, всех привычных привилегий.

На покое им вроде бы были написаны мемуары, но они так пока и не напечатаны. А жизнь заканчивалась. Так что, — рассказывает Н. Кожевникова, —

я оказалась единственным журналистом, записавшим и опубликовавшим интервью с Чаковским к его восьмидесятилетию. Больше — никто. И за время нашей многочасовой беседы ни разу телефон не зазвонил. Все как сгинули. <…> Чаковский в тот раз мне сказал: «Повезло Вадику — он до этого не дожил». И я с ним согласилась[3075].

Соч.: Собр. соч.: В 7 т. М.: Худож. лит., 1989–1991; Блокада: В 2 т. М.: Вече, 2013; То же: В 3 т. М.: Эксмо, 2019; Свет далекой звезды. М.: Вече, 2015; Невеста. М.: Вече, 2015.

Лит.: Козлов И. Александр Чаковский: страницы жизни, страницы творчества. М.: Современник, 1983.

Черноуцан Игорь Сергеевич (1918–1990)

Выпускник МИФЛИ (1941), неоднократно раненый и контуженый фронтовик, Ч. после войны закончил еще и Академию общественных наук при ЦК КПСС, защитил кандидатскую диссертацию и выпустил около дюжины книг, названия которых говорят сами за себя — «Ленинские принципы политики партии в области литературы и искусства» (1958), «В борьбе за передовое искусство» (1959), «Живая сила ленинских идей» (1966 и 1985), «Ленинский манифест революционного искусства» (1967), «Сила ленинской диалектики» (1970), «У истоков социалистической культуры» (1972) и т. д. и т. п.

Но главными в его жизни и его наследии стали не эти ученые труды, а докладные записки, которые Ч. более 30 лет (с перерывом на заведование кафедрой критики в АОН в 1964–1966 годах) готовил для начальства сначала как инструктор, затем как заведующий сектором художественной литературы, консультант и заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС (1951–1982). Именно по ним — или в том числе и по ним — принимались решения относительно «недопущения в печать» пастернаковского «Доктора Живаго», ареста романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба»[3076], публикации солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича» или цензуры, которой подвергались мемуары И. Эренбурга, другие крамольные выступления «Нового мира».

Но вот поди ж ты — несмотря на грозную риторику этих бумаг и несмотря, главное, на тяжкие их последствия для культуры, репутация у Ч. в глазах либеральной интеллигенции была в общем-то совсем не плохая. И если в воспоминаниях буниноведа А. Бабореко он предстает как человек «грубо-мужиковатый, неинтеллигентный», «невежда и хам, что <…> и отца родного не пожалеет ради того, чтобы не подвергнуть риску, не поколебать свое место партаппаратчика»[3077], то Л. Чуковская в дни, когда над «тунеядцем» И. Бродским сгустились тучи, первым делом бросилась за помощью именно к Ч. — «человек интеллигентный, доброжелательный, и склонен опекать литераторов»[3078].

Ч. не помог и от Бродского отступился. Но ведь пытался же помочь, и эти попытки шли ему, безусловно, в актив. Как в актив шло и то, что именно Ч. дважды — после XX и после XXII съездов партии — готовил проект отмены постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». И тут ничего не получилось —

против, — как говорит А. Кондратович, — был Поликарпов: это было и его постановление, он его тоже сочинял, будучи секретарем Союза писателей в том старом, еще щербаковском смысле, комиссаром Союза, партийным руководителем при беспартийных, не понимающих своей пользы писателях…[3079]

И против, что еще важнее, был Суслов, по своему обычаю предложивший, — рассказывает сам Ч., — «повременить» и лишь только «не ссылаться» на пресловутое постановление.

Кое-что, и, надо полагать, не так уж редко, Ч. все-таки удавалось, — например, — как вспоминает В. Богомолов, — пробить сквозь цензуру публикацию романа «В августе сорок четвертого» («Момент истины»). И поэтому, — примем во внимание свидетельство Д. Гранина, — намучившись в сражениях с правящими держимордами,

шли, ехали прежде всего к нему — от Шолохова и Фадеева, от Симонова и Твардовского до нас, молодых тогда Тендрякова, Сергея Орлова… Не так-то просто было заработать на этой должности в те трудные времена признательность людей, а главное — репутацию хорошего человека, защитника, ревнителя справедливости… Ему удалось отстоять множество судеб, книг, фильмов, имен. Нелегкая это была обязанность — докладывать начальникам, которые почти ничего не читали, судили, однако, непререкаемо, пользуясь всякого рода подсказками и наветами. И как ни бейся, приходилось выполнять и то, с чем не был согласен. Дорого обходился этот душевный разлад… Но теперь, оглядываясь на пережитое, понимаешь, что его самопожертвование оправдало себя[3080].

Д. Гранин, вероятнее всего, перебарщивает в похвалах своему (и не только своему) покровителю со Старой площади. Но что делать, если некоторые цекисты оттепельной и постоттепельной эпохи — прибавим к Ч. еще и Б. С. Рюрикова, Г. И. Куницына, Н. Б. Биккенина — запомнились именно такими — людьми, разумеется, послушно выполнявшими и даже наперед угадывавшими недобрую властную волю, но в тех случаях, когда это было в их силах и когда это не угрожало им лично, творили все-таки и добрые дела.

А что до помянутого Д. Граниным душевного разлада, то грех не вспомнить сюжет уже и романтический. 14 сентября 1959 года Ч. подготовил для Суслова записку о «неверных мотивах» в стихах М. Алигер, где явно ощущались «пессимистические ноты, мысли о неустроенности, ущербности жизни». Записке дали ход, и Ч. поручили лично распечь поэтессу. «А дальше, — процитируем уже В. Огрызко, — случилось невероятное. Гонимая и гонитель влюбились друг в друга. Позже их тайный роман привел к самоубийству официальную жену Черноуцана — редактора издательства „Художественная литература“ Ирину Чеховскую»[3081].

Ч. в наказание отправили на пенсию в 1982 году, а уже в следующем году 65-летний пенсионер и 67-летняя поэтесса связали себя узами законного брака, чтобы доживать вместе.

Правоверные, невыносимо правоверные статьи и книги Ч. переизданию, конечно же, не подлежат. Дневников он не вел, мемуаров не написал. Так что и остались от него только те самые докладные записки да байки о кремлевских небожителях, которыми он на склоне лет скупо делился со своими новыми/старыми друзьями.

Соч.: Искусство принадлежать народу // Время новостей. 2005. 1 марта.

Чертков Леонид Натанович (1933–2000)

Прирожденный книгочей, Ч. и учился в Библиотечном институте (1952–1956), дружески сойдясь, правда, не с однокашниками, а по преимуществу с инязовцами, собиравшимися сначала в институтском литобъединении под руководством Г. Левина, а потом в «мансарде окнами на Запад», как они сами же прозвали однокомнатную квартиру Г. Андреевой на Большой Бронной.

На мансарде, — вспоминает А. Сергеев, — читали свое — новое и, по просьбе, старое: обсуждали, в глаза разносили или превозносили. <…> Не обсуждали как несуществующих — сисипятников (ССП), от Светлова и Твардовского до Евтушенки. Раздражались на вездесущих кирзятников (военное поколение)[3082].

И там же стремительно расширяли свой кругозор — за счет не только общепризнанной классики, но и за счет неофициальной русской поэзии XX века. А «заводилой» в процессе этого самообразования как раз и стал Ч., который

во времена, когда никто ничего не знал, <…> перепахивал Ленинку, приносил бисерно исписанные обороты библиотечных требований и упоенно делился открытиями. Благодаря ему мансарда оперировала такими редкостями, как Нарбут, Ходасевич, Вагинов, Оцуп, Нельдихен, Леонид Лавров, Заболоцкий, протообериут Аким Нахимов, ботаник Х (Чертков быстро раскрыл псевдоним: Чаянов)[3083].

Где литературный нонконформизм, там и политический: стихи с антисоветским душком, вольные — в особенности после подавления венгерского восстания 1956 года — разговоры, в которых Ч. опять же был самым невоздержанным. Итог известен: мансардовцев стали мурыжить по одному[3084], а Ч. 12 января 1957 года был арестован и 19 апреля того же года по классической статье 58.10 приговорен к 5 годам лагерей[3085].

Отбыл он срок в Дубравлаге (Мордовия) до конца, до января 1962 года, но и в лагере, сколько можно судить по его письмам на волю, время зря не терял: фантастически много читал, смотрел новые кинофильмы, живо интересовался столичными новостями и даже (вместе с М. Красильниковым) выпустил тиражом в один экземпляр зэковский поэтический альманах «Пятиречие».

Чтобы, вернувшись, войти не столько уже в поэтическую среду, сколько в филологическую: работал во ФБОНе (Фундаментальной библиотеке общественных наук) и, начиная со 2-го тома, как под собственным именем, так и под псевдонимами написал более ста статей для Краткой литературной энциклопедии (1964–1978): о В. Ходасевиче и В. Набокове (совместно с О. Михайловым), о деятелях русского модернизма и русской эмиграции[3086]. Эти статьи, разумеется, сквозь цензуру продирались с увечьями, но чувство удовлетворения ненапрасностью своих трудов давали, да и какой-то заработок все же обеспечивали и какой-то статус гарантировали.

Ч., впрочем, заботился не о статусе и уж тем более не о славе, а о повышении — простите этот канцеляризм — своей профессиональной квалификации: проучился заочно два года в Тарту, в 1968 году закончил, тоже заочно, ЛГПИ имени Герцена[3087].

Женившись на тогда еще студентке Т. Никольской, ставшей позднее признанным знатоком русского авангарда, жил он по преимуществу в Ленинграде, где переводил английских и американских поэтов, написал вместе с К. Азадовским большую работу о Рильке в России и самым естественным образом сблизился едва ли не со всеми заметными фигурами неофициальной питерской культуры. И из Ленинграда же в 1974-м подал наконец документы на выезд.

Когда Леонид собрался за границу, — вспоминает С. Красовицкий, — то я подумал: «Вот кому нужно туда ехать». Ибо он был величайший знаток русской литературы, должен был стать звездой, украшением и гордостью (так я думал) любого университета на Западе. Этого не случилось. Настоящие глубокие знания на Западе не нужны. Ценится только бойкая поверхностность и самореклама. «Здесь устраиваются одни прохиндеи», — писал мне Чертков[3088].

Оценку западной университетской славистики, наверное, можно оспорить. Но неоспоримо, что Ч. в эту среду по-настоящему так и не вжился. На год задержался в Вене, где иногда читал лекции, потом переехал в Париж, на четыре года вроде бы закрепился в Тулузском университете (1975–1979), но осенью 1979-го постоянную работу окончательно потерял, свалился с инфарктом, и выручил его лишь известный всем славистам В. Казак, пригласивший читать лекции в Кельне.

Письма Ч. друзьям в Россию малорадостны, хотя многое ему все-таки удалось: подготовил первые посмертные издания стихотворений К. Вагинова (Мюнхен, 1982), В. Нарбута (Париж, 1983), прозы А. Чаянова (Нью-Йорк, 1981, 1982), изредка печатался в «Русской мысли», «Ковчеге», «Вестнике РХД», «Континенте» и, подводя, надо думать, итоги, даже выпустил книги своих стихов «Огнепарк» (Кельн, 1987) и «Смальта» (Кельн, 1997), изданные, правда, за свой счет в виде машинописи, размноженной на ризографе.

Так он и прожил, отметившись и стихами, и прозой, но — и это главное! — открыв для многих, — по словам Р. Тименчика, — путь в «затерянный мир теневой литературы, загон лишних и добавочных, обделенных поминанием, лишенных свидания с читателем, закоцитный кацет», что, вне всякого сомнения, изменило «для его коллег картину приоритетов истории литературы»[3089].

А умер Ч. так, как и жил — среди книг, в библиотеке кафедры славистики Кельнского университета.

Соч.: Стихотворения. М.: ОГИ, 2004.

Лит.: Памяти Леонида Черткова. М., 2000; In memoriam // Новое лит. обозрение. 2001. № 1 (47). С. 114–131; Никольская Т. Авангард и окрестности. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002.

Чичибабин (Полушин) Борис Алексеевич (1923–1994)

«Есть три беды, три горя, от которых не зарекаются: война, тюрьма, сума. Борис Чичибабин в своей жизни прошел через все эти три тяжких испытания»[3090].

Так начинает воспоминания о покойном муже Л. Карась-Чичибабина. И действительно, едва поступив на исторический факультет Харьковского университета, Ч. (тогда еще Полушин) был призван в действующую армию, а когда после демобилизации попытался стать студентом харьковского филфака, в июне 1946-го его арестовали.

За уже подписанные материнской фамилией такие, к примеру сказать, стихи: «Пропечи страну дотла, / Песня-поножовщина, / Чтоб на землю не пришла / Новая ежовщина!» — которые следствием справедливо были расценены как антисоветская агитация. Почти два года на Лубянке, в Бутырской и Лефортовской тюрьмах, три года в Вятлаге — время, не прошедшее даром, потому что в заточении родились «Красные помидоры» и «Махорка», другие стихотворения, навсегда ставшие визитной карточкой поэта.

Вернувшись в Харьков летом 1951 года, об их публикации Ч., естественно, и не помышлял, работал то там, то сям, пока, закончив бухгалтерские курсы, не приобрел наконец профессию, которая долго станет его кормить: сначала в домоуправлении, потом в грузовом таксомоторном парке. Из рук в руки пошли стихи, дерзко антисталинские, согретые гражданским негодованием, пылким сочувствием к судьбе крымскотатарского и еврейского народов, а что-то, по преимуществу для Ч. случайное и нехарактерное, с годами стало даже проникать в печать (Знамя. 1958. № 11, еще за подписью Б. Полушина; Новый мир. 1962. № 5), собираться в книги: «Радость» (М., 1963), «Мороз и солнце» (Харьков, 1963), «Гармония» (Харьков, 1965), «Плывет „Аврора“» (Харьков, 1968). Ценил их поэт, прямо скажем, невысоко: «При желтизне вечернего огня / Как страшно жить и плакать втихомолку. / Четыре книжки вышло у меня. / А толку?»

Тем не менее возникла репутация. Поначалу, вернее, две репутации. Одна официальная: всего лишь один, мол, из русских поэтов Украины, так что в августе 1964 года его допустили к руководству литературной студией при ДК работников связи и автошосдора, а в 1966-м даже приняли в Союз писателей. Но была и другая — основанная на стихах, что бродили в самиздате, удостоверенная высокими оценками, какими их удостоили С. Маршак[3091], И. Эренбург, Б. Слуцкий, Л. Пинский, Г. Померанц, А. Галич, Б. Окуджава, А. Шаров, Е. Евтушенко, иные взыскательные читатели.

Долго держаться это шаткое равновесие, разумеется, не могло. Так что в том же 1966 году Ч. от руководства литобъединением отстранили и следить за ним стали уже в открытую. Начиналось время «сумы», постылой работы счетоводом в трамвайно-троллейбусном управлении (1966–1989). И начиналось время осознанного освобождения от всех и всяческих иллюзий, уже открытого противостояния правящему режиму: этот «уход из дозволенной литературы, — говорит Г. Померанц, — был свободным нравственным решением, негромким, но твердым отказом от самой возможности фальши»[3092].

Понятно, что доступа к печатному станку Ч. лишили в отместку на добрых двадцать лет, а харьковские письменники в 1973 году дружно исключили его из Союза писателей. Только и осталось, что самиздат, редкие публикации в эмигрантских журналах «Глагол» (1977. № 1), «22» (1979. № 9), «Континент» (1983. № 35) да все расширяющийся (впрочем, за счет эмиграции и сужающийся) дружеский круг, в котором находили понимание и сам Ч., и его зрелые стихи. А что касается массовой аудитории, то она, казалось бы, была потеряна навсегда: «В чинном шелесте читален / или так, для разговорца, / глухо имя Чичибабин, / нет такого стихотворца».

С этим выпадением из публичного литературного пространства Ч. вроде бы даже свыкся и, когда развернулась перестройка, долгое время — как рассказывают — сопротивлялся предложениям разослать свои стихи по редакциям и уж тем более подать заявление о восстановлении в Союзе писателей. Однако друзья и почитатели были настойчивы, так что одно за другим пошли выступления в библиотеках, домах культуры, больших концертных залах, и все триумфальные, пошли со второй половины 1987 года наперебой подборки в «Огоньке», «Литературной газете», «Новом мире», «Сельской молодежи», «Дружбе народов», «Юности», «Знамени», «Трезвости и культуре», иных всяких журналах. И в Союзе писателей его восстановили так же единодушно (1988), как исключали, и Государственную премию СССР выдали за год до того, как этому самому СССР распасться (1990), и появилась возможность ездить с чтением стихов не только по стране, но и по миру: Италия (1989), Германия (1990), Израиль (1992, 1994).

И книги, конечно же, долгожданные книги: «Колокол» (М., 1989); «Мои шестидесятые» (Киев, 1990), «82 сонета + 28 стихотворений о любви» (М., 1994), «Цветение картошки» (М., 1994).

Слишком, скажете вы, позднее признание? Да, позднее, но как же все-таки хорошо, что поэт успел его увидеть и пережить.

Мог бы и не дождаться.

Соч.: Благодарствую, други мои… Письма. Харьков: Фолио, 2002; Собрание стихотворений. Харьков: Фолио, 2009; В стихах и в прозе. М.: Наука, 2013 (Лит. памятники); Уроки чтения: Из писем поэта. М.: Время, 2013; Избранные стихотворения. Харьков: Фолио, 2013; Сияние снегов. М.: Время, 2015; Всуперечь потоку: Стихотворения. Статьи. Эссе. СПб.: Росток, 2018.

Лит.: Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях. Харьков: Фолио, 1998; Фризман Л., Ходос А. Борис Чичибабин: Жизнь и поэзия. Харьков: Консум, 1999; Материалы Чичибабинских чтений (1995–1999). Харьков: Фолио, 2000; Остапенко И. Мир Чичибабина. Симферополь: Крымучпедгиз, 2001; Материалы Чичибабинских чтений (2000–2002). Харьков: Эксклюзив, 2002; Рахлин Ф. О Борисе Чичибабине и его времени. Харьков: Фолио, 2004.

Чудаков Сергей Иванович (1937–1997)

В серии «Жизнь замечательных людей» о Ч. вряд ли напишут. О нем лучше снимать кино: может выйти и психологический, даже психопатологический триллер, и эротический боевик, и — это уж точно — фильм о травме, преследующей героя до самой смерти.

Да и как иначе, если его мама с 1950 года состояла на учете как страдающая шизофренией, а сам Ч. любил пугать собеседников рассказами о том, что он то ли сын генерал-майора КГБ, то ли вообще «родился в Магадане, в семье начальника лагеря, и прожил там восемь лет. Он помнил, как зэки убили его пятилетнего сверстника, держали трупик в проруби и, регулярно упражняясь в каннибализме, спасали свою грешную плоть»[3093].

Было ли это? Кто же знает, но известно, что в 1955 году он вне конкурса, как сын «руководящего работника Дальстроя» (с. 232), был принят на факультет журналистики МГУ. И тотчас же — «быстрый, взъерошенный воробышек» (В. Росляков, с. 234), «белокурый, юный, живой, с обаятельной „есенинской“ улыбкой» (С. Шустер, с. 240) — был замечен, так что и Е. Евтушенко, не часто бывавший на Моховой, запомнил «худенького мятежника, со сверкуче лазурными, триумфально безумными глазами» (с. 233).

На первом курсе Ч. блистал — невероятной эрудицией, легкой контактностью, дружелюбием. А вот на втором пошли прогулы, пересдачи, дерзкие выступления на студенческих собраниях. Поэтому уже 29 ноября 1956 года он был исключен из университета и…

Другой бы, наверное, поспешил куда-нибудь устроиться. Однако Ч. за всю свою жизнь нигде работал ни дня, трудовой книжки сроду не имел и пропитание себе добывал тем, что печатал случайные рецензии — чаще всего в газете «Московский комсомолец»[3094], писал за других, в том числе и именитых авторов, или просто приворовывал — книги в библиотеках, в букинистических магазинах, у друзей, или, случалось и это, деньги, вообще все, что плохо лежит, у тех же друзей, у знакомых, да пусть даже у первых попавшихся по дороге людей.

Относились ко всему этому поначалу как к простительным шалостям: ведь ярок же, талантлив во всем — в разговорах, в заметках о кино, о театре, в стихах, которые он «писал на чем попало — на оберточной бумаге, на уворованных (у приятелей или из „Ленинки“) книгах, а то и просто надиктовывал их по телефону кому-нибудь из благополучных знакомых» (О. Михайлов, с. 302). Однако прозвучал уже и тревожный звоночек — в сентябре 1957 года Ч. впервые был направлен на экспертизу в психиатрическую больницу № 1, так как отказывался от службы в армии, выступал против всякой войны.

Ну, коль скоро на срочную службу его не забрили, диагноз, надо думать, был тогда все-таки поставлен. А жизнь человека, который, — по словам критика И. Соловьевой, — «обладал способностью возникать, сгущаться из воздуха» (с. 236), продолжалась, вся уходя в общение.

Прежде всего, с прекрасным полом: он, — вспоминает В. Крапошин, — «если видел даму, тут же пытался затащить ее куда-нибудь» (с. 337), и часто небезуспешно, но особо специализировался на развращении «малолеток» и «мовешек», потоком прибывающих в Москву ради лучшей доли. И себя этим тешил, и деньги зарабатывал, беря по 30 рублей за каждую из барышень, поставляемых им тогдашнему бомонду.

Мог, — как хвастался, — уболтать любую. И так же — простите эту параллель — убалтывал, зачисляя в друзья, своих замечательных современников: от Е. Евтушенко до И. Бродского, от А. Тарковского до А. Эфроса. И — несмотря на то что Ч. уже в начале 1960-х «имел самую сомнительную репутацию» (Н. Горбаневская, с. 270), несмотря на то что «о нем ходили слухи, что он профессиональный стукач» (Е. Рейн, с. 354), — его, по крайней мере на первых порах, не отталкивали. «В нем горел непрерывный огонь» (П. Палиевский, с. 239), «он вообще светился по природе своей, что-то в нем было» (Л. Аннинский, с. 238).

Понятно что: талант. И критика («В нем был дар понимания (другого)», — свидетельствует И. Соловьева, с. 300), — и прежде всего незаурядного поэта. Их бы развивать, эти таланты, добиваться признания хоть официального, хоть андеграундного. Но он «жизнь посвятил стихам и был равнодушен к их судьбе» (с. 302), — недоумевает О. Михайлов, друживший с Ч. дольше прочих.

И действительно: стихи свои Ч. по редакциям не носил, в кругу поэтов «мансарды окнами на запад» побывал, но в нем не прижился, у памятника Маяковскому аплодисменты не срывал, напечатался, правда, у А. Гинзбурга в первом выпуске неподцензурного «Синтаксиса» (декабрь 1959), да и то, похоже, случайно, и к позднейшей републикации этой подборки в мюнхенских «Гранях» (1965. № 58) отнесся с полным безразличием (см. с. 303).

Жил, — говорят, — как Вийон или Рембо? Возможно. «Он раздолбай, а не Рембо» (с. 300), — поправляет Е. Сидоров. Еще возможнее, но удел был выбран или, вернее, этот удел сам выбрал Ч.: «Останусь псевдонимщиком и негром / Сожженной пробкой нарисую грим / Просуществую каторжником беглым / От плоти толп ничуть неотделим» (с. 332).

Однако жизнь — напомним — продолжалась. «В 1960-е, — размышляет И. Волгин, — колебание его духа совпадало с колебаниями общественной атмосферы; а когда началось вырождение эпохи и прикрепление к социальным стратам, он не смог найти свое место» (с. 299). И как-то сам собою пленительный образ отрока-авантюриста стал сменяться образом «ультралюмпенпролетария», — как он сам себя называл, — едва не бомжа: «как обычно — в страшном пиджаке, карманы бумажками набиты, каким-нибудь кетчупом политый, лохматый, вздыбленный, бешеные глаза» (Т. Маслова, с. 317). И буквально все отмечают, что запах от него шел жуткий, и выглядел он ужасно: у «Сережи, — процитируем О. Осетинского, — своя манера одеваться: он заходит в какой-нибудь двор, снимает с веревки стираную рубашку, а свою грязную вешает на то же место» (с. 369).

Понятно, что и круг общения у Ч. неумолимо сменялся; знаменитых поэтов, режиссеров, артистов в нем уже не было. И образ жизни становился все более криминальным: завел из «мовешек», часто несовершеннолетних, нечто вроде передвижного борделя, затеялся снимать самодеятельные порнофильмы, участвуя в них не только как продюсер, но вроде бы даже как актер. И — это, конечно, главное — раз за разом оказывался в неволе: по пьяному делу, по обвинению в воровстве, по подозрению в организации притона. Чаще же, впрочем, как циклотимик, действительно нуждающийся в лечении, хотя, конечно, не таком карательном, каким оно было при Советах.

Тем самым Ч., — говорит его биограф В. Орлов, — «находился на лечении в ПБ <психиатрических больницах> больше 10 лет. Всего он провел там почти 15 лет своей жизни — трижды по приговору суда и бесчисленное количество раз в результате обострения болезни».

Естественно, что и слухи о нем распространялись самые мрачные, так что И. Бродский уже из Америки на один из них откликнулся стихотворением «На смерть друга» (1973). Но в тот раз пронесло, и Ч. дожил до перестройки и постперестройки, уже никак, судя по всему, не заметив ни перемен в жизни страны, ни первых публикаций своих стихов в журнале «Наш современник» и в евтушенковской антологии «Строфы века» (М., 1994), ни повести С. Магомета «Пора услад» (Юность. 1993. № 8), где выведен его образ, ни стихотворной «Эпитафии» Е. Рейна (Знамя. 1997. № 1) в связи со своей очередной смертью.

И только В. Орлову, автору фундаментального исследования «Чудаков: Анатомия. Физиология. Гигиена» (первая публикация в журнале «Знамя». 2014. № 10–11), удалось установить, что Ч. скончался от сердечной недостаточности 26 октября 1997 года прямо на улице и был зарегистрирован в морге № 2 как неопознанный труп. Опознание состоялось только постфактум, и то оказалось возможным лишь потому, что отпечатки его пальцев, как неоднократно судимого, находились в картотеке МВД.

Покоятся же останки Ч., видимо, в могиле невостребованных прахов Николо-Архангельского крематория.

Соч.: Колёр локаль. М.: Культурная революция, 2007, 2008; Справка по личному делу: Стихотворения, статьи, биография, комментарии. М.: Культурная революция, 2014.

Лит.: Прыгунов Л. Сергей Иванович Чудаков и др. М.: РУДН, 2011, 2018.

Чуев Феликс Иванович (1941–1999)

Ч., похоже, так и родился — сталинистом. Во всяком случае, его первой, еще в неполные двенадцать лет, публикацией стала заметка в кишиневской газете «Юный ленинец» (18 марта 1953), посвященная памяти Сталина. Дерзкое стихотворение «Мы не верим!», которым Ч. в 1957 году попытался защитить честь поруганной «антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича», опубликовано, правда, не было[3095]. Зато другие (и тоже, как тогда говорили, гражданственные) стихи сначала школьника, затем студента физмата Кишиневского университета печатались на ура в газете «Молодежь Молдавии», звучали на литературных вечерах, и, побывав на одном из них, Я. Смеляков не только приголубил молодого агитатора, горлана, главаря, но и оставил в его блокноте вдохновляющую запись: «Дорогому товарищу Феликсу Чуеву — братский привет. Я надеюсь, что он будет большим, настоящим советским поэтом».[3096]

Вполне понятно, что, переведшись из Кишинева в Московский энергетический институт, свои рукописи Ч. принес именно Смелякову, а тот с лестной рекомендацией направил их в «Юность». Там в октябре 1960 года с публикации двух стихотворений, сопровожденных смеляковским напутствием, собственно, и началась литературная карьера Ч. — вполне, надо сказать, впечатляющая. В 23 года он выпустил свой первый сборник «Год рождения 41-й», в 25 был принят в Союз писателей, в 29 стал членом партии, в 30 закончил Высшие литературные курсы.

Книжки с одами во славу летчиков — «красных асов», космонавтов, героев войны и коммунистического созидания пошли у молодого да раннего стихотворца гурьбою, их одобряло начальство, а вот публичная известность запаздывала. Вплоть до 4 февраля 1966 года, когда на большом поэтическом вечере в Театре эстрады Ч. прочел пространное патетическое стихотворение, начинавшееся словами: «Зачем срубили памятники Сталину? / Они б напоминали о былом / Могуществе, добытом и оставленном / Серьезным, уважаемым вождем»[3097].

Стихи, как видно и по начальным строкам, очень так себе, но — будем справедливы — это после 1953 года был первый и единственный открытый панегирик Сталину, означавший, — как заметил в дневнике Д. Самойлов, — «оформление „фрондерства“ справа»[3098]. Так что скандал, возникший еще на этом вечере, вырвался в тысячеустную молву, и начальство тоже забеспокоилось. И хотя, рассказывая, что за чтение этого стихотворения «людей исключали из партии»[3099], Ч. явно перебарщивает, его в Союзе писателей действительно стали по-отечески «прорабатывать»[3100]. По воспоминаниям Ч., он тогда «единомышленников не видел, кроме некоторых членов редколлегии журнала „Октябрь“ во главе с Всеволодом Анисимовичем Кочетовым. Но не преувеличу, если скажу, что в тот период я был по-человечески один»[3101].

По-настоящему мощная поддержка пришла через год, когда молодые поэты навестили Вешенскую, и М. Шолохов, прослушав крамольное стихотворение, веско молвил Ч.: «Так и пиши. Только не блядуй! Слушай меня, старика»[3102].

И этого оказалось достаточно. Опала, если увещевания можно считать опалой, была снята, уже в том же 1967 году Ч. получил скромненькую, но все-таки медаль «За трудовое отличие», за нею последовали премии, прежде всего комсомольские, а с годами и орден Дружбы народов (1984). Ч. избрали кандидатом в члены ЦК ВЛКСМ (1970), произвели, уже в 1980-е, в «рабочие», то есть на окладе, секретари правления Союза писателей РСФСР, а главное — работалось ему отлично: переводил с языков народов СССР, писал песни в содружестве с дюжиной композиторов, выпустил несколько десятков стихотворных сборников, биографии конструкторов Б. Стечкина (1977) и С. Ильюшина (1998). Образовался и столь желанный круг единомышленников — особенно когда, — как в одной из радиопередач сообщило Би-би-си, — «черносотенец Шевцов создал под Загорском в поселке Семхоз анти-Переделкино», и рядышком с Ч. поселились В. Фирсов, И. Кобзев, Ан. Иванов, В. Сорокин, С. Поделков, В. Чалмаев — всего около двадцати столь же неукротимых сталинистов.

Конечно, пока действовала цензура, впрямую высказывать свой символ веры им было затруднительно. Но Ч. и тут отличился — напечатал, например, в 1979 году к 100-летию вождя в многотиражке «Московский литератор» акростих, первые буквы каждой строчки которого складывались в чеканную формулу: «Сталин в сердце». И опять вроде бы скандал, редколлегию газеты прошерстили, а отпечатанный тираж пустили под нож. Но Ч. не тронули, и никто не мешал ему славословить Сталина в своих публичных выступлениях — как в стране, так и в зарубежных поездках, и есть свидетельства, с каким энтузиазмом леваки-буржуа встречали эти славословия, например, в Париже.

Когда же объявили свободу слова, Ч. и ею воспользовался сполна: не только в стихах, но и в книгах, где сведены воедино его беседы с В. Молотовым, Л. Кагановичем, Д. Шепиловым, в сборнике очерков о его старших единомышленниках, который должен был выйти под авторским названием «Мои сталинисты», но вышел как «Солдаты империи» (1998).

И не его стихи, ныне бесповоротно забытые, а именно эти книги сейчас переиздаются, читаются, цитируются историками и сталинскими фанатами. И именно их, надо полагать, в первую очередь имела в виду С. Умалатова, в 1998 году от имени «Постоянного президиума Съезда народных депутатов СССР» присваивая Ч. звание Героя Социалистического Труда.

На его надгробном памятнике так теперь и значится: «Герой Социалистического Труда поэт Чуев Феликс Иванович».

Лит.: Русский пламень: Стихи, ист. драма. М.: Сов. писатель, 1990; Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991; То же. М.: Родина, 2019; Так говорил Каганович: Исповедь сталинского апостола. М.: Отечество, 1992; То же. М.: Родина, 2019; Несписочный маршал. М.: Совр. писатель, 1995; Ильюшин. М.: Молодая гвардия, 1998, 2010, 2014; Солдаты империи: Беседы. Воспоминания. Документы. М.: Ковчег, 1998; Молотов: Полудержавный властелин. М.: Олма-Пресс, 2000; Каганович. Шепилов. М.: Олма-Пресс, 2001.

Чуковская Лидия Корнеевна (1907–1996)

Строже человека, чем ЛК, в русской литературе, пожалуй, не было. Родной отец и тот на старости лет говорил, что «Лида — адамант. Ее не убедишь»[3103]. И многолетний любимый собеседник Д. Самойлов признавался, что ее боится[3104]. И даже А. Ахматова, — как рассказывают, — за ужином просила убрать со стола водочку, едва услышав, что приближается добродетельная ЛК.

Что же касается ее литературных суждений, то их страшновато перечитывать. И ладно бы только «Поднятую целину» она называла «шолоховской мурой», так доставалось ведь и А. Платонову («Я не люблю Платонова»), и В. Набокову («Талантливо и противно»), и В. Шаламову, и музе Маяковского («Л. Ю. Брик я терпеть не могла всю жизнь»)[3105], и музе М. Булгакова, и музе О. Мандельштама[3106], и, уж само собой, О. Ивинской, музе Б. Пастернака, о которой ЛК всегда «отзывалась с величайшим презрением»[3107]. Н. Тихонов? «Когда вспоминаешь „Брагу“, нельзя понять, как он дошел до такой беспросветной гладкости»[3108]. Л. Мартынов? «Вычурная бездарность». Проза Абрама Терца (А. Синявского)? «Дамское рукоделие». В. Катаев? «Великолепная проза. И пустая»[3109]. Б. Слуцкий? «Поэт, чья поэзия недоступна моему пониманию». А. Вознесенский? «Мерзопакостные вирши». Ю. Трифонов? «Не умеет писать». В. Распутин? «Да ведь это морковный кофе, фальшивка, с приправой дешевой достоевщины». В. Аксенов, наконец? «Пустовато, вульгарновато, претенциозновато»…[3110]

Возразят, и, конечно, справедливо, что все эти оценки взяты из дневников ЛК и ее писем и что она, если бы занятия литературной критикой были продолжены, высказывалась бы более осмотрительно. Возможно, но что делать, если после ее ядовитых статей 1953–1954 годов о современной детской литературе, с которых, собственно, и началась Оттепель[3111], ЛК от критики была отважена. Как отвадили ее и от прозы.

Понятно, что ни в сороковые, ни в пятидесятые годы нельзя было и помыслить о публикации «Софьи Петровны» — первой и, вероятно, единственной повести о сталинских репрессиях, написанной непосредственно по следам Большого Террора. Ее прятали, и известно, что тетрадку с рукописью «Софьи Петровны» накануне войны взял на хранение Исидор Моисеевич Гликин. В блокадном Ленинграде, незадолго до смерти от голода он прошел с одного конца города на другой и передал рукопись своей сестре, которая после войны вернула ее Лидии Корнеевне[3112].

Но вот уже 1960-е: прошел XXII съезд, Сталин вынесен из Мавзолея, и в ноябре 1961 года ЛК через А. Берзер передает рукопись А. Твардовскому[3113], а тот 30 января 1962 года отвечает безо всякого снисхождения:

Автору явно не под силу такой матерьял, как события 38 года. В повести до крайности обужен сектор обзора в историческом и политическом смысле. <…> Подробнее говорить об идейно-художественной несостоятельности повести нет необходимости. Автор не новичок, не начинающий, нуждающийся в лит. консультации, а многоопытный литератор и редактор, только взявшийся по-моему не за свое дело. Для «Нового мира» повесть, во всяком случае, совершенно непригодна[3114].

Непригодной она оказалась и для «Знамени», для «Москвы», так что сладилось вроде бы только с «Сибирскими огнями». С автором заключили договор, повесть отправили в набор, но в декабре 1962-го Хрущев, посетив Манеж, в очередной раз распушил «критиканов», и напуганный М. Лаврентьев, главный редактор, позвонил ЛК со словами: «В вашей повести не хватает фона общенародной жизни. Подумайте об этом»[3115].

Это приговор. А ведь ЛК уверена: «„Софья Петровна“ — лучшая моя книга»[3116]. ЛК раздосадована: «В общественном мнении я, как литератор, ничто»[3117]. Но и мысль закрадывается: «Я — не поэт, это правда. Да и не прозаик — обе мои повести бледны. Я — что-то другое…»[3118]. И, может быть, ее предназначение — не fiction, не плетение художественных кружев, а открытое и прямое слово? Как книга «В лаборатории редактора» (1960, 1963) — лучший до сих пор учебник, обучающий смыслу этой странной профессии. Как лежащие до поры в столе монументальные «Записки об Анне Ахматовой», без которых уже не обойтись любому историку, а не только историку литературы. Наконец, как вырывающиеся в сам- и тамиздат Открытые письма — М. Шолохову после его позорной речи на XXIII съезде КПСС (1966) или М. Алигер как ответ на попытку припудрить, замолчать, забыть преступления советской власти — и прошлые, и настоящие (1967).

Пишутся, конечно, и стихи, впервые появившись в Париже отдельной книгой «По эту сторону смерти» (1978). Не часто, но пишется по-прежнему и проза, так что к «Софье Петровне» и «Спуску под воду» (1949–1957) прибавляются основанные на автобиографическом материале повести «Памяти детства», «Прочерк» — очень, даже и на сегодняшний взгляд, достойные. «Но я, — уже на склоне дней говорит ЛК, — это „Не казнь, но мысль, но слово…“; но я — это „Записки об…“»[3119]. И «Процесс исключения» — обвинительный акт всей системе советской литературы, и защита И. Бродского, А. Синявского и Ю. Даниэля, по-читательски ей малосимпатичных, но неправедно гонимых, равно как А. Гинзбурга, П. Григоренко, М. Джемилева, других тираноборцев, и самоотверженная преданность А. Солженицыну — это тоже она.

Время ЛК вроде бы ушло, но книги ее остались. И спрос на открытое, прямодушное слово не только по-прежнему высок, но и растет с каждым новым событием нашей жизни. Есть, значит, зачем перечитывать эти и сегодня насквозь прожигающие книги.

Соч.: Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997; То же. М.: Время, 2007, 2013, 2022; Соч.: В 2 т. М.: Гудьял-Пресс, 2000; К. Чуковский — Л. Чуковская. Переписка. 1912–1969. М.: Новое лит. обозрение, 2003; Д. Самойлов — Л. Чуковская. Переписка. 1971–1990. М.: Новое лит. обозрение, 2004; Памяти Фриды. М.: Директ-Медиа, 2010; Процесс исключения. М.: Время, 2010; Избранное. М.: Время, 2011; Спуск под воду. М.: ФТМ, 2011; Л. Чуковская — Л. Пантелеев. Переписка. 1929–1987. М.: Новое лит. обозрение, 2011; Дом поэта. М.: Время, 2012; Софья Петровна. Повести. Стихотворения. М.: Время, 2012; Из переписки Александра Солженицына и Лидии Чуковской // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2012, 2013, 2014, 2016; <вып.> 1–5. С. 47–100, 43–92, 11–50, 22–102; Прочерк. М.: Время, 2013; Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2014; «Дневник — большое подспорье…». 1938–1994. М.: Время, 2015; В лаборатории редактора. М.: Время, 2011, 2022; СПб.: Азбука, 2017.

Лит.: Солженицын А. Лидия Чуковская <некролог> // Литературная газета. 1996. 14 февраля; Никитин Е. Какие они разные…: Корней, Николай и Лидия Чуковские. Н. Новгород: Деком, 2014.

Чуковский Корней Иванович (Корнейчуков Николай Васильевич) (1882–1969)

Если ориентироваться на теорию пассионарности, придуманную Л. Гумилевым, то можно будет сказать, что Оттепель для Ч. стала благодатной золотой осенью.

Конечно, — напоминает Л. Чуковская, — и в эти годы «К. И., рожденный критик, вынужден был этот главный свой талант закопать в землю»[3120]. Однако его книги для детей уже не называли, как еще совсем недавно, «пошлой и вредной стряпней»[3121], «пошлыми вывертами» или «явным бредом»[3122]. Одни только их переиздания шли неостановимым потоком, и на гонорары можно было не только жить безбедно[3123], но и щедро помогать нуждающимся собратьям. Так что успокойся, казалось бы, собирай восторги, благо со временем подошли и знаки официального признания: орден Ленина в 1957-м[3124], Трудового Красного Знамени и почти одновременно степень доктора honoris causa Оксфордского университета в марте и Ленинская премия в апреле 1962-го.

Но не тот человек был Ч., чтобы удовлетвориться покоем. На его письменном столе, как и прежде, лежало сразу несколько работ, и, рассказывает Е. Шварц, — «он переходил от одной к другой — таков был его способ отдыхать»[3125].

Очередные, всякий раз дополненные и поправленные издания «От двух до пяти» и «Высокого искусства», книга о русском языке «Живой как жизнь», образцовая работа о классике «Люди и книги», мемуарные сборники «Современники», «Из воспоминаний», повесть о собственном гимназическом детстве «Серебряный герб», составление сборника библейских преданий «Вавилонская башня», так и не допущенного в печать при жизни Ч., забота о легендарной «Чукоккале», а еще предисловия, послесловия, внутренние отзывы, а еще газетные и журнальные статьи, а еще корректуры новых изданий Некрасова, других русских классиков…

А еще — не забыть бы — удивительная в таком возрасте общительность Ч.: и дом в Переделкине он держал открытым, и, либо изредка выбираясь в свет, либо, что чаще, попадая в больницы, в санатории, даже там находил новых собеседников, всегда ему интересных — окажется, например, что К. Ворошилов — «светский человек, очень находчивый, остроумный и по-своему блестящий»[3126], да и Ю. Андропов — «умнейший человек. Любит венгерскую поэзию, с огромным уважением говорит о венгерской культуре»[3127].

И это отнюдь не всеядность, тем более не чмоканье власть имеющих в плечико, но умение даже у безусловно чужих находить что-то человеческое, не окостеневшее. Как, равным образом, привычка ловить безусловно своих на предосудительном или просто смешном; «под улыбкой его, — говорит А. Вознесенский, — порой проглядывала сладострастная издевка»[3128].

На Ч. обижались, и не без основания, но, войдя в мафусаилов возраст, он позволял себе… нет, вернее, чувствовал уже свое право не обращать внимания на кривотолки. И вел себя с потрясающей независимостью. Сразу же, например, после известия о Нобелевской премии пришел на дачу Б. Пастернака и не отрекся от поэта, когда Корнея Ивановича, — процитируем дневник, — «принудили написать письмо с объяснениями — как это я осмелился поздравить „преступника“!»[3129]

На просьбу А. Твардовского поддержать намеченную «Новым миром» публикацию повести «Щ-854» откликнулся тоже первым — статьей «Литературное чудо», а когда у А. Солженицына со временем отняли почти все, дал ему приют в своем доме. Естественный для русского интеллигента рефлекс — сражаться с кривдой и воевать за правду — срабатывал у Ч. всегда безотказно, так что в 1950-е он хлопотал о реабилитации безвинно пострадавших, помогал М. Зощенко, Е. Тагер, много кому еще, в феврале 1966-го поставил свою подпись под заявлением 25-ти о недопустимости частичного или косвенного оправдания Сталина, выступил со специальной статьей в защиту И. Грековой, над которой сгустились вдруг тучи.

Особенно выразительна история с И. Бродским. Его, сказать по правде, Ч. почти не знал и вчуже недолюбливал, называл «развязным», а стихи ценил не слишком высоко[3130], но — и сразу после ареста, и уже выцарапывая из Норинской, слал защитные телеграммы в ЦК, Генеральную прокуратуру и Верховный суд, предлагал передать И. Бродского на поруки, досадовал, что власть пренебрегает даже его авторитетом патриарха русской литературы.

Хлопотал, однако же, с прежней неутомимостью, давно вошедшей в легенду. И лучшим подтверждением этой неутомимости, этой ответственности перед будущим нам остались дневники, которые Ч. вел с 1901 года едва не до своего смертного часа.

Соответствующие тома собрания сочинений Ч. — в поисках, например, нужной детали или нужной цитаты — лучше не открывать: уйдешь с головой, зачитаешься. И возникает вопрос: как он не боялся чужого, сыщицкого глаза? Конечно, боялся — о чем-то, особенно опасном, умалчивая, что-то, возможно, вымарывая, а некоторые записи сопровождая позднейшей пометой: «Это написано для показа властям».

Власти его не любили, но в последние десятилетия без особой нужды не трогали. Побаивались, должно быть, и, — вспоминает Ю. Оксман, — на траурной церемонии в Центральном доме литераторов была «тьма» надсмотрщиков и соглядатаев: «кроме мундирных, множество „мальчиков“ в штатском, с угрюмыми, презрительными физиономиями. <…> Дошло до скандала».

Да и как не дойти, если, — продолжим цитату, — действительно «умер последний человек, которого еще сколько-нибудь стеснялись»[3131].

Соч.: Собр. соч.: В 15 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2001; Оксман Ю. — Чуковский К. Переписка. 1949–1969. М.: Языки славянской культуры, 2001; Чуковский К. — Чуковская Л. Переписка. 1912–1969. М.: Новое лит. обозрение, 2003.

Лит.: Петровский М. Книга о Корнее Чуковском. М.: Сов. писатель, 1966; Воспоминания о Корнее Чуковском. М.: Сов. писатель, 1977, 1983; Чуковский Н. О том, что видел: Воспоминания, письма. М.: Молодая гвардия, 2005; Лукьянова И. Корней Чуковский. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей); Переписка Александра Солженицына с Корнеем Чуковским (1963–1969) // Новый мир. 2011. № 10; Воспоминания о Корнее Чуковском. М.: Никея, 2012[3132].

Чуковский Николай Корнеевич (1904–1965)

Как бы ни пытался Корней Иванович Чуковский руководить своими детьми, какие бы разумные советы им ни давал, они сразу же ушли в свободное плавание — на собственный страх и риск. И выросли — что Николай Корнеевич, что его младшая сестра Лидия Корнеевна — хоть оба и литераторами до мозга костей, но людьми, ни в чем друг на друга не похожими.

Если ЛК, склонная к протестному поведению, еще в барышнях связалась с анархистами-подпольщиками, за что ее в 1925-м дважды арестовывали, а в 1926-м выслали в Саратов, то НК, называя компанию своей сестры «шайкой», самым естественным образом принял в наследство круг общения отца: встречался с А. Блоком, ходил, еще не закончив Тенишевское училище, в студию «Звучащая раковина» к Н. Гумилеву, сблизился с «Серапионовыми братьями» познакомился с М. Волошиным, Андреем Белым, В. Ходасевичем и О. Мандельштамом, дружил с Е. Замятиным, К. Вагиновым, Л. Добычиным, Н. Заболоцким.

И понятно, что очень рано и сам начал писать. Сначала только стихи, чаще всего под именем Николая Радищева, в 20-летнем возрасте взялся за переводы английских романов[3133], и тогда же, в 1925 году, пошли первые книги — сборники детских стихотворений «Беглецы», «Звериный кооператив», «Ваша кухня», повесть для юношества «Танталэна»…

Сочинялось ему, сколько можно судить по обширной переписке с отцом, легко. И с изданиями особых проблем тоже не возникало: к числу переводов прибавились «Остров сокровищ» Р. Л. Стивенсона (1935), «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу (1941; совместно с женой Мариной), «Принц и нищий» (1936; совместно с К. Чуковским) и «Янки при дворе короля Артура» (1945) М. Твена, многие другие, по преимуществу приключенческие романы, а его собственные повести о знаменитых мореплавателях были объединены в книгу «Водители фрегатов» (1941), впоследствии не раз и не два переизданную. Сложилась и репутация — писателя, вне сомнения, профессионального, что называется, «уровневого», но малозаметного или, если угодно, второразрядного, далекого от литературной и политической злобы дня и потому начальство особенно не беспокоящего.

Отчасти это было хорошо, конечно — во всяком случае, хоть имя НК в 1937–1938 годах и возникало неоднократно в делах по расследованию «антисоветских групп в среде московских и ленинградских писателей»[3134], ареста и трагической судьбы многих своих друзей ему удалось все-таки избежать. Когда же НК попытался выйти за пределы литературы для детей и подростков социально-психологическим романом «Юность» (1930) о своих современниках и циклом книг о революции, Гражданской войне, социалистическом строительстве — романы «Слава» (1935), «Княжий угол» (1937), «Ярославль» (1938), — то и они прошли почти бесследно как в истории советской прозы, так и в биографии самого писателя.

Призванный в армию в 1939 году, НК во время советско-финской и Великой Отечественной войны служил военкором и политработником на Балтийском флоте, пережил блокаду, выпустил в 1943–1947 годах несколько книг о героизме морских летчиков и им же посвятил свой писавшийся около десяти лет роман «Балтийское небо» (1955).

«Это, — 1 апреля отметил в дневнике К. Чуковский, — большая победа Колиного таланта, которому наконец-то удалось пробить стену равнодушия, окружавшего его столько лет!»[3135] И действительно, на блеклом раннеоттепельном литературном фоне роман прозвучал как событие: уже в первый год выдержал три издания, широко читался по всей стране[3136], был переведен на несколько иностранных языков, выдвинут на соискание Ленинской премии в 1957 году, а в 1960-м еще и экранизирован.

Такой успех больше не повторялся, и премию по прозе получил не НК, а Л. Леонов с «Русским лесом», но писатель, насидевшийся на вторых-третьих ролях, вышел наконец-то на освещенную авансцену: его вводят в редколлегию журнала «Знамя» и 3-го (так, правда, и не изданного) выпуска альманаха «Литературная Москва», избирают членом правлений СП СССР и СП РСФСР, издательства «Советский писатель», назначают председателем секции переводчиков. А с волками жить, значит, и вести себя соответственно. И вот уже в августе 1957 года НК, ничем, кажется, не запятнавший себя в предыдущие и куда более кровавые десятилетия, выступает «категорически против помещения в юбилейном номере <„Литературной Москвы“> Ахматовой и Евтушенко» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1). А 27 октября 1958 года на срочно созванном заседании писательского руководства, — как отмечено в докладной записке Д. Поликарпова, —

в очень резких тонах говорил беспартийный писатель Николай Чуковский о враждебной сущности Пастернака, о его провокационных поступках: «Во всей этой подлой истории, — сказал Н. Чуковский, — есть все-таки одна хорошая сторона — он сорвал с себя забрало и открыто признал себя нашим врагом. Так поступим же с ним так, как мы поступаем с врагами»[3137].

Нам неизвестно, как отозвался, и отозвался ли, на эти слова своего сына К. Чуковский. В его дневниках есть лишь запись от 3 декабря 1958 года: «Здесь в Доме творчества отдыхает проф. Асмус. Он передал мне привет от Пастернака (которого я ни разу не видел с 25-го октября) — Б. Л. просил сказать мне, что нисколько не сердится на Николая Корнеевича»[3138].

Зато ЛК возвращалась к этому мучительному эпизоду многократно. То скажет, что ее брат «хотел карьеры, поездок за границу, членства в Правлении, денег. Он боялся»[3139]. То заметит, что НК

(как и многие из литераторов, любивших и ценивших Пастернака) считали, что издавать свои книги на Западе — это для советского писателя поступок безусловно недопустимый. А раз так, стало быть, осужден Пастернак «в общем правильно»[3140].

И наконец —

брат мой в разговоре со мной высказал в эти дни еще и такую мысль: «Пастернак — гений, его поэзии суждено бессмертие, он это знает, а мы обыкновенные смертные люди, и не нам позволять себе вольничать. Мы должны вести себя так, как требует власть»[3141].

Вот он и вел себя так, так истолковал для себя пастернаковские слова — о труде «со всеми сообща и заодно с правопорядком». Не хуже, во всяком случае, иных многих.

Но у иных многих не было ни такого отца, ни такой сестры.

Соч.: Литературные воспоминания. М., 1989; Потаенное // Новый мир. 2003. № 7; О том, что видел. М.: Молодая гвардия, 2005; Водители фрегатов. М.: Детская литература, 2013; Балтийское небо. СПб.: Амфора, 2015.

Ш

Шагинян Мариэтта Сергеевна (1888–1982)

«Железная старуха / Мариэтта Шагинян — / Искусственное ухо / Рабочих и крестьян»[3142] начинала как лирическая поэтесса. И начинала очень удачно — ее дебютная книга (Первые встречи, 1909) вызвала доброжелательный отклик И. Анненского, вторая (Orientalia, 1913) — восторженный отзыв В. Розанова[3143].

В ней были готовы увидеть альтернативу А. Ахматовой и М. Цветаевой. Однако не тот у Ш. был темперамент, не та натура, чтобы сосредоточиться только на поэзии. Еще в юности, — как заметил недолгое время друживший с ней В. Ходасевич, — она была будто

ходячая восемнадцатилетняя путаница из бесчисленных идей, из всевозможных «измов» и «анств», которые она схватывала на лету и усваивала стремительно — чтобы стремительно же отбросить. Кроме того, она писала стихи, изучала теорию музыки и занималась фехтованием, а также, кажется, математикой. В идеях, теориях, школах, науках и направлениях она разбиралась плохо, но всегда была чем-нибудь обуреваема[3144].

«Неизменно, — продолжим цитату, — пребывая в экстатическом состоянии человека, наконец-то обретшего истину», Ш. обожала сначала З. Гиппиус, затем А. Ахматову, и, — вспоминает Н. Мандельштам, — «на заре нашей жизни у нее была похабная манера целовать руку Ахматовой при встрече»[3145]. След в след, несколько позднее, ходила за Андреем Белым, а увлекшись Гёте, буквально за десять дней до Первой мировой войны пешком прошла из Гейдельберга в Веймар и выпустила книжку об этом путешествии.

Едва грянула революция, как мистицизм мгновенно переродился у Ш. в самый что ни на есть оголтелый большевизм. Отныне и до последних дней она верой и правдой будет служить власти, а вот занятия менять с протеистической быстротой: директор прядильно-ткацкой школы в Нахичевани-на-Дону, спецкор «Известий» (1920–1923) и «Правды» (1922–1948), одновременно, уже в 1931–1932 годы, студентка Плановой академии Госплана имени Молотова, где она — опять-таки одновременно! — изучает минералогию, прядильно-ткацкое дело и энергетику. И это ведь еще не считая пылкого, например, увлечения шахматами и альпинизмом, участия в строительстве ДзораГЭС или защиты докторской диссертации почему-то о творчестве Т. Шевченко (1944).

То же и с книгами, которые вылетали из-под пера Ш. с пулеметной буквально скоростью: девять пьес[3146], «Литературный дневник» (1923), сборники очерков[3147] и рассказов, переводы с армянского, персидского и английского языков, романы «Своя судьба» (1923)[3148], «Перемена», (Красная новь. 1922. № 6; 1923, № 2, 4, 6)[3149], «Приключения дамы из общества» (1924), пародийно-агитационный роман «Месс-Менд», выходивший с 1924 года отдельными еженедельными выпусками, экспериментальный «роман-комплекс» «К и к», то есть «Колдунья и коммунист» (1929), и, наконец, «Гидроцентраль» (1930) — произведение, — по оценке Г. Адамовича, — «очень серое и очень скучное»[3150], но выдвинувшее Ш. в самые первые ряды зачинателей социалистического реализма.

Одни современники в этой продуктивности и разбросанности интересов увидели ренессансный масштаб личности. Другие, — как записной острослов А. Архангельский, — относились не без иронии: «Широту ее размаха / Не уложишь в писчий лист: / Поэтесса, лектор, пряха, / Шерстовед и романист». Третьи старались держаться подальше, находя, — подобно протоиерею М. Ардову, — что «литературная одаренность, бурный, неукротимый темперамент, полное, мягко выражаясь, отсутствие умственных способностей» в случае Ш. удивительно сочетались «с искреннейшей преданностью делу партии Ленина — Сталина»[3151].

Как бы то ни было, едва ли не всю сталинскую пору она воспринималась как звезда. И вела себя как звезда: просила Сталина написать предисловие к «Гидроцентрали»[3152], переписывалась с вождями, жаловалась им, что власти обеспечивают ее не так щедро, как Горького или А. Толстого[3153]. Даже позволяла себе то, что Д. Данин назвал «взбрыками»[3154]. Так, 22 февраля 1936 года Ш. неожиданно подала заявление о выходе из Союза писателей, обозвав его «никчемной организацией». На нее цыкнули[3155], и она тут же пошла на попятный, уже 3 марта умоляя Г. Орджоникидзе передать «тов. Сталину и партии, что искуплю свою вину перед ним»[3156].

Еще круче вышел скандал с публикацией очерка «Предки Ленина» (Новый мир. 1937. № 11) и романа «Билет по истории» (Красная новь. 1938. № 1), где Ш. обнаружила, что Ильич был по происхождению человеком не вполне русским, если не вовсе нерусским. Тут уж небеса разверзлись: Политбюро ЦК 5 августа 1938 года приняло специальное постановление, согласно которому «политически вредная, идеологически враждебная» книга Ш. была изъята из продажи, поведение Н. Крупской, ее рецензировавшей, признано «недопустимым», редакторы В. Ермилов и А. Фадеев наказаны, да и чересчур любознательной Ш. был решением Президиума ССП объявлен выговор.

Она, впрочем, не успокоилась, хотя вынуждена была ждать, пока 11 октября 1956 года это постановление не было отменено и пока уже в 1972 году тетралогию «Семья Ульяновых», вобравшую в себя все разыскания Ш. по святой для нее теме, не увенчали наконец Ленинской премией.

В промежутке между этими событиями случились годы Оттепели, которые Ш., еще в 1942-м ставшая членом компартии, прожила, — по словам Е. Шварца, — в привычном для нее «состоянии умозрительного исступления»[3157], и работала с той же лихорадочной поспешностью, что и прежде. От беллетристики, литературы вымысла она, правда, уже совсем отказалась, как еще в молодости отказалась от стихотворчества, так что книги пошли по преимуществу эссеистические, дневниковые или биографические. К очеркам о Т. Шевченко (1941, 1946), И. Крылове (1944) и «Калевале» (1949), к «ряду, — как говорит Ш., — небольших монографий о Вильяме Блэйке, Ярославе Гашеке, Моцарте, Ширванзаде и др.»[3158] прибавились труды о К. Хетагурове (1955), Низами (1956, 1957), Гёте (1959), полузабытом чешском композиторе Й. Мысливечеке (1964, 1968, 1983) и Д. Шостаковиче (1979), путевые впечатления легли в чехословацкие, английские, итальянские, голландские, иные всякие дневники, объединенные книгой «Зарубежные письма» (1964, 1969, 1977)…

Писала, словом, почти обо всем, на любые почти темы, и эта не имеющая аналогов многогранность вызывала в литературной среде каскады едких эпиграмм, а философу М. Лифшицу уже в самом начале Оттепели дала основание для памфлета «Дневник Мариэтты Шагинян», где было сказано, что «почтенный автор смело вторгается в любую область, будь то ботаника или архитектура, и так привыкает к этой легкости, что начинает забывать таблицу умножения» (Новый мир. 1954. № 2).

В дальнейшем от публичных нападок она была, уже, впрочем, защищена своим общепризнанным «генеральством»[3159], критики с именем о ней больше не писали, и в обществе лишь тишком передавались шокирующие шагиняновские фразочки типа «Я — сталинка»[3160] или «Сталин никого не сажал напрасно»[3161]. Из литературного процесса в последние десятилетия своей жизни она как бы выпала, так что даже фундаментальные (и в самом деле небезынтересные) мемуары «Человек и время» (Новый мир. 1971. № 1, 4; 1972. № 1–2; 1973. № 4–6; 1975. № 3; 1977. № 1; 1978. № 4, 9, 11) прошли почти не замеченными.

Но что за беда, если сама Мариэтта Сергеевна всегда оставалась чрезвычайно высокого мнения о своем писательском мастерстве, даже говорила В. Карпову: «Я каждое слово подбирала в текст, как ювелир вставляет драгоценные камни в свои изделия»[3162]. И если — это главное — власть ее ценила: несколько собраний сочинений, Сталинская (1951) и Ленинская (1972) премии, золотая звезда Героя Социалистического Труда (1976), два ордена Ленина, три Трудового Красного Знамени, а к ним еще «Знак Почета», ордена Красной Звезды, Октябрьской Революции и Дружбы народов. Поэтому, — продолжим цитировать В. Карпова, последнего руководителя СП СССР, — «старушка, не занимая должности, была, тем не менее, плотно вписана в самую что ни на есть верхушку понемногу загнивавшего советского общества»[3163].

Вот только ее книги, за исключением выпущенного коллекционным тиражом романа «Месс-менд» (2018), в XXI веке почти не переиздавались. И не очень даже понятно, что переиздавать.

Кроме разве что не покидающего сегодняшний книжный рынок романа У. Коллинза «Лунный камень», который был то ли переведен, то ли, — как утверждают, — по чужому переводу перелицован[3164] Ш. еще в 1947 году.

Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1986–1989.

Лит.: Скорино Л. Мариэтта Шагинян — художник. М.: Сов. писатель, 1975, 1981; Творчество Мариэтты Шагинян. М.: Худож. лит., 1980; Щедрина Н. Лениниана Мариэтты Шагинян. М.: Просвещение, 1984; Серебряков К. Приближение прошлого: Очерки, встречи, воспоминания. М.: Сов. писатель, 1988.

Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982)

«В моей жизни не было удач», — написал однажды Ш., и это чистая правда.

Впервые его взяли в феврале 1929-го как социально опасный элемент, и взяли вроде бы за дело: мало того что сын священника, так еще и троцкист[3165]. Времена были еще относительно вегетарианские, поэтому и срок в Вишерском лагере ему в октябре 1931 года скостили, и после освобождения можно было попытаться встроиться в советскую реальность: Ш. работает в журналах «За ударничество», «За овладение техникой», «За промышленные кадры», печатает первые рассказы в журналах «Октябрь» (1936. № 1) и «Литературный современник» (1937. № 1), надеется выпустить собственную книгу.

Однако в ночь на 12 января 1937 года за ним снова пришли, и этот раз все было уже по-страшному: приговор к пяти годам лагерей, этапирование на Дальний Восток и колымская каторга, продлившаяся из-за нового приговора в 1943-м на бесконечно долгие 14 лет. Как это было? Читайте «Колымские рассказы». А мы скажем лишь о том, что «на материк» Ш. удалось выбраться только в ноябре 1953 года и 18 июля 1956 года получить наконец справку о реабилитации по делам 1937 и 1943 года[3166].

К этому времени в активе у Ш. уже десятки рассказов, сотни стихотворений, переписка и общение с Б. Пастернаком, прерванные коротким, но бурным романом колымчанина с О. Ивинской, ясное осознание своей писательской миссии. Надо бы печататься. Но о публикации «Колымских рассказов» еще и помыслить было нельзя. Что же до стихов, то он, — по воспоминаниям А. Солженицына, — после XX съезда пускает их «ранними самиздатскими тропами уже тогда»[3167], а через год доходит дело и до печати: журналы «Знамя» (1957. № 5)[3168], «Москва» (1958. № 3), где Ш. три года даже числился внештатным корреспондентом (1956–1958), позднее «Юность», в которой небольшие подборки станут появляться едва ли не каждый год.

Со здоровьем, правда, все хуже: врачи диагностируют болезнь Меньера, вместо третьей группы инвалидности ставят вторую. Жить это, конечно, мешает, единственным приработком становятся внутренние рецензии, прежде всего для «Нового мира». И не исключено, что, стань он своим в новомирском кругу, судьба развернулась бы иначе. Но сложилось так, как сложилось: уже и после XXII съезда журнал А. Твардовского, зачарованный А. Солженицыным, ни стихи, ни прозу Ш. не берет, хотя, — размышляет Д. Самойлов, —

нет сомнения, что высшую точку хрущевизма могло бы обозначить и другое литературное произведение, кроме «Ивана Денисовича», например, рассказы Шаламова. Но до этого высший гребень волны не дошел. Нужно было произведение менее правдивое, с чертами конформизма и вуалирования, с советским положительным героем. Как раз таким и оказался «Иван Денисович» с его идеей труда, очищающего и спасающего, с его антиинтеллигентской тенденцией[3169].

Навсегда прокляв «Новый мир» («Это журнал конъюнктурный, фальшивый, враждебно относящийся к интеллигенции»)[3170], он 27 ноября 1962 года, то есть тотчас же после солженицынского триумфа, толкнулся с рассказами в издательство «Советский писатель», и первый же рецензент О. Волков, за плечами у которого было 27 лет неволи, указав на исключительную художественную ценность шаламовской прозы, особо отметил, что

герои Шаламова пытаются, в отличие от Солженицынского, осмыслить навалившуюся на них беду, и в этом анализе и осмыслении заключается огромное значение рецензируемых рассказов: без такого процесса никогда не удастся выкорчевать последствия того зла, которое мы унаследовали от сталинского правления[3171].

Вняли, однако же, не О. Волкову, потребовавшему незамедлительно издать «Колымские рассказы», а другим рецензиям, где было однозначно сказано, что издание сборника «не может принести читателям пользы, так как натуралистическая правдоподобность факта, которая в нем, несомненно, содержится, не равнозначна истинной, большой жизненной и художественной правде» (А. Дремов)[3172].

Так что, кроме миниатюры «Стланик» (Сельская молодежь. 1965. № 3), из попыток обнародовать свою прозу на родине у Ш. больше ничего не вышло[3173], а с «удачливым» и «оборотистым» Солженицыным он окончательно разорвет отношения. Даже в 1964 году откажется от совместной работы над «Архипелагом ГУЛАГом», так объяснив это решение в дневнике: «…Я надеюсь сказать свое слово в русской прозе, а не появиться в тени такого в общем-то дельца, как Солженицын. Свои собственные работы в прозе я считаю неизмеримо более важными для страны, чем все стихи и романы Солженицына»[3174].

Вот и оказалось, что до самой смерти автора о «Колымских рассказах» знали только читатели сам- и тамиздата, а стране, для которой и писал Ш., он был открыт исключительно своими стихами и даже в Союз писателей спустя долгий срок был принят, по рекомендации А. Тарковского и А. Межирова, как поэт (1972).

Знатоки поэзии, конечно, заметили эти стихи, и Б. Слуцкий рецензию в «Литературной газете» на первый сборник закончил «рекламным зазывом: требуйте в книжных магазинах книгу Шаламова „Огниво“. Это хорошая книга. Требуйте! А когда в магазинах и библиотеках вам ответят отказом — требуйте у издательства доиздания этой и многих других недоизданных книг» (5 октября 1961 года). И действительно после «Огнива» поэтические сборники Ш. с трудом, конечно, но выходили: «Шелест листьев» (1964), «Дорога и судьба» (1967), «Московские облака» (1972), «Точка кипения» (1977).

Однако, скажем без экивоков, за пределы узкого литературного круга известность Ш.-поэта не вырвалась. «Прогрессивное человечество», как саркастически назовет его Ш., спорило тогда о совсем других стихах и ориентировалось совсем на других властителей дум. Слава рыцаря правды и чести могла бы прийти к Ш. после запуска в самиздат «Письма старому другу» (1966), но этот публицистически раскаленный отклик на процесс А. Синявского и Ю. Даниэля вплоть до 1986 года распространялся лишь как анонимный, а «прогрессивное человечество» высокую гражданскую репутацию Ш. поставило под сомнение много раньше — после того как 23 февраля 1972 года в «Литературной газете» появилось его письмо в редакцию, где западные публикаторы шаламовской прозы — «Посев» и «Новый журнал» — были названы «зловонными журнальчиками» и было объявлено, что будто бы «проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью».

Воздержимся от комментариев. И скажем только, что последние годы жизни великого писателя, не понятого, даже не расслышанного толком ни на родине, ни за границей, истинно трагичны: одиночество, нищета, почти полная потеря зрения и слуха, медленное угасание в неврологических клиниках, пансионатах для престарелых и психохроников.

Что ж, — как и сказано в позднем шаламовском дневнике, — может быть, действительно «жертва должна быть настоящей, безымянной»[3175].

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2004–2005; То же + 7 т. М., 2013; Новая книга: Воспоминания, записные книжки, переписка, следственные дела. М.: Эксмо, 2004; Колымские рассказы. М.: АСТ, 2017; Колымские рассказы в одном томе. М.: Эксмо, 2017; Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб.: Вита Нова // Новая Библиотека поэта. Большая серия, 2020.

Лит.: Шкловский Е. Варлам Шаламов. М.: Знание, 1991; Волкова Е. Трагический парадокс Варлама Шаламова. М.: Республика, 1998; Сиротинская И. Мой друг Варлам Шаламов. М., 2006; Есипов В. Варлам Шаламов и его современники. Вологда: Книжное наследие, 2007, 2008; Есипов В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей); Варлам Шаламов https://shalamov.ru/.

Шапорина (урожд. Яковлева) Любовь Васильевна (1879–1967)

Дворянка, выпускница Екатерининского института благородных девиц[3176], художница, обучавшаяся в Императорской академии художеств в Петербурге и у Матисса в Париже, создательница первого в советской России Театра марионеток, переводчица с французского, итальянского и немецкого языков, Ш. прожила почти восемьдесят восемь лет. И почти семьдесят из них вела дневник: первая запись сделана 14 ноября 1898 года, последняя — 19 марта 1967-го, менее чем за два месяца до ее кончины.

Случай беспримерный — еще и потому, что, в отличие, предположим, от К. Чуковского и М. Пришвина, которые тоже многие десятилетия вели дневники, но вели их все-таки с оглядкой на возможное прочтение стукачами и/или чекистами, Ш. будто вовсе ничего не боялась. Так что здесь всё без прикрас и всё без умолчаний — царизм, революция, военный коммунизм и нэп, сталинский террор, годы блокады, послевоенная вспышка террора, время Оттепели.

Конечно, судьба была удивительно милостива к Любови Васильевне: ее, — говорит С. Боровиков, — «миновали репрессии, она не арестовывалась, не была выслана из Ленинграда в „антидворянскую“ кампанию после убийства Кирова и даже в конце жизни побывала в Женеве, где жили ее братья»[3177]. Более того, — прибавляет С. Экштут, —

много и тяжело работая, она никогда и нигде не служила, то есть не была штатным сотрудником советских учреждений. Лишь в дни блокады Ленинграда Шапорина, чтобы получать рабочую карточку, устроилась медсестрой в госпиталь. Эта уникальная невключенность в советскую систему — с ее обязательными для всех штатных сотрудников трудовым распорядком, собраниями, обличениями «врагов народа», коллективными резолюциями, еженедельными политинформациями и ежегодными принудительными займами — и позволила Шапориной сохранить незамыленность взгляда и независимость суждений[3178].

Все эти безбожные годы она оставалась не просто верующей христианкой, но человеком Церкви — «неуклонно, — процитируем Р. Фрумкину, — посещала службы, заказывала панихиды по усопшим, в трудные минуты мысленно обращалась к евангельским текстам»,[3179] и каждое утро молилась, мечтая дожить до суда над коммунизмом и над Сталиным: «Этот суд должен состояться».

Наделенная даром дружбы, Ш., — по словам М. Степановой, — «была накоротке со всем Петербургом — Ленинградом и половиной Москвы»[3180]. Круг общения, разумеется, менялся, но сохранялись в нем и константы, собеседники, свидетельства о которых особо важны, — ее слабохарактерный и непутевый муж композитор Ю. Шапорин[3181], А. Ахматова и А. Толстой, А. Остроумова-Лебедева и Н. Альтман, С. Прокофьев и Д. Шостакович, М. Юдина и Е. Мравинский, М. Лозинский и Н. Тихонов… Поэтому вполне понятно, что, когда началась война, Ш. попытались принудить к доносительству, и она, — продолжим цитировать Р. Фрумкину, — «в конце концов, сочла тактически менее рискованным согласиться и несколько раз писала „донесения“ о том, какие „правильные“ люди ее окружают — пока, наконец, не упросила оставить ее в покое из-за ее „бесполезности“»[3182].

Зато в дневниках все писала без утайки. И о себе самой тоже, не скрывая ни приступов отчаяния, ни душевной слабости, ни время от времени все-таки посещавших ее потачек правящей великодержавности. Б. Парамонов с позиции сегодняшнего дня говорит об этих потачках как о Стокгольмском синдроме[3183]. Возможно, хотя еще возможнее перед нами естественное для человека с дворянскими корнями проявление государственнических инстинктов, когда так радуешься державной мощи России, что даже и в агрессивном сталинском империализме готов найти своего рода достоинства.

Временами Ш. хочется поправить, сделать, может быть, купюры в ее тексте. Ну, когда, например, она пересказывает в дневнике самые нелепые, иногда оскорбительные слухи о евреях. Но что поделаешь, если, — размышляет М. Степанова, —

простодушный и неискоренимый антисемитизм — такая же черта ее душевного облика, как страстный патриотизм — и желание умереть в Риме («только там»), как любовь и ненависть к русской стихии («народ подлый, а не правительство»); как обидчивость и отходчивость. Как дворянская спесь (все, раздражавшее ее в нелюбимом сыне, объяснялось шапоринской — мещанской — кровью) и природный демократизм («При чем же тут аристократизм? Просто я, очевидно, как и вы, не сукина дочь! Я просто их презираю»). И — как способность менять и надстраивать отношение к событию, человеку, стране[3184].

Тем и сильны дневники Ш., что неотретушированной правдой, в которую все вместилось и в которой все совместилось: несправедливо желчные высказывания о некоторых знакомых и готовность в случае беды без рассуждений броситься им на помощь, антисемитские рулады и то, что она, отказывая себе во всем, вырастила двух дочерей своего расстрелянного друга-еврея, молитвенное отношение к Святой Руси и ненависть к согражданам как толпе «дикарей, стоящих на самой низкой ступени развития»[3185].

Почти семьдесят лет скрытой от всех работы, два тома, более тысячи ста страниц печатного текста — и ведь все это могло погибнуть. «Я схожу с ума, когда думаю, что каждую ночь тысячи людей бросают в огонь свои дневники», — вспоминает В. Каверин слова Ю. Тынянова, сказанные ему в 1937 году.

Ш., слава Богу, свой дневник для нас сохранила.

Соч.: Дневник: В 2 т. М.: Новое лит. обозрение, 2012.

Шатров (Маршак) Михаил Филиппович (1932–2010)

Его отец был расстрелян в 1938 году, мать в 1949-м отправлена в сибирские лагеря, и сын, понимая, что с такой анкетой ему в гуманитарные вузы не поступить, подался в Горный институт (1951). Как все, учился, проходил, как все, студенческую практику на Алтае, и там, в газете «Горная Шория», впервые напечатался (1952). Сначала еще как прозаик, но лавры Шекспира покоя ему, видимо, не давали уже тогда, так что в 1954 году он написал пьесу о школьниках «Чистые руки», и в следующем году московский ТЮЗ ее поставил.

Начальству эта проба сил, навсегда превратившая студента Маршака в драматурга Ш., скорее не понравилась, и Н. Казьмин, заведующий Отделом школ ЦК КПСС, бдительно указал в докладной записке, что «пьеса М. Шатрова неудовлетворительна по идейному содержанию, своим художественным качествам и ошибочно принята к постановке»[3186]. Однако кислород Ш. все же не перекрыли, и карьера пошла ладно: в 1958 году он стал членом Союза писателей, в 1961-м вступил в партию, а театры все, что он писал, готовы были принять на ура — и молодежные пьесы, и производственные, и сочиненные, — по тогдашнему выражению, — на морально-этические темы.

Главное же — в драме «Именем революции» (1957) Ш. впервые для себя вывел Ленина с Дзержинским на сценические подмостки, на десятилетия став, — как пошутила Ф. Раневская, — «современной Крупской», то есть и главным биографом Ильича, и наиболее авторитетным летописцем того, как и почему власть в стране от «хорошего» Ленина переместилась к «плохому» Сталину.

Это — если вспомнить прозу Э. Казакевича, Е. Драбкиной, В. Катаева, поэмы А. Вознесенского и Е. Евтушенко — не одного Ш. волновало в оттепельную пору, и множились, как мы знаем, подпольные кружки марксистов-ленинцев, и серия стенограмм партийных съездов и конференций, выпускавшаяся тогда же, на рубеже 1950–1960-х годов, оказалась едва ли не национальным бестселлером для юношей, обдумывающих житье.

Конечно, в случае Ш. и без конъюнктурного расчета, наверное, не обошлось. Но будем, однако же, справедливы: многие и многие из детей XX съезда восприняли, например, шатровскую пьесу «Шестое июля» (1962) о подавлении левоэсеровского мятежа прежде всего как школу политического ликбеза, и открывавшую упущенную возможность существования многопартийной системы в стране, и показывавшую, что враги большевиков были совсем не обязательно мерзкими преступниками и врагами народа. Да что говорить, если уже одно упоминание со сцены запретных имен Троцкого или Бухарина электризовало зрительный зал!..

И власть эти упоминания, эти иносказания и намеки тоже держали в тонусе, так что все «революционные этюды» Ш. достигали премьеры с немалым трудом. Первейшим оппонентом «ленинского диссидента» был, разумеется, ИМЭЛ (Институт Маркса — Энгельса — Ленина); «там, — вспоминает Ш., — сидели люди, которые не знали ничего, кроме „Краткого курса“. С ними я находился в состоянии войны. А что такое война — это и разведка, и контрнаступление, и отступление, и тактические маневры»[3187].

Цензура и партийные органы тоже не дремали, так что «Большевики», приуроченные театром «Современник» к 50-летию Октябрьской революции, прорвались на сцену вопреки прямому запрещению Главлита (и «это, — докладывал по инстанциям его начальник П. Романов, — совершенно недопустимый и беспрецедентный случай нарушения установленного порядка…»)[3188], и прорвались лишь потому, что министр культуры Е. Фурцева, рискуя, взяла всю ответственность на себя.

Да, так было, хотя преувеличивать степень инакомыслия Ш., равно как и его зрителей, пожалуй, все-таки не стоит. Недаром же «Большевики» завершались тем, что весь зал, поднявшись в едином порыве, вместе с актерами пел «Интернационал». И недаром казавшиеся поначалу сомнительными, если не подрывными пьесы Ш. после их постановки в «Современнике», МХАТе, Театре Ленинского комсомола, да еще со звездными актерскими составами быстро становились каноническими. А спектакль «Так победим!», на который пожаловало все Политбюро во главе с дорогим товарищем Леонидом Ильичом (1982), и вовсе стал для драматурга триумфальным. Ему поднесли Государственную премию СССР (1983), его наградили орденами Трудового Красного Знамени (1982) и Дружбы народов (1984).

Перестройку, понятую им как реинкарнация Февральской революции, Ш. первоначально встретил как один из ее «прорабов»: выпустил сборник статей с говорящим названием «Необратимость перемен» (1988), издал (в соавторстве с историком В. Логиновым) документальный роман-хронику «Февраль» (1989), стал даже одним из сопредседателей движения «Апрель. Писатели в поддержку перестройки» (1989) и общественного совета общества «Мемориал». И спектакли по его пьесам — как старые «Синие кони на красной траве» (1979), так и совсем новые «Диктатура совести» (1986), «Брестский мир» (1987) — шли, что называется, от Москвы до самых до окраин.

Однако финальная в его Лениниане-Сталиниане работа «Дальше… Дальше… Дальше!», хоть и была, конечно, напечатана (Знамя. 1988. № 1) и у присяжных публицистов вызвала даже полемику, но столичных режиссеров уже не заинтересовала, мелькнув только в Куйбышевском театре драмы. Ничего толком не вышло и из Российской социал-демократической партии, созданием которой он вслед за Горбачевым вроде бы увлекся. Так что, откликнувшись на приглашение Гарвардского университета, Ш. два года (с марта 1992-го по март 1994-го) прожил в Штатах, написал там для В. Редгрейв пьесу «Может быть» (1993) почему-то о разгуле маккартизма в послевоенной Америке, а когда вернулся на родину, из литературы ушел напрочь, так что новые пьесы сохранились только в черновиках, и среди них драма «Вопросы остаются», где Ленин по замыслу должен был бы оценить реформы Ельцина, Гайдара и их команды.

Доживал Ш. свой век с почетным титулом президента и председателя совета директоров акционерного общества, сначала строившего, а потом управлявшего культурно-деловым центром «Красные холмы», но, что твой зиц-председатель Фунт, непосредственного участия в хозяйственной деятельности не принимал и не располагал даже правом финансовой подписи. Любил иногда пошутить, что до перестройки он был гораздо более обеспеченным человеком, а свое отношение к происходящему в стране формулировал безжалостно: «Культ наличности хуже культа личности».

На жизнь, впрочем, надо полагать, хватало. И героем светских скандалов ему случалось становиться. И, наконец, пятитомник был выпущен корпоративным издательством турецкой строительной компании «Энка».

Но перечитывают ли его? И помнят ли, что знаменитая песня «Как молоды мы были», которую до сих пор кто только не исполняет, была А. Пахмутовой написана для фильма «Моя любовь на третьем курсе» (1975), поставленного по шатровской пьесе «Лошадь Пржевальского»?

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М.: Бонд, 2007.

Лит.: Дальше… Дальше… Дальше! Дискуссия вокруг одной пьесы. М.: Книжная палата, 1989; Кашин О. Развал: Действовавшие лица свидетельствуют. М.: Алгоритм, 2013.

Шатров Николай Владимирович (1929–1977)

Жизнь Ш., родившегося в семье врача-гомеопата В. Михина и актрисы О. Шатровой, не заладилась с самого начала. Родители развелись еще до войны, и мать, записав сына на свою фамилию, все детство таскала его по гастрольным маршрутам: Омск, Нижний Тагил, Березники, Тюмень, Семипалатинск, Алма-Ата. И учиться он начинал то там, то сям: педагогический институт в Семипалатинске, журфак Казахского университета в Алма-Ате, пока, вернувшись в 1950-м в столицу, не попробовал себя в Литинституте — не срослось, затем в МГУ — не срослось тоже…

Ровно так же и с работой — нанимался смотрителем в Музей имени Скрябина, в Третьяковскую галерею, в Пушкинский музей на Волхонке, но надолго нигде не задерживался. Зато рассылал свои стихи И. Сельвинскому и П. Антокольскому, И. Эренбургу и Л. Мартынову, всем, словом, кто готов был его читать и слушать, писал А. Ахматовой и Г. Улановой, свел лестное знакомство с Б. Пастернаком и В. Софроницким, и они, — как гласит легенда, — даже «„покупали“ у него стихи, то есть просто давали деньги — оставляли их в гардеробе в кармане пальто читавшего в зале Шатрова в зависимости от количества написанного».

Почти все сведения о жизни Ш. у нас, впрочем, таковы: по легенде, по слухам. На редкость контактный, легко сходившийся с людьми, он с ними так же легко и расходился, не только стихами, но и поведением поддерживая впечатление о себе как о поэте мало того что принципиально, подчеркнуто одиноком, так еще и проклятом, чужом для всех и для каждого.

Да вот пример. В середине 1950-х его радушно приняли в свой круг поэты «мансарды окнами на запад», однако и там, — вспоминает А. Сергеев, — он вел себя как

не собрат, скорее конкурирующая инстанция. Наши стихи он неизменно ругал — искренне. Мы его — в отбрех, по обязанности: не могли не признать одаренность… Сам Шатров обожал туманы, охи и ахи, Фофанова и Блока. Мы называли Колю Кикой, а проявления его — кикушеством[3189].

По-иному эти отношения, вероятно, и сложиться не могли. Мансардовцы были убежденными западниками, а Ш. столь же убежденным почвенником, может быть, даже русофилом. Они тяготели к авангарду, а Ш. любые проявления модернизма на дух не принимал, считая их таким же помрачением универсальных, надличных ценностей, как и советчина.

Мои стихотворные опыты — беззаконная попытка авантюриста, нарушающая естественный ход вещей, — писал он Г. Андреевой. — Разорившуюся принцессу я пытаюсь нарядить в платья прабабушек, перешитые в теперешнем вкусе. Вряд ли у меня будут последователи-ученики. Но мне всегда нравилось идти против течения. Талант оправдывает все, а я продолжаю верить, что он у меня есть[3190].

Удивительно ли, что с годами Ш. все больше замыкался в горделивой самоизоляции, в своей непринятости и непонятости? «Я так одинок в этом мелочном мире / За то, что умом и талантом богат», — сказано 13-летним поэтом в стихотворении, датированном 29 июня 1942 года. И то же многократно повторено в стихах уже зрелых: «Я одинок. До самого конца / Дано твердить мне в жизни это слово / Не искажу страданием лица / И не пошлю Творцу укора злого».

Из попыток печататься, а они были, не вышло ничего, кроме четырех коротких стихотворений, появившихся в «Литературной России» (23 августа 1963 года) после обращения Ш. к давней семипалатинской знакомой Г. Серебряковой[3191]. Из попыток зарабатывать, как многие, переводами не вышло ничего тоже, как и из попыток трудоустроиться и хоть как-то социализироваться.

Так что в последние годы он был занят только тем, что писал стихи, и случалось по десятку за день. А жил попечением жены Маргариты Димзе и немногих верных друзей по преимуществу на даче в Пушкине, где стал прихожанином отца Александра Меня, не оставляя, впрочем, до самого конца увлечения мистикой и эзотерикой, теософией, учением Блаватской, йогой, да мало ли чем еще столь же соблазнительным.

Там, в Сретенской церкви Новой Деревни, отец Александр его и отпевал. И там же, в церковной ограде, Ш. должен был быть захоронен. Однако… Судьба, не заладившаяся с детства, не заладилась и тут: церковная староста хоронить Ш. в ограде запретила, купить могилу на другом кладбище денег не было, и через два дня тело новопреставленного раба Божия все-таки кремировали, а урну с прахом М. Димзе тайно, без регистрации подзахоронила на Новодевичьем кладбище в могилу своего отца — командарма Р. Берзина.

На памятнике внизу еле заметно нацарапано — Н. Шатров.

Соч.: Неведомая лира: Избранные стихотворения и поэмы. Томск; М.: Водолей Publishers, 2003; Стихи 1957–1958 годов // Знамя. 2018. № 8; Стихи из собрания Алексея Кириллова // Волга. 2020. № 1.

Лит.: Пархоменко Г. Рыцарь в неснимающихся латах, или Миф о неведомом поэте. М.: Новалис, 2004.

Шауро Василий Филимонович (1912–2007)

Когда в 1965 году умер Д. Поликарпов, на протяжении многих лет присматривавший от ЦК за советскими литературой и искусством, П. Антокольский заметил в дневнике: «Он считался (и, очевидно, действительно был) главным, самым оголтелым тормозом во всей нашей культуре. Однако можно быть уверенным сегодня: на смену явится другой, еще хуже, тормоз. Так всегда случается»[3192].

Сменщиком Поликарпова в ключевой должности заведующего Отделом культуры, для всех неожиданно, как раз и стал Ш., выпускник-заочник Могилевского педагогического института (1936) и Высшей партийной школы (1942), всю свою карьеру проведший в Минске: секретарь (1948–1956), затем первый секретарь (1956–1960) обкома, секретарь ЦК КП Белоруссии (1960–1965) и одновременно председатель Верховного Совета БССР (1963–1965).

Почему именно он? Потому ли, что у него заведомо не было связей ни в аппарате «большого» ЦК, ни среди деятелей (отныне подведомственной ему) культуры? Потому ли, что не был ни «правым», ни «левым» и никого, кроме начальства, не поддерживал? Или потому, что этот, — процитируем А. Рыбакова, — «крупный партийный функционер, как говорят, хорошо играл на балалайке, потому его, наверное, и поставили руководить культурой во всесоюзном масштабе?»[3193]

Так все двадцать лет (1965–1986) и гадали: who is товарищ Ш., никакой заметной инициативой ни разу не засветившийся, никогда и нигде публично не выступавший — настолько никогда, что его прозвали Великим Немым[3194]. «Трудно было добиваться у него каких-то решений, — вспоминает А. Караганов. — Даже на прием к нему попасть было нелегко»[3195].

Да что на прием, если Ш. и анекдотов по себе не оставил: рассказывали лишь, что в минуты жизни трудные он в своем кабинете на Старой площади любил для расслабления поиграть то ли, действительно, на балалайке, то ли, — поправляет В. Модестов, — «на гармошке»[3196].

А между тем хозяйство Ш. досталось хлопотное: уже в первые же месяцы службы ему пришлось включиться в подготовку процесса над А. Синявским и Ю. Даниэлем. И дальше, дальше: приструнивать «Новый мир» и Театр на Таганке, пытаться нейтрализовать А. Солженицына и вообще диссидентов с подписантами, держать на привязи националистов и сталинистов, пополнять полку, на которую ложились рискованные фильмы, запрещать концерты и выставки нонконформистов, противодействовать самиздату и тамиздату… Да мало ли? Но для Ш., — размышляет в дневнике А. Кондратович, —

хозяйство со всеми заботами — одна тягость. И от хозяйства карьера может пострадать, переломиться и даже кончиться. Поэтому главная задача и заповедь — ничего не делать, по возможности ни во что ни вмешиваться, ни с кем не портить отношения. Ни о чем не беспокоиться, бездействовать и избегать самого опасного — решений[3197].

Вот и вышло, что на протяжении всего последнего советского двадцатилетия с любыми серьезными вопросами, жалобами, протестами как литераторов, так и иных мастеров советской культуры разбирались либо вышестоящие товарищи, либо нижестоящие: многочисленные замы Ш., завсекторами, консультанты, просто инструкторы ЦК, среди которых разные были очень люди и, разумеется, тоже осмотрительные, но хоть как-то окрашенные, хоть чего-то в этой жизни хотевшие.

Как же он продержался так долго? Вот так и продержался: балансируя. И обеспечивая баланс — главное и самое, быть может, последнее, в чем, умирая, нуждалась советская идеология.

Волшебное, действительно, слово: баланс.

Политика партии в том, чтобы в разумных пределах поддерживать все группировки писателей. Мы не можем выделять особо ни одну из них. Качели не могут качаться в одну сторону. Выдержать равновесие — вот наша задача с вами. За это и выпьем, товарищи.

Такой, по слухам, тост произнес неожиданно разоткровенничавшийся Ш. на банкете после одного из писательских съездов[3198].

И недаром ведь свой пост он среди партийных идеологов потерял первым — когда в 1986 году хранить баланс оказалось уже невозможно и молчание перестало быть золотом.

Шварц Евгений Львович (1896–1958)

Чрезвычайно подробно рассказав о прожитой жизни в своих дневниках-мемуарах, 1917–1920-й годы Ш. обошел стороною. А в одной из поздних записей особо пометил: «Мне не хочется рассказывать о тех годах».

И это можно понять, так как Ш. — сын русской матери и отца-выкреста[3199], недоучившийся студент Московского университета и выпускник юнкерского училища — Октябрьскую революцию отнюдь не приветствовал и, более того, — как утверждают некоторые его биографы, — в звании прапорщика принял участие в Ледяном походе корниловцев на Екатеринодар, получил тяжелую контузию и был после госпиталя демобилизован — с тем, чтобы уже никогда больше не вступать в прямой конфликт с большевистской властью.

Оказавшись в Ростове-на-Дону, он как актер увлекся делами местной Театральной мастерской, а когда эта студия в конце 1921-го переехала в Петроград и вскоре закрылась, Ш., — по свидетельству М. Слонимского, — «просто, легко, естественно, словно для того только и прибыл, вошел в нашу молодую литературную компанию», в круг «Серапионовых братьев» и будущих обэриутов, в орбиту К. Чуковского, у которого он даже послужил несколько месяцев литературным секретарем. Никаких собственных произведений на его счету еще не было, но, — продолжает М. Слонимский, — «мы-то считали, что он неизбежно станет писателем. Не сегодня — так завтра, не завтра — так послезавтра»[3200].

Послезавтра ждать себя не заставило — накопив опыт фельетониста в бахмутской газете «Всероссийская кочегарка» (1923–1924), Ш. опубликовал стихотворный «Рассказ старой балалайки» (1924), побыл ответственным секретарем журнала «Ленинград» (1924–1925), поработал под руководством С. Маршака редактором в детском отделе Госиздата (1925–1931), кооперативном издательстве «Радуга» и журнале «Чиж», выпустил несколько книжек для детей, а в 1928 году на свет явилась и первая его пьеса «Ундервуд», которой 21 сентября 1929 года открыл свой очередной сезон Ленинградский ТЮЗ.

Драматургия — а это ни много ни мало двадцать две пьесы плюс чертова дюжина киносценариев — и станет отныне главным делом Ш. Хотя, — сошлемся на слова Л. Пантелеева, —

Евгений Львович писал не только сказки и рассказы, не только пьесы и сценарии, но и буквально все, о чем его просили, — и обозрения для Аркадия Райкина, и подписи под журнальными картинками, и куплеты, и стихи, и статьи, и цирковые репризы, и балетные либретто, и так называемые внутренние рецензии. «Пишу все, кроме доносов», — говорил он[3201].

Эта шутка, парафраз чеховской остроты[3202], по тем временам, когда, — процитируем самого Ш., — «разразилась гроза и пошла все кругом крушить, и невозможно было понять, кого убьет следующий удар молнии»[3203], что и говорить, более чем рискованная, но во все времена уместная. Конечно, и Ш. в пору Большого Террора случалось подписывать коллективные писательские требования «раздавить гадину», но это и все, в чем можно решиться его упрекнуть. Так что прав был М. Зощенко, когда поздравлял Ш. с 60-летием словами: «С годами я стал ценить в человеке не молодость его, и не знаменитость, и не талант. Я ценю в человеке приличие. Вы очень приличный человек, Женя»[3204].

Пьесы и сценарии Ш., разумеется, неравноценны. Что-то — как антифашистскую пьесу-памфлет «Под липами Берлина», написанную им, кстати сказать, вместе с М. Зощенко в первый месяц войны, — смыл поток времени. Но «Голый король» (1934), впервые поставленный «Современником» уже только после смерти автора (1960), но «Тень» (1940) и «Дракон» (1944), при жизни Ш. лишь чудом и ненадолго прорывавшиеся на советскую сцену, но «Обыкновенное чудо» (1954) стали важнейшими событиями Оттепели. Потому что, — говорит М. Козаков о триумфальном успехе бурлескного «Голого короля», — «если правда, что человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, то здесь оно расставалось со сталинским прошлым, хохоча, чтобы не сказать, гогоча»[3205].

Этими язвительными иносказаниями была существенно поправлена благостная репутация «доброго сказочника», обеспеченная пьесами для детей и фильмами «Доктор Айболит» (1938), «Золушка» (1947), «Первоклассница» (1948), «Марья-искусница» (1959), принесшая Ш. и возможность относительно безбедного существования в советские годы, и орден Трудового Красного Знамени к 60-летнему юбилею.

И еще раз эту репутацию пришлось уточнять спустя 30 лет, когда, будто из рога изобилия, пошли публикации ни на что не похожей прозы, несколько десятилетий писавшейся в стол. То ли это дневник, то ли мемуары («ме», — саркастически говорил сам Ш.), то ли социально-психологический роман[3206]. Оказалось, что оставшиеся в архиве писателя 37 конторских книг большого формата, общим объемом в 160 авторских листов чего только в себя не вобрали — от глубоких размышлений о писательском деле до летучих шуток, от максимально подробных картин предреволюционного детства и отрочества до портретных характеристик «персонажей» его телефонной книжки.

Добр ли Ш. в своей прозе? Да, конечно, или, во всяком случае, по отношению к современникам снисходителен, но бывает, что и зол, временами даже несправедлив. Но все окупается вырастающим со страниц, уже печатных, образом автора-повествователя, человека, — по старомодному зощенковскому выражению, — прежде всего приличного.

Небезосновательно допуская, что эти конторские книги могут в лихой час попасться на просмотр и всевидящему жандармскому глазу, Ш. не обо всем рассказал, конечно. Например, там нет почти ничего о символе его неотступной веры.

Но мы знаем, что перед смертью Ш. исповедовался и причастился Святых Христовых Тайн и что простились с ним, вопреки советским правилам, по православному обряду.

Соч.: Живу беспокойно… Из дневников. Л.: Сов. писатель, 1990; Житие сказочника: Евгений Шварц. М.: Книжная палата, 1991; Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997; Предчувствие счастья: Дневники. Произведения 20–30-х годов. М.: Корона-принт, 1999; «Бессмысленная радость бытия»: Произведения 30–40-х годов. М.: Корона-принт, 1999; Все произведения: Проза. Пьесы. Стихи. М.: Астрель; Минск: Харвест, 2012; Превратности судьбы: Воспоминания об эпохе из дневников писателя. М.: АСТ, 2013; Избранное. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017; Стихотворения. Раешники. СПб.: Петрополис, 2018; «Ленинград стал фронтовым…»: Произведения 1941–1945 годов. СПб.: Петрополис, 2022.

Лит.: Мы знали Евгения Шварца. Л.; М.: Искусство, 1966; Биневич Е. Евгений Шварц: Хроника жизни. М.: ДНК, 2008; Лосев Л. Ме(муары) Е. Л. Шварца // Лосев Л. Солженицын и Бродский как соседи. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010. С. 214–243.

Шевцов Иван Михайлович (1920–2013)

Дознаться, когда Ш. уверовал, что русский народ стонет под игом евреев и масонов, в точности невозможно. Довольно подробно рассказывая в книгах и интервью о своем пути одинокого воителя, Ш. слишком часто присочиняет, смещает даты и вообще путается в показаниях, чтобы принимать их за чистую монету.

Доподлинно известно лишь то, что, закончив Саратовское училище погранвойск, он воевал на финской и Великой Отечественной, а после тяжелой травмы перешел в конце 1945-го на службу в журнал «Пограничник», откуда уже в 1946-м отослал письмо в «Красную звезду»: «Захотелось, — сообщает Ш., — высказаться о „неприкасаемых“ в советской литературе, прежде всего — о Суркове и об Эренбурге, которые, как я считал и считаю, занимали в обществе положение гораздо более высокое, чем позволяли их литературные заслуги»[3207]. И то ли это письмо так уж понравилось «наверху», то ли Ш., по своему обыкновению, чего-то недоговаривает, но с 1948 по 1951 год он, мало кому еще пока известный подполковник, служит одним из четырех спецкоров главной военной газеты, а потом по распоряжению, будто бы подписанному Сталиным, Маленковым и Сусловым, отчего-то «с сохранением в рядах Вооруженных Сил СССР» на пять лет[3208] откомандировывается собкором «Известий» в Софию.

Но это уже 1950-е, так что нужно сделать шаг назад — к апрелю 1949 года, когда в «Красной звезде» была напечатана статья «Против критиков-антипатриотов в батальной живописи», подписанная Ш. вместе с Н. Жуковым и Х. Ушениным, руководителями студии военных художников им. Грекова.

С этой статьи, очень кстати появившейся в самый разгар борьбы с космополитами-сионистами[3209], и с дружбы между Ш. и художниками-реалистами все, собственно, в его судьбе и началось. Тогда же или, по другой версии, годом-двумя позднее родилась «Тля» — роман, первоначально носивший название «Художник Машков», в 1952 году вроде бы побывал в редакции «Нового мира», но напечатан не был, сорвались и выпуск его отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия», и одновременная — как явно ошибочно утверждает Ш.[3210], — публикация в журнале «Нева» при С. Воронине[3211].

Так что триумф был временно отложен. После возвращения из Болгарии и недолгой службы в газете «Красный Флот» Ш., демобилизовавшись из армии в звании полковника, в 1957 году был переброшен блюсти идейную дисциплину заместителем главного редактора в журнал «Москва». И неустанно сочинительствовал, конечно, — вслед за сборником очерков «Юность Болгарии» (1954) вышли вполне бесцветные книги «Старые знакомые» (1958), «Сильные люди» (1958), «Свет не без добрых людей» (1962). Но не они были главной заботой Ш., а необходимость вставать на смертный бой с засильем сионистов, которая вызревала в его обширной переписке с С. Сергеевым-Ценским, в плотном общении с терявшими, как им показалось, свои командные позиции сталинскими лауреатами — художниками А. Герасимовым, П. Судаковым, Е. Вучетичем, А. Лактионовым, П. Соколовым-Скаля, писателями С. Бабаевским, Ф. Панферовым, Ф. Гладковым, С. Васильевым… Вот здесь Ш. навсегда почувствовал себя идеологом — писал статьи, а иногда и монографии о своих фаворитах, составлял от их имени угрожающе-слезные послания в ЦК о том, что «подняли голову остатки разгромленных в свое время партией различных мелкобуржуазных, формалистических группировок и течений», и они, эти «реваншистские элементы», будто бы «создают в творческих организациях обстановку идеологического террора, ведут разнузданную травлю литераторов и художников, которые поставили свое творчество на службу партии и народу»[3212].

А вынянченный роман, который, — по словам Е. Добренко, — «впитал в себя весь богатый опыт русского национального экстремизма — от черносотенства до „Протоколов сионских мудрецов“»[3213], все еще ждал своего часа. И дождался — 1 декабря 1962 года Хрущев накричал в Манеже на «абстрактистов» и «пидарасов», и уже на следующий день, — вспоминает Ш., — «я вернулся домой, сдул пыль с „Тли“ и повез ее в „Советскую Россию“. Там был новый директор — работник ЦК, очень хороший человек. Он подписал со мной договор, и книга тут же, в пожарном порядке, ушла в печать»[3214].

Ну, относительно издания «в пожарном порядке» Ш., сказал, безусловно, сгоряча. На самом деле, книга вышла спустя почти два года, только в 1964-м, и переработать ее пришлось основательно: дописать жизнеутверждающий эпилог, обстоятельно рассказать в романе про низвержение культа личности, упомянуть про скандал с «Доктором Живаго», пройтись по другим событиям из оттепельной хроники[3215]. И — вместе с редакторами, с цензурой — тщательно проследить, чтобы опасные слова «евреи» и даже «сионисты» исчезли с печатных страниц, «так что, — замечает вдова Ш., — формально придраться было не к чему»[3216].

Так ведь придрались же! «Голос Израиля» и «Голос Америки» оповестили весь мир о первом в СССР открыто антисемитском романе, «книгу, — сошлемся опять на Л. Шевцову, — скупали и сжигали. Две тысячи экземпляров сожгли во дворе Московской синагоги»[3217]. И, хоть последнее, может быть, и сомнительно, бесспорно то, что фельетонами и разгромными рецензиями на роман Ш. сразу по выходу откликнулись, за исключением «Правды», едва ли все ведущие издания — от «Комсомольской правды» (12 ноября) и «Литературной газеты» (12 ноября) вплоть до «Нового мира» (там о «Тле» написал А. Синявский — 1964. № 12), «Юности» (1964. № 12), «Знамени» (1965. № 1) и даже «Огонька» (1964. № 48).

От Ш., — как он вспоминает с понятной обидой, — враз отвернулись симпатизирующие ему А. Софронов, Н. Грибачев, Л. Леонов[3218], Е. Вучетич с осуждением назвал роман «антисемитским», а художник А. Лактионов, чьи напутственные слова были предпосланы роману, 17 декабря 1964 года и вовсе письмом в редакцию «Литературной газеты» счел необходимым заявить:

Я не читал роман, когда подписывал предисловие к нему, заранее заготовленное автором романа, проявив тем самым, мягко говоря, неосторожность. <…> Сейчас, прочитав роман, я вижу, как жестоко искажен в нем высокий смысл жизни искусства и служения ему. Я считаю своим долгом сообщить читателям, что полностью согласен с критической оценкой, выраженной этому «произведению» в печати.

Ш., разумеется, пожаловался на публичную травлю в Президиум ЦК КПСС, однако 28 декабря заместитель заведующего Идеологическим отделом Д. Поликарпов в справке, подготовленной для инстанций, не только назвал публикацию этого романа «грубой ошибкой издательства „Советская Россия“», но и рекомендовал Госкомпечати СССР «рассмотреть вопрос о выпуске романа „Тля“ и наказать виновных»[3219].

Можно, конечно, сказать, что Ш. и тут чуть-чуть опоздал: первая версия «Тли» не появилась в печати, так как в начале 1950-х патриотическая истерия уже схлынула, а вторая вышла в свет, когда был только что снят Хрущев, правящие идеологи пребывали в растерянности, не зная, куда повернет «произраильский, — по оценке Ш., — режим Брежнева»[3220]. Но разумнее предположить, что власть, заинтересованная прежде всего в сохранении status quo, жестоко карала всех и каждого, кто нарушал трамвайный закон «не высовываться».

А военный пенсионер Ш. высунулся. И дальше продолжал высовываться, с упертостью фанатика доказывая в частных беседах с единомышленниками, что секретарь ЦК КПСС П. Поспелов на самом деле Фойгельсон, еще один секретарь Б. Пономарев — Розенкранц, фамилия жены Брежнева Голдберг, Суслов — «масон»[3221]. И что культура в СССР расцветет «только тогда, когда будут сброшены цепи еврейской монополии». И что «наша страна оккупирована сионистами»[3222], а

внедренные в партийные и государственные органы «агенты влияния» — сусловы, зимянины, поспеловы, пономаревы, практически не препятствовали духовной интервенции. Скорее для отвода глаз они «перевоспитывали» диссидентов, щедро прикармливаемых западными спецслужбами.

Разумеется, пиши все это Ш. в 1960–1980-е годы, что называется, открытым текстом, психушки бы ему не миновать. Но он, художник слова, овладел-таки искусством высказываться хоть и понятно, но не впрямую. Так что новые романы с привычным для Ш. набором идей выходили исправно — «Семя грядущего» и «Среди долины ровныя» (оба 1969), «Во имя отца и сына», «Любовь и ненависть» (оба 1970), «Набат» (1975), «Бородинское поле» (1977), «Лесные дали» (1978) и дальше, дальше — вплоть до «Острова дьявола» и «Голубого бриллианта» (оба уже 1998). И сочувственников у Ш. всегда хватало как в сфере культуры (С. Бондарчук, академик Б. Рыбаков), так и в высших эшелонах власти: от брежневского помощника В. Голикова до члена Политбюро Д. Полянского, по субботам будто бы привечавшего опального писателя в своем кабинете на Старой площади[3223].

Но вот, изволите ли, парадокс: их власти все равно не хватало, чтобы создать своему любимцу хоть сколько-нибудь приличную литературную репутацию и даже добиться того, чтобы его приняли в Союз писателей, который, — язвит, впрочем, Ш., — «мы тогда называли синагогой, поскольку 80 процентов членов московской писательской организации были евреи»[3224]. Так что законным членом СП СССР он смог стать только в 1979 году, а «Краткая литературная энциклопедия» обессмертила его имя всего лишь упоминанием в словарной статье «Пасквиль» (М., 1968. Т. 5).

Что ж, — вздохнул бы, возможно, Ш., — «жить вообще-то нелегко в ярме монополистов еврейских». Действительно, «чтобы быть русским человеком, — ко-лос-сальное здоровье для этого надо иметь» (из письма С. Сергееву-Ценскому от 12 ноября 1956).

У него, прожившего 93 года, это здоровье было. А в последний путь его проводили газеты «Правда», «Завтра» и… постмодернист В. Сорокин, заметивший в одном из интервью: «Вот я сейчас перечитываю послевоенную сталинскую прозу и нахожу довольно мощных прозаиков. Шевцов, например, очень сильный прозаик, его романы невероятно цельные»[3225].

Соч.: Избр. произведения: В 3 т. М.: Воениздат, 1988; Голубой бриллиант. М., 1998; Тля: Антисионистский роман. Соколы: Очерки о деятелях русской культуры. М.: Институт русской цивилизации, 2014.

Лит.: Кашин О. Один против мирового сионизма: В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли» // Русская жизнь. 2006. 7 декабря; Никольская Т. Уже написана «Тля»… // Молодая гвардия. 2020. № 9.

Шелепин Александр Николаевич (1918–1994)

Поступив в 1936 году на исторический факультет МИФЛИ, Ш. уже на следующий год был избран секретарем институтского комитета комсомола. Карьера пошла борзо, и самомнение тоже росло как на дрожжах. «Когда его спрашивали: „Кем ты хочешь стать?“ — он, не задумываясь, отвечал: „Вождем“», — рассказывает учившаяся на соседнем факультете Л. Лунгина[3226].

Этот ответ, так, видимо, впечатлил ифлийцев, что стал общим местом в их мемуарах[3227].

Мы, — вспоминает С. Львов, — делились как-то сокровенными мечтами о будущем. Один сказал, что хотел бы стать знаменитым писателем, другой претендовал на журнал, третий видел себя зарубежным корреспондентом… Шелепин серьезно сказал: «Я хочу быть секретарем ЦК»[3228].

У него это получилось. Но прежде Ш. получил боевое крещение на советско-финской войне, даже, — как рассказывают, — обморозил там ноги, а вот в Великой Отечественной участвовал уже только дистанцированно. И это, — говорит ветеран спецслужб Ф. Бобков, — многих смущало: «почему человек, который ведал военно-физкультурной работой в Московском горкоме комсомола и всю войну проработал в ЦК ВЛКСМ, так и не пошел на фронт. Мне казалось, комсомольский вожак в такое время должен быть на фронте»[3229].

Но должен же ведь кто-то и руководить, не правда ли? Вот «железный Шурик», как его называли со студенческих лет, и руководил, отвечая осенью 1941 года, в частности, за подбор добровольцев для диверсионной работы в тылу врага. Это была своего рода школа советских камикадзе, так что, возможно, — процитируем Л. Лазарева, — «цвет московской молодежи» действительно «угробили без всякого смысла и пользы. Туда, куда забрасывали группы, в одну из которых входила Зоя, — сто километров от Москвы — условий для партизанской войны не было никаких, они были обречены»[3230].

Но пропагандистский эффект тем не менее был достигнут, З. Космодемьянская стала первой великомученицей священной войны, а товарищ Ш. — одним из персонажей поэмы М. Алигер «Зоя»[3231]. И его карьера продолжилась: с мая 1943-го он секретарь, с 1949-го второй секретарь, а в 1952–1958 годах уже и первый секретарь ЦК ВЛКСМ.

Чем прославился? Тем, например, что 26 марта 1953 года обратился в Президиум ЦК КПСС с предложением переименовать ВЛКСМ в ВЛСКСМ (Всесоюзный Ленинско-сталинский коммунистический союз молодежи), а газету «Комсомольская правда» в «Сталинскую смену»[3232].

Это предложение принято не было, зато развертывались другие большие дела. Под водительством комсомола, то есть лично товарища Ш., и целину поднимали, и Всемирный фестиваль молодежи и студентов летом 1957 года в Москве отгуляли без огрехов, и вел себя Ш. стратегически безошибочно, активно поддержав Хрущева в его борьбе с «антипартийной группой Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего с ним Шепилова».

Предложение возглавить Комитет госбезопасности было неожиданным, но по-своему мотивированным. Хрущеву, небезосновательно опасавшемуся профессиональных чекистов, на этом посту нужен был не кадровый генерал, но штатский политик, склонный к реформам, и Ш. действительно на несколько тысяч человек сократил рабочий аппарат органов, набрал туда выходцев из комсомола, а сами органы переориентировал «на международные дела», так что, — сошлемся на оценку Ф. Бобкова, —

оперативная работа целиком переводилась в сферу каналов борьбы с проникновением в страну иностранных разведок. От контроля за средой, которую эти разведки намеревались использовать в целях подрыва конституционного строя страны, органы госбезопасности по существу отстранялись[3233].

Это не вполне так, конечно. Карающий меч отнюдь не спрятали в ножны, и — один лишь пример — именно комитетчикам было в феврале 1961 года поручено изолировать роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», да и донесения за подписью Ш. о «нездоровых настроениях» писателей, деятелей культуры, студенческой молодежи поступали в ЦК КПСС исправно. Но от собственных высказываний о стихах, спектаклях и фильмах Ш. все-таки воздерживался, и — это главное — арестов и посадок стало поменьше, наступила бархатная пора, как ее называли, профилактики, то есть внушений, предостережений и запугивания.

Что дальше? На XXII съезде партии Ш. наконец-то получил ранг секретаря ЦК, в октябре 1964-го за заслуги в низвержении Хрущева был произведен в члены Президиума ЦК, оброс другими должностями и титулами. Пока ближе к семидесятым то ли начал действительно плести заговор, претендуя на первенство в кругу вождей, то ли просто попал у Брежнева под подозрение в таких бонапартистских намерениях. И полетел, конечно, — сначала вроде бы плавно, а потом все стремительнее и стремительнее, так что карьеру свою закончил в обидной для него роли заместителя председателя Госкомитета СССР по профессионально-техническому образованию (1975–1984).

Ну и еще десять лет дожития на пенсии с репутацией ярого сталиниста и неукротимого карателя.

Лит.: Млечин Л. Шелепин. М.: Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей); Млечин Л. КГБ. Председатели органов госбезопасности: Рассекреченные судьбы. М.: Центрполиграф, 2013.

Шелест Георгий (Малых Егор Иванович) (1903–1965)

5 ноября 1962 года, то есть за одиннадцать дней до выхода одиннадцатой книжки «Нового мира» с «Одним днем Ивана Денисовича», газета «Известия» в вечернем выпуске напечатала рассказ никому не ведомого читинского писателя Георгия Шелеста «Самородок» — про то, как зэки в лагере на Колыме, найдя золотой слиток в полтора килограмма, сдали его властям: «Что бы с нами ни было, мы коммунисты…»[3234].

А. Солженицын объясняет эту публикацию стремлением главного редактора «Известий» А. Аджубея

<…> просто перехватить инициативу («вставить фитиля»), обскакать Твардовского уже после трудного пути и выхватить приз первым. На редакционном сборе «Известий» гневался Аджубей, что не его газета «открывает» важную тему. Кто-то вспомнил, что был такой рассказик из Читы, но «непроходимый», и его отвергли. Кинулись по корзинам — уничтожен рассказ. Запросили Г. Шелеста, и тот из Читы срочно по телефону передал свой «Самородок». В праздничном номере «Известий» его и напечатали — напечатали с бесстыжей «простотой», без всякого даже восклицательного знака, ну будто рассказы из лагерной жизни сорок лет уже печатаются в наших газетах и настряли всем[3235].

И пусть В. Шаламов в письме Солженицыну тогда же назовет этот рассказ «омерзительным», все равно первопроходцем лагерной темы в советской литературе придется считать именно Ш. — литератора скромного дарования и пестрой, как у многих тогда, судьбы.

Родившись в Томске, он еще подростком переехал в Забайкалье, где стал сотрудничать с местными газетами, жил затем и в Иркутске, и в Архангельске, где вышла его первая книга «Неоконченный путь» (1934, 1935) — разумеется, о героях Гражданской войны, затем в Кандалакше под Мурманском. Где и был, собственно, арестован.

Обвиняли меня, — напишет Ш. позднее брату, — ежовские палачи немного-немало в организации вооруженного восстания. Вели следствие чуть не год, требуя, чтобы я подписал написанные ими протоколы. Били меня страшнее, чем «сидорову козу». Вышибли зубы, довели до состояния не человека, а подобия его. И если бы я подписал всякую липу, меня бы шлепнули. Но я выдержал все, на меня плюнули и отправили в лагерь без суда[3236].

В 1945 году Ш. из Печорлага вышел, чтобы уже в 1948-м сесть снова. Был приговорен сначала к трем, затем к десяти годам лишения свободы, отбывая срок уже в Озерлаге Иркутской области, откуда был освобожден по амнистии в 1954-м. И — «коммунист железного закала» — продолжил, в 1958 году вступив в Союз писателей, выпускать сборники рассказов о революции, Гражданской войне, героике социалистического созидания: «Немеркнущие зори» (М., 1959), «Манящие огни» (1960), «Конец рыжего идола» (Хабаровск, 1962).

«Самородок» на этом фоне никакими особыми достоинствами не выделяется — ни стилистическими, ни смысловыми. Однако минуту славы он своему автору все-таки принес: Ш. получил премию «Известий», а сюжет премированного рассказа вставной новеллой[3237] вошел в фильм Юрия Егорова «Если ты прав» (1963).

В жизни писателя и в его взглядах эта минута славы ничего, впрочем, не переменила. Так что, как вспоминает Виль Липатов, еще только начинавший тогда литературную карьеру, умирая, Ш. подарил ему, «если точнее, оставил в наследство Полное собрание сочинений Владимира Ильича. Оно сейчас перед моими глазами — на каждой книге что-нибудь написано. На первой же такая надпись: „Будь ленинцем, Вилька!“»[3238]

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905–1995)

От других вождей Ш. отличался многим. И внешностью:

Высокий, красивый мужчина с гордой посадкой головы, вполне убежденный в своем обаянии. Барственная пластика, уверенный взгляд и вся повадка гедониста и женолюба. Среди своих дубовых коллег Шепилов выделялся породистостью и производил впечатление… (Л. Зорин)[3239].

И образованием: после юрфака МГУ (1926) еще и аграрный факультет Института красной профессуры (1933), кандидатская степень и звание профессора (1939), полученные по совокупности уже опубликованных более чем тридцати работ по экономике.

И красноречием — он, — вспоминает Н. Биккенин, — «был самым ярким оратором из всех, кого я слышал в те годы в Актовом зале (МГУ). Это была живая речь живого человека. Интеллектом, образованностью, культурой мышления Шепилов выделялся из своего окружения…»[3240]

И артистическими наклонностями — регулярно бывал, и не по долгу службы, в театрах и в Консерватории, увлекался «с юности русской музыкальной классикой» и не упускал «случая блеснуть своими вокальными данными в кругу друзей и знакомых, в первую очередь из числа столичной творческой элиты» (Г. Костырченко)[3241].

И нетривиальностью карьеры — в 22 года он служил прокурором в Якутии, в 24 года занялся научной работой в Москве, в 28 лет побывал начальником политотдела совхоза «Кабинетный» в Западной Сибири. А дальше, как водится, штатная работа в ЦК ВКП(б) — с перерывами, объясняемыми, как рассказывают, его строптивостью, готовностью возразить хоть бы даже и Сталину. Когда же началась война, Ш. добровольцем записался в ополчение и за четыре года политработником прошел путь от рядового до генерал-майора (март 1945-го)[3242].

Говорить о какой бы то ни было его оппозиционности, безусловно, не стоит. Нет уж, служака, до конца дней свято веривший в коммунистическую идеологию, фаворит Жданова[3243] и вроде бы даже самого Сталина — как в роли главного редактора газет «Культура и искусство», а затем и «Правды» (1952–1956), так и в должности заведующего Агитпропом ЦК ВКП(б) (1948–1949), председателя постоянной идеологической комиссии ЦК (1952), секретаря ЦК КПСС (июль 1955 — февраль 1956; февраль — июнь 1957).

Однако и на этих постах можно было запомниться известной самостоятельностью. Так на заседании Политбюро 22 марта 1949 года Ш. выступил против присуждения Сталинской премии Т. Д. Лысенко за его книгу «Агробиология». И он же, — по свидетельству А. Борщаговского, — человек «не только здравомыслящий, но и образованный, способный оценить действительное состояние дел в литературе и искусстве», тайно протежировал тем театральным критикам, которые в итоге подковерных боев в высшем политическом руководстве будут названы «безродными космополитами» хотя… стоило грому грянуть, от своего заступничества Ш. все-таки отказался.

Зато «после 20-го съезда, — признался Ш. в одном из писем, — я чувствовал себя как христианин на пасху — светло и чисто было на душе. Я и все видели, что ЦК нашел ко всему нужные ключи: коллективность руководства, законность, демократия, благосостояние народа, мир на земле — вот возврат к истинно ленинским принципам…» Вполне понятно, что, ставши в 1952 году членом ЦК и в 1953-м членом-корреспондентом Академии наук, Ш., к тому времени уже признанный идеолог, принял активное участие не только в подготовке хрущевского доклада «О культе личности и его последствиях», но и в пропаганде решений XX съезда: печатал в «Правде» разъясняющие статьи, выступал с двухчасовыми речами на закрытых партийных собраниях[3244], должен был даже делать доклад о десталинизации на планировавшемся, хотя так и не состоявшемся в июне 1956 года Пленуме ЦК КПСС.

Этих знаков было достаточно, чтобы фрондирующая интеллигенция сочла Ш. своим покровителем. Еще бы — ведь это он на совещании в ЦК по вопросам литературы (декабрь 1956 года) осторожно заметил, что

<…> в постановлении о журналах «Звезда» и «Ленинград» есть отдельные, нуждающиеся в уточнениях оценки и характеристики. В оценке некоторых произведений допускалась ненужная регламентация или административный тон, или окрик и грубость[3245].

Это он 28 февраля 1957 года на I съезде советских художников произнес речь, — по воспоминаниям А. Туркова, — «понятую слушателями как проявление новых, более либеральных веяний»[3246]. И это он, — как свидетельствует стенограмма июньского пленума ЦК 1957 года, — будто бы санкционировал публикацию и повести «Оттепель», и романа «Не хлебом единым»[3247]. И это к нему за помощью адресовались пострадавшие от очередного закручивания гаек И. Эренбург и создатели альманаха «Литературная Москва».

Ветра к тому времени, впрочем, опять переменились, и Ш. не помог. Не захотел? Не рискнул? Гадать незачем, хотя мастера культуры и надеялись, что его позиции окрепнут, и — кто знает? — советский социализм еще обретет человеческое лицо.

Не случилось. В июне 1957 года Ш. неосторожно поддержал не Хрущева, а Молотова, Маленкова, Кагановича и, как «примкнувший к ним», был низвергнут с партийного Олимпа, в одночасье перестав быть и кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК. На партийных собраниях возликовали, как им и должно, охранители В. Сытин, А. Сурков, А. Первенцев, Л. Никулин, В. Кожевников, Н. Родионов, Е. Долматовский, Л. Ошанин, Б. Галин и почему-то творец «Старика Хоттабыча» Л. Лагин, заявивший, что «никакие двурушники типа Шепилова не смогли сделать писателей „разменной монетой“ в своей борьбе против партийного руководства»[3248]. Дальновиднее всех оказался, впрочем, М. Алексеев, пришедший «к выводу, что была определенная связь их фракционной деятельности с ревизионизмом и нигилизмом, на какое-то время захватившими и некоторых литераторов. Так родились „идейки“ вывода нашей литературы из-под влияния партии». Однако, — переходит М. Алексеев непосредственно к Ш., — писатели-коммунисты пошли «вопреки желаниям этого двурушника и мелкого политикана, пытавшегося сделать литераторов „разменной монетой“ в своей борьбе против партийного руководства»[3249].

Но Бог с ними, с «автоматчиками партии» и с их «разменной монетой». Нам важнее, что для Ш. начались почти сорок лет опалы. И опалы унизительной: исключен из партии, изгнан из Академии наук[3250], лишен квартиры и сколько-нибудь пристойной пенсии, выслан из Москвы, куда вернулся только после долгих прошений — на должность археографа, затем старшего археографа в Главном архивном управлении при Совмине СССР (1960–1982).

«Никто, а то и хуже, чем никто», — в книге с выразительным названием «Советский Кеннеди» пишет о своем деде в старости его внук Д. Косырев[3251]. И приводит слова Т. Хренникова, все эти годы сохранявшего дружбу с разжалованным политиком: «Думаю, если бы не эта история с Хрущевым, то, по-моему, Шепилов лучше других подходил на роль первого лица в нашем государстве»[3252].

Возможно, это так. Возможно, не так. В конце концов, — продолжает Д. Косырев сопоставлять Ш. с одним из самых популярных американских президентов — любимцев нации, — ведь и «Кеннеди для Америки стал символом несбывшихся надежд. И еще — он более известен своей гибелью, чем своим правлением»[3253].

Соч.: Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.

Лит.: И примкнувший к ним Шепилов: Правда о человеке, ученом, воине, политике. М.: Звонница-МГ, 1998; Косырев Д. Советский Кеннеди: Загадка по имени Дмитрий Шепилов. М.: Бослен, 2017.

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984)

Вот великий ведь, как почти все давно согласились, филолог, «признанный миром гений литературной мысли» (Вл. Новиков). Но языков, кроме русского, однако же, не знал, академическим письмом так и не овладел, с фактами обращался небрежно, о доказательствах не заботился, часто путался, сам себе с удовольствием противоречил и всегда, — говорит Л. Гинзбург, — был «наглухо отделен от другого, от всякой чужой мысли»[3254].

Брал исключительно талантом, а талант притягателен, и именно вокруг Ш. стали роиться молодые ученые, образовавшие ОПОЯЗ, возникло то, что назовут «формальной школой в литературоведении».

Его работы, особенно ранней поры, надо не пересказывать, а перечитывать. Нам же достаточно отметить, что жизнь оказалась долгой, от испытаний века не свободной, так что Ш., бузотер в пред- и послереволюционные годы, к рубежу 1930-х присмирел. Специальной статьей «Памятник научной ошибке» (Литературная газета, 27 января 1930 года) отрекся от ставшего токсичным формализма, принял участие в коллективной книге о строительстве Беломорканала (1934)[3255] и, выступая на I съезде писателей, Достоевского по моде тех лет назвал «изменником»[3256], а письма с призывами расстрелять всевозможных «уклонистов», не переча, подписывал.

Занялся кино, переводил, как все, по подстрочникам с армянского, казахского и чувашского языков, печатался как рецензент, сочинял вполне ординарные исторические, биографические, детские книги… Старался не запачкаться, от отверженных, — как вспоминает Н. Мандельштам, — не отворачивался, но на рожон не лез, если и оставляя себе какой-то люфт, то стилистический. А. Белинкову, сравнившему его с учителем танцев Раздватрисом, как-то, уже в 1960-е, Ш. сказал: вот, мол, в годы культа «многие писали: „Россия — родина слонов“. А я почти без подготовки возмутился. Я сломал стул. Я пошел. Я заявил: „Вы ничего не понимаете. Россия — родина мамонтов!“ Писатель не может работать по указке. Он не может всегда соглашаться»[3257].

И, можно предположить, эта позиция спасла Ш. от ареста, вполне ожидаемого. Компромата на него, как Берия сообщил Сталину, было собрано достаточно[3258], но орден Трудового Красного Знамени в январе 1939 года Ш. все-таки поднесли, как позднее поднесут еще два «Трудовика» (1963, 1973), Государственную премию СССР (1979), а под занавес еще и орден Дружбы народов (1983).

Так что Бог миловал, хотя временами приступы «необоримого», — как говорит Б. Фрезинский, — страха и на Ш. накатывали, а Ю. Оксман в письме к Н. Гудзию от 13 августа 1964 года так и вовсе назвал его «паникером»[3259].

Наиболее известен, конечно, случай осени 1958 года. У Ш. все в порядке: только что изданы книга о Достоевском «За и против» (1957), сборник «Исторические повести и рассказы» (1958), и он в ялтинском Доме творчества работает над новыми сочинениями. Как вдруг новость о нобелевском скандале с Б. Пастернаком. И вроде бы Ш. принимать участие в этом сюжете совсем не обязательно, но он — по зову сердца? — вместе с И. Сельвинским и еще парой литераторов отправляется в редакцию «Курортной газеты», чтобы заклеймить и поступок Б. Пастернака, и его «художественно убогое, злобное, исполненное ненависти к социализму антисоветское произведение „Доктор Живаго“» (31 октября 1958 года).

«Кой черт понес Шкловского в эту ялтинскую „Курортную газету“?» — спрашивает его биограф[3260]. «Почему? Самое ужасное, что я уже не помню», — годы спустя скажет сам Ш., и можно поверить А. Ахматовой, еще тогда заметившей: «Эти два дурака думали, что в Москве утро стрелецкой казни…»[3261]

Видимо, да. Ш. испугался. Как пугался он и в 1946-м, когда напустился на М. Зощенко, и в 1962-м, когда присоединился к нападкам на Л. Брик[3262], и в 1964-м, когда, — по рассказу Л. Чуковской, — «чуть не ежедневно» терзал отовсюду исключенного Ю. Оксмана «требованиями покаяния»[3263].

Ко гробу Б. Пастернака Ш., — как вспоминает В. Каверин, — все-таки «приехал, чтобы проститься, да и то после того, как я пристыдил его по телефону. Приехать на похороны он не решился»[3264]. Но нам ли судить человека, которого одни, как композитор Г. Свиридов, называли «врагом отечественной культуры»[3265], а другие, и нас абсолютное большинство, считают одним из родоначальников современной науки о литературе и выдающимся писателем?

Лучше повторить сказанное мудрым Е. Шварцем:

А Шкловский, при всей суетности и суетливости своей, более всего, кого я знаю из критиков, чувствует литературу. Именно литературу. <…> Старается понять, ищет законы — по любви. Любит страстно, органично. <…> Органично связан с литературой[3266].

Книги его уже поэтому переиздаются на множестве языков и переиздаваться будут.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1973–1974; Избранное: В 2 т. М.: Худож. лит., 1983; «Еще ничего не кончилось…» М.: Пропаганда, 2002; Самое Шкловское. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017; Собр. соч. Т. 1, 2. М.: Новое лит. обозрение, 2018–2019.

Лит.: Чудаков А. Спрашиваю Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6; Березин В. Виктор Шкловский. М.: Молодая гвардия, 2014 (Жизнь замечательных людей).

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984)

Лучшим, талантливейшим писателем советской эпохи Ш. был объявлен еще до того, как на свет явилась четвертая книга «Тихого Дона». В 1934 году 29-летний станичник стал самым молодым членом президиума правления Союза советских писателей, в 1937-м его навсегда избрали депутатом Верховного Совета СССР. И хотя чиновники рангом поменьше пытались вставлять ему палки в колеса, даже строили планы его ареста, охранная грамота была уже выписана, и знаки августейшего признания сыпались один за другим.

Вот 1939 год: 25 января Политбюро ЦК в очередной раз утверждает Ш. в правах члена высшего писательского руководства, 28 января его (вместе с «красным графом» А. Толстым) при отсутствии каких бы то ни было научных трудов производят в действительные члены Академии наук СССР[3267] с одновременным присвоением ученой степени доктора филологических наук honoris, так сказать, causa, 31 января награждают высшим в стране орденом Ленина, а в марте избирают делегатом XVIII съезда ВКП(б).

И снова март, но уже 1941 года, когда в газетах печатается сообщение о присуждении Сталинской премии 1-й степени за роман «Тихий Дон» и — это, может быть, самое главное — в статье Ю. Лукина к изданию романа фундаментальным однотомником появляется обязывающая и самим вождем, надо думать, одобренная фраза: «Шолохов — истинный любимец Сталина»[3268].

Так — любимцем верховной власти — Ш. и проживет свой век: Н. Хрущев в августе 1959 года лично посетит его в Вешенской, а с Л. Брежневым он и вовсе будет общаться запросто — на ты.

Любимец, да, любимец, хотя, однако, все ж таки самим кремлевским властителям не ровня, и Ш. время от времени ставят на место: то в 1954 году откажут в публикации глав из «Поднятой целины» в «Правде» сразу четырнадцатью газетными подвалами подряд[3269], то будут раз за разом отправлять на принудительное лечение от алкоголизма[3270], то М. Суслов распорядится дать ему укорот после скандалезно грубого выступления на II съезде писателей, то бдительные цензоры при переизданиях вмешаются в его тексты.

Но это все преходяще, никак не влияя на статус не просто первого среди равных, но признанного единственно великим среди всех советских художников слова: книги многомиллионными в сумме тиражами выходят у него во всех издательствах страны, идут безостановочные переводы на языки народов СССР и мира, множатся экранизации, театральные спектакли, оперы, радиопостановки, растет число монографий и диссертаций, посвященных Ш., и — уже как вершина признания — он, начиная с 1948 года, становится главным советским претендентом на Нобелевскую премию.

Его новые публикации в годы Оттепели относительно редки, но зато они появляются либо сразу в «Правде», как рассказ «Судьба человека» (31 декабря 1956 — 1 января 1957), либо в нарушение общепринятых правил практически одновременно прокатываются по нескольким журналам, как вторая книга «Поднятой целины» (Нева. 1959. № 7; 1960. № 2; Дон. 1959. № 7; 1960. № 2; Октябрь. 1960. № 2–4). И тут же — всхлипы восторга у присяжных критиков, новые инсценировки, фильмы, диссертации, включение в обязательную школьную программу.

С таким статусом можно было, конечно, не мельчить, уклоняться от хлопотных должностей и обременительных нагрузок в Союзе писателей[3271], откликаясь лишь на то, что ему и, вероятно, его кураторам в ЦК виделось действительно важным. Так, статьей «Имя изменника проклято и забыто»[3272] Ш. поддержал уничтожение Л. Берии, а речью на XX съезде КПСС добил А. Фадеева, в глазах партийного руководства ставшего — сейчас бы сказали — «хромой уткой»[3273]. Так и «Судьбу человека», за которую Ш. многое простилось, он написал ведь не столько по своей инициативе, сколько первым отреагировав на постановление ЦК и Совмина «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей» от 29 июня 1956 года, где, в частности, было предусмотрено создание «художественных произведений, посвященных героическому поведению советских воинов в фашистском плену, их смелым побегам из плена и борьбе с врагом в партизанских отрядах»[3274].

И так, выступая 2 октября 1966 года на XXIII съезде КПСС, Ш., ставший к тому времени не только членом ЦК (с 1961), но лауреатом и Ленинской (1960) и Нобелевской (1965)[3275] премий, со свирепостью, беспримерной для оттепельной эпохи, отозвался об А. Синявском и Ю. Даниэле, к тому времени уже отправленных в лагеря:

Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием» (аплодисменты), ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты.) А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора[3276].

К. Чуковский назвал эту речь «подлой»[3277], А. Твардовский «позорно угоднической, вурдалацкой»[3278], и, — как свидетельствует А. Гладков, —

почтовое отделение в Вешенской было завалено посылками в его адрес с томами его сочинений, которые отсылали ему. Дали указание подобные посылки задерживать в Ростове, но и там образовались залежи. По особому секретному циркуляру, эти посылки стали вскрывать и книги передавать в библиотеки[3279].

Шоковая реакция современников понятна. Однако Ш. ведь и раньше стоял на позиции: «Если враг не сдается, его уничтожают», заявив по отношению к И. Эренбургу и К. Симонову еще в 1954 году на съезде писателей Казахстана:

Когда писатель сознательно создает идейно порочное произведение и под тем или иным предлогом пытается как-то протащить политически вредные народу и партии «идейки», я за то, что здесь надо критиковать «на уничтожение». Тут можно не стесняться и орудовать пером как разящим мечом[3280].

Писалось ему в последние десятилетия плохо. Роман «Они сражались за Родину», начатый еще в 1942 году, так до конца жизни и не был закончен, к новым литературным трудам Ш. не приступал вовсе, орудуя разящим мечом скорее в речах и в письмах по начальству: 8 сентября 1967 года безоговорочно потребовал исключить А. Солженицына из Союза писателей, 22 июля 1968-го призвал Л. Брежнева решительно покончить «муторное дело» с «пражской весной»[3281], а в конце 1972 года защитил писателей-патриотов от нападения на них А. Яковлева в статье «Против антиисторизма»[3282].

Это не сервилизм, конечно. Это действительно осознанная и последовательная позиция. «Я, — сказал Ш., обращаясь к делегатам XXII съезда партии, — как и все вы, прежде всего коммунист, а потом уже писатель»[3283]. Так что и отношение к нему до сих пор тождественно отношению к советской власти: те, кто ее, пусть даже с оговорками, принимают, Ш. боготворят, зато те, кто ее терпеть не может, охотно делятся идущими еще от 1920-х годов предположениями, что «Тихий Дон» либо не так уж хорош, как о нем предписано думать, либо украден (скомпилирован) Ш. из текстов другого (или других) авторов.

И конца этим спорам, видимо, не будет. Как наверняка не будет конца все новым и новым переизданиям «Тихого Дона», «Поднятой целины», других шолоховских книг.

Соч.: Собр. соч.: В 12 т. М.: Сов. писатель, 2003; Письма. М.: ИМЛИ РАН, 2003.

Лит.: Михаил Шолохов: Летопись жизни и творчества. М.: Галерея, 2005; Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников: В 2 т. М.: МГОУП им. Шолохова, 2005; Бар-Селла З. Литературный котлован: Проект «Писатель Шолохов». М.: РГГУ, 2005; Чудакова М. Три «советских» нобелевских лауреата // Чудакова М. Новые работы: 2003–2006. М.: Время, 2007. С. 193–233; Осипов В. Шолохов. М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей); Михаил Александрович Шолохов: Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2011; Воронцов А. Шолохов: Роман. М.: Вече, 2013.

Шпаликов Геннадий Федорович (1937–1974)

Он мог бы быть и Шкаликовым, но его отец ради благозвучия заменил одну букву в фамилии, еще когда учился в Военно-инженерной академии имени Куйбышева. Так что сын родился уже Шпаликовым и спустя два года после гибели отца на фронте в феврале 1945-го тоже был поставлен на офицерскую стезю: Киевское суворовское училище (1947–1955), затем элитная «Кремлевка», то есть Московское пехотное училище имени Верховного Совета РСФСР.

Но тут осечка — на одном из первых же масштабных учений младший сержант Ш. травмировал ногу, и из армии его списали. Словом, как сказано будет в стихах: «Не получился лейтенант. / Не вышел. Я — не получился, / Но, говорят, во мне талант / Иного качества открылся: / Я сочиняю. Я пишу».

Стихи он, действительно, писал еще с пионерского возраста, и парочка из них была 26 июня 1955 года даже опубликована в киевской молодежной газете «Сталинское племя». Они милые, солнечные, но задержаться стоит не на них, а на юношеском дневнике, в котором еще 1 мая того же года появилась выразительная запись: «Проще простого взять и… покончить разом со всем» — мол, «не печатают, а говорят — хорошо»; «кажется, провалюсь на экзаменах»; «кажется, впереди ни черта не получится». И пометка: «Писал эти строки полупьяный»[3284].

И еще одна запись, уже 14 мая 1956-го, на следующий день после самоубийства А. Фадеева:

Жалости нет, алкоголиков не жалеют. Какими же руками он писал, как мог говорить о светлом, чистом и высоком — пьяница по существу. <…> Оправдать его нечем. Ни тяжелой жизнью, ни непониманием современников. Его понимали, заочно — любили, благ жизни вполне хватало лауреату Сталинской премии, книжки которого переиздавались повсеместно. Фадеев — дезертир. Иначе его назвать трудно. Словом, очень неприятный осадок в душе. С портретов спокойно глядит седой человек с таким хорошим, честным лицом, много сделавший для всех, а внизу, рядом с перечислением заслуг его и достоинств — одно стыдное и грязное слово — алкоголик[3285].

Через несколько месяцев Ш. сдаст вступительные экзамены на сценарное отделение ВГИКа, и жизнь пойдет совсем хорошая: студенческие романы, завершившиеся браком с блестящей интеллектуалкой Н. Рязанцевой (март 1959 года), дружба с Андреем Тарковским и другими будущими знаменитостями, творческие командировки хоть к Черному морю, хоть в арктический Диксон, развеселая работа гидом на московском Фестивале молодежи и студентов 1957 года, дебютная публикация в прозе — рассказ «Второй пилот» (Молодая гвардия. 1959. № 2). Да и был он, — как вспоминает А. Митта, —

неправдоподобно красив. Фотографии сохранили только правильность и мужскую привлекательность его лица. Но они не способны передать волшебную смесь доброты, иронии, нежности и сдержанной силы, которая была его аурой. Что можно сказать с уверенностью: у этого человека не только не было врагов, но не было даже человека, кто бы относился к нему без симпатии. Это обаяние разило наповал[3286].

Однако же… Уже на втором месяце учебы Ш. пишет короткий сценарий «Человек умер», открывающийся листком на доске объявлений:

Деканат сценарного факультета с грустью сообщает, что на днях добровольно ушел из жизни Шпаликов Геннадий. Его тело лежит в Большом просмотровом зале. Вход строго по студенческим билетам. <…> После выноса будет просмотр нового художественного фильма[3287].

Тревожные звоночки множатся, и пьет Ш. все больше, все бесшабашнее, так что «экспериментальный» брак с Н. Рязанцевой продержится недолго. Зато с творческой жизнью все пока в порядке: по его сценарию Ю. Файт в 1961 году снимает 20-минутную короткометражку «Трамвай в другие города»[3288], а самое главное — еще в сентябре 1960-го М. Хуциев берет 23-летнего Ш. соавтором сценария своего фильма о детях XX съезда.

Текст под названием «Мне двадцать лет» печатается в журнале «Искусство кино» (1961. № 7), а сам фильм — уже под названием «Застава Ильича» — был принят на студии 30 декабря 1962 года. Его бы в кинотеатры, но в марте 1963-го случается очередная встреча руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией, Хрущев лютует, так что картина — опять под названием «Мне двадцать лет» — после бесчисленных переделок появляется в прокате только в 1965 году.

На год отставая от снятого Г. Данелия по шпаликовскому сценарию фильма «Я шагаю по Москве», премьера которого 11 апреля 1964 года прошла в главном в стране кинотеатре «Россия» на Пушкинской площади. Тут уж триумф так триумф — и фильма, и, в особенности, жизнерадостной песенки «Бывает все на свете хорошо…». Рассказывают, что Ш. даже пошутил: «Если бы с каждого, кто напевает себе под нос „А я иду, шагаю по Москве“, я собрал бы по рублю, то стал бы уже миллионером»[3289].

Ни профессиональным песенником[3290], ни драмоделом-миллионером он не стал, цинизма и деловой хватки, должно быть, не хватило, но «Моцартом оттепели» его уже называли, и начальство гнобило не больше, чем других. Далеко не все заявки, конечно, принимались к производству, стихи и проза не печатались, правда, совсем, но фильм «Долгая счастливая жизнь» по собственному сценарию ему дали-таки поставить (1965)[3291], и ленты «Я родом из детства» (1966), «Ты и я» (1971), «Пой песню, поэт…» (1973), снятые соответственно В. Туровым, Л. Шепитько и С. Урусевским, на экраны все же вышли.

Тем не менее ощущение изгойства с каждым годом нарастало, суицидальные ноты, мольбы о помощи звучали в стихах все отчетливее, пил он уже запойно, лечился от алкоголизма и снова пил, новый брак с актрисой И. Гулая оказался травматичным, деньги исчезали, едва появившись, пришлось из дому уходить, ночевать у знакомых, а случалось и на чердаках, на вокзалах, на садовых скамейках. Увы, но, — говорит А. Володин в «Одноместном трамвае», —

у каждого есть свое страдание. Геннадий Шпаликов, писатель светлого молодого дара, в течение двух-трех лет постарел непонятно, страшно. Встретились в коридоре киностудии. Он кричал-кричал! — «Не хочу быть рабом! Не могу, не могу быть рабом!..» (Далее нецензурно.) Он спивался. И вскоре…[3292]

И вскоре наступило 1 ноября 1974 года, когда Ш. не вышел ни на завтрак, ни на обед из своей комнаты на втором этаже переделкинского коттеджа. Жившие там же И. Шкляревский и Г. Горин, встревожившись, принесли лестницу, заглянули в окно: Ш. лежал на полу, задушенный шарфом, который он привязал к крюку в стене рядом с раковиной. На столе были недопитая бутылка вина и, — как рассказывают, — раскрытая сберкнижка, где на счету оставалось всего 57 копеек.

Слава вернулась к Ш. через много лет после смерти: выходят книги, печатаются воспоминания, появляются памятные доски в Москве, Киеве и Сегеже, а 1 сентября 2009 года на ступеньках подле входа в киноинститут состоялось открытие памятника трем его выпускникам — Тарковскому, Шукшину и Ш.

Их глазами мы до сих пор видим годы Оттепели.

Соч.: Я жил как жил: Стихи. Проза. Драматургия. Дневники. Письма. М.: Зебра Е, 1998, 2000, 2013, 2014; «Я шагаю по Москве»: Стихи. Проза. Драматургия. Дневники. Письма. М.: Зебра Е, 2017; «Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову»: Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий. М.: Рутения, 2018.

Лит.: Кулагин А. Шпаликов. М.: Молодая гвардия, 2017 (Жизнь замечательных людей).

Штейн (Рубинштейн) Александр Петрович (1906–1993)

Самаркандский еврей родом, — как он сам утверждал, — из кантонистов[3293], член ВКП(б) с 1930 года и Союза писателей с 1934-го, Ш. — драматург по советским понятиям образцовый.

Превосходная биография: подростком в составе отрядов ЧОНа охотился за басмачами, с 14-летнего возраста подвизался на журналистском поприще, в 25-летнем взялся за пьесы, большую часть войны провел редактором газеты на линкоре «Октябрьская революция», демобилизован с майорскими погонами и боевым орденом Красной Звезды, без сучка и задоринки прошел как чистки тридцатых, так и антисемитские облавы конца сороковых. Писал историко-революционные драмы и водевили, семейные сцены и байопики, причем всегда писал правильно: в 1939 году вставил, например, в пьесу «Пролог» эпизод с участием Сталина, а в 1955-м его вычеркнул, зато отразил светлый образ Ильича в пьесе «Между ливнями» (1964). Или вот еще: в «Законе чести» (1948)[3294], написанном по прямому заданию ЦК, разоблачил космополитов из ученой среды[3295], однако же в оттепельных «Персональном деле» (1954), «Гостинице „Астория“» (1956), «Океане» (1960), в драматической трилогии «Художник и революция» (1969–1975) смело отстаивал ленинские нормы жизни, необходимость доверия к безвинно оклеветанным и оступившимся. А это, — напоминает Н. Кожевникова, — было «тоже непросто: не забежать вперед и не отстать; не прогневить власть и в то же время вызвать симпатию у либеральной публики, без чего успеха быть не могло»[3296].

Лауреат двух Сталинских премий (1949, 1951), неизменно награждавшийся орденами к праздничным датам, он и вел себя всегда исключительно осмотрительно. На приснопамятном собрании 30 октября 1958 года, где линчевали автора «Доктора Живаго», не выступил, но уже на следующем писательском сходе поддержал-таки «единодушное гневное осуждение антипатриотической деятельности Б. Пастернака» (Литературная газета, 13 ноября 1958 года). И, уж понятное дело, никогда не подписывал никаких крамольных писем, и даже на похороны Пастернака, своего переделкинского соседа, не пришел, сказал, — как записано в дневнике К. Чуковского, — что вообще не участвует «в антиправительственных демонстрациях»[3297].

Но вот поди ж ты: слыл, — сказали бы сейчас, — рукопожатным, вполне себе вольнодумным и, человек состоятельный, с барственными замашками, после переезда из Питера в Москву устроил у себя дома настоящий салон, и, — сошлемся еще раз на Н. Кожевникову, — «если пытаться всех перечислить, кто у Штейнов бывал, бумаги не хватит»[3298].

В. Розов рассказывает, впрочем, что своей популярностью этот салон был обязан не столько самому Ш., державшемуся как бы в тени, сколько его жене Людмиле Яковлевне Штейн-Путиевской, «ее умению привечать и даже коллекционировать личности». Ну и их зятю И. Кваше, модному актеру модного театра «Современник», конечно. Так что собирались на штейновский огонек «и адмиралы, и генералы, и народные артисты, и знаменитые барды, и выдающиеся ученые — и всегда там был накрыт большой круглый стол красного дерева, уставленный закусками, сластями, винами». Там, — вспоминает В. Розов, — Владимир Высоцкий «исполнял свои новые песни, в том числе ставшую знаменитой „Охоту на волков“»[3299], там, «как всегда, отбивая ритм рукой, читал свои стихи Андрей Вознесенский», «с глубокой проникновенностью пел Булат Окуджава», «своим слегка выспренним тоном, сама наслаждаясь музыкой стиха, читала, будто пела, свои стихи Белла Ахмадулина»[3300].

Что ж, роль салонов, дачных поселков, домов творчества и кухонь, как и роль профессиональных писательских жен в литературной жизни советской эпохи, еще ждет своего исследователя. Нам же пока достаточно согласиться с Н. Кожевниковой, утверждающей, что зачастую «никакое официальное одобрение, никакая хвалебная рецензия не могли даже отдаленно равняться по влиянию с тем, что возникало из шепота на тех самых, уже набивших оскомину кухнях»[3301]. И добавить, что пересуды и слухи, рождавшиеся в застольном дружеском общении, расходились так широко, что не могли не достигать и всеслышащих ушей тех, кому по должности все знать положено.

По этой части к Ш., как рассказывают, уже у его современников были вопросы. Они и сейчас есть. Ну вот, например, выдержка из справки о том, как летом 1958 года писатели отреагировали на роман В. Кочетова «Братья Ершовы», которую в ЦК КПСС направил начальник одного из отделов 4-го управления КГБ Ф. Бобков:

Драматург А. Штейн рассказал мне, что и в Коктебеле, откуда он недавно приехал, и в Переделкине, где он отдыхает на даче, все почти без исключения писатели резко отрицательно относятся к роману: «Гуляют по Переделкину Федин с Леоновым, Вс. Иванов с К. Чуковским, Ираклий Андроников с Катаевым и издеваются над Кочетовым, рассказывают друг другу самые вопиющие эпизоды, приводят цитаты, а выступать никто из них не хочет, все боятся неприятностей, берегут нервы»[3302].

Взято, как мы понимаем, из доверительного разговора. Но только ли разговорами ограничивалось общение вольнодумного драматурга с офицерами госбезопасности или закрытые архивы хранят, возможно, еще более выразительные документы? Как знать. Во всяком случае, в давно забытых книгах Ш. ответа на эти вопросы наверняка нет. Вряд ли они есть и в до сих пор, увы, не опубликованных дневниках его жены.

Но прочесть хотелось бы.

Соч.: Непридуманное. М.: Современник, 1985; Избранное: В 2 т. М.: Искусство, 1988; И не только о нем…: Повесть. М.: Сов. писатель, 1990.

Шукшин Василий Макарович (1929–1974)

Эталонный русский, воплощение, по единодушному мнению, нашего национального характера, Ш. родом был из обрусевшей мордвы — как по матери, так и по отцу, которого органы увели на смерть в 1933 году[3303].

Так что рос Ш. в родном селе «вражонком»[3304], и любить советскую власть ему было не за что. Вот и в комсомол он вступил уже только в 24 года после службы на флоте (1953), зато, войдя в разум, быстро сделал пусть небольшую, но карьеру, побыл несколько месяцев директором вечерней школы колхозной молодежи, даже, — по некоторым свидетельствам, — вторым секретарем Сросткинского райкома ВЛКСМ[3305] и покорять Москву в 1954 году отправился уже кандидатом в члены партии.

Тут-то и вмешалось Провидение — от Литературного и от Историко-архивного института уберегло, а привело во ВГИК, в мастерскую М. Ромма, который Ш. особо не выделял, однако через год выдал ему рекомендацию в члены КПСС[3306], и комсорг курса Ш. вел себя поначалу как должно: заявил, например, на партийном собрании 18 декабря 1956-го, что студенты из стран народной демократии «разносят нередко вредную информацию (особенно из Польши и Венгрии), и учащиеся им верят».

На этом его реверансы перед властью, собственно, и закончились. Осваиваясь в непривычной для него среде, Ш. много фордыбачил и куролесил, «влипал, — как говорит А. Варламов, — во всякого рода неприятные истории»[3307], но и работал однако же много: еще студентом как актер снялся в фильмах «Убийцы» у А. Тарковского и А. Гордона, «Тихий Дон» у С. Герасимова, «Два Федора» у М. Хуциева, «Простая история» у Ю. Егорова, еще где-то, поставил удачную дипломную ленту «Из Лебяжьего сообщают» (1960). За дебютным рассказом «Двое на телеге» (Смена. 1958. № 15) пошли и публикации — по случайному стечению обстоятельств в «Октябре» у В. Кочетова, только-только заступившего на свой пост, и он за «паренька с Алтая» просто схватился: мало того что бесперебойно печатал (1961. № 3; 1962. № 1, 5), так еще и нахваливал в интервью (Комсомольская правда, 16 ноября 1962 года), рекомендовал к печати первую шукшинскую книгу «Сельские жители» (1963), даже пробил молодому писателю, бездомному после института, московскую прописку.

Судьба, казалось бы, определилась. Как вдруг В. Некрасов, подружившийся с Ш., передал папку с рассказами Ш. в редакцию «Нового мира»[3308], и, — вспоминает А. Берзер, ведавшая там прозой, — «кто-то сказал, увидев у меня эту папку: — Знаете, он напечатался в „Октябре“. Я стала читать рассказы. Они не имели никакого отношения к этим словам»[3309].

После первой публикации в «Новом мире» (1963. № 2) появилось еще шесть, «крутая, — по словам И. Борисовой, работавшей в том же отделе прозы, — спираль шукшинского восхождения»[3310]. Однако, не став патентованным «кочетовцем», Ш. не стал и «новомировцем» в полном смысле этого слова; во всяком случае, А. Твардовский ни разу даже не упомянул его имя в своих двухтомных дневниках, и А. Дементьев, В. Лакшин, И. Виноградов — идеологи «Нового мира» — тоже ни словечка о нем не проронили. И уж совсем непохоже, что Ш., как многие авторы журнала, как тот же В. Некрасов, к примеру, жил редакционными баталиями, горестями и страстями.

Причина, конечно, в характере Ш., вполне вроде бы общительного, но упрямо не встраивавшегося ни в какую когорту единомышленников: хоть «новомировцев», хоть позднее «деревенщиков». Но еще более в принципиальной внеидеологичности его прозы, которую никак нельзя назвать ни просоветской, казенно оптимистической, ни антисоветской, обличительной. В том, что считается общественной жизнью, Ш. не участвовал, патетических речей во славу родной партии не произносил, но и в протестных акциях сроду замечен не был.

И власть, надо сказать, это устраивало. В сентябре 1964-го Ш. приняли в Союз кинематографистов, в феврале 1965-го в Союз писателей (рекомендации С. Антонова, Г. Березко, Ю. Нагибина). Фильмы по собственным сценариям, если, конечно, не считать неосуществленного замысла картины о Степане Разине, снимать давали: «Живет такой парень» (1964), «Ваш сын и брат» (1965), «Странные люди» (1969), «Печки-лавочки» (1972), «Калина красная» (1973). И книги выходили: «Любавины» (1965, 1972), «Там, вдали» (1968), «Земляки» (1970), «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974). И наградами не обносили: орденом Трудового Красного Знамени, в одном ряду с ветеранами К. Чуковским и С. Михалковым, в 1967-м, Государственными премиями РСФСР (1967)[3311] и СССР (1971), званием заслуженного деятеля искусств (1969) и — посмертно уже — Ленинской премией (1976).

Живи, словом, да Бога хвали. А жилось Ш. тяжко. Душа, что называется, болела. Не за себя, но за тех неприкаянных и бестолковых, смутно мечтающих о чем-то высоком, но способных сдуру покорежить и свою жизнь, и жизнь других людей.

Глубинный, как сейчас говорят, народ. И чтобы понять его из века в век не меняющуюся психологию, его образ мысли, лучше всего читать повести и рассказы именно Ш.

Жаль только, что они, вышедшие несколькими собраниями сочинений в Москве (1975, 1984–1985, 1992), Бишкеке (1992), Екатеринбурге (1994), Элисте (1996), Барнауле (2009), как раз в последнее десятилетие переиздаются реже, чем того заслуживают.

Соч.: Собр. соч.: В 9 т. Барнаул, 2009; Калина красная: Повести. М., 2007, 2008, 2009, 2012, 2014, 2017; Позови меня в даль светлую: Повести и рассказы. М., 2010; Полн. собр. рассказов в одном томе. М., 2012; Печки-лавочки. М., 2013; Собр. соч. в одной книге. М., 2013.

Лит.: Апухтина В. Проза В. Шукшина. М.: Высшая школа, 1981, 1996; Коробов В. Василий Шукшин. М.: Сов. Россия, 1984, 1988; Горн В. Василий Шукшин: Штрихи к портрету. Барнаул: Алтайское изд-во, 1990; Заболоцкий А. Шукшин в кадре и за кадром: Записки кинооператора. М.: Альпари, 1997; Черненко Р. Вспоминая Шукшина… М.: Союз кинематографистов СССР, 1985; Коробов В. Василий Шукшин: Вещее слово. М.: Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей); Варламов А. Шукшин. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей); Белов В. Тяжесть креста: Воспоминания о Шукшине // Сибирь. 2019. № 5.

Шухов Иван Петрович (1906–1977)

Родившись в семье неграмотного гуртоправа из казахстанской (в ту пору еще омской) станицы Пресновская, Ш. начал печататься необычайно рано. Уже в 1918 году на страницах газеты «Юный степняк» появились его первые стихи, а когда образование, полученное в Петропавловском педтехникуме (1924), было пополнено учебой на омском рабфаке (1924–1925) и в Высшем литературно-художественном институте имени В. Я. Брюсова (1927), хлынула и проза.

В возрасте 25 лет Ш. дебютировал романами «Горькая линия» (1931) и «Ненависть» (1932), которые были расхвалены М. Горьким[3312] и впоследствии многократно переиздавались, а в 1933 году 27-летний уроженец Северного Казахстана вошел в состав оргкомитета Союза советских писателей и, годом позже, участвовал в его организационном съезде.

Жизнь, словом, удалась: на экраны страны в 1935-м вышел фильм «Вражьи тропы», поставленный по мотивам «Ненависти», имел успех и новый роман «Родина» (1935), повествующий о первых совхозах в степной глубинке. Молодой писатель обзавелся автомобилем, собственным домом, и критики все увереннее сравнивали сибирского казака Ш. с донским казаком М. Шолоховым, как вдруг…

9 мая 1937 года «Комсомольская правда» опубликовала статью «Личная жизнь писателя Шухова», где его уличали «в бытовом разложении, преступном издевательстве над своей женой, третировании и избиении ее по всякому пустяковому поводу и понуждении ее к производству аборта», а также в незаконном хранении огнестрельного оружия. Сейчас, спустя десятилетия, вряд ли возможно установить, были ли эти обвинения следствием навета, как утверждают защитники Ш.[3313], или у него, как сказали бы ныне, действительно поехала крыша. Непонятны и причины, по которым к обличению Ш. присоединилась «Литературная газета», и почему — на фоне разворачивавшихся в ту пору политических процессов — вообще был дан ход этому, по тем временам вполне ординарному делу о семейном насилии. Но ход был дан — 5 августа Мосгорсуд приговорил Ш. к двум годам условно, и более того, Верховный суд РСФСР по инициативе Н. Крыленко отменил этот приговор как излишне мягкий. Так что пришлось уже сердобольному прокурору А. Вышинскому обращаться лично к И. Сталину и В. Молотову с просьбой оставить на свободе писателя, который мало того что «полностью осознал свою вину», так еще «в настоящее время работает над окончанием книги о гражданской войне и разгроме колчаковщины».

Ш. на свободе оставили, дали возможность печататься, выпустить роман «Действующая армия» (1940), однако из перечня главных (и поддерживаемых властью) надежд советской литературы он все-таки выпал, и прежние шумные успехи уже не сопутствовали ни его очеркам военных лет (в ту пору он редактировал пресновскую районную газету «Ударник»), ни его послевоенным книгам о покорении североказахстанской целины, ни его памфлетным отчетам о поездках в Америку и другие дальние страны.

И смело можно сказать, что главным делом Ш. стал алма-атинский журнал «Простор», который он в качестве главного редактора вел с 1963 по 1974 год.

Разумеется, первоочередной задачей этого журнала была пропаганда «своих», казахстанских писателей, так что, — вспоминает Ю. Герт, —

костяком «Простора» являлись удивительно свежие, «сверхталантливые», как говорил о них Шухов, стихи и поэмы Олжаса Сулейменова, романы Нурпеисова, романы и рассказы сверстников и друзей Ивана Петровича Габита Мусрепова и Сабита Муканова, повести Мориса Симашко, Алимжанова, Черноголовиной, Щеголихина, Белянинова, Берденникова, Буренкова[3314].

Однако для того, чтобы держать тираж и марку журнала со всесоюзным звучанием, этого было мало. Требовалось либо печатать переводные детективы, либо звать «варягов». И «Простор», отнюдь не манкируя детективами или «Ночью в Лиссабоне» Ремарка, сделал сознательную ставку на публикацию тех произведений, которые по цензурным основаниям не могли появиться в столице.

Само собою, что здесь и Ш. не удалось многое, как тогда говорили, «пробить»: например, первую редакцию «Факультета ненужных вещей» Ю. Домбровского, «Кремль» Вс. Иванова или роман А. Никольской «Театр», повествующий о сталинских лагерях, а странички со стихотворением А. Вознесенского «Стрела Махамбета» всей редакции пришлось вручную выдирать из уже отпечатанного тиража. И тем не менее… Именно в «Просторе» раз за разом печатались рискованные вещи В. Каверина и Ю. Казакова, А. Гладилина и Ф. Искандера, а когда в июльском и августовском номерах за 1966 год появилась документальная повесть М. Поповского «Тысяча дней академика Вавилова», в редакцию пришло письмо от Ю. Германа:

Два номера Вашего «Простора» пользуются в Ленинграде необыкновенным, истерическим успехом… Получил два номера на одну ночь — с 11 часов вечера до 10 часов утра. Нельзя ли выслать мне какие-нибудь бракованные экземпляры?.. Вдруг да в редакции завалялась какая-нибудь верстка этих номеров. Вдруг да судьба мне улыбнется.

И именно Ш., этот «природный степняк», — как назвал его Ю. Домбровский, — открыл шлюзы для публикации полузапрещенных А. Ахматовой и М. Цветаевой, О. Мандельштама и Б. Пастернака, А. Платонова и П. Васильева, для крамольных материалов о наследии С. Есенина и М. Булгакова. Журнальные книжки шли нарасхват, и местные власти (их Ш. в письме И. Эренбургу от 7 мая 1965 года назвал «местными надзирателями»)[3315], естественно, гневались, и «Литературная газета» откликалась раздраженными репликами, однако Ш., уже навсегда взяв себе примером «Новый мир» А. Твардовского[3316], упорствовал и стоял до конца.

«Бунтарем не был, но происхождения — казачьего», — так Ю. Герт аттестует строптивца Ш. И пострадал он тоже из-за строптивости — начал в 1974 году печатать триллер Ф. Форсайта «День шакала» о наемном убийце, готовившем покушение на Ш. де Голля и, когда по сигналу из Москвы[3317] номер с первой частью романа велели изъять из продажи, выпустил-таки следующий, за что и был отправлен на пенсию.

Без лишнего шума, вполне вроде бы с почетом — и оставшись депутатом республиканского Верховного Совета, и получив в 1976 году орден «Дружбы народов», а в 1977-м Государственную премию Казахской ССР за сборник повестей «Пресновские страницы», но от любимого дела он был все-таки отставлен.

Трудно, конечно, сказать, перечитывают ли сейчас в России книги Ш. Но в Казахстане память о нем хранится — есть названные его именем улицы и школы в Алматы, в Петропавловске, в родной его Пресновке.

И нам бы надо помнить — все то, что редактор Ш. сделал для русской литературы.

Соч.: Собр. соч.: В 5 т. Алма-Ата: Жазушы, 1981; Соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990; Горькая линия. М.: Вече, 2012.

Лит.: Воспоминания об Иване Шухове. М.: Жазушы, 1979; Курова К. Иван Шухов. Алма-Ата: Жазушы, 1981.

Щ

Щеглов Марк Александрович (1925–1956)

Судьба к Щ. была немилосердна: двух лет от роду заболев костным туберкулезом, он все детство, отрочество и юность провел в больницах, диспансерах, здравницах и лечебницах. И школу закончил только вечернюю, и в Московском университете учился как заочник (1946–1951), лишь последние два года перед выпуском проведя на очном отделении (1951–1953).

Я, — рассказывает В. Лакшин, — вспоминаю его то дома, в Электрическом переулке близ Белорусского вокзала, в этой маленькой, узкой, как щель, полутемной комнатке, служившей некогда ванной и заселенной в эпоху коммуналок и «уплотнений», — он сидит, подвернув ноги, на сундуке, с книжкой в руках. То в кабинете профессора Гудзия, где идет толстовский семинарий, и Марк, слегка опоздавший и пристроившийся в укромном углу за этажеркой у самой двери, что-то пишет в зелененький измятый блокнотик. То на скромной студенческой пирушке, где он сразу становится центром дружеского кружка, и гитара ходуном ходит в руках его, и все без слов признают его первенство и в песне, и в шутке, и в завязавшемся вдруг серьезном разговоре. То в редакции журнала, куда он с трудом, громыхая костылями, поднимается по высокой лестнице с рукописью, свернутой в трубочку и болтающейся сбоку на бечевке, чтобы не занимать руки… Но чаще и отчетливее всего я вспоминаю почему-то, как в пору весенних экзаменов он сидит на камнях старой ограды в университетском садике, сняв шляпу, прислонив сбоку костыли, покуривает, слегка задрав голову, с наслаждением щурится на солнце и с добрым любопытством вглядывается в лица тех, кто входит и выходит, хлопая дверью, из здания факультета. Он никого не ждет, не ищет, ему просто радостно смотреть на суетливую, шумную студенческую жизнь и чувствовать себя причастным к ней[3318].

Вполне естественно, что с детства Щ. писал стихи, студентом подрабатывал, сочиняя рецензии на книжные новинки для Совинформбюро и ВОКСа, но по-настоящему с подачи профессора Н. Гудзия дебютировал в сентябре 1953 года, напечатав в «Новом мире» свою дипломную работу «Особенности сатиры Льва Толстого».

И начались три — всего три! — года интенсивной работы в критике.

А время… Вообразите себе сами это еще только оттаивавшее время — когда надо было доказывать, что Достоевский — гений, Блок и Есенин — великие поэты, защищать А. Грина, сражаться с «теорией бесконфликтности» и прочими премудростями социалистического, будь он неладен, реализма, выбирать, «роясь в сегодняшнем окаменевшем говне», книги, истинно стоящие внимания.

Беда Щ. в том, что эти книги были по большей части либо еще не реабилитированы, либо пока не написаны. Нет ни «лейтенантской» прозы, ни «исповедальной», ни «деревенской», ни «городской». И он ищет свое, лишь вызревающее у В. Некрасова и В. Овечкина, С. Антонова и Г. Троепольского, схватывается за «поэзию обыкновенного» в рассказах ныне, увы, позабытого читинского прозаика И. Лаврова.

Ждет, а пока разбирается с тем, что начальство и другие критики выдают за классику, — пишет со всей интонационной почтительностью разгромную статью о бездушном «храмовничестве» в «Русском лесе» Л. Леонова (Новый мир. 1954. № 5), передает во второй выпуск альманаха «Литературная Москва» (1956) трактат-памфлет «Реализм современной драмы», где говорит о пьесах титулованных А. Корнейчука и А. Софронова уже безо всякой почтительности, даже внешней.

И удивительно ли, что А. Твардовский письмом благодарил Н. Гудзия за отрекомендованного им автора, а редактор «Литературной Москвы» Э. Казакевич, получив опасный текст, написал Щ.:

Ваша статья о драматургии кажется мне произведением зрелого ума и нешуточного таланта. <…> При прочтении я испытывал чувство восхищения, давно уже не испытанное мной над критическими статьями. Думаю, что в Вашем лице наша советская литература — может быть, впервые — приобретает выдающегося критика[3319].

Ни антисоветчиком, ни фрондером Щ., разумеется, не был, но инстинкт правдоискательства, который позднее передастся В. Лакшину, И. Виноградову, Ю. Буртину, Ф. Светову, В. Кардину, другим новомировским критикам, настойчиво вел его к несогласию с любого рода казенщиной и фальшью:

Мы — оптимисты, — запальчиво говорил Щ. в статье «На полдороге», — но не будем же становиться ханжами! Еще в окружении «равнодушной природы» умирают дорогие нам люди, рушатся семьи, есть еще одиночество и необеспеченность и лишенные света жилища, еще, бывает, приходит к человеку нежданное, негаданное горе и он не знает, как с ним справиться, еще счастье в жизни идет в очередь с несчастьем…

Нам представляются высшей степенью холодного равнодушия те литературные «манифесты», в которых говорится о «бескрылой», «неудачливой в жизни мелкоте», которая «полезла» на страницы книг, а также брезгливые замечания о загсах и нарсудах, о так называемых «мелких дрязгах быта»… Кто эти великолепные счастливцы, спасенные жизнью даже от того, что они сдержанно именуют «некоторыми неустройствами быта», бестрепетно проходящие мимо «мелких дрязг», отраженных в деятельности столь почтенных учреждений, как загс и нарсуд, не запинаясь рассуждающие о «маленьких людях», о «мелкоте» со «слабыми идейными поджилками», об «обыденной сутолоке» жизни! Каким образом мог сложиться в наши дни этот их барский идеализм?

Первый из строгих юношей Оттепели, Щ. прожил совсем недолго: в Новороссийске, где он в очередной раз лечился, не хватило стрептомицина, чтобы его спасти. Но эта короткая, как высверк молнии, жизнь запомнилась. «Один из талантливейших представителей нового поколения советской литературы, Щеглов был критиком с дарованием сильным и ярким. Большие надежды связывали мы с его именем», сказано в некрологе, подписанном А. Твардовским, К. Фединым, К. Чуковским, Б. Пастернаком, И. Эренбургом, Н. Погодиным, К. Паустовским, В. Кавериным, В. Некрасовым, В. Катаевым, Б. Слуцким, Л. Зориным, иными многими[3320].

А нам остались книги, уже после смерти Щ. заботливо и всякий раз с приращением объема собранные сначала В. Лакшиным (1958, 1965, 1971, 1973, 1987), а уже после его ухода из жизни А. Турковым.

Чем закончить? Наверное, вот этими строками А. Твардовского: «Есть книги — волею приличий / Они у века не в тени. / Из них цитаты брать — обычай // Во все положенные дни. / В библиотеке иль читальне / Любой — уж так заведено — / Они на полке персональной / Как бы на пенсии давно. <…> На них печать почтенной скуки / И давность пройденных наук; / Но, взяв одну такую в руки, / Ты, время, / Обожжешься вдруг… / Случайно вникнув с середины, / Невольно всю пройдешь насквозь, / Все вместе строки до единой, / Что ты вытаскивало врозь».

Соч.: Любите людей: Статьи. Дневники. Письма. М.: Сов. писатель, 1987; На полдороге: Слово о русской литературе. М.: Прогресс-Плеяда, 2001.

Лит.: Лакшин В. Три года — и вся жизнь (Путь Марка Щеглова) // Щеглов М. Любите людей. М.: Сов. писатель, 1987; Огрызко В. Он ломал перегородки // Литературная Россия. 2015. 23 февраля; Чупринин С. Старое, но грозное оружие // Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015. С. 9–44.

Щипачев Степан Петрович (1899–1980)

К нашим дням от наследия Щ. если что и осталось, то «Строки любви» с бессмертным напутствием:

Любовью дорожить умейте,

С годами дорожить вдвойне.

Любовь не вздохи на скамейке

и не прогулки при луне.

Все будет: слякоть и пороша.

Ведь вместе надо жизнь прожить.

Любовь с хорошей песней схожа,

а песню не легко сложить.

Впрочем, не исключено, что читатели старшего поколения вспомнят еще и то, как они в школе заучивали столь же назидательное стихотворение «Пионерский галстук»:

Как повяжешь галстук,

Береги его:

Он ведь с красным знаменем

Цвета одного.

Вот, собственно, и все. Даже Гимн России, в 1946 году написанный С. Прокофьевым на слова Щ., и тот исполняется крайне редко. А между тем за шестьдесят лет литературной деятельности Щ. выпустил 137 книг суммарным тиражом более 5 млн экз., снискал и славу у некапризных читателей, прежде всего благодаря все тем же многократно растиражированным «Строкам любви» (первое издание — апрель 1945), и признание у начальства — Сталинская премия 2-й степени за книгу «Стихотворения» в 1949 году, та же премия, но уже 1-й степени, за поэму «Павлик Морозов» в 1951-м, ордена Ленина, Трудового Красного Знамени, не считая фронтовых орденов Красной Звезды и медалей.

Известно, впрочем, что в советскую эпоху награды от власти шли, как правило, не за чистое художество, но за его сочетание с общественной активностью. И с этим у Щ. тоже все было в полном порядке: в еще «докочетовском» журнале «Октябрь» он курировал раздел поэзии, где печатались Я. Смеляков, Б. Слуцкий, Б. Ахмадулина, Евг. Евтушенко, в течение нескольких лет возглавлял столичную секцию поэзии, а в 1959–1963 годах, сменив Константина Федина, председательствовал уже и во всей Московской писательской организации.

И руководителем, надо сказать, он был не из худших: «выбил» для подведомственных писателей едва ли не сотню бесплатных квартир, никаких политических выволочек по собственной инициативе никому не устраивал, разрешал выставки художников-нонконформистов в Доме литераторов, поддержал идею о поэтических вечерах в Лужниках, принял в Союз писателей целый выводок «шестидесятников» (Б. Ахмадулина, А. Белинков, А. Вознесенский, Г. Владимов, В. Войнович, А. Гладилин, В. Лакшин, Н. Матвеева, Б. Окуджава и т. д.), а также — случай беспрецедентный! — исключил из него Я. Эльсберга, документально уличенного в доносительстве в сталинские десятилетия[3321].

Неплохой результат, так что Анна Ахматова, с ним лично, кажется, не встречавшаяся, имела основания заметить: «Степан Щипачев — в общем, вполне приличный господин»[3322]. И незачем гадать, почему этот «совестливый и добрейший»[3323] «небольшой поэт с большим сердцем»[3324] вел себя именно так. Причина, скорее, не в личных или не только в личных качествах Щ., а в том, что его правление пришлось на самое, пожалуй, безбурное[3325] или, если хотите, вегетарианское четырехлетие в истории Оттепели — между знаменитым скандалом вокруг Нобелевской премии Б. Пастернака (октябрь-ноябрь 1958 года) и не менее знаменитым походом Н. С. Хрущева в Манеж (декабрь 1962 года).

Но Хрущев навысказывался сначала в Манеже, потом на двух подряд встречах с творческой интеллигенцией — и это время истекло. Уже 13 марта 1963 года Щ. единогласно (воздержался только Евг. Евтушенко) отправили в отставку. Можно было, освободившись от общественных нагрузок, как тогда выражались, вернуться к письменному столу, тем более что книги и журнальные публикации продолжали идти бесперебойно.

И Щ. вернулся. Сорвавшись лишь раз — когда он 31 августа 1973 года подписал письмо с гневным осуждением Сахарова и Солженицына, а спустя еще полгода статьей «Конец литературного власовца»[3326] еще и бросил ком грязи в А. Солженицына, только что высланного из страны.

Испортил, что называется, свой некролог.

Но по-иному Степан Петрович, член партии с 1919 года, поступить, видимо, не мог.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1976–1977; Избранное. М.: Худож. лит., 1988; Я душу кладу на ладони: Стихи. СПб.; М.: Амфора, Комсомольская правда, 2012; Березовый сок: Проза. Екатеринбург: мАрАфон, 2016.

Лит.: Бабенышева С. Степан Щипачев: Критико-биографический очерк. М.: Худож. лит., 1957; Воспоминания о Степане Щипачеве. М.: Сов. писатель, 1989.

Э

Эльсберг (Шапирштейн) Яков Ефимович (1901–1976)

Выходец из богатой еврейской семьи, Э. (тогда еще Шапирштейн) два года поучился на историко-филологическом факультете Московского университета, начал печататься как критик — и тут же был замечен. Во всяком случае, его первая книга «Общественный смысл русского литературного футуризма» (М., 1922) вышла с предисловием наркома А. В. Луначарского и авторской благодарностью не кому-нибудь, а «О. М. Брику и Р. О. Якобсону — за помощь в подборе произведений» для исследования.

Так бы и продолжать, но уже следующая книга называется совсем неожиданно — «Во внутренней тюрьме ГПУ (Наблюдения арестованного)», и издана она была не где-нибудь, а в Бодайбо культотделом райкома горнорабочих Ленско-Витимского округа (1924). И остается лишь гадать, как и за что Э. (по-прежнему еще Шапирштейн) туда угодил и действительно ли ему в роли зека пришлось потрудиться «на золотых приисках Бодайбо», как называлась еще одна его книга. Известно лишь, что во второй половине 1920-х он вновь оказывается в Москве, сотрудничает с рапповским журналом «На литературном посту», выпускает сборник статей «Кризис попутчиков и настроения интеллигенции» (1930), а затем и вовсе становится секретарем Л. Б. Каменева, который в 1932–1934 годах был директором Института мировой литературы.

Умение «манипулировать марксистскими методами в критике», отмеченное Луначарским, пригождается Э. (уже Э.) и в разговоре о современной литературе, и в анализе классических текстов, а его «легкие и деликатные пальцы», тоже Луначарским отмеченные, сказываются в исполнении, как утверждают, взятых Э. на себя многотрудных обязанностей сексота, то есть секретного осведомителя карательных органов. Причем Л. Гинзбург по собственному опыту считала его «не рядовым стукачом, но крупным оперативным агентом», которому уже в конце 1952 года было поручено «сделать дело о вредительстве в литературоведении», и «только смерть Сталина (через два с небольшим месяца) спасла и мою в несметном числе других жизней»[3327].

Как бы то ни было, от предосудительной связи с Каменевым он не пострадал, беспрепятственно издал труды о Герцене (1930, 1948) и Салтыкове-Щедрине (1940, 1953)[3328], на пике борьбы с безродными космополитами получил Сталинскую премию (1950) и защитил докторскую диссертацию (1951), а с 1953 года сосредоточился на работе в Институте мировой литературы.

И проявил там себя Э., особенно в качестве заведующего отделом теории (1956–1964), совсем не плохо — не только в роли авторитетного специалиста по проблемам социалистического реализма и разоблачению буржуазного литературоведения, но и как отличный организатор. По крайней мере, именно ему принадлежала идея прорывного (для тех лет) трехтомника «Теория литературы: Основные проблемы в историческом освещении» (1962–1965), и, — как вспоминает С. Бочаров, — «он нас всех собрал в отделе теории: меня (из филфака МГУ), Кожинова, Палиевского и Сквозникова (их он взял аспирантами)»[3329].

Словом, — говорит Д. Урнов, — «олицетворение едва отошедшего сталинского прошлого, он сумел зажить новой жизнью, сплотив молодых и подвигнув их на новое слово»[3330]. «Он, — прибавляет В. Ковский, — приветствовал переезд из Ленинграда в Москву их ровесника Андрея Битова и всячески ему покровительствовал как прозаику, подающему большие надежды… Эльсберг любил дружить с молодежью и нередко вполне бескорыстно помогал ей…»[3331].

И все бы славно, не поступи в апреле 1960 года, то есть в самый разгар работы над «Теорией литературы», в партком Союза писателей письменные заявления от доктора исторических наук Е. Штейнберга, докторов филологических наук С. Макашина и Л. Пинского, которые обвинили Э. в том, что именно по его доносам они были подвергнуты аресту. Как написал, в частности, Л. Пинский,

превратно излагая содержание многих бесед с ним на литературные темы, Эльсберг охарактеризовал мои убеждения и высказывания в духе желательном для органов, которыми руководил тогда Л. Берия. Лишь на основании этих показаний, повторенных Эльсбергом и на суде, я был осужден — недаром в приговоре по моему делу в качестве свидетеля обвинения назван только Эльсберг[3332].

Когда заявления такого же типа поступили от вдовы и дочерей репрессированного М. Левидова, от других литераторов, партком переправил их в Генеральную прокуратуру, но до февраля 1962 года ход делу дан не был, и А. Твардовский, — по свидетельству Л. Гинзбург, — сказал: «Как легко было исключить из Союза писателей Пастернака и как трудно Эльсберга»[3333].

Тем не менее 27 февраля 1962 года на закрытом заседании президиума правления Московского отделения Союза писателей РСФСР под председательством С. Щипачева Э. из Союза писателей был все-таки исключен. А 10 июня 1963 года решением вышестоящей организации, секретариата правления СП РСФСР, во всех своих правах восстановлен.

Когда, — говорит Е. Евнина, — дело дошло до правления Союза писателей РСФСР, Эльсберг, как рассказывали очевидцы, явившись туда, довольно нагло заявил: «За что вы меня судите? Меня просили записывать все политические разговоры моих коллег, что я и делал. Я служил советскому народу. (!) А кроме того, почему же я отвечаю за все это один? А вот сидит среди вас товарищ такой-то, который, насколько мне известно, выполнял те же функции, что и я, и вот, и вот тоже… Почему же вы не судите также и их?» Высокопоставленные товарищи из эрэсэфэсеровского правления смолкли и… отпустили Эльсберга с миром[3334].

Демонстративным жестом поддержки Э. явились 4-е издание его книги «Герцен: Жизнь и творчество» и выпуск сборника «Ленин и литература» «с его же руководящими статьями», осуществленные в том же году по прямому, — как указывает Ю. Оксман, — распоряжению Идеологической комиссии ЦК[3335].

Относительно молодые сотрудники сектора Института мировой литературы встретили шефа цветами. Хотели поддержать, давая, видимо, понять, будто он ничем не хуже других деятелей такого рода. А вот, скажем, из редколлегии журнала «Вопросы литературы» незамедлительно вывели, —

с чужих слов сообщает В. Кардин[3336]. В общем, жизнь Э. в советской науке продолжилась. А

умер он, — сошлемся на свидетельство В. Ковского, — в полном одиночестве, на его похоронах не было ни одного родственника, и ни одна живая душа не покусилась ни на его наследство, ни на крохотную квартирку на Кутузовском проспекте[3337]. Институт повел себя в этой истории более чем странно, потому что никто из начальства ИМЛИ и пальцем не пошевелил, чтобы ценная библиотека Эльсберга осталась в собственности Академии наук и пополнила институтскую коллекцию. Квартира его срочно была опечатана за смертью владельца, и я не знаю, в чьи руки, возможно — именно КГБ, что многое объясняло бы, — попали в конце концов его книги и личный архив[3338].

Так что на память об Э. остались лишь биографическая справка о нем в «Краткой литературной энциклопедии», выразительно подписанная псевдонимом «Г. П. Уткин»[3339], и «Эпитафия», сочиненная И. Голенищевым-Кутузовым:

Здесь прах имлийских мудрецов:

Щербина, Яша и Перцов.

Щербина «негров» обирал —

Их стриг, как мериносов.

Перцов всю жизнь умильно врал,

А Яша — тихо сочинял

Эстетику доносов[3340].

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967)

Извечный русский вопрос — надо ли искать компромисса с властью ради достижения благих целей или достойнее вступить с нею в непримиримую борьбу — раз за разом воспроизводится при всяком разговоре о судьбе Э.

«Единственный разрешенный в СССР космополит» (Е. Евтушенко)[3341], единственный, кому было позволено публично демонстрировать «свою приверженность к современному буржуазному декадентскому и формалистическому искусству»[3342], и, возможно, единственный в стране депутат Верховного Совета СССР, кого любой желающий мог безнаказанно обхамить, Э. и в Оттепель вошел как человек, о котором спорят.

М. Шолохов считал его своим личным врагом, Б. Пастернак презирал[3343], А. Солженицын в грош не ставил[3344], Н. Хрущев называл «проходимцем», а Л. Гинзбург «подхалимствующей фрондой»[3345], Н. Любимов причислил его к ряду «потаскушек, залихватски форсивших своим ремеслом»[3346], тогда как Н. Мандельштам, не нашедшая доброго слова почти ни для кого из своих современников, сказала: «Беспомощный, как все, он все же пытался что-то делать для людей. <…> Может быть, именно он разбудил тех, кто стал читателями самиздата»[3347].

Включаться через полвека в этот спор — пустое. Лучше вспомнить, что именно Э. в мае 1954 года напечатал в «Знамени» повесть «Оттепель», пусть слабую и во многих отношениях конъюнктурную, но давшую имя всему историческому периоду. И что его подписи нет ни «под призывами, составленными в департаменте Ягоды, Ежова и Берии»[3348], ни под гнусными коллективками уже хрущевской или брежневской поры.

Власть его едва терпела, однако же терпела, прибавляя к ордену Ленина за публицистику военных лет (1944), к двум Сталинским премиям 1-й степени за романы «Падение Парижа» и «Буря» (1942, 1948) и к Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1952) очередные награды, выпустив уже после войны два прижизненных собрания сочинений (1951–1954, 1962–1967) и пропуская в печать, правда, со скрипом, с увечьями, но все-таки пропуская, новые сочинения, чтобы тут же на них ополчиться. И еще важно: от каких-либо ритуальных покаяний, столь обычных для литературной практики того времени, равно как и от публичного осуждения других писателей, Э. неизменно уклонялся, так что его компромиссы в годы Оттепели сводились, собственно, к согласию на купюры в тексте и к искусству высказать правду — хотя бы только полправды, четверть ее — так, что она становилась «проходимой».

Ну, и к умению вовремя промолчать, конечно. Зато в случаях, когда это было возможно или почти возможно, за стертых в пыль, оболганных и несправедливо забытых Э. заступался всегда: отказавшись после неудачи со второй частью «Оттепели» (1956. № 4) от беллетристики, он деятельно работает во множестве комиссий по литературному наследству, шлет ходатайства по инстанциям, пишет вступительные статьи к публикациям М. Цветаевой, И. Бабеля, хлопочет об издании О. Мандельштама или о вызволении А. Синявского и Ю. Даниэля из неволи.

Монументальная книга «Люди, годы, жизнь», на протяжении пяти лет печатавшаяся в «Новом мире» (1960. № 8–10; 1961. № 1–2, 9–11; 1962. № 4–6; 1963. № 1–2; 1965. № 1–4) — это, собственно говоря, и есть заступничество за весь XX век, в принципе для Э. не разделимый на западный и советский, энциклопедия того, о чем и читателю следовало бы знать и помнить.

Эту книгу в те годы прочли, кажется, почти все. И прочли, что называется, напросвет. Одни с благодарностью за уроки ликбеза, другие с осуждением за умолчания и чрезмерно сбалансированные, так сказать, суждения. Кто-то — изумляясь дерзости автора, а кто-то, как Д. Самойлов, полагая, что в раскладе советских ролей «была вакансия сталиниста-западника», и Эренбург стал «крайним западным флангом сталинизма»[3349]. Одним казалось, что он чересчур педалирует еврейский вопрос, другим, что, напротив, обходит его стороной.

Многие отзывы — и не столько в печати, сколько в письмах, в разговорах и пересудах — доводили Э. до бешенства. Но он продолжал работать, добавлять, прописывать темные места, и у читателей возникало ощущение, что они знают об Э. всё.

Всё да не всё.

На борьбу за мир во всем мире его отрядил, конечно, лично Сталин. Однако на очередной сессии Всемирного совета мира в Стокгольме 19 марта 1950 года Э. познакомился с Лизлоттой Мэр, женой влиятельного шведского дипломата. И… Счастливые вроде бы в законных браках 59-летний писатель и Лизлотта, которая была на 28 лет его моложе, тотчас прикипели друг к другу — настолько, что называли себя сиамскими близнецами. Лизлотте в Москву ходу, конечно, не было, так что встречались они в Стокгольме, где Э. за 17 лет умудрился побывать 43 раза, или в других европейских городах, куда Лизлотта следовала за своим «Сиамом» — случалось, что и в сопровождении собственного безропотного мужа[3350].

Их переписка полностью пока не опубликована, но важно поправить Д. Быкова, утверждающего, что у Э. «личной жизни вообще не было»[3351]. И важно отметить, что последнее предсмертное письмо Э. адресовано именно Лизлотте Мэр. А дальше похороны, когда, — рассказывает Л. Зорин, —

с утра народное море хлынуло к Дому литераторов. Скорбная очередь начиналась с Поварской, заворачивала на Садовую, а уж оттуда — новым витком — она выходила на улицу Герцена. Последняя была перекрыта, движение было прекращено. Большой зал был набит до отказа, некуда было поставить ногу. <…> Была очевидна непритворность общего глубокого горя, лица в печали стали красивей, одухотворенней, значительней[3352].

Теперь в это трудно поверить. Но это, — подтверждает Л. Чуковская, — были «истинно народные похороны»[3353]. И закончить рассказ уместно, наверное, словами из письма, которое Э. еще летом 1963 года направила Н. Мандельштам:

Ты знаешь, что есть тенденция обвинять тебя в том, что ты не повернул реки, не изменил течение светил, не переломил луны и не накормил нас лунными коврижками. Иначе говоря, от тебя хотели, чтобы ты сделал невозможное, и сердились, что ты делал возможное. Теперь <…> видно, как ты много делал и делаешь для смягчения нравов, как велика твоя роль в нашей жизни и как мы должны быть тебе благодарны[3354].

Соч.: Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1977 (Библиотека поэта. Большая серия); Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1990–2000; Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, 2004 (Новая Библиотека поэта); Дай оглянуться… Письма 1908–1930. М.: Аграф, 2004; На цоколе историй…: Письма. 1931–1967. М.: Аграф, 2004; Почта Ильи Эренбурга. Я слышу всё… 1916–1967. М.: Аграф, 2006; Запомни и живи… Стихи, переводы, статьи о поэзии и поэтах. М.: Время, 2008; Люди, годы, жизнь: В 3 т. М.: АСТ, 2018.

Лит.: Воспоминания об Илье Эренбурге. М.: Сов. писатель, 1975; Парамонов Б. Портрет еврея. СПб.: Изд-во Гржебина, 1995; Рубинштейн Дж. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время Ильи Эренбурга. СПб.: Академический проект, 2002; Сарнов Б. Случай Эренбурга. М.: Эксмо, 2006; Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге: Книги, люди, страны. М.: Новое лит. обозрение, 2013.

Эткинд Ефим Григорьевич (Гиршевич) (1918–1999)

В аккурат перед самой войной Э. окончил романо-германское отделение ЛГУ, так что и воевал он по специальности — переводчиком на Карельском и 3-м Украинском фронтах[3355], дослужился до звания старшего лейтенанта, был награжден орденом Красной Звезды и медалями, а после Победы защитил кандидатскую диссертацию (1947) и преподавал в 1-м Ленинградском педагогическом институте иностранных языков.

Недолго, впрочем, так как в ходе истребления безродных евреев он в 1949-м был уволен за неясные и ему, и его начальству «ошибки космополитического характера»[3356] и на три года уехал в Тулу, где работал в местном пединституте. В 1952-м ему удалось вернуться, получить доцентскую должность в ЛГПИ имени Герцена, стать членом Союза писателей (1956), доктором филологических наук (1965) и, наконец, профессором (1967).

Для тех времен биография относительно благополучная, поэтому Э. если чем и выделялся в общем ряду питерских филологов, то универсальностью эрудиции[3357] и широтою авторских интересов. Дебютировав еще перед войной рецензией на пьесу К. Паустовского «Поручик Лермонтов» (Ленинградская правда, 7 июня 1941 года), он и в дальнейшем сохранил вкус к разговору о современной литературе. Хотя чаще писал, конечно, о русской и западноевропейской классике, специализируясь по преимуществу на истории и практике художественного перевода в России. И сам всю жизнь переводил: стихи Гёте и Гейне, эссеистику Т. Манна и Э. Золя, пьесы П. Корнеля, Л. Фейхтвангера, Г. Сакса, иное многое, а переложенная им с немецкого брехтовская «Карьера Артуро Уи» (1963) долгие годы с триумфальным успехом шла на сцене Большого драматического театра в Ленинграде.

Вполне понятно, что, в отличие от ученых кабинетного толка, Э. и в писательской среде чувствовал себя столь же естественно, как в академической. Необыкновенно общительный или, как сейчас бы сказали, контактный, он дружил со всеми, кто заслуживал дружбы, вел, помимо семинарских занятий с молодыми переводчиками, еще и устный альманах «Впервые на русском языке», «превратив, — по словам К. Азадовского, — это невинное литературно-переводческое мероприятие в клуб или, если угодно, трибуну», где «рушился на глазах занавес, что называли железным», и, хотя «никто не обличал, не клеймил и не призывал», «„антисоветский“ дух, овевавший собрания питерской интеллигенции, таился в стилистике»[3358].

Разногласия с властью — на первых, по крайней мере, порах — были у Э. действительно не столько политическими, сколько стилистическими или, скажем по-иному, нравственными. Поэтому он вскоре после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» сблизился с А. Солженицыным и всяко ему помогал. И поэтому же в марте 1964 года выступил свидетелем защиты на процессе по делу И. Бродского, причем выступил так напористо, что суд в частном определении уличил его в «отсутствии… идейной зоркости и партийной принципиальности», потребовав взыскания по линии Союза писателей.

Взыскание было, естественно, вынесено, но тогда обошлось, что называется, малой кровью. Как относительно малой — для самого Э. — кровью обошлось и пресловутое «дело о фразе». Оно состояло в том, что во вступительной статье к двухтомнику «Мастера русского стихотворного перевода» Э. объяснил причины небывалого расцвета переводческого искусства в СССР очень просто и очень доходчиво: «…Лишенные возможности выразить себя до конца в оригинальном творчестве, русские поэты — особенно между XVII и XX съездами — говорили со своим читателем устами Гёте, Орбелиани, Шекспира, Гюго»[3359].

И одной только этой фразы оказалось достаточно, чтобы уже отпечатанный тираж первого тома был уничтожен, а решением бюро Ленинградского обкома КПСС от 22 октября 1968 года главный редактор питерского отделения издательства «Советский писатель» М. М. Смирнов и заведующая редакцией «Библиотеки поэта» И. В. Исакович за преступную близорукость уволены с объявлением им строгого партийного выговора[3360]. Тогда как Э. вроде бы не тронули, «всего лишь» заблокировав издание его книги «Материя стиха».

И «всего лишь» пополнив скрупулезно собиравшееся органами досье, которое обрушилось на Э. спустя два месяца после депортации А. Солженицына в Германию. И здесь — на заседании Ученого совета ЛГПИ 25 апреля 1974 года, на состоявшемся в тот же день заседании секретариата Ленинградской писательской организации — ему всё припомнили: и защиту Бродского, и поддержку Солженицына, и письмо, которое распространялось в самиздате как «Воззвание к молодым евреям» с призывом не уезжать в Израиль, а на родине бороться за ее честь и демократическое обновление.

Всё припомнили — и всего лишили: и членства в Союзе писателей, и работы, и возможностей печататься, и профессорского звания, а вдогонку — 8 мая — еще и степеней как доктора, так и кандидата филологических наук.

Э. был потрясен. Причем, если судить по его мемуарной книге «Записки незаговорщика» (1977), не столько суровостью кары, сколько тем, что коллеги, часто даже приятели по институту, по Союзу писателей проголосовали за его изгнание единогласно. Хоть бы кто-нибудь воздержался!..[3361] Так ведь нет же — единогласно, и жить дальше в этой стране и в этой среде Э. уже не мог.

В начале июня он просит разрешения на два года выехать во Францию, как раньше, чтобы не потерять советского гражданства, выехали из СССР М. Ростропович, В. Максимов, В. Некрасов. Отказ, зато ответ на поданное в сентябре заявление о выезде по израильской визе пришел с рекордной скоростью — через четыре дня, так что 16 октября Э. с семьей вылетел в Вену, а 25-го прибыл в Париж[3362].

И началась уже не относительно, как в Советском Союзе, а безусловно благополучная жизнь статусного европейского интеллектуала: до 1986 года профессорство в X Парижском университете (Нантер), а после выхода на пенсию путешествия в роли профессора-эмеритуса по университетам Франции, Германии, Италии, Швейцарии, Великобритании, научные и писательские конференции, ведение аспирантских семинаров в Русских летних школах в Вермонте.

Сотни новых друзей, десятки увлекательных международных проектов: Э. руководит изданием сочинений Пушкина в новых французских переводах, деятельно участвует в работе над 7-томной «Историей русской литературы», готовит к печати (вместе с С. Маркишем) роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», печатается едва ли не во всех эмигрантских журналах и составляет антологии (среди которых особенно известен сборник «323 эпиграммы» (1988), и переиздает старые книги, и выпускает новые — «Форма как содержание» (1977), «Материя стиха» (1978, 1985), «Кризис одного искусства: Опыт поэтики поэтического перевода» (1983), «Процесс Иосифа Бродского» (1983), «Симметрические композиции у Пушкина» (1988), «Стихи и люди» (1988), «Там, внутри: Русская поэзия XX века» (1996)…

И все безо всякой вроде бы натуги, что называется, влегкую. «Ну, он, — мимоходом заметила Е. Чуковская, — вообще был ужасно легкомысленный человек, Ефим Григорьевич»[3363]. Так что невольно думаешь: с таким бы легкомыслием, с такой бы работоспособностью да на родине пригодиться.

Увы, вовремя не пригодился. Хотя в 1990-е годы в Петербург не раз приезжал, был, разумеется, восстановлен во всех своих прежних званиях и членствах, уцелевших друзей повидал и книги свои у нас переиздал.

Лучше все-таки, наверное, поздно, чем вообще никогда.

Соч.: Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб.: Академический проект, 2001; Проза о стихах. СПб.: Знание, 2001; Здесь и там. СПб.: Академический проект, 2004; Психопоэтика: «Внутренний человек» и внешняя речь. СПб.: Искусство — СПб, 2005; Переписка за четверть века. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2012.

Я

Яковлев Александр Николаевич (1923–2005)

Воевать Я. довелось недолго: закончив стрелково-пулеметное училище в феврале 1942-го, он полгода прослужил командиром взвода морских пехотинцев, уже в августе был тяжело ранен, полгода промаялся в госпиталях, после чего был демобилизован как инвалид войны.

Как дальше жить? Подавал заявления о приеме сначала в Горьковский кораблестроительный институт, потом в Институт международных отношений при МГУ, в Ярославский медицинский институт — и всюду не срасталось, так что альма матер Я. стал истфак Ярославского пединститута, где отставному старшему лейтенанту пришлось совмещать учебу с обязанностями заведующего институтской кафедрой военной и физической подготовки. И — «командир взвода морской пехоты, тяжело раненный на Ленинградском фронте, член ВКП(б) с молодых лет[3364], из крестьян, русский, образование высшее» — он оказался «идеальной фигурой для партийной карьеры»[3365].

Она и пошла: чуть-чуть поучившись в московской Высшей партийной школе (1945–1946), Я. был откомандирован в распоряжение Ярославского обкома, а уже оттуда в марте 1953-го взят на работу инструктором в Школьный отдел ЦК. И так совпало, что, обновляя кадры, власть сделала в это время ставку на работников не только исполнительных, но и высокообразованных. Поэтому спустя три года его направили в аспирантуру Академии общественных наук, а еще через два поставили старшим в группу студентов и аспирантов, впервые в советской истории посланных на стажировку в Колумбийский университет.

И опять же так совпало, что эта группа (в ее состав, кстати сказать, входил О. Калугин, будущий генерал КГБ[3366]) прибыла в Нью-Йорк 25 октября 1958 года, как раз когда в Москве начала разворачиваться громкая антипастернаковская кампания, так что Я., надо думать, пришлось еще и давать отпор оживившимся буржуазным советологам. Но он справился и, защитив по возвращении на родину кандидатскую диссертацию (1960), стал подлинным асом контрпропаганды — книги «Идейная нищета апологетов „холодной войны“» (1961), «Старый миф в Новом свете» (1962), «Призыв убивать» (1965), «Идеология американской „империи“» (1967), «Pax Americana. Имперская идеология; истоки, доктрины» (1969) впечатляют уже своими названиями и ни малейшей крамолы в себе не содержат.

Да и откуда бы взяться крамоле, если с апреля 1960-го по конец 1973 года Я. служит в Отделе пропаганды ЦК: инструктором, зав. сектором, первым заместителем заведующего, а в последние четыре года и. о. заведующего, становится членом редколлегии журнала «Коммунист» (1966–1973) и Центральной Ревизионной комиссии КПСС (1971–1976).

Как ему, со студенческих лет усвоившему, что «лгали все — и те, которые речи держали, и те, которые смиренно внимали этим речам»[3367], в эти годы служилось? Здесь рассказы бывших коллег Я. разнятся. И если Г. Куницын утверждает, что будущий архитектор перестройки был держимордой «сусловее Суслова»[3368], то Н. Биккенину запомнилась его «уклончивая неопределенность в „пограничных“ ситуациях, требующих поступка»[3369], а В. Чикин и вовсе полагает, что Я. уже тогда «искал опору и находил ее не то чтобы в диссидентских кругах, скорее в кругах бравирующих либерализмом»[3370].

Это все позднейшие оценки, конечно. Но опубликованы и документы, свидетельствующие, что Я. на рубеже 1965–1966-го входил в группу, готовившую открытый судебный процесс над А. Синявским и Ю. Даниэлем, засветился в кампаниях против «Нового мира» и А. Солженицына, а в 1968-м даже получил орден боевого Красного Знамени за информационное обеспечение братской помощи народам Чехословакии[3371].

Noblesse oblige. Или, как говорит немилосердная русская пословица, с волками жить — по-волчьи выть. Тем большим для многих шоком стала публикация в «Литературной газете» 15 ноября 1972 года остро полемической и масштабной (на две полосы) статьи «Против антиисторизма»[3372] — она, — вспоминает Я., — «была выдержана в стиле марксистской фразеологии. Я обильно ссылался на Маркса и Ленина, и все ради одной идеи — в острой форме предупреждал общество о нарастающей опасности великодержавного шовинизма»[3373].

И ведь он советовался, показывал, — по его словам, — статью академику Иноземцеву, помощнику Брежнева Александрову, заведующему сектором литературы ЦК Черноуцану, главному редактору «Комсомолки» Панкину, давал почитать и секретарю ЦК Демичеву! И обкатал текст, еще 6 ноября, — как рассказывает Г. Ганичев, — выступая с ним перед всем комсомольским активом страны![3374] И, — прибавляет первый заместитель главного редактора В. Сырокомский, — «мы в „ЛГ“ трижды ставили ее в номер и трижды снимали. Вел статью я — в порядке исключения, старался что-то отшлифовать, обезопасить автора»![3375]

Не помогло. Гром все равно грянул, «народ, — если верить Г. Ганичеву, — поднялся в стране, тысячи писем пришло…»[3376], и в том числе самое раздраженное от М. Шолохова, заступившегося за своих заединщиков — «честных патриотов»[3377]. Своевольную статью, нарушившую непреложное аппаратное правило поперед батьки не высовываться, обсудили на Секретариате, на Политбюро ЦК, и Брежнев будто бы сказал: «Убрать этого засранца!»[3378].

Его и убрали — в конечном счете, не очень унизительно: послом в Канаду. Но от участия в реальной политике Я. на десять лет был отставлен, пока Андропов, придя к власти, не вернул его в Москву на должность директора Института мировой экономики и международных отношений и пока уже Горбачев постепенно не передал ему управление всей идеологией перестройки.

Коммунопатриоты на трибунах и в печати до сих пор, конечно, неистовствуют, распространяют слухи о том, что настоящая фамилия Я., разумеется, Эпштейн и что «кротом», спящим агентом ЦРУ он был будто бы все эти десятилетия, еще с той самой стажировки в Калифорнийском университете. Но собаки лают, а имя Я. уже не вычеркнуть ни из политической истории России, ни из истории литературы, переставшей, в том числе и благодаря его усилиям, быть советской.

Соч.: Омут памяти. М.: Вагриус, 2001; Сумерки России. М.: Материк, 2003; Перестройка: 1985–1991. М.: МФ «Демократия», 2006; Избранные интервью: 1992–2005. М.: МФ «Демократия», 2009.

Лит.: Минутко И. Провидец. М.: ПИК, РОССПЭН, 2010; Куницын Г. Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 8–12.

Яшин[3379] (Попов) Александр Яковлевич (1913–1968)

Начало литературного пути Я. предвещало жизнь абсолютно безоблачную. Крестьянский сын и внук из вологодской глубинки, он еще в 15-летнем возрасте дебютировал на страницах районной газеты «Никольский коммунар» (1928), в 21 год выпустил первый стихотворный сборник «Песни Северу» (Архангельск, 1934)[3380], членом Союза писателей стал еще во время учебы в Литературном институте (1939), год спустя был принят в ВКП(б), войну прошел на Балтике, в Сталинграде и Крыму, дослужившись как журналист и политработник до звания капитана I ранга.

О войне, в отличие от многих фронтовиков, Я. после Победы писал, однако же, мало, больше о счастье социалистического созидания — и словами столь казенными, что его колхозная поэма «Алена Фомина» (Новый мир. 1949. № 11) предсказуемо получила Сталинскую премию 2-й степени (1950) в одном ряду с такими же помпезными эпическими сооружениями, как «Флаг над сельсоветом» А. Недогонова, «Колхоз „Большевик“» и «Весна в „Победе“» Н. Грибачева или «Рабочий день» М. Луконина. «Недавно еще безвестные, безденежные, — говорит К. Ваншенкин о касте новых сталинских лауреатов, — теперь они разъезжали в собственных машинах, Союз писателей дал им дачи по одной улице в Мичуринце»[3381], дал должности, высшие гонорарные ставки, поездки по стране, а в перспективе и по загранице.

Так бы жить — не тужить, но, получив в декабре 1954-го слово на II съезде советских писателей, Я. неожиданно для всех заговорил не по прописям, а о фальши и показухе послевоенной литературы, и с самого себя не снимая вины за неискренность и сокрытие правды.

Рассказ «Рычаги» о двоемыслии как о само собой разумеющейся норме жизни советских подданных был к этому времени уже написан. И, более того, предложен в «Новый мир». Однако, — как Я. рассказал В. Каверину, — симоновский зам

Кривицкий вызвал меня и сказал: «Ты, — говорит, — возьми его и либо сожги, либо положи в письменный стол, запри на замок, а ключ спрячь куда-нибудь подальше». Я спрашиваю: «почему?» — а он отвечает: «Потому что тебе иначе 25 лет обеспечены»[3382].

Оттепель, впрочем, совсем не или не совсем сталинщина, и в ноябре 1956 года на страницах второго выпуска «Литературной Москвы» этот рассказ, по-очерковому суховатый и вроде бы лишенный особых художественных достоинств, все-таки появился, открыв то, что десятилетием спустя назовут «деревенской прозой», а судьбу Я. навсегда переменив. Его не посадили, конечно, но мало того что два года полоскали со всех партийных и писательских трибун, так еще и печатать стали с большим разбором, сделав, — по выражению самого Я., — «бедняком, но зато честным человеком»[3383]. И лучшие стихи ложились в стол, и повести «В гостях у сына» (1957), «Баба Яга» (1960), рассказывающие о том, — процитируем рабочие записи автора, — «как умирает деревня, умирает постепенно, дом за домом — пустеет, разваливается, замолкает, — целая деревня сразу…»[3384].

Но выбор был сделан: «Я как будто родился заново, / Легче дышится, не солгу, — / Ни себя, ни других обманывать / Никогда уже не смогу…»

Следили за ним теперь зорко, до печати не допускали ничего, кроме чистой лирики в стихах и прозе, и едва А. Твардовский рискнул напечатать в «Новом мире» очерк «Вологодская свадьба» (1962. № 12), как «Комсомольская правда» 31 января 1963 года громыхнула отповедью «Свадьба с дегтем», где по иезуитской задумке начальства недоумевали и гневались уже не присяжные критики, а будто бы земляки Я.:

Как могла подняться у Вас рука, чтобы всех собравшихся на свадьбу вывести такими?.. Вы черните даже то, что принес в деревню колхозный строй… Вы не скрываете восторженного отношения к старинным обрядам… Своей «Вологодской свадьбой» Вы нас кровно обидели. Через какие темные очки смотрели Вы на нашу сегодняшнюю жизнь?

Я. разозлиться бы на односельчан. Однако он знал, кем сочиняются такие коллективные письма в редакцию и как организуется негодование трудящихся[3385]. Тем более что, повторимся еще раз, его выбор был уже сделан: «Я без вологодской деревни — никуда! Жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам — и мне трудно. Хорошо у них идут дела — и мне легко живется и пишется»[3386].

«Человек, — по словам Д. Самойлова, — выдающегося чувства правды»[3387], истинный, — как назвал его К. Паустовский, — «сын народа», «участник братства простых трудовых людей»[3388], Я. от столичной так называемой общественной жизни демонстративно отстранился, с покаяниями, как и вообще в поддержку власти, никогда не выступал, хотя и писем с ее осуждением не подписывал тоже. «Нет, — в одном из таких случаев сказал он Г. Бакланову и В. Тендрякову, — не обижайтесь, ребята. Не подпишу. <…> Вы не знаете силы этой системы»[3389].

Предпочитал писать заведомо в стол, дружить с такими же, как и он сам, деревенщиками-северянами, например, с Ф. Абрамовым, опекал Н. Рубцова и В. Белова, хлопотал о молодых вологодских литераторах. А от городских страстей спасался в избушке, которую еще в 1962 году построил на Бобришном Угоре близ родной деревни Блудново. «Мне, — записано в дневнике, — такое заточение в глуши лесов, снегов дороже славы и наград — ни униженья, ни оскорбленья, ни гоненья. Я тут всегда в своем дому, в своем лесу. Здесь родина моя…»[3390]

И одна лишь беда, что от судеб защиты нет, да и не все беды от власти. «Двойным, — напоминает Е. Евтушенко, — потрясением для Яшина в 1965 году стало самоубийство 16-летнего сына и смерть в онкологической клинике поэтессы Вероники Тушновой — их связывали не только любовь и страсть, но и взаимные стихотворные исповеди».

От этих потерь Я. уже не оправился и 16 апреля 1968 года оставил завещание:

Прошу отвезти меня или мою урну на Бобришный Угор. Только на Бобришный Угор. Место под березой давно выбрано. <…> Обращаюсь с этой просьбой ко всем — к сыну, к дочерям, к Союзу писателей Вологды, к Вологодскому обкому партии и ко всем друзьям моим: хочу быть только на Бобришном Угоре, против крыльца моей избы, под березой у изгороди, над обрывом. Больше никаких просьб у меня нет[3391].

Спустя еще почти три месяца в московской клинике он скончался. Рядом с больничной палатой дежурили А. Солженицын и Б. Можаев, торопившиеся, но не поспевшие с ним проститься. Как вспоминал Б. Можаев, «Исаич перекрестился широко, они вошли в палату и минут десять постояли у кровати». И непрочтенной осталось написанная в больничном коридоре солженицынская записка со словами: «Автор „Рычагов“ навсегда останется в русской литературе, те рычаги кое-что повернули»[3392].

Историки литературы и эту фразу, и те легендарные рассказы Я., конечно, помнят. А в народ, — как принято выражаться, — ушла запечатлевшаяся в стихах история грешной любви, на склоне дней связавшей Я. с В. Тушновой.

И — в песнях, в заголовках газетных статей, на плакатах и постерах — по-прежнему живет яшинская строчка: «Спешите делать добрые дела».

Соч.: Собр. соч. В 3 т. М.: Худож. лит., 1984–1986; Живая вода: Стихи. М.: Рус. книга, 2003; Слуга народа: Избр. произведения. Вологда: Древности Севера, 2003, 2013; Он видел жизнь с Бобришного угора: Александр Яшин. Дневники 1958–1968 гг. Стихотворения. Воспоминания современников: В 4 ч. Никольск; Вологда, 2012.

Лит.: Яшина Н. Воспоминания об отце. Архангельск, 1977; Оботуров В. Неповторимое, как чудо. Архангельск, 1978; Земляки помнят: Александр Яшин в воспоминаниях северян. Архангельск, 1989.

Библиография[3393]

Документы

XX съезд КПСС. 14–25 февраля 1956 г.: Стенографический отчет. В 2 т. М.: Госполитиздат, 1956.

XXII съезд КПСС. 17–31 октября 1961 г.: Стенографический отчет. В 3 т. М.: Госполитиздат, 1962.

«А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть: Документы. 1956–1972. М.: РОССПЭН, 2001.

Антология самиздата: Неподцензурная литература в СССР: 1950–1980-е: В 3 т. М.: Междунар. ин-т гуманитарно-полит. исследований, 2005.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: Документы. М: РОССПЭН, 2001.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2005.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972: Документы. М.: РОССПЭН, 2009.

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. М.: МФ «Демократия»; Материк, 2005.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Под ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. А. Артизов, О. Наумов. М.: МФ «Демократия», 1999.

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1956.

Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС: Документы. М.: РОССПЭН, 2002.

Документы из архива ЦК КПСС по Нобелевскому делу М. А. Шолохова // Континент. 1993. № 76.

«Едва раскрылись первые цветы…»: «Новый мир» и общественные умонастроения в 1954 году // Дружба народов. 1993. № 11.

Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2000.

Из рабочих записей Политбюро // Источник. 1996. № 2.

История одной фальшивки (Эпизод борьбы вокруг «Теркина на том свете»): Стенограмма обсуждения // Вопросы литературы. 2007. № 1.

История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М.: РОССПЭН, 1997.

Кинематограф оттепели: Книга первая. М.: Материк, 1996.

Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства. М.: Материк, 1998.

Кинематограф оттепели: Книга вторая. М.: Материк, 2002.

Кремлевский самосуд: Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне. М.: Родина, 1994.

Молотов. Маленков. Каганович. 1957: Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФ «Демократия», 1998.

Никита Сергеевич Хрущев: Два цвета времени: Документы из личного фонда Н. С. Хрущева: В 2 т. Т. 2. М.: МФ «Демократия», 2009.

Оттепель: Страницы русской советской литературы: В 3 т. / Сост. С. И. Чупринин. М.: Моск. рабочий, 1989–1990.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Черновые протокольные записи заседаний, стенограммы, постановления: В 3 т. 3-е изд. М.: РОССПЭН, 2015.

Процесс четырех: Сб. материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971.

Реабилитация: Как это было: Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: В 3 т. Т. 1. Март 1953 — февраль 1956; Т. 2. Февраль 1956 — начало 80-х годов. М.: МФ «Демократия», 2000.

Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9.

Хроника казни Юрия Галанскова в его письмах из зоны ЖХ-385, свидетельствах и документах. М.: Аграф, 2006.

Хроника текущих событий. Вып. 1–3 // http://old.memo.ru/history/diss/chr/index.htm

Хрущев Н. Высокое призвание литературы и искусства. М.: Правда, 1963.

Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989.

Цензура в Советском Союзе. 1917–1991: Документы. М.: РОССПЭН, 2004.

«Цензура обрела власть необъяснимую…»: Документы ЦК КПСС, КГБ, Главлита, Союза писателей 1968–1972 гг. по делу Свирского // Вопросы литературы. 1994. № 6. С. 266–298.

Четвертый съезд писателей СССР. 22–27 мая 1967 г.: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1968.

Свидетельства

Абрамов Ф. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5. Публицистика; Литературные портреты и статьи; Из записных книжек. 1954–1983; Один Бог для всех: Пьеса; Т. 6. Повести и рассказы; Путевые заметки; Об Александре Твардовском; Письма. СПб.: Худож. лит., 1993.

Абрамов Ф. Люди колхозной деревни в послевоенной прозе // Новый мир. 1954. № 3.

Абрамов Ф. Так что же нам делать? Из дневников, записных книжек, писем: Размышления, сомнения, предостережения, итоги. СПб.: Ж-л «Нева», 1995.

Аджубей А. От океана к океану // Юность. 1956. № 2.

Аджубей А. Те десять лет. М.: Сов. Россия, 1989.

Азадовский М., Оксман Ю. Переписка. 1944–1954. М.: НЛО, 1998.

Айги Г. «Все — здесь…» Херсон: Пилотные школы, 1997.

Аксенов В. Таинственная страсть: Роман о шестидесятниках. М.: Семь дней, 2009.

Аксенов В. Одно сплошное Карузо. М.: Эксмо, 2014.

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма 1940–1990 гг. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Аксенов В. Театральная вешалка // Знамя. 2018. № 4.

Акулова Т. Лети, корабль! Материалы к биографии Виктора Конецкого. СПб., 2003.

Алейников В. СМОГ: Роман-поэма. М.: ОГИ, 2008.

Александр Фадеев в воспоминаниях современников. М.: Сов. писатель, 2002.

Алексей Крученых в свидетельствах современников. München: Verlag Otto Sagner, 1994.

Алексин А. Перелистывая годы: Книга воспоминаний. М.: Терра — Книжный клуб, 1998.

Алешин С. Встречи на грешной земле: Воспоминания. М.: Захаров, 2001.

Алигер А. Тропинка во ржи. М.: Сов. писатель, 1980.

Аллилуева С. Двадцать писем другу. М.: Известия, 1990.

Амальрик А. Записки диссидента. М.: Слово/Slovo, 1991.

Д’Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца. М.: НЛО, 2007.

Андреева А. Плаванье к Небесной России. М.: Аграф, 2004.

Аннинский Л. Удары шпагой: О Георгии Владимове: Воспоминания, переписка // Знамя. 2004. № 2–3.

Аннинский Л. Свой национальный код надо знать // https://www.pravmir.ru/lev-anninskij-svoj-nacionalnyj-kod-nado-znat/.

Антокольский П. Дневник 1964–1968. СПб.: Пушкинский фонд, 2002.

Арбузов К. Разговоры с отцом. М.: Зебра Е, 2013.

Ардов М. Всё к лучшему…: Воспоминания. Проза. М.: Б. С.Г-Пресс, 2008.

Ардов М. Исподтишка меняются портреты… М.: Б. С.Г-Пресс, 2013.

Арканов А. Вперед, в прошлое. М.: Эксмо, 2011.

Астафьев В. Зрячий посох. М.: Современник, 1988.

Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох: Переписка 1962–1967 годов. Иркутск: Издатель Сапронов, 2005.

Астафьев В. Нет мне ответа…: Эпистолярный дневник 1952–2001. Иркутск: Издатель Сапронов, 2009.

Астафьев В., Курбатов В. Крест бесконечный: Письма из глубины России. Псков: Красный пароход, 2014.

Атарова К. Вчерашний день: Вокруг семьи Атаровых — Дальцевых: Воспоминания. Записные книжки. Дневники. Письма. Фотоархив. М.: Радуга, 2001.

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999.

Бакланова Э. Мой муж Григорий Бакланов // Знамя. 2011. № 1.

Баранович-Поливанова А. Оглядываясь назад. М.: Водолей, 2001.

Батшев В. СМОГ: поколение с перебитыми ногами. Франкфурт-н/М.: Лит. европеец, 2017.

Бегунов Ю. Правда о суде над Бродским. СПб.: Изд-во им. А. С. Суворина, 1996.

Бек А. Собр. соч. Т. 4. М.: Худож. лит.; Русский ПЕН-центр, 1993.

Белая Г. Я родом из шестидесятых… // Новое литературное обозрение. 2004. № 70.

Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента: Юрий Олеша. М.: РИК «Культура», 1996.

Белинков А. Россия и черт. СПб.: Изд-во ж-ла «Звезда», 2000.

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком (в два голоса). М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Беляев А. На Старой площади // Вопросы литературы. 2002. № 3.

Беляев А. Литература и лабиринты власти: От «оттепели» до перестройки. М., 2009.

Беляев А. «Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет»: Интервью Е. Жирнову // Коммерсантъ-Власть. 2009. 28 сентября.

Берггольц О. Ольга: Запретный дневник. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Берлин И. История свободы. Россия. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире»: Воспоминания. М.: Виоланта, 1999.

Биккенин Н. Как это было на самом деле. М.: Academia, 2003.

Б. Л. Пастернак: Pro et contra: Б. Л. Пастернак в советской, эмигрантской, российской литературной критике. Антология. Т. 2. СПб.: Ин-т богословии и философии, 2013.

Бобков Ф. КГБ и власть. М.: Ветеран МП, 1995.

Бобков Ф. Как готовили предателей: Начальник политической контрразведки свидетельствует… М.: Алгоритм, 2016.

Бобышев Д. Я здесь (Человекотекст). М.: Вагриус, 2003.

Богаевская К. Из воспоминаний // Новое лит. обозрение. 1996. № 21.

Борин А. Проскочившее поколение. М.: Аграф, 2006.

Борин А. Моя «Литературка» // Знамя. 2014. № 7.

Борис Балтер: «Судьей между нами может быть только время»: К столетию со дня рождения. М.: Зебра Е / Галактика, 2019.

Борис Слуцкий: Воспоминания современников. СПб.: Ж-л «Нева», 2005.

Борисова И. Незащищенность // Лехаим. 2004. № 7.

Борис Тайгин в воспоминаниях друзей. СПб., 2012.

Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях. Харьков: Фолио, 1998.

Боровиков С. В русском жанре-18 // Новый мир. 2000. № 10.

Бородин Л. Без выбора: Автобиографическое повествование. М.: Молодая гвардия, 2003.

«Бороться и искать, найти и не сдаваться!»: К 100-летию со дня рождения В. А. Каверина. М.: Academia, 2002.

Борщаговский А. Записки баловня судьбы. М.: Сов. писатель, 1991.

Борщаговский А. Пустотелый монолит: Документальный детектив. М.: МИК, 2002.

Борщаговский А., Курбатов В. Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. Иркутск: Издатель Сопронов, 2005.

Брик Л. — Триоле Э. Неизданная переписка (1921–1970). М.: Эллис Лак, с 2000.

Брик Л. Пристрастные рассказы. Н. Новгород: Деком, 2011.

Бродский И. Книга интервью. М.: Захаров, 2007.

«Будьте, пожалуйста!»: Друзья вспоминают Михаила Дудина. СПб.: ж-л «Нева», 1995.

Буковский В. И возвращается ветер… М.: Захаров, 2007.

Булгакова Е. Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990.

Бурлацкий Ф. Судьба дала мне шанс. Беседа главного редактора журнала «Российский адвокат» Р. А. Звягельского с Ф. М. Бурлацким // https://kpss-ru.livejournal.com/94045.html.

Буртин Ю. Власть против литературы // Вопросы литературы. 1994. № 2.

Буртин Ю. Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003.

Бычков С. «Преодоление удушья»: Воспоминания о Наталье Трауберг // Новый мир. 2010. № 11.

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?..»: Из дневников // Знамя. 2018. № 8.

Вадим Кожинов в интервью, беседах, диалогах и воспоминаниях современников. М.: Алгоритм, 2005.

Вадим Кожинов: Сто рассказов о великом русском. М.: Алгоритм, 2012.

Ваксберг А. Моя жизнь в жизни: В 2 т. М.: Терра-Спорт, 2000.

Ваншенкин К. Писательский Клуб. М.: Вагриус, 1998.

Василий Аксенов — одинокий бегун на длинные дистанции. М.: Астрель, 2012.

Вегин П. Опрокинутый Олимп: Записки шестидесятника. Роман-воспоминание. М.: Центрполиграф, 2001.

Вигдорова Ф. Право записывать. М.: АСТ, 2017.

Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. Ростов-н/Д.: Орбита, Ковчег, 2007.

Владимиров Л. Россия без прикрас и умолчаний. Франкфурт-н/М., 1969.

Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М.: Прогресс, 1989.

Владимов Г. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1998.

Вознесенский А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998.

Вознесенский А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Вагриус, 2000–2009.

Войнович В. Автопортрет: Роман моей жизни. М.: Эксмо, 2010.

Волгин И. Возвращение билета: Парадоксы национального самосознания. М.: Грантъ, 2004.

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Эксмо, 2012.

Волков С. (при участии А. Нельсон). Диалоги с Евгением Евтушенко. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2018.

Воронель Н. Содом тех лет. Ростов-н/Д.: Феникс, 2006.

Воронин С. «Это сущая правда» // Завтра. 1997. № 29, июль.

Воронков К. Страницы из дневника. М.: Сов. Россия, 1977.

Воспоминания об А. Твардовском. М.: Сов. писатель, 1978, 1982.

Воспоминания об Иване Шухове. М.: Жазушы, 1979

Воспоминания об Илье Эренбурге. М.: Сов. писатель, 1975.

Воспоминания о Борисе Пастернаке. М.: Слово, 1993.

Воспоминания о Вере Пановой. М.: Сов. писатель, 1988.

Воспоминания о В. Овечкине. М.: Сов. писатель, 1982.

Воспоминания о Всеволоде Кочетове. М.: Сов. писатель, 1976.

Воспоминания о Г. Николаевой. М.: Сов. писатель, 1984.

Воспоминания о Заболоцком. М.: Сов. писатель, 1977, 1984.

Воспоминания о Константине Паустовском. М.: Сов. писатель, 1975, 1983.

Воспоминания о Константине Федине. М.: Сов. писатель, 1988.

Воспоминания о Корнее Чуковском. М.: Никея, 2012.

Воспоминания о Леониде Мартынове. М.: Сов. писатель, 1989.

Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Сов. писатель, 1988.

Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб.: Худож. лит., 1995.

Воспоминания о Михаиле Луконине. М.: Сов. писатель, 1982.

Воспоминания о Николае Глазкове. М.: Сов. писатель, 1989.

Воспоминания о Николае Рубцове. Вологда: Вестник, 1994

Воспоминания о Рубцове. Архангельск; Вологда, 1983.

Воспоминания о Самуиле Яковлевиче Маршаке. Воркута, 2002.

Воспоминания о Сергее Наровчатове. М.: Сов. писатель, 1990.

Воспоминания о С. С. Смирнове. М.: Сов. писатель, 1987.

Воспоминания о Степане Щипачеве. М.: Сов. писатель, 1989.

Воспоминания о Ф. Гладкове. М.: Сов. писатель, 1978.

Воспоминания о Э. Г. Казакевиче. М.: Сов. писатель, 1979, 1984.

Воспоминания о Юрии Олеше. М.: Сов. писатель, 1975.

В пристрастности была его сила: Евгения Иванова рассказывает о Вадиме Кожинове // Литературная Россия. 2020. 10–16 июля.

Всеволод Иванов — писатель и человек. М.: Сов. писатель, 1975.

«Всё не так, ребята…»: Владимир Высоцкий в воспоминаниях друзей и коллег. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017.

В том далеком ИФЛИ: Воспоминания, документы, письма, стихи, фотографии. М.: Филол. ф-т МГУ, 1999.

Вулис А. Вакансии в моем альбоме: Рассказы литературоведа. Ташкент, 1989.

В шесть часов вечера каждый вторник: Семинар Михаила Лобанова в Литературном институте. М., 2013.

Гавриленко Н. Письма Тихона Семушкина // Сура. 2015. № 1. С. 177–185.

Галич А. Генеральная репетиция. М.: Сов. писатель, 1991.

Галь Н. Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография. М.: Арго-Риск, 1997.

Ганичев В. Листая версты дней. М.: Вече, 2013.

Ганичев В. О русском. М.: Институт русской цивилизации, 2013.

Герштейн Э. Вблизи поэтов. Мемуары: Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Лев Гумилев. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Гинзбург Л. Записные книжки: Новое собрание. М.: Захаров, 1999.

Гинзбург Л. Записные книжки; Воспоминания; Эссе. СПб.: Искусство — СПб., 2011.

Гинзбург Л. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека. М., 2011.

Гладилин А. Улица генералов: Попытка мемуаров. М.: Вагриус, 2008.

Гладилин А. Хроника времен Анатолия Гладилина / Беседа с В. Дымарским // Российская газета. 2010. 20 августа.

Гладков А. Не так давно: Пять лет с Мейерхольдом; Встречи с Пастернаком и другие воспоминания. М.: Вагриус, 2006.

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 1–3, 10–11; 2015. № 5–6.

Глазунов И. Россия распятая: В 2 т. Т. 2, кн. 1. 2-е изд. М.: Голос-Пресс, 2008.

Глазунов И. Россия распятая. М.: АСТ, 2017.

Глёкин Г. Что мне дано было…: Об Анне Ахматовой. М.: Азбуковник, 2015.

Голомшток И. Занятие для старого городового: Мемуары пессимиста. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Голубков Д. Это было совсем не в Италии…: In Italia non c’era…: Изборник. М.: Maska, 2013.

Горбовский Г. Остывшие слезы: Записки литератора. Л.: Лениздат, 1991.

Гордин Я. Дело Бродского // Нева. 1989. № 2.

Гордин Я. Перекличка во мраке: Иосиф Бродский и его собеседники. СПб.: Пушкинский фонд, 2000.

Гордин Я. Память и совесть, или Осторожно, мемуары! // Знамя. 2005. № 11.

Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. 3-е изд., испр. М.: Время, 2018.

Гордин Я. До полной гибели — всерьез // Знамя. 2021. № 11.

Горнунг Л. «Свидетель терпеливый…»: дневники, мемуары. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Готхард Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2.

Гофф И. На белом фоне: Рассказы. Воспоминания. М.: Совр. писатель, 1993.

Гранин Д. Причуды моей памяти. М.; СПб.: Центрполиграф; МиМ-Дельта, 2009.

Гранин Д. Всё было не совсем так. 2-е изд. М.: Олма Медиа Групп, 2013.

Грачев Р. Письмо заложнику. СПб.: Ж-л «Звезда», 2013.

Гребнев А. Дневник последнего сценариста. 1945–2002. М.: Русский импульс, 2006.

Грибанов Б. И память-снег летит и пасть не может: Давид Самойлов, каким я его помню // Знамя. 2006. № 9.

Гробман М. Второй русский авангард // Зеркало. 2007. № 29–30.

Гробман М. Левиафан: Дневники 1963–1970 годов. М.: Новое лит. обозрение, 2008.

Гроссман В. Все течет // Он же. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. Повесть; Рассказы; Очерки. М.: Вагриус, 1998.

Гроссман В. Письма Семену Липкину (1949–1963) // Знамя. 2016. № 6.

Давыдов А. 49 дней с родными душами. М.: Время, 2005.

Д’Анджело С. Дело Пастернака: Воспоминания очевидца. М.: Новое лит. обозрение, 2007.

Данин Д. Бремя стыда: Книга без жанра. [М.]: Раритет-537, 1997.

Данин Д. Дневник одного года, или Монолог-67 // Звезда. 1997. № 4–6.

Даниэль Ю. Говорит Москва: Проза, поэзия, переводы. М.: Моск. рабочий, 1991.

Даниэль Ю. Я все сбиваюсь на литературу: Письма из заключения. Стихи. М., 2000.

Дар и другие: Письма. Эссеистика. Miscellanium. СПб., 2020.

Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг: Сб. статей и воспоминаний. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010.

Дедков И. Дневник 1953–1994. М.: Прогресс-Плеяда, 2005.

Дедков И. Наше живое время: Книга воспоминаний, статей и интервью. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2013.

Дело Бродского по дневнику Лидии Чуковской // Знамя. 1999. № 7.

Дербина Л. Все вещало нам грозную драму…: Воспоминания о Николае Рубцове. Вельск: Вельти, 2001.

Деятели русского искусства и М. Б. Храпченко, председатель Всесоюзного комитета по делам искусств: апрель 1939 — январь 1948: Свод писем. М.: Наука, 2007.

Дитрих М. Азбука моей жизни. М.: Вагриус, 1997.

Дмитриев С. Из дневников // Отечественная история. 1999. № 3–6; 2000. № 1–3; 2001. № 1.

Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990.

Долматовский Е. Очевидец: Книга документальных рассказов о жизни автора и его современников в XX веке, в советское время. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2014.

Дорогой наш капитан: Книга о Викторе Конецком. М.: Текст, 2004.

Дружинин П. Идеология и филология: В 3 т. М.: Новое лит. обозрение, 2012–2016.

Друзья расскажут: Воспоминания о поэте Алексее Решетове. Пермь, 2007.

Друскин Л. Спасенная книга: Воспоминания. London, 1984; То же. СПб.: Журнал «Звезда», 1993.

Друян Б. Неостывшая память. СПб.: Геликон-Пресс, 2013.

Дудинцев В. Между двумя романами. СПб.: Ж-л «Нева», 2000.

Дупак Н. Любимов брать Высоцкого не хотел! // Экспресс-газета. 2009. 13 мая.

Евгений Винокуров: Жизнь, творчество, архив. М.: РИК Русанова, 2000.

Евнина Е. <под псевд. Н. Яневич>. Институт мировой литературы в 1930–1970-е годы // Память: Ист. сб-к, вып. 5. М., 1981; Париж, 1982.

Евтушенко Е. Сам себе назначил пятый пенальти / Записала А. Яковлева // Новая газета. 2002. 23 мая.

Евтушенко Е. Выдержанное вино из гроздьев гнева // Огонек. 2002. 18 августа.

Евтушенко Е. Я пришел к тебе, Бабий Яр… М.: ИД Куприянова, 2006.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015.

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт: Десять веков русской поэзии: Антология в 5 т. М.: Русскiй миръ, 2013. Т. 4.

Егоров Б. Ю. Г. Оксман и Тарту // Новое лит. обозрение. 1998. № 34.

Егоров Б. Структурализм. Русская поэзия. Воспоминания. Томск: Водолей, 2001.

Егоров Б. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2004.

Егоров Б. Воспоминания-2. СПб.: Росток, 2013.

Елин Г. Книжка с картинками. М.: Парад, 2008.

Емельянова И. Легенды Потаповского переулка. М.: Эллис Лак, 1997.

Емельянова И. Пастернак и Ивинская. М.: Вагриус, 2006.

Емельянова И. Поименное. Незабытые лица. М.: Прогресс-Традиция, 2017.

Е. С. Вентцель — И. Грекова. К 100-летию со дня рождения. М.: Юность, 2007.

Есипов Вик. Встречи и прощания: Воспоминания о Василии Аксенове, Белле Ахмадулиной, Владимире Войновиче… М.; СПб.: Нестор-История, 2020.

Ефимов И. Нобелевский тунеядец. М.: Захаров, 2005.

Ефимов И. Связь времен: Записки благодарного. В Старом Свете. М.: Захаров, 2011.

Ефремов А. Воспоминания об отце // http://noogen.su/iefremov/conferencia/allan.htm.

Жажда дружбы: Карякин о друзьях и друзья о Карякине. М.: Радуга, 2010.

«Живем словом»: Всеволод Некрасов в письмах и воспоминаниях. М.: ВШЭ, 2022

Журавлева А. М. М. Бахтин (впечатления) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1996. № 2.

Закс Б. В «Новом мире» // Время вспоминать. Иерусалим: Достояние, вып. 7.

Закс Б. Заметки очевидца // Минувшее: Исторический альманах. 5. М.: Прогресс; Феникс, 1991.

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М.; Torino: Giulio Einaudi editore, 1996.

Зелинский К. В июне 1954 года // Минувшее: Ист. альманах. 5. М.: Прогресс; Феникс, 1991.

Зелинский К. На литературной дороге: Очерки, воспоминания, эссе. Подольск: Академия-XXI, 2014.

Земляки помнят: Александр Яшин в воспоминаниях северян. Архангельск, 1989.

Зиновий Паперный: Homo ludens. М.: Новое лит. обозрение, 2019.

Злобин А. Прыжки в высоту без разбега со связанными руками: За них Юрию Трифонову пришлось заплатить собственной жизнью // Лит. новости. 1993. № 38–39. Июль.

Золотухин В. Секрет Высоцкого: Дневниковая повесть. М.: Родина, 2021.

Золотухин В. Таганский дневник. М.: ОЛМА-Пресс; Авантитул, 2003.

Золотухин В. Знаю только я. М.: Вагриус, 2007.

Зорин Л. Авансцена: Мемуарный роман. Дюссельдорф: Za-Za, 2014.

Зорина-Карякина И. Наш Эмка // Знамя. 2016. № 6.

Зорина И. Распеленать память. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020.

Зотова Л. Дневник театрального чиновника. 1966–1970. М., 2003.

Зыкова Г., Пенская Е. Семинар В. Н. Турбина в переписке его участников 1960-х годов // Новый мир. 2019. № 11.

Иванов Вс. Дневники. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2001.

Иванов Вяч. Вс. О Романе Якобсоне (Главы из воспоминаний) // Звезда. 1999. № 7.

Иванов Вяч. Вс. Перевернутое небо: Записи о Пастернаке // Звезда. 2009. № 9.

Иванов Вяч. Вс. Пастернак: Воспоминания; Исследования; Статьи. М.: Азбуковник, 2015.

Иванова Н. Такова литературная жизнь: Роман-комментарий с ненаучными приложениями. М.: ОГИ, 2017.

Иванова Т. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Сов. писатель, 1987.

Ивинская О., Емельянова И. «Свеча горела…»: Годы с Борисом Пастернаком. М.: Этерна, 2016.

Ивинская О., Емельянова И. Годы с Пастернаком и без него. М.: Плюс-Минус, 2007.

Идашкин Ю. Всеволод Кочетов, каким я его знал // Континент. № 63. 1990. С. 285–313.

Из архива Гуверовского института. Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies. Stanford, 1987. Vol. 1.

Из переписки М. М. Бахтина и В. В. Кожинова (1961–1966) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2000. № 3–4.

Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962–1966) // Знамя. 2005. № 7–8.

Ильина Н. Дороги и судьбы. М.: Моск. рабочий, 1991.

«Искренне Ваш Юл. Оксман»: Письма 1914–1970 годов // Русская литература. 2004. № 1.

И только память обо всем об этом…: Наталия Ильина в воспоминаниях современников. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Кабаков А., Попов Е. Аксенов. М.: Астрель, 2012.

Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Аграф, 1997.

Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М.: Вагриус, 2003.

«Каждая книга — поступок»: Воспоминания о Вениамине Каверине. М.: Б. С.Г.-Пресс, 2007.

Казакевич Э. Слушая время: Дневники; Записные книжки; Письма. М.: Сов. писатель, 1990.

Как было и как вспомнилось: Шесть вечеров с Игорем Шайтановым. СПб.: Алетейя, 2017.

Кардин В. «Легенды и факты»: Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6.

Кардин В. Как поезда с откоса // Лехаим. 2004. № 4.

Карякин Ю. Перемена убеждений: (От ослепления к прозрению). М.: Радуга, 2007.

Катаев П. Доктор велел мадеру пить…: Книга об отце. М.: Аграф, 2006.

Катанян В. Лоскутное одеяло. М.: Вагриус, 2001.

Катанян В. Прикосновение к идолам: Воспоминания. М.: Захаров, 2003.

Ким Ю. И я там был. М.: Время, 2016.

Кирпотин В. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М.: Захаров. 2006.

К истории неофициальной культуры и современного русского зарубежья: 1950–1990-е. Автобиографии. Авторское чтение. СПб.: Контраст, 2015.

Ковский В. Уплывающие берега. СПб.: ж-л «Звезда», 2014.

Кожевникова Н. Незавещанное наследство: Пастернак, Мравинский, Ефремов и другие. М.: Время, 2007.

Кожинов В. «Помогал нам добывать Отчизну нашу» // Наш современник. 2015. № 8.

Козаков М. Актерская книга. М.: Вагриус, 1999.

Козловская Г. Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991.

Кондратович А. Новомирский дневник. 1967–1970. М.: Сов. писатель, 1991.

Кондратович А. Нас волокло время // Знамя. 2001. № 3.

Конецкий В. В Париж без праздника: Непутёвые заметки, письма // Нева. 1989. № 1.

Конецкий В. Эхо. М.: Текст, 2005.

Константин Симонов в воспоминаниях современников. М.: Сов. писатель, 1984.

Константин Федин и его современники: Из литературного наследия XX века. Кн. 1; Кн. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2016; 2018.

Копелев Л., Владимов Г. «Литература существует, как двуконь»: Беседа Льва Копелева с Георгием Владимовым 23 декабря 1983 года // Знамя. 2019. № 7.

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи: Воспоминания: В 2 кн. М.: Захаров, 2007.

Корнилов В. Один из нас, случайно выживший… // Лехаим. 2001. № 6.

Корнилов В. Были мы с войной на «ты»… // Лехаим. 2001. № 7.

Королева Н. Встречи в пути. СПб.: Ж-л «Звезда», 2010.

Косарева Н. Как Бродского уговаривали устроиться на работу… // Город 812. 2015. 19 июня.

Косолапов В. Столетие на ладони: Воспоминания. М.: Худож. лит., 2010.

Косцинский К. В тени Большого дома. Tenafly: Эрмитаж, 1987.

Красухин Г. Стежки-дорожки: Литературные нравы недалекого прошлого. М.: Языки славянской культуры, 2005.

Красухин Г. Комментарий: Не только литературные нравы. М.: Языки славянской культуры, 2008.

Красухин Г. Тем более что жизнь короткая такая… М.: Языки славянской культуры, 2016.

Крашенинникова Е. Крупицы о Пастернаке // Новый мир. 1997. № 1.

Кривицкий А. Елка для взрослого. Мужские беседы. М.: Сов. Россия, 1986.

Кузин Б. Воспоминания. Произведения. Переписка. СПб.: ИНАПРЕСС, 1999.

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб.: Ж-л «Звезда», 2016.

Куницын В. Отец // Сибирские огни. 2012. № 6.

Куняев С. Поэзия; Судьба; Россия: В 2 т. М.: Наш современник, 2001.

Куняев С. Мои печальные победы. М.: Алгоритм, 2007.

Кучкина О. Косой дождь, или Передислокация пигалицы: Записки соотечественницы // Дружба народов. 2010. № 3–4.

Лазарев Л. Шестой этаж, или Перебирая наши даты. М.: Книжный сад, 1999.

Лазарев Л. Записки пожилого человека: Книга воспоминаний. М.: Время, 2005.

Лакшин В. Открытая дверь. М.: Моск. рабочий, 1989.

Лакшин В. Твардовский в «Новом мире». М.: Правда, 1989.

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное (1953–1964). М.: Книжная палата, 1991.

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 9.

Лакшин В. Солженицын и колесо истории. М.: Алгоритм-Книга, 2008.

Ласкин С. «Да, старик, тебе повезло как надо…»: Василий Аксенов в дневниках 1956–1989 годов // Знамя. 2017. № 5.

Латынина А. Ученик истины // Взгляд. 2007. 13 декабря. https://vz.ru/columns/2007/12/13/131533.html.

Лашина Н. С. Дневник русской женщины: В 2 т. Т. 2. 1945–1967. М.: Преображение, 2011.

Лебедева Л. Люди уходят — книги остаются // Новое лит. обозрение. 2003. № 63.

Левин Ф. Записки в стол: Из неопубликованной книги воспоминаний // Наше наследие. 2015. № 12.

Левитес В. «Хорошие слова»: Тридцать четыре года рядом с Владимиром Богомоловым (о нем и немного о себе) // Знамя. 2013. № 12.

Левицкий Л. Утешение цирюльника: Дневник. 1963–1977. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2005.

Левицкий Л. Термос времени: Дневник. 1978–1997. СПб.: Изд-во Сергея Ходова, 2006.

Леонид Леонов в воспоминаниях, дневниках, интервью. М.: Голос, 1999.

Леонид Чертков: In memoriam // Новое лит. обозрение. 2001. № 47.

Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана; Берзер А. Прощание. М.: Книга, 1990.

«Угль, пылающий огнем…»: Воспоминания о Мандельштаме. Стихи, статьи, переписка. Материалы о Семене Липкине. М.: РГГУ, 2008.

Литературное Переделкино. Вып. 1, 2. М., 2019, 2020.

Лобанов М. Страницы памятного. М., 1988.

Лобанов М. Оболганная империя. М.: Алгоритм, 2008.

Лобанов М. В сражении и любви: Опыт духовной биографии. М.: Трифонов Печенгский монастырь; Ковчег, 2013.

Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М.: Новое издательство, 2010.

Лотман Ю. Письма: 1940–1993. М.: Языки славянской культуры, 2006.

Лотмановский сборник. Вып. 1–4. Тарту; М., 1994–2014.

Луговская Т. Как знаю, как помню, как умею: воспоминания, письма, дневники. М.: Аграф, 2001.

Лунгина Л. Подстрочник: Жизнь Лиллианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. М.: Астрель; Corpus, 2010.

Лурье Э. Дальний архив. 1922–1959: Семейная история в документах, дневниках, письмах. СПб.: Нестор-История, 2007.

Лурье Я. В краю непуганых идиотов. СПб., 2005.

Любимов Н. Неувядаемый цвет: Книга воспоминаний: В 3 т. М.: Языки русской культуры, 2000.

Любимов Ю. Рассказы старого трепача. М.: Новости, 2001.

Макарова Н. Рассказы об отце. М.: Знание, 1973.

Мамлеев Ю. Воспоминания. М.: Традиция, 2017.

Мандельштам Н. Об Ахматовой. М.: Новое издательство, 2007, 2008.

Мандельштам Н. Собрание сочинений: В 2 т. Екатеринбург: Гонзо (при участии Мандельштамовского общества), 2014.

Маневич Г. Опыт благодарения. М.: Аграф, 2009.

Манн Ю. «Память — счастье, как и память — боль…»: Воспоминания, документы, письма. М.: РГГУ, 2014.

Мансарда окнами на запад: Поэт Андрей Сергеев беседует с критиком Владиславом Кулаковым // Новое лит. обозрение. 1993. № 2.

Мартынов Л. Царская дочь // Арион. 2014. № 2.

Масленикова З. Борис Пастернак. Встречи. М.: Захаров, 2001

Медведева Г. «Существованья светлое усилье» // Знамя. 2001. № 2.

Медников А. Без ретуши // https://archive.is/20120710022047/http://is.park.ru/print_doc.jsp?urn=12634541.

Межирова З. Невозвращенец и не эмигрант // Знамя. 2014. № 7.

Микоян А. Так было: Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.

Михаил Александрович Лифшиц. М.: РОССПЭН, 2010.

Михайлов Ал. Цэкист-расстрига: Человек, который не уступил Власти // http://www.whoiswho.ru/old_site/russian/Password/journals/21999/kunicyn.htm.

Михайлов О. Вещая мелодия судьбы. М.: ИД Н. Михалкова «Сибирский цирюльник», 2008.

Михалков С. Я был советским писателем: Приметы времени. М.: Центполиграф, 1994.

Михалков С. «Я — настоящий советский писатель» / Беседа с В. Бондаренко // Завтра. 2003. 20 мая.

Михеев М. Александр Гладков о поэтах, современниках и — немного о себе… (Из дневников и записных книжек). М.: ЯСК, 2019.

М. М. Бахтин: Беседы с В. Д. Дувакиным. М.: Согласие, 2002.

Мкртчян Л. Так назначено судьбой: Заметки и воспоминания о Марии Петровых. Письма Марии Петровых. Ереван: Изд-во РАУ, 2000.

Млечин Л. Пленники прошлого: Сто лет истории России глазами одной семьи. СПб.: Пальмира, 2018.

Мнацаканян С. Ретроман, или Роман-Ретро. М.: МИК, 2012.

Мнацаканян С. Ретроман, или Роман-Ретро. Вторая книга. М.: МИК, 2013.

Мы знали Евгения Шварца. Л.; М.: Искусство, 1966.

Нагибин Ю. Дневник. М.: Книжный сад, 1996.

Надежда Кожевникова: «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом» // Алеф. 2003. № 924.

Назиров Р. Г. <Дневниковые записи>: [1966: 24 февраля; 4 июня; 5 июня] // Назировский архив. 2015. № 1.

Назиров Р. Г. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2.

Назиров Р. Г. Из дневника 1958 года // Назировский архив. 2016. № 3.

На идеологическом посту: 60-е: Воспоминания сотрудников ЦК КПСС // Неприкосновенный запас. 2008. № 4.

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. СПб.: Азбука, 2016.

Найман А. Рассказы о. М.: АСТ, 2017.

Наум Коржавин: Все мы несчастные сукины дети: Байки и истории про Эмку Манделя, собранные Лешей Перским. М.: Перский, 2017.

Неизвестный Асеев // Вопросы литературы. 1991. № 4.

Неизвестный Юлиан Семенов: В 2 т. М.: Вече, 2008.

Нельская-Сидур Ю. «Время, когда не пишут дневников и писем…»: Хроника одного подвала: Дневники 1968–1973. М.: АИРО — XXI, 2018.

Николаева О. Тайник и ключики на шее: Книга воспоминаний. М.: Рутения, 2022.

Никулина О. Лаврушинский, 17: Семейная хроника писательского дома. М.: Новая Элита, 2013.

Нилин А. Станция Переделкино: Поверх заборов: Роман частной жизни. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

О Володине: Первые воспоминания: В 2 т. СПб.: Петербургский театральный журнал, 2004–2006, 2011.

Огнев В. Амнистия таланту: Блики памяти. М.: Слово/Slovo, 2001.

Огнев В. Фигуры уходящей эпохи. М., 2008.

Оксман Ю. Г. — Чуковский К. И. Переписка. 1949–1969. М.: Языки славянской культуры, 2001.

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово/Slovo, 1993.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990.

Орлова Р. Двери открываются медленно. М.: Независимая газета, 1994.

Орлова Р. «Родину не выбирают…»: Из дневников и писем 1964–1968 годов // Знамя. 2018. № 9.

Орлова Р. «До нового XX съезда мы не доживем»: Из дневников 1969–1980 годов // Знамя. 2019. № 7.

О Сельвинском: Воспоминания. М.: Сов. писатель, 1982.

Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М.: Наталис, 2002.

Осипов В. Площадь Маяковского, статья 70-ая // Грани. 1971. № 80.

Памяти Леонида Черткова. М., 2000.

Памятка для не ожидающих допроса / Беседа с А. С. Есениным-Вольпиным // Неприкосновенный запас. 2002. № 1.

Панкин Б. Та самая эпоха. М.: Собрание, 2008.

Панн Л. Юлий // Октябрь. 1995. № 12.

Пантелеев Л. — Чуковская Л. Переписка. 1929–1987. М.: Новое лит. обозрение, 2011.

Парамонов Б. Портрет еврея. СПб.: Изд-во Гржебина, 1995.

Пастернак Б. Полное собрание сочинений с приложениями: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2003–2005; Т. 2. Спекторский; Стихотворения 1930–1959. М., 2004; Т. 10. Письма 1954–1960. М., 2005; Т. 11. Борис Пастернак в воспоминаниях современников. М., 2005.

Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. М.: Цитадель, 1997.

Пастернак Е. Хроника прошедших лет // Знамя. 2008. № 12.

Паустовский К. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. Письма. 1915–1968. М.: Худож. лит., 1986.

Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта»: изменение советского литературного поля // Новое лит. обозрение. 2005. № 1.

Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. М.: МИК, 1998.

Переписка Бориса Пастернака. М.: Худож. лит., 1990.

Переписка Бориса Пастернака с Элен Пельтье-Замойской // Знамя. 1997. № 1.

Переписка Виктора Сосноры с Лилей Брик // Звезда. 2012. № 1.

Переписка Б. Ф. Егорова с Н. Я. Мандельштам // Звезда. 2015. № 11.

Переписка Н. Я. Мандельштам с Л. Я. Гинзбург (1959–1968) // http://sites.utoronto.ca/tsq/64/Rubinchik64.pdf.

Петрушевская Л. Истории из моей собственной жизни. М., 2009.

Пирожкова А. Я пытаюсь восстановить черты: О Бабеле — и не только о нем: Воспоминания. М.: АСТ, 2014.

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7.

Плисецкая М. Я, Майя Плисецкая… М.: Новости, 1994.

Поздняев К. История одного автографа // Нева. 2002. № 1.

Поликовская Л. Мы предчувствие… предтеча…: Площадь Маяковского 1958–1965. М.: Звенья, 1997.

«Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет»: [Бывший заведующий сектором художественной литературы Отдела культуры ЦК КПСС Альберт Беляев отвечает на вопросы обозревателя «Власти» Евгения Жирнова] // Коммерсантъ-Власть. № 38. 2009. 28 сентября.

Померанц Г. Записки гадкого утенка. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015.

Портнова Д. О Юрии Домбровском. Воспоминания // Новый мир. 2017. № 7.

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Почта Ильи Эренбурга. Я слышу всё… 1916–1967. М.: Аграф, 2006.

Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. М.: Пробел-2000, 2016.

Прыгунов Л. Сергей Иванович Чудаков и др. М.: РУДН, 2011, 2018.

Пузиков А. И. Ново-Басманная, 19.

Разгон Л. Плен в своем отечестве. М.: Книжный сад, 1994.

Рассадин Ст. Книга прощаний: Воспоминания. М.: Текст, 2009.

Реальный Оскар: Беседа Кирилла Привалова с Оскаром Рабиным // Итоги. 2012. 2 февраля.

Рейн Е. Заметки марафонца: Неканонические мемуары. Екатеринбург: У-Фактория, 2003.

Решетовская Н. Александр Солженицын и читающая Россия. М.: Сов. Россия, 1990.

Рождественский Р. Удостоверение личности. М.: Эксмо, 2007.

Розов В. Путешествие в разные стороны: Автобиографическая проза. М.: Сов. писатель, 1987.

Розов В. Удивление перед жизнью: Воспоминания. М.: Вагриус, 2000; М.: АСТ, 2014.

Ромм М. Как в кино: Устные рассказы. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2003.

Роскина Н. Четыре главы: Из литературных воспоминаний. Paris: YMCA-Press, 1980.

Рубашкин А. Заметки на полях жизни. СПб.: Петрополис, 2011.

Рубинштейн Дж. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время Ильи Эренбурга. СПб.: Академический проект, 2002.

Рунин Б. Записки случайно уцелевшего. М.: Возвращение, 1995, 2010.

Рыбаков А. Роман-воспоминание. СПб.: Азбука, 2016.

Рыбакова Т. «Счастливая ты, Таня!» М.: Вагриус, 2005.

Рыцарь поэзии: Памяти Григория Левина. М., 2012.

Рязанов Э. Неподведенные итоги. М.: Вагриус, 1997.

Рязанцева Н. «Не говори маме» и другие рассказы о романах, своих и чужих, а также воспоминания, статьи, интервью. М.: Время, 2005.

Самойлов Д. Мемуары. Переписка. Эссе. М.: Время, 2020.

Самойлов Д. Поденные записи: В 2 т. М.: Время, 2002.

Самойлов Д. — Чуковская Л. Переписка: 1971–1990. М.: Новое лит. обозрение, 2004.

Самойлов Д. Памятные записки. М.: Время, 2014.

Самойлов Д. Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи. 1934 — начало 1950-х. М.: Время, 2020.

Сапгир Г. Лианозово и другие // Арион. 1997. № 3.

Сапгир Г. Рисовать надо уметь, или В искусстве всегда есть что делать // Вопросы литературы. 1999. № 4.

С. Апт о себе и других. Другие — о С. Апте. М.: Языки славянской культуры, 2011.

Сарнов Б. Живой лён // Литература. 2002. № 45.

Сарнов Б. Скуки не было: Книга первая воспоминаний. [1937–1953]. М.: Аграф, 2004.

Сарнов Б. Случай Эренбурга. М.: Эксмо, 2006.

Светов Ф. Чистый продукт для товарища // Новый мир. 1992. № 9.

Светов Ф. Опыт биографии. М.: Мемориал; Звенья, 2006.

Свиридов Г. Музыка как судьба. М.: Молодая гвардия, 2017.

Сегень А. «Русский писатель не может не быть православным»: Беседа с писателем Валерием Ганичевым. 2014. 1 августа // http://www.pravoslavie.ru/72660.html.

Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову: Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий. М.: Рутения, 2018.

Семенов Г., Хмельницкая Т. Говорить друг с другом, как с собой: Переписка 1960–1970-х годов. СПб.: Ж-л «Звезда», 2014.

Семенов Ю. Умру я ненадолго…: Письма, дневники, путевые заметки. М.: Вече, 2008.

Семенова О. Юлиан Семенов. М.: Молодая гвардия / Жизнь замечательных людей, 2006, 2011.

Семин В. Что истинно в литературе: Литературная критика. Письма. Рабочие заметки. Ростов-н/Д., 2005.

Семин В. Из рабочих записок. Таганрог, 2010.

Семичастный В. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002.

Сергеев А. Omnibus: Альбом для марок. Портреты. О Бродском. Рассказики. М.: Новое лит. обозрение, 1997, 2013.

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Сергеева Л. «Нас хоронила артиллерия»: Личность и стихи Константина Левина // Знамя. 2020. № 9.

Сергей Чудаков: Справка по личному делу: стихотворения, статьи, биография, комментарии. М.: Культурная революция, 2014.

Сильман Т., Адмони В. Мы вспоминаем: Роман. СПб.: Композитор, 1993.

Симонов А. Частная коллекция. Н. Новгород: ДЕКОМ, 1999.

Симонов А. Парень с Чистого Вражка. М.: Новая газета, 2009.

Симонов К. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 12 (доп.). Письма 1943–1979. М.: Худож. лит., 1987.

Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М.: Правда, 1990.

Симуков А. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М.: Аграф, 2008.

Синельников М. Игра в снежки: Главы из воспоминаний // Вопросы литературы. 2002. № 5.

Сиротинская И. Мой друг Варлам Шаламов. М., 2006.

Слово о Погодине: Воспоминания, М., 1968.

Служенье Пушкину не терпит суеты: Беседа В. Выжутовича с В. Непомнящим // Российская газета. 2009. 3 марта.

Слуцкий Б. О других и о себе. М.: Вагриус, 2005.

Смехов В. Театр моей памяти. М.: Вагриус, 2001.

Смехов В. Та Таганка. М.: Время, 2008.

Смехов В. «Здравствуй, однако…»: Воспоминания о Владимире Высоцком. М., 2018.

Советские писатели: Автобиографии. В 5 тт. М.: ГИХЛ, 1959, 1972, 1988.

Солженицын А. С Борисом Можаевым // Литературная газета. 1997. 26 февраля.

Солженицын А. Двоенье Юрия Нагибина // Новый мир. 2003. № 3.

Солженицын А. Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни // Солженицын А. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. М.: Время, 2018.

Солоухин В. Пора объясниться // Советская культура. 1988. 6 октября.

Сонкина Ф. Юрий Лотман в моей жизни: Воспоминания. Дневники. Письма. М.: Новое лит. обозрение, 2016.

Старшинов Н. Лица, лики и личины: Литературные мемуары. М.: РИФ «Рой»; ИРИС-пресс, 1994.

Старшинов Н. Что было, то было…: На литературной сцене и за кулисами: Веселые и грустные истории о гениях, мастерах и окололитературных людях. М.: Звонница-МГ, 1998.

Страницы воспоминаний о Луговском. М.: Сов. писатель, 1962.

Стругацкие: Материалы к исследованию. Письма, рабочие дневники. 1972–1977. Волгоград: ПринТерра-Дизайн, 2012.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. СПб.: Амфора, 2003.

Суконик А. Вадим сквозь призму времени // Знамя. 2007. № 8.

Сын Гипербореи: Книга о поэте. Омск: Инкомбанк, 1997.

Сырокомский В. Загадка патриарха: Воспоминания старого газетчика // Знамя. 2001. № 4.

Таратута Е. Драгоценные автографы. М.: Сов. писатель, 1986.

Твардовский А. Т. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. Письма (1932–1970). М.: Худож. лит., 1983.

Твардовский А. Письма о литературе. 1930–1970. М.: Сов. писатель, 1985.

Твардовский А. Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009.

А. Твардовский в жизни и литературе: (Письма 1950–1959). Смоленск: Маджента, 2013.

Твардовский А. Дневник. 1950–1959. М.: ПРОЗАиК, 2013.

Твой нерасшатанный мир: Стихи, письма, воспоминания: Памяти Вадима Козового. М.: Прогресс-Традиция, 2001.

Тевекелян Д. Интерес к частной жизни: Роман с воспоминаниями. М.: Slovo/Слово, 2006.

Тендряков В. На блаженном острове коммунизма // Новый мир. 1988. № 9.

Терц А. (Синявский А.). Спокойной ночи: [Роман]. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Ткаченко А. Переделкинские прогулки. М., 2002.

Трауберг Н. Сама жизнь. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008;

Трауберг Н. Голос черепахи. М.: ББИ, 2009;

Трауберг Н. Домашние тетради. СПб.: Мастерская Сеанс, 2013.

Турков А. Что было на веку…: Странички воспоминаний. М.: МИК, 2009.

Ты помнишь, товарищ…: Воспоминания о Михаиле Светлове. М.: Сов. писатель, 1973.

Уварова И. Даниэль и все все все. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014.

Фадеев А. Письма и документы из фондов Российского Государственного Архива литературы и искусства. М.: Изд-во Литературного института им. А. М. Горького, 2001.

Федин К. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 12. Дневники и записные книжки. 1928–1968. М.: Худож. лит., 1986.

Федин К. Распахнуть все окна… Из дневников 1953–1955 гг. // Литературное обозрение. 1986. № 2, 4, 5.

Федор Бурлацкий: «Судьба дала мне шанс». Беседа Р. А. Звягельского с Ф. М. Бурлацким // Российский адвокат. 2007. № 5.

Федор Панферов: Воспоминания друзей. М.: Сов. писатель, 1977.

Фрид В. 58½: Записки лагерного придурка. М.: ИД Русанова, 1996.

Фрумкина Р. О нас — наискосок. М.: Русские словари, 1997.

Хнук В. Парня в море тяни, рискни // https://jewish.ru/ru/people/culture/189048/.

Холин И. С минусом единица. Вологда, 2020.

Холин И. Дневники // Зеркало. 2013. № 41.

Храбровицкий Б. Очерк моей жизни. Дневник. Встречи. М.: Новое лит. обозрение, 2012.

Хромов В. Вулкан Парнас: Самография // Зеркало. 2016. № 47–48; 2017. № 49–50.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть: Воспоминания: В 4 кн. Кн. 4. М.: Моск. новости, 1999.

Чарный С. Творческие оргии: Скабрезные истории советских времен скрывают под грифом «секретно» // Моск. комсомолец, 18 декабря 2001.

Черноуцан И. Искусство принадлежать народу // Время новостей, 1 марта 2005.

Черняков А. Турбинский семинар и окрестности (конец 50-х — 60-е годы) // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. М.: МГУ, 2016.

Чивилихин В. Дневники, письма; Воспоминания современников. М.: Алгоритм, 2009.

Чуев Ф. Каганович. Шепилов. М., 2001.

Чуев Ф. Солдаты империи: Беседы, воспоминания, документы. М.: Ковчег, 1998.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Т. 2. 1952–1962; Т. 3. 1963–1966. 3-е изд., испр. и доп. М.: Согласие, 1997.

Чуковская Л., Оксман Ю. «Так как вольность от нас не зависит, то остается покой…»: Из переписки (1948–1970) // Знамя. 2009. № 6.

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» (1938–1994). М.: Время, 2015.

Чуковская Л. К. Из дневника. Воспоминания. 2-е изд. М.: Время, 2014.

Чуковский К. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13. Дневник. Т. 14, 15. Письма. 1903–1969. М.: Терра — Книжный клуб, 2008, 2009.

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. 1912–1969. М.: Новое лит. обозрение, 2003.

Чуковский Н. О том, что видел. М.: Молодая гвардия, 2005

Шаламов В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М.: Эксмо, 2004.

Шаламов В. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 4. Автобиографическая проза; Т. 6. Письма. М.: Терра — Книжный клуб, 2005.

Шаламов В. Письма А. И. Солженицыну // Шаламовский сборник. Вып. 1. Вологда, 1994.

Шалит Ш. «Назначь мне свиданье на этом свете…» https://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer14/Shalit1.htm.

Шапорина Л. Дневник: В 2 т. Т. 2. Дневник 1946–1967. М.: Новое лит. обозрение, 2011.

Шварц Е. Живу беспокойно…: Из дневников. Л.: Сов. писатель, 1990.

Шварц Е. Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997.

Шварц Е. Превратности судьбы: Воспоминания об эпохе из дневников писателя. М.: АСТ, 2013.

Шевцов И. Тля: Антисионистский роман. Соколы: Очерки о деятелях русской культуры. М.: Институт русской цивилизации, 2014.

Шелковский И. Памяти Владимира Слепяна // Игорь Шелковский. Воспитание чувств: Сб. статей. М.: Грин Принт, 2018.

Шепилов Д. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.

Шепилов Д., Аджубей А., Микоян Н. Фурцева: Екатерина третья. М.: Алгоритм, 2012.

Шкерин М. Штрихи трагедии: Вспоминая Александра Фадеева // Литературная газета. 1989. 12 апреля.

Шнейдерман Э. Круги на воде // Звезда. 1998. № 5.

Шолохов М. Письма. М.: ИМЛИ РАН, 2003.

Штейн А. Непридуманное. М.: Современник, 1985.

Штерн Л. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. М.: Независимая газета, 2001.

Эдлис Ю. Четверо в дубленках и другие фигуранты: Свидетельства соучастника. М.: АСТ, Астрель, Олимп, 2003.

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М.: Материк, 2003.

Эренбург И. На цоколе историй…: Письма. 1931–1967. М.: Аграф, 2004.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: В 3 т. М.: АСТ, 2018.

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Эткинд Е. Записки незаговорщика; Барселонская проза. СПб.: Академический проект, 2001.

Эткинд Е. Переписка за четверть века. СПб.: Европейский ун-т в СПб., 2012.

Эфрон А. Жизнь есть животное полосатое: Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой (1955–1975). М.: Студия ВИГРАФ, 2004.

Ю. Г. Оксман в Саратове: Письма 1947–1957 // Вопросы литературы. 1993. № 5.

Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М.: Гнозис, 1994.

Юрий Михайлов, Михаил Красильников: старшие авторы филологической школы. СПб.: изд-во Буковского, 2000.

Яковлев А. Омут памяти: От Столыпина до Путина: В 2 кн. М.: Вагриус, 2001.

«Я думал, чувствовал, я жил»: Воспоминания о С. Я. Маршаке. М., 1971, 1988.

«Я слышу всё…»: Почта Ильи Эренбурга. 1916–1967. М.: Аграф, 2006.

Яшина Н. Воспоминания об отце. Архангельск, 1977.

323 эпиграммы. Париж: Syntaxis, 1988.

Исследования

Абелюк Е., Леенсон Е. при участии Ю. Любимова. Таганка: Личное дело одного театра. М.: Новое лит. обозрение, 2007.

Авченко В. Фадеев. М.: Молодая гвардия, 2017 (Жизнь замечательных людей).

Авченко В. Фадеев: перезагрузка // Литературная газета. 2021. 22–28 декабря.

Айги А., Алешина Н. Игорь Ворошилов: «Синий пусть будет небом без конца…» // Русское искусство. 2005. № 2.

Аксютин Ю. «Кащей развитого социализма» // Россия XXI. 2010. № 2.

Александр Гинзбург: русский роман. М.: Русский путь, 2017.

Алексей Решетов: Материалы к биографии. Екатеринбург: Союз писателей, 2008.

Андрей Турков: Человек. Писатель. Читатель. М.: Новый ключ, 2017.

Аронов М. Александр Галич: Полная биография. 2-е изд. М.: Новое лит. обозрение, 2012.

Аросев Г. Избранник судьбы // Новый мир. 2013. № 12.

Арьев А. Ничей современник // Вопросы литературы. 2001. № 3.

Арьев А. Рид Грачев и «Миф о Сизифе» // Звезда. 2020. № 5.

Бабореко А. Дороги и звоны. М.: Скифы, 1993.

Базанов М. Идеологический отдел ЦК КПСС и монография А. А. Зимина «Слово о полку Игореве» // История и историки. 2011–2012: Историографический вестник. М.: ИРИ РАН, 2013.

Базанов М. К истории дискуссий в советской науке: Обсуждение монографии А. Зимина «Слово о полку Игореве» (4–6 мая 1964) // Вопросы литературы. 2014. № 1.

Байгушев А. Русская партия внутри КПСС. М., 2005.

Бакин В. Владимир Высоцкий без мифов и легенд. М.: Алгоритм, 2010.

Балашов Н., Караулов Ю. Путь русского филолога в ХX веке // Вестник Российской академии наук. 2005. Т. 75. № 12.

Баррон Дж. КГБ сегодня. СПб.: Петрополис, 1992.

Бар-Селла З. Литературный котлован: Проект «Писатель Шолохов». М.: РГГУ, 2005.

Баскирк Э. ван. Проза Лидии Гинзбург: Реальность в поисках литературы. М.: Новое лит. обозрение, 2020.

Белов Вик. «Твой прах не здесь, а в солнечной степи…» // Наш современник. 2006. № 4.

Белоконь А. Три «путешествия» Ярослава Смелякова // Литературная Россия. 2015. 11 июня.

Беляков С. Хороший плохой писатель Олеша // Урал. 2001. № 9.

Беляков С. Европеец в русской литературе: нерусский писатель Юрий Олеша // Урал. 2004. № 10.

Березин В. Первый ученик // Книжное обозрение. 2006. № 10–11.

Березин В. Виктор Шкловский. М.: Молодая гвардия, 2014 (Жизнь замечательных людей).

Березин В. Арбатский клинок // Новый мир. 2021. № 10.

Бит-Юнан Ю. Г., Фельдман Д. М. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. М.: Неолит, 2016.

Бит-Юнан Ю. Г., Фельдман Д. М. Василий Гроссман: Литературная биография в историко-политическом контексте. М.: Неолит, 2016.

Биуль-Зедгинидзе Н. Литературная критика журнала «Новый мир» А. Т. Твардовского (1958–1970). М.: Первопечатник, 1996.

Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб.: Санкт-Петербургский гос. ун-т культуры и искусств, 2003.

Блюм А. Как это делалось в Ленинграде: Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки. 1953–1991. СПб.: Академический проект, 2005.

Бондаренко В. Пламенные реакционеры: Три лика русского патриотизма. М.: Алгоритм, 2003.

Боровиков С. Единомышленники // Знамя. 2021. № 2.

Бражкина А. Рабочие материалы для биографии Леонида Григорьяна (2010) // Неофициальный Ростов 1980–1990. https://rostov-80-90.livejournal.com/260925.html#cutid1.

Бухарова И. Странница: О судьбе и поэзии Ксении Некрасовой. Иркутск: Изд-во Иркутского ун-та, 2006.

Быков Д. Булат Окуджава. 4-е изд. М.: Молодая гвардия, 2011 (Жизнь замечательных людей).

Быков Д. И все-все-все: Сб. интервью. Вып. 2. М.: ПРОЗАиК, 2009.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М.: Новое лит. обозрение, 2001.

Ваксберг А. Лиля Брик: Жизнь и судьба. М.: Олимп; Русич, 1998.

Ван Баскирк Э., Зорин А. Гинзбург и перестройка // Новое лит. обозрение. 2012. № 4 (116).

Варламов А. Шукшин. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире. М.: Изд-во РГГУ, 2003.

Вирабов И. Андрей Вознесенский. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Володихин Д., Прашкевич Г. Братья Стругацкие. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей).

Воронцов А. Шолохов: Роман. М.: Вече, 2013.

Гандлевский С. Другой Межиров // Знамя. 2022. № 5.

Ганиева А. Лиля Брик: Ее Лиличество на фоне Люциферова века. М.: Молодая гвардия, 2020 (Жизнь замечательных людей).

Гаспаров М. Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма // Кирсанов С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2006.

Гаспаров М. Маршак и время // Гаспаров М. О русской поэзии. СПб.: Азбука, 2001. С. 410–430.

Гачев Г. Андрей Синявский — Абрам Терц и их(ний) роман «Спокойной ночи»: Исповесть. М.: Вузовская книга, 2000.

Гашева Н. Тень кружки // Юность. 1994. № 1.

Гашева Н. Решетов. Пермь: ИЦ «Титул», 2020.

Гейзер М. Маршак. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей).

Герра Р. Репатрианты. Странная судьба «возвращенки» Наталии Ильиной // Русская литература. 2011. № 2. С. 265–270.

Гизатулин М. Булат Окуджава: Вся жизнь в одной строке. М.: АСТ, 2019.

Гладковская Л. Жизнелюбивый талант: творческий путь Вс. Иванова. Л.: Худож. лит., 1988.

Гомберг Л. Юрий Левитанский: Небо памяти. Творческая биография поэта. М.: АСТ, 2022.

Горелик П., Елисеев Н. По теченью и против теченья…: Борис Слуцкий: жизнь и творчество. М.: Новое лит. обозрение, 2009.

Горяева Т. Политическая цензура в СССР. 1917–1991. М.: РОССПЭН, 2002.

Гофман Е. Люди рефлексии: К столетию со дня рождения Раисы Орловой, Григория Померанца и Ефима Эткинда // Знамя. 2018. № 8.

Громова Н. Распад: Судьба советского критика: 40–50-е годы. М.: Эллис Лак, 2009.

Громова Н. Ташкентские вавилоны // Звезда. 2015. № 8.

Громова Н. Узел: Поэты. Дружбы. Разрывы. М.: АСТ, 2016.

Громова Н. Смерти не было и нет: Ольга Берггольц. Опыт прочтения судьбы. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной. М.: АСТ, 2020.

Громова Н. Именной указатель. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2020.

Гудкова В. Инерция страха и попытки прорыва: Второй съезд советских писателей // Новое лит. обозрение. 2017. № 3 (145).

Даниэль А. 1968-й в Москве: Начало // Неприкосновенный запас. 2008. № 4.

Даниэль А. Утраченный шанс // Знамя. 2018. № 8.

Два следственных дела Е. Гинзбург / Сост. А. Литвин, предисл. В. Аксенова. Казань, 1994.

Дедков И. Сергей Залыгин. Страницы жизни и творчества. М., 1985.

Дозморов О. Ото всех в сторонке: Алексей Решетов // Арион. 2015. № 3.

Долинин В., Северюхин Д. Преодоление немоты: Ленинградский самиздат в контексте независимого культурного движения. 1953–1991. СПб.: Изд-во им. Н. И. Новикова, 2003.

Дроздов И. Оккупация. СПб., 2000.

Дружинин П. Одна абсолютно обглоданная кость: История защиты А. Л. Дымшицом докторской диссертации // Новое лит. обозрение. 2012. № 3 (115).

Дуардович И. Дело «хранителя древностей» // Вопросы литературы. 2021. № 4.

Дуардович И. Письма Хранителя: Из переписки Юрия Домбровского с друзьями и коллегами о романе «Хранитель Древностей» и не только // Вопросы литературы. 2022. № 4.

Евгений Винокуров: Жизнь, творчество, архив. М.: РИК Русанова, 2000.

Егоров Б. Жизнь и творчество Ю. М. Лотмана. М.: ОГИ, 2000.

Ермолин Е. Последние классики. М.: Совпадение, 2016.

Есипов Вал. Варлам Шаламов и его современники. Вологда: Книжное наследие, 2004.

Есипов Вал. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012 (Жизнь замечательных людей).

Есипов Вик. Об утраченном времени. М.: Эксмо, 2012.

Ефимов Б. Один из Давидов // Лехаим. 1999. № 9.

Ефимов Е. Сумбур вокруг «сумбура» и одного «маленького журналиста». М.: Флинта, 2006.

Жирнов А. «Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет» // Коммерсантъ-Власть. 2009. 28 сентября.

Жовтис А. Дело № 417 (Ю. О. Домбровский в следственном изоляторе на улице Дзержинского) // Континент. 1999. № 101.

Заболоцкий Никита. Жизнь Н. А. Заболоцкого. М.: Согласие, 1998.

Запесоцкий А., Зобнин Ю. Уроки научной полемики // Вестник Европы. 2007. № 21.

Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950-е — 60-е годы. М.: Диалог-МГУ, 1999.

Зелинский В. Разговор с отцом. М.: Новое лит. обозрение, 2021.

Золотоносов М. Чугунные люди // Московские новости. 2006. № 9.

Золотоносов М. Другой Гранин, или Случай с либералом // Лит. Россия. 2010. 28 мая.

Золотоносов М. Праздник на станции Кочетовка // Лит. Россия. 2012. 22 июня.

Золотоносов М. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (Из советского литературного быта 1940–1960-х годов). М.: Новое лит. обозрение, 2013.

Золотоносов М. Судили двух товарищей: Как с ареста Синявского и Даниэля началось диссидентское движение в СССР и какую роль в этом играл КГБ // Город 812. 2015. 25 сентября. № 30.

Золотоносов М. «Барон Мюнхгаузен Рыльского уезда» // Лит. Россия. 2014. 19 сентября.

Золотоносов М. Как КГБ работало с Бондарчуком, Михалковым и другими деятелями // Город 812. 2017. 18 октября.

Золотоносов М. За что уволили директора Эрмитажа: Протоколы партийных дураков // Город 812. 2018. 28 февраля. № 3.

Золотоносов М. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб.: Мiръ, 2018.

Золотусский И. Федор Абрамов: Личность, книги, судьба. М.: Сов. Россия, 1986.

Иваницкая Е. Сошел бы без труда за Асмодея… // Нева. 2012. № 9.

Иванов Б. Место в истории // Новое лит. обозрение. 2008. № 6 (94).

Иванова Н. Пастернак и другие. М.: Эксмо, 2003.

«Ивану Денисовичу» — полвека: Юбилейный сб. 1962–2012: К 50-летию публикации рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». М.: Русский путь, 2012.

И примкнувший к ним Шепилов: Правда о человеке, ученом, воине, политике. М., 1995.

Иронический человек: Штрихи к портрету Юрия Левитанского. М.: Время, 2012.

И. С. Зильберштейн: штрихи к портрету: к 100-летию со дня рождения М.: Наука, 2006.

История ленинградской неподцензурной литературы: 1950–80-е гг. СПб., 2000.

Казак В. Лексикон русской литературы XX века. М.: РИК «Культура», 1996.

Как было и как вспомнилось: Шесть вечеров с Игорем Шайтановым. СПб.: Алетейя, 2017.

Каледин С. Аллея Руж // Огонек. 2013. № 1. 14 января.

Каспэ И. «Мы живем в эпоху осмысления жизни»: Конструирование поколения «шестидесятников» в журнале «Юность» // Новое лит. обозрение. 2016. № 1 (137).

Катанян В. Распечатанная бутылка. Н. Новгород, 1999.

Катанян В. Лиля Брик: Жизнь. М.: Захаров, 2002.

Кашин О. Человек с глазами-сверлами // Русская жизнь. 2008. 12 августа.

Кашин О. Развал: Действовавшие лица свидетельствуют. М.: Алгоритм, 2013.

Кеворков В. Виктор Луи — человек с легендой. М., 2010.

Киктенко В. Память близких. Лев Ошанин // https://proza.ru/2017/05/26/139.

К истории спора о подлинности «Слова о полку Игореве» (Из переписки академика Д. С. Лихачева) // Русская литература. 1994. № 2.

Клименко А. Поэтическое наследие И. А. Бродского: История публикации и проблемы текстологии: Дисс. … канд. филол. наук. СПб.: ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, 2017.

Кожемяко В. Виктор Розов: Свидетель века. М.: Алгоритм, 2010.

Козлов Вл. Золотой двадцатый век Леонида Григорьяна // Prosodia. 2015. № 3.

Колобов В. Жигулинский век. Воронеж, 2011.

Колобов В. Читая дневники поэта… (А. В. Жигулин о времени и о себе). Тамбов, 2016.

Колобов В. О личных и творческих отношениях Анатолия Жигулина и Александра Солженицына // Вестник Воронежского ун-та. Серия «Филология; Журналистика». 2016. № 1.

Колобов В. Уроки «Нового мира» А. Твардовского. Воронеж: Издат дом ВГУ, 2017; Колобов В. «Продли, Господь, покой и счастье Беллы…» // Знамя. 2019. № 9.

Комин В. В., Прищепа В. П. По ступеням лет: Хроника жизни и творчества Е. А. Евтушенко. Кн. 1–4. Иркутск, 2015–2018.

Конаков А. Песня о Холине // Colta. 2014. 17 июня.

Коняев Н. Николай Рубцов. М.: Молодая гвардия, 2001 (Жизнь замечательных людей).

Кормилов С. Никита Хрущев как литературный критик // Знамя. 2018. № 10.

Корнилов Вл. Бурная и парадоксальная жизнь Льва Копелева // Лехаим. 2001. № 9.

Коровашко А. Михаил Бахтин. М.: Молодая гвардия, 2017 (Жизнь замечательных людей).

Косенко П. Письма друга, или Щедрый хранитель. Алма-Ата, 1990.

Косинский И. Борис Дьяков, стукач // Новое русское слово. 1988. 10 июня.

Костырко С. «…Не надо бояться себя» // Новый мир. 2003. № 12.

Костырченко Г. В. Тайная политика Хрущева: Власть, интеллигенция, еврейский вопрос. М.: Междунар. отношения, 2012.

Костырченко Г. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. Новая версия: В 2 т. М.: Междунар. отношения, 2015.

Косырев Д. Советский Кеннеди. Загадка по имени Дмитрий Шепилов. М.: Бослен, 2017.

Красников Г. «Кто тайное в явном откроет…» // Наш современник. 2020. № 10.

Кривулин В. Охота на Мамонта. СПб.: Блиц, 1998.

Крылов А. Булат Окуджава: белые пятна биографии. М.: Булат, 2022.

Кузьмичев И. Жизнь Юрия Казакова. СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга, 2012.

Кукушкин В. Лидер. М.: Человек, 2011.

Кулагин А. Высоцкий как энциклопедия советской жизни: Комментарий к песням поэта. М.: Булат, 2010; То же. СПб.: Вита Нова, 2010.

Кулагин А. Шпаликов. М.: Молодая гвардия, 2017 (Жизнь замечательных людей).

Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник, 2019, № 1–7, 9, 11; 2020, № 1–5, 7–11; 2021. № 1–3, 5–7, 11–12; 2022. № 6–7, 11.

Куприянов В. АЙГИтация: Миф, придуманный «западными» славистами // Литературная газета. 2004. 23–29 июня.

Кутейникова А. Не солгать перед жизнью // Москва. 2012. № 12.

Латынина А. Комментарии. М.: Время, 2009.

Левченко Т. Не стоит село на праведниках // Наше наследие. 2015. № 115.

Лейдерман Н. Драма самоотречения // Урал. 2008. № 12.

Лейзерович А. Девятого ава, полвека назад // Вестник. 2002. 24 июля.

Лобков Е. «Страшный мир» Игоря Холина // Зеркало. 2003. № 24.

«Лианозовская школа»: Между барачной поэзией и русским конкретизмом. М.: Новое лит. обозрение, 2021.

Лобков Е. Учитель // Зеркало. 2007. № 29.

Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. 5-е изд. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей).

Лосев Л. Солженицын и Бродский как соседи. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010.

Лукоянов Э. Отец шатунов: Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после. М.: Individuum, 2023.

Лукьянова И. Корней Чуковский. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей).

Лурье Л., Малярова И. 1956 год: Середина века: [Сенсационные свидетельства очевидцев: Сергей Хрущев, Рада Аджубей, Эдуард Шеварднадзе, Леонид Шейнис, Юрий Черниченко, Бела Кирай, Даниил Гранин, Николай Рыжков, Галина Вишневская, Рой Медведев и др.]. СПб.: ИД «Нева», 2007.

Любимов М. Гроза литераторов // Литературная газета. 2019. 10 июля.

Майер Р. Лев Копелев: гуманист и гражданин мира. М.: Молодая гвардия, 2022 (Жизнь замечательных людей).

Маркиш Д. Виктор Луи: Вопросы без ответов // Лехаим. 2002. № 9.

Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова: В 3 т. СПб.: Мiръ, 2015, 2017, 2019.

Матвеев П. И ад следовал за ним: Жизнь и судьба Анатолия Кузнецова. Киев: Саммит-книга, 2021.

Матвеев П. Чужая судьба // Этажи. 2021. 21 мая. https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/1153-chuzhaja-sudba.html.

Машковцева Л. Иосиф Бродский: формирование литературной репутации: Дисс. … канд. филол. наук. М.: МГУ, 2012. https://www.dissercat.com/download/cc30a316-6191-4cff-b754-d0e04a577943/pdf.

Медведев Р. Андропов. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей).

Межирова З. Веяние идеала: Еще раз о знаменитом стихотворении Александра Межирова // Знамя. 2012. № 8.

Минутко И. Провидец. М.: ПИК, РОССПЭН, 2010.

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы. М.: Новое лит. обозрение, 2003.

Митрохин Н. Евреи, грузины, кулаки и золото Страны Советов // Новое лит. обозрение. 2006. № 4 (80).

Михаил Александрович Шолохов: Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2011.

Михаил Шолохов: Летопись жизни и творчества. М.: Галерея, 2005.

Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников: В 2 т. М.: МГОУП им. Шолохова, 2005.

Михайлов В. Заболоцкий: Иволга, леса отшельница М.: Молодая гвардия, 2018 (Жизнь замечательных людей).

Михеев М. Ю. Александр Гладков о поэтах-современниках — и о себе…: Из дневников и записных книжек. М.: ИД ЯСК, 2018.

Михеев М. Дело о «плагиате»: Пьеса Александра Гладкова о кавалерист-девице // Русская литература. 2016. № 1.

Мих. Зощенко: pro et contra. СПб., 2015.

Млечин Л. Шелепин. Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей).

Млечин Л. Фурцева. М.: Молодая гвардия, 2011 (Жизнь замечательных людей).

Млечин Л. Хрущев. М.: Пальмира, 2019.

Мнацаканян С. Велий Валюн, или Скорбная жизнь Валентина Петровича Катаева: Роман-цитата. Алма-Ата: Шелковый путь, 2014.

Модестов В. Серые кардиналы советский культуры // Вечерняя Москва. 2014. 1 ноября.

Мозгов Н., Плеханов Б. Хамелеон меняет окраску // Огонек. 1988. № 20.

Морев Г. Поэт и царь: Из истории русской культурной мифологии (Мандельштам, Пастернак, Бродский). М.: Новое изд-во, 2020.

Морев Г. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии // Новый мир. 2021. № 11.

Н. А. Заболоцкий: pro et contra: личность и творчество Н. А. Заболоцкого в оценке писателей, критиков, исследователей, СПб.: Изд-во Русской Христианской гуманитарной академии, 2010.

Немзер А. Проза Александра Солженицына: Опыт прочтения. М.: Время, 2019.

Немзер А. «Мне выпало счастье быть русским поэтом…»: Пять стихотворений Давида Самойлова. М.: Время, 2020.

Никитин Е. Какие они разные…: Корней, Николай и Лидия Чуковские. Н. Новгород: Деком, 2014.

Николаев Г. Перечитывая Тендрякова в XXI веке // Звезда. 2008. № 12.

Николаева О. «У нас был гениальный семинар» // Вопросы литературы. 1991. № 1.

Никольская Т. Уже написана «Тля»… // Молодая гвардия. 2020. № 9.

Никольская Т. Авангард и окрестности. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002.

Новая классика: Леонид Аронзон // Критическая масса. 2006. № 4.

Новиков Вл. В Союзе писателей не состоял: Писатель Владимир Высоцкий. М., 1991.

Новиков В. Высоцкий. 8-е изд. М.: Молодая гвардия, 2018 (Жизнь замечательных людей).

Новикова О., Новиков В. В. Каверин: Критический очерк. М.: Сов. писатель, 1986.

Новое о Пастернаках: Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде. М.: Азбуковник, 2017.

Оботуров В. Искреннее слово. М.: Сов. писатель, 1987.

Овсянников В. Прогулки с Соснорой. СПб.: Скифия, 2013.

Огрызко В. Диссидент поневоле // Лит. Россия. 2010. 26 марта.

Огрызко В. На чужих костях // Лит. Россия. 2011. № 42.

Огрызко В. Дерзать или лизать. М.: Лит. Россия, 2012.

Огрызко В. Он ломал перегородки // Лит. Россия. 2013. 12 июля.

Огрызко В. Циник с бандитским шиком: Книга о Валентине Катаеве. М.: Лит. Россия, 2015.

Огрызко В. Надо контрнаступать: Дмитрий Стариков // Лит. Россия. 2014. № 2–3.

Огрызко В. Охранители и либералы: В затянувшемся поиске компромисса: Историко-литературное исследование: В 2 кн. М.: Лит. Россия, 2015.

Огрызко В. Несчетный счет минувших дней // https://litrossia.ru/item/3513-oldarchive/.

Огрызко В. Будет добиваться правды: Василий Гроссман // Лит. Россия. 2014. № 35–36.

Огрызко В. Без пыли и лишнего шума // https://litrossia.ru/item/300-bez-pyli-i-lishnego-shuma/.

Огрызко В. Кто и почему противился восстановлению Михаила Зощенко в Союзе писателей // Лит. Россия. 2015. 30 октября.

Огрызко В. Каменная пышность оказалась сильней трезвых расчетов // Лит. Россия. 2015. 25 ноября.

Огрызко В. Держусь одной идеологии: Драматическая судьба советского критика Александра Дымшица как отражение литературных борений самого кровавого века. М.: Лит. Россия, 2016.

Огрызко В. Тайны советских классиков. М.: Лит. Россия, 2016.

Огрызко В. Восславим, братцы, сумерки свободы // Лит. Россия. 2016. 10 марта.

Огрызко В. А судьи кто?: Русские критики и литературоведы XX века: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2017.

Огрызко В. Создатели литературных репутаций: Русские критики и литературоведы XX века: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2017.

Огрызко В. Раздражитель для номенклатуры // Лит. Россия. 2017. 3 февраля.

Огрызко В. Вознесший чувашскую поэзию на мировой уровень // Лит. Россия. 2017. 17 февраля.

Огрызко В. В поисках искренности // Лит. Россия. 2017. 29 сентября.

Огрызко В. Зарекомендовала себя аморальными поступками (Отвергнутое: запоздалое возвращение долгов) // Лит. Россия. 2018. 23 марта.

Огрызко В. Одним — пряник, другим — кнут: Как в мае 1968 года литфункционеры раздавали свои коллегам серьги // Лит. Россия. 2018. 26 октября.

Огрызко В. Так захотели партия и российские литераторы: 60 лет назад был создан Союз писателей России // Лит. Россия. 2018. 30 ноября — 6 декабря.

Огрызко В. Советский литературный генералитет: Судьбы и книги. М.: Лит. Россия, 2018.

Огрызко В. Министры советской культуры. М.: Лит. Россия, 2019.

Огрызко В. История с исключением // Лит. Россия. 2019. 1 ноября.

Огрызко В. Лицедейство, страх и некомпетентность: Советская модель управления культурой и искусством. М.: Лит. Россия, 2020.

Огрызко В. Творец аппаратной политики. Беседы с Ричардом Косолаповым о Михаиле Суслове и о руководителях ЦК периодов Леонида Брежнева, Юрия Андропова и Константина Черненко // Лит. Россия. 2020. 19–25 июня.

Огрызко В. Дело о чести советской литературы // Лит. Россия. 2020. 10 декабря.

Огрызко В. Факты без ретуши. М.: Лит. Россия, 2021.

Огрызко В. Приказано не разглашать… М.: Лит. Россия, 2022.

Оклянский Ю. Константин Федин. М.: Молодая гвардия, 1986 (Жизнь замечательных людей).

Оклянский Ю. Предводитель // Вопросы литературы. 2001. № 2.

Оклянский Ю. Уроки с репетитором, или Министр собственной безопасности: Авантюрная биография кабинетного человека // Дружба народов. 2014. № 5–6.

Орлов В. Александр Гинзбург: Русский роман. М.: Русский путь, 2017.

Осипов В. Шолохов. М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей).

Осовский О., Дубровская С. Бахтин, Федин, Шкловский. Два малоизвестных эпизода из биографии Михаила Бахтина // Вопросы литературы. 2021. № 1.

Паперный З. Человек, похожий на самого себя. М.: Сов. писатель, 1967.

Пархоменко Г. Рыцарь в неснимающихся латах, или Миф о неведомом поэте. М.: Новалис, 2004.

Пастернак Е. Б., Пастернак Е. В. Жизнь Бориса Пастернака: Документальное повествование. СПб.: Ж-л «Звезда», 2004.

Петербургская поэзия в лицах: Очерки. М.: Новое лит. обозрение, 2011.

Пинский А. Значение искренности: Федор Абрамов и первая «оттепель», 1952–1954 гг. // Человек и личность в истории России: Конец XIX–XX век: Материалы междунар. коллоквиума. Санкт-Петербург, 7–10 июня 2010 года. СПб.: Нестор-История, 2013.

Писатели-диссиденты: Биобиблиографические статьи // Новое лит. обозрение. 2004. № 66.

Пичурин Л. Дата в истории: к столетию со дня рождения писательницы Галины Николаевой // https://kprf.ru/rus_soc/87940.html.

Погореловский С. Проблески во тьме // Нева. 1989. № 4.

«Полина» Леонида Губанова: поэма, пророчество, манифест. СПб.: Пушкинский Дом, 2021.

Полухина В. Бродский глазами современников. Кн. первая (1987–1992). 2-е изд. СПб.: Ж-л «Звезда», 2006.

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников (1996–2005). 2-е изд. СПб.: Ж-л «Звезда», 2010.

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. (2006–2009). СПб.: Ж-л «Звезда», 2010.

Полухина В. Иосиф Бродский: Жизнь, труды, эпоха. СПб.: Ж-л «Звезда», 2008.

Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск: ИД СК-С, 2012.

Попов В. Зощенко. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Попов Г. С точки зрения экономиста // Наука и жизнь. 1987. № 4.

Потерянный век России? / Беседа А. Сабова с Ф. Бурлацким // Российская газета. 2009. 27 апреля.

Преданность: К 85-летию со дня рождения В. А. Солоухина. М., 2008.

Прилепин З. Леонид Леонов: «Игра его была огромна». М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей).

Прилепин З. Непохожие поэты. Трагедии и судьбы большевистской эпохи: Анатолий Мариенгоф, Борис Корнилов, Владимир Луговской. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Прищепа В., Силкина Н. Орфей великой эпохи. Иркутск: Принт Лайн, 2012.

Пугачев В. В., Динес В. А. Историки, избравшие путь Галилея: Статьи, очерки / Под ред. Л. Е. Герасимовой. Саратов: ИЦ Саратов. гос. экон. акад., 1995.

Радзишевский В. Евгений Евтушенко: «Я ей-богу же лирический поэт. А почему-то не могу не писать на политические темы, будь они прокляты» // Знамя. 2018. № 8.

Раскатова Е. 1968 год и проблема исторического самоопределения советской художественной интеллигенции // Вестник Ивановского гос. химико-технол. ун-та. 2008. № 3.

Раскатова Е. Советская власть и художественная интеллигенция: Логика конфликта: (Конец 1960-х — начало 1980-х гг.). Иваново: Ивановский гос. ун-т, 2009.

Рассадин С. Пленник времени // Знамя. 1989. № 5.

Рахлин Ф. О Борисе Чичибабине и его времени. Харьков: Фолио, 2004.

Ревич Ю., Юровский В. Михаил Анчаров: Писатель, бард, художник, драматург. М.: Книма, 2018.

Розенблюм О. «…Ожиданье большой перемены»: Биография, стихи и проза Булата Окуджавы. М.: РГГУ, 2013

Розенблюм О. Тунеядцы Дзержинского района Ленинграда в письме Натальи Горбаневской: Дело Бродского и «выставка такелажников» // Знамя. 2018. № 8.

Розенблюм О. Создать «публицистику в настоящем смысле слова» (1956): Запись обсуждения романа В. Дудинцева как газетный отчет и документ самиздата // Acta samizdatica / Записки о самиздате. Вып. 4. М.: ГПИБ России; Междунар. «Мемориал», 2018.

Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше поколение богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…»: Владимир Тендряков об Эммануиле Казакевиче // Знамя. 2019. № 7.

Романов Б. Вестник, или Жизнь Даниила Андреева. М.: Дизайн, 2011.

Романова Р. Союз писателей СССР перед своим вторым съездом // Вопросы литературы. 1993. № 3.

Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей Publishers, 2006.

Савицкий С. Андеграунд: История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое лит. обозрение, 2002.

Сальман М. К биографии Ю. Г. Оксмана (по материалам Центрального государственного архива Санкт-Петербурга) // Slavica Revalensia III. Таллинн: Изд-во Таллиннского ун-та, 2016. С. 129–170.

Сараскина Л. Александр Солженицын. М.: Молодая гвардия, 2009 (Жизнь замечательных людей).

Сарнов Б. Пришествие капитана Лебядкина. Случай Зощенко. М.: Культура, 1993.

Сарнов Б. Лицо и маска Михаила Зощенко. М.: Олимп-ППП, 1994.

Сарнов Б. Как это было: К истории публикации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» // Вопросы литературы. 2012. № 6.

Сарнов Б. Феномен Солженицына. М.: Эксмо, 2012.

Свирский Г. Избранное. Т. 4. На лобном месте. М.: Пик, 2006.

Сергеева-Клятис А. Международная провокация: Вокруг Нобелевской премии Б. Пастернака // Вопросы литературы. 2010. № 6.

Семенова О. Юлиан Семенов. М.: Молодая гвардия, 2006 (Жизнь замечательных людей).

Симонов А. Корниловский мятеж совести // Новая газета. 2002. 21 января.

Сказки… Сказки… Сказки Старого Арбата: Загадки и парадоксы Алексея Арбузова. М.: Зебра Е, 2003.

Скибинская О. Мария Петровых: ярославские проекции. Ярославль: ООО «Академия 76», 2020.

Слово пробивает себе дорогу: Сб. статей и документов об А. И. Солженицыне. 1962–1974. М.: Русский путь, 1998.

Соколов К. Б. Художественная культура и власть в постсталинской России: Союз и борьба (1953–1985 гг.). СПб.: Нестор-История, 2007.

Соловьев С. Олег Волков — первый рецензент «Колымских рассказов» // Знамя. 2015. № 2.

Соловьев С. Первые рецензии на «Колымские рассказы» и «Очерки преступного мира» // Шаламовский сборник. Вып. 5. Вологда; Новосибирск: Common place, 2017.

Солохин Н. Подснежники «оттепели» // Самиздат: По материалам конференции «30 лет независимой печати. 1950–80 годы». СПб., 1993. С. 25.

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств: Культурный фронт холодной войны. 2-е изд. М.: Кучково поле, 2014.

Сосницкая М. Йотирлинг Олега Михайлова // Юность. 2013. № 7.

Спор о Иване Ефремове // Время и мы. 1978. № 33. С. 150–166. http://www.i-efremov.ru/publikacii/spor-o-ivane-efremove.html.

Стратановский С. Глеб Сергеевич // Звезда. 2018. № 4.

Суровцева Е. Мариэтта Шагинян: Переписка с вождями // Филология и лингвистика. 2016. № 2 (4).

Сутырин В. Ксения Некрасова. Реконструкция жизненной и творческой судьбы незаурядного поэта. Екатеринбург: Сократ, 2019 (Жизнь замечательных людей).

Сухопаров С. Алексей Кручёных: Судьба будетлянина. München: Verlag Otto Sagner in Komission, 1992.

Тазеева-Гриценко Т. Журнал «Новый мир» сквозь призму его тиража. (1960-е гг.). // Вестник РГГУ: Серия «История; Филология; Культурология; Востоковедение». 2008. № 11.

Таубман У. Хрущев. М.: Молодая гвардия, 2008 (Жизнь замечательных людей).

Тименчик Р. Леня Чертков // Новое лит. обозрение. 2001. № 47.

Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 1960-е годы. Т. 2. Сноски и выноски. 2-е изд. Иерусалим: Гешарим; М.: Мосты культуры, 2014.

Тименчик Р. Д. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Slavica Revalensia. Vol. VI. Tallinn, 2019.

Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009.

Толстой И. Новые факты и находки в Нобелевском архиве. Прага: Human Rights Publishers, 2010.

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика»: Вокруг первой книги Иосифа Бродского // Звезда. 2018. № 5.

Томашевский Ю. «Литература — производство опасное…». М. Зощенко: жизнь, творчество, судьба. М.: Индрик, 2004.

Твардовская В. А. Г. Дементьев против «Молодой гвардии» (эпизод из идейной борьбы 60-х годов) // Вопросы литературы. 2005. № 1.

Травин Д. Шестидесятники. Федор Бурлацкий: Устроитель коммунизма // http://www.idelo.ru/451/17.html.

Трифонов Г. Судьбы писательские. Д. Я. Дар и В. Ф. Панова: две судьбы одной эпохи // Вопросы литературы. 1996. № 2.

Трифонова О. Москва Юрия Трифонова. М.: Галерия, 2013;

Турков А. Александр Твардовский. М.: Молодая гвардия, 2010 (Жизнь замечательных людей).

Тюрин А. Ленинградское отделение Союза писателей СССР в годы хрущевских реформ (1953–1964 гг.): Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2016. https://disser.spbu.ru/disser2/disser/Turin_diss.pdf.

Улицкая Л. Поэтка: Книга памяти: Наталья Горбаневская. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2014.

Файман Г. Уголовная история советской литературы и театра. М.: Аграф, 2003.

Фаликов И. Евтушенко: Love story. М.: Молодая гвардия, 2017 (Жизнь замечательных людей).

Фаликов И. Борис Слуцкий: майор и муза. М.: Молодая гвардия, 2019 (Жизнь замечательных людей).

Филимонов В. Арсений Тарковский. М.: Молодая гвардия, 2011 (Жизнь замечательных людей).

Финкельштейн Л. Жизнь Номер Два // Время и мы. 1999. № 144.

Финн П., Куве П. Дело Живаго: Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу. М.: Центрполиграф, 2015.

Флейшман Л. Борис Пастернак и Нобелевская премия. М.: Лексрус, 2015.

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies. 1987. № 1.

Фомин В. Кино и власть: Советское кино: 1965–1985 годы: Документы, свидетельства, размышления. М.: Материк, 1996.

Фрезинский Б. Судьбы Серапионов: Портреты и сюжеты. СПб.: Академический проект, 2003.

Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге: Книги, люди, страны: [Избр. статьи и публикации]. М.: Новое лит. обозрение, 2013.

Фрезинский Б. Трагедия Эммануила Казакевича // Народ Книги в мире книг. 2013. № 2.

Фрезинский Б. Илья Эренбург и «Иностранная литература» // Иностранная литература. 2016. № 10.

Хентова С. Шостакович: Жизнь и творчество: В 2 кн. Кн. 2. Л.: Сов. композитор, 1986.

Холопов Ю. Н., Ценова В. С. Эдисон Денисов: [Композитор]. М.: Композитор, 1993,

Хреков А. Король шпионских войн: Виктор Луи — специальный агент Кремля. Ростов-н/Д.: Феникс, 2010.

Черниченко Ю. Учитель // Овечкин В. Собрание сочинений: В 3 т. М.: Худож. лит., 1989. Т. 1.

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. М.: Азбуковник, 2016.

Чудаков А. Спрашиваю Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6.

Чудакова М. О «закатном романе» Михаила Булгакова: История создания и первой публикации романа «Мастер и Маргарита». М.: Эксмо, 2019.

Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. М.: Время, 2015.

Чупринина Ю. Московская красавица: Ольга Ивинская. https://moskvichmag.ru/lyudi/moskovskaya-krasavitsa-olga-ivinskaya/.

Шаргунов С. Катаев: Погоня за вечной весной. М.: Молодая гвардия, 2015 (Жизнь замечательных людей).

Шаульская Н. Лев Ошанин: Солнечный человек. М.: Цитата Плюс, 2012.

Шафранская Э. Благотворительный номер «Звезды Востока»: Полвека спустя // Знамя. 2017. № 6.

Шеваров Д. А свет падает, откуда хочет // Российская газета. 2017. 5 октября.

Шенталинский В. Рабы свободы. М.: Парус, 1995.

Шитов А. Юрий Трифонов: Хроника жизни и творчества. 1925–1981. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1997.

Шнитман-МакМиллин С. Георгий Владимов: Бремя рыцарства. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2022.

Шраер М., Шраер-Петров Д. Генрих Сапгир: Классик авангарда. Екатеринбург: Ридеро, 2017.

Шубинский В. Образ бабочки // Вечерний Ленинград. 1995. 12 октября.

Щеглов Ю. Еврейский камень, или Собачья жизнь Эренбурга. М., 2004.

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1.

Эдельштейн М. Прощание с шестидесятыми; Бак Д. …aut nihil, или Прощание с Гераклитом // Знамя. 2005. № 8.

Экштут С. Юрий Трифонов: Великая сила недосказанного. М.: Молодая гвардия, 2014 (Жизнь замечательных людей. Малая серия).

Юрьев О. Неспособность к искажению // Новый мир. 2014. № 8.

Выходные данные

Сергей Чупринин

Оттепель. Действующие лица

Дизайнер обложки С. Тихонов

Научный редактор А. Немзер

Редактор Т. Тимакова

Корректор О. Панайотти

Верстка Д. Макаровский

Составитель указателя О. Понизова

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс. Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Деятельность компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов — социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации Тверским районным судом 22.03.2022 г. по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

2

Запись от 12 октября 1970 года. Цит. по: Лакшин В. Солженицын и колесо истории.

3

Об этой странице своей биографии А. рассказал в повести «Кто он?», которая была опубликована уже после смерти писателя в 6 томе собрания его сочинений.

4

Новый мир. 1954. № 4. С. 213, 214.

5

«Я, — записал А. в дневник 31 августа, — думал об одном: помочь партии — если надо, ценой собственного унижения, ценой отказа от истины — не дать торжествовать нашим врагам. Раз ЦК осудил мою статью, я как солдат партии должен выполнять решение». Звучит предельно законопослушно, но ниже, в той же дневниковой записи, сказано и другое, и по-другому: «Нет, не надо было выступать с покаянием. Теперь все будут плевать в мое лицо. Да и сам я первый плюну» (цит. по: Пинский А. Значение искренности. С. 608, 611).

6

«И пора, давно пора от славянофильского песнопения и умиления перейти к серьезному, трезвому разговору о несообразностях натуры русского человека, сложившихся исторически, — записал он в дневник еще 2 января 1959 года. — И это будет лучшей помощью писателей и всех честных людей нашему многострадальному, действительно великому и дьявольски талантливому народу.

Любить, любить по-настоящему — это, прежде всего, желать совершенствования человеку (а он ох как у нас несовершенен!), а значит, постоянно указывать ему на недостатки, на промахи, искоренять, выдирать из него раба, порожденного всей рабской историей России, способствовать тем самым развитию его нравственного здоровья и интеллекта» (Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова. Т. 2. С. 17–18).

7

Ср. первый дневниковый (от 15 февраля 1970 года) отклик А. на изгнание Твардовского: «Нет, мы еще не отдаем себе отчета в том, что произошло. Катастрофа! Землетрясение. Растоптана последняя духовная вышка… Нет, все не то.

А если бы провести референдум… 97 % наверняка одобрят закрытие „Нового мира“. Вот что ужасно. Акция эта, по существу, — выражение воли народа. Вот и говори после этого, что у нас нет демократии.

Да, из литературы изгоняют Твардовского, первого нашего поэта, и вместо него ставят Косолапова, даже не члена СП. Значит, талант нам не нужен. Талант нам враждебен. Да и вообще нам не нужна литература. Нужна только видимость, суррогат» (Абрамов Ф. Так что же нам делать? С. 26–27).

8

Золотоносов М. Гадюшник. С. 620–621.

9

Свой разговор с одной из тех, чьи подписи стояли под письмом, вспоминает много об А. писавший И. Золотусский: «Письмо привезли в Верколу из района. Собрали людей, сказали: подпишите. „Но мы не читали очерка“, — пытался кто-то возразить. „Подписывайте“, — был ответ» (Золотусский И. Федор Абрамов. С. 100).

10

Аджубей А. От океана к океану // Юность. 1956. № 2. С. 99. Отчетом А. об этой поездке, состоявшейся в октябре-ноябре 1955 года, стала книга «Серебряная кошка, или Путешествие по Америке» (М.: Молодая гвардия, 1956).

11

Ваншенкин К. Писательский клуб. С. 170–171.

12

Поляновский Э. Пять принципов Аджубея // Известия. 2004. № 1. 9 января.

13

Долгополов Н. Падение Никиты Хрущева глазами его зятя Алексея Аджубея // Российская газета. 2019. 8 октября.

14

http://belousenko.de/wr_Adjubey.htm.

15

Аджубей А. Те десять лет. М.: Сов. Россия, 1989. С. 187.

16

Именно этот срок указывается во всех анкетах и автобиографиях писателя. Тем не менее, по информации интернет-ресурса «Бессмертный барак», осужден А. был на 15 лет исправительно-трудовых работ.

17

Цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 61.

18

Там же. С. 63.

19

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 327.

20

Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 66–67.

21

Цит. по: Огрызко В. Вознесший чувашскую поэзию на мировой уровень // Литературная Россия. 2017. 17 февраля.

22

Айги Г. «Все — здесь…» Херсон: Пилотные школы, 1997. С. 18.

23

В 1990 году А. о своих взаимоотношениях с Б. Пастернаком написал проникновенный очерк «Все — здесь…», впоследствии неоднократно переиздававшийся.

24

Амурский В. Геннадий Айги: «Была, кроме „Вех“, и смена атмосфер» // Дети Ра. 2006. № 11.

25

Утверждают, что один из предков поэта произносил чувашское слово «хайхи» («вон тот»), опуская начальный звук, — так возникло семейное прозвище «Айги».

26

Амурский В. Геннадий Айги: «Была, кроме „Вех“, и смена атмосфер» // Дети Ра. 2006. № 11.

27

См. например: Куприянов В. АЙГИтация: Миф, придуманный «западными» славистами // Литературная газета. 2004. 23–29 июня.

28

Цит. по: Вирабов И. Андрей Вознесенский. С. 234.

29

Авторское название этой повести — «Рассыпанной цепью» — было изменено по совету В. Катаева:

— Русские врачи издавна называли друг друга «коллегами». Не дать ли такое название повести?

— «Коллеги», «Коллеги», — повторил про себя Аксенов, — действительно, звучит (Петров Д. Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие. М.: Эксмо, 2012).

30

Как сказано в комментариях к записным книжкам А., «поездку в Аргентину после разноса в Кремле устроил симпатизировавший ему Алексей Аджубей, зять Хрущева, главный редактор газеты „Известия“, чтобы уберечь его от неизбежных преследований на родине» (Аксенов В. «Одно сплошное Карузо». С. 229).

31

«Нас могут теперь прикрыть, говорили сотрудники редакции. Надо что-то делать. Что можно было сделать? Естественно, надо было показать партии, то есть пресловутой этой Старой площади, что мы с нашим новым подходом, с лучшим пониманием современной молодежи принесем больше пользы „общему делу“, чем замшелые бюрократы. <…>

Тогда-то и появились на свет различные заявления авторов журнала, признающих какие-то якобы совершенные „ошибки“, в том числе моя статья „Ответственность“ в „Правде“, составлять которую мне помогала чуть ли не вся редакция. Все вздыхали, поднимали глаза к потолку, разводили руками — надо спасать журнал!» (Аксенов В. «Одно сплошное Карузо». С. 327–329). По сообщению Г. Красухина, «статья „Ответственность“ в „Правде“ написана в основном не Васей, а Стасиком Рассадиным. Вася по ней прошелся, так сказать, рукой мастера. И до тех пор, пока они с Рассадиным смертельно не поссорились, благодушно говорил, что в „Правде“ статья Рассадина под псевдонимом „Аксенов“».

32

Как отмечено 8 июня в докладной записке Идеологического отдела ЦК КПСС, это письмо в «Правду» А. принес «„по своей инициативе“. <…> С подобными заявлениями выступили в „Правде“ Р. Рождественский, А. Васнецов, Э. Неизвестный» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 635).

33

И. Эренбург, которому на встрече в Кремле тоже досталось, в свою очередь упрекнул А. в легкомыслии. Сказал ему в частном разговоре, — цитируем по дневниковой записи С. Ласкина, — вот что: «Слишком легко говорить об ответственности — это не нужно. И для чего так сразу! Ведь Вам ничего не угрожало. Теперь не стреляют — пули не настоящие, а бумажные… Меня ужасно ругали, но я ничего не писал» (Ласкин С. «Да, старик, тебе повезло как надо…»: Василий Аксенов в дневниках 1956–1989 годов // Знамя. 2017. № 5. С. 176).

34

«Как это здорово! — спустя год, 10 июня 1966 года, записал в дневнике С. Ласкин. — Блестящая игра ума, тонкость и очень смело. Зал аплодировал долго, не берусь даже сказать сколько, да еще как!» (Там же. С. 180).

35

До этого повесть побывала в «Новом мире», но… Вот фрагмент из дневников Алексея Кондратовича:

«Ася Берзер принесла рукопись Аксенова „Бочкотара“.

— Это же плохой писатель, — пожал плечами А. Т. Мол, что я буду читать.

— Начинал он интересно.

— И начинал неинтересно» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 106).

36

«Составил письмо Эрнст Генри, подписали Чуковский, Паустовский, Слуцкий, Тендряков, В. Некрасов, Катаев. Отказались Симонов, Алигер, Евтушенко, Аксенов», — еще 1 февраля записывает в дневник Раиса Орлова (Орлова Р. «Родину не выбирают…» // Знамя. 2018. № 9. С. 161).

37

Как сообщил по инстанциям секретарь Московского горкома ВЛКСМ В. Трушин, А. и вместе с ним задержанные дружинниками Ю. Мориц, А. Гладилин, В. Гнеушев, супруги Тоом пытались отрицать свои антисоветские намерения, однако «не случайно на площади оказались корреспонденты зарубежной прессы (в том числе „Нью-Йорк Таймс“, „Унита“, а также французских, бельгийских и др. газет)» (цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 291–292).

38

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…». С. 397–398.

39

Выразительна характеристика, какую новомирский главный редактор С. Наровчатов дал в письме Д. Самойлову от 13 марта 1978: «Васька Аксенов — прохвост. Из-за него „Н. мир“ чуть не опоздал с выходом, а 39 сотрудников едва не лишились квартальной премии. Он торчал в Париже и трепался всему свету, что его не хотят печатать, а мы ждали его подписи в свет. Через год я, наверно, отойду и опять напечатаю его очередную галиматью» (Давид Самойлов. Мемуары. Переписка. Эссе. С. 185).

40

Его отец, председатель сельсовета, в середине 1933 года был арестован за то, что выдавал «незаконные» справки некоторым односельчанам, чтобы они смогли разъехаться по городам и спастись от голода. В начале 1934 года отец умер в Саратовской тюрьме. Примерно тогда же, в феврале 1934-го, в родном селе Монастырское от голода умерла и мать будущего писателя.

41

См. интервью с А. в книге: Бондаренко В. Пламенные реакционеры. С. 71.

42

Лазарев Л. Шестой этаж. С. 73.

43

Полковником он станет только через двадцать с лишним лет по приказу министра обороны Д. Устинова.

44

«Жизнь так складывалась — не дошел до высших сфер образования, — рассказывал А. — Да, окончил Высшие литературные курсы, сидел за одной партой с Астафьевым и Чингизом Айтматовым. Только полного высшего образования у меня нет» (Тюрин Ю. Рядом с большим писателем // Москва. 2018. № 5).

45

И. Шевцов, кстати сказать, процитировал выразительный отзыв В. Кочетова об. А.: «Он хороший парень, но, если бы он оказался на оккупированной территории, немцы сделали бы его бургомистром» (Кашин О. Один против мирового сионизма // Русская жизнь. 2007. 7 декабря).

46

Симонов А. Парень с Сивцева Вражка. С. 325–326.

47

Тевекелян Д. Интерес к частной жизни. С. 207–208.

48

Турков А. И пошло себе гулять по белу свету… // Знамя. 2007. № 7.

49

Алексеев М. Кровь и голод: Беседа с В. Бондаренко // Завтра. 2001. 3 июля.

50

Алексеев М. «Мы свое сказали…»: Беседовал В. Грибачев. https://rospisatel.ru/alekseev-int.htm.

51

Бондаренко В. Пламенные реакционеры. С. 74.

52

Алексеев М. «Мы свое сказали…»: Беседовал В. Грибачев. https://rospisatel.ru/alekseev-int.htm.

53

«Ни одного иностранного языка, — признавался А., — я за всю жизнь не осилил. <…> Профессор урду и хинди обожал литературные и светские новости. На экзаменах, вытянув из меня, тогда уже литератора, все известные мне сведения о мастерах слова, об их общественной, личной, а то и интимной жизни, он в благодарность произносил: „Очень любопытно! Спасибо… Пятерка!“ Так я завершил свое высшее образование» (Алексин А. Поцелуй Никиты Сергеевича: Из блокнота // Алексин А. Перелистывая годы. М.: Терра — Книжный клуб, 1998. С. 101).

54

Шульман А. Перелистывая годы с Анатолием Алексиным // Шульман А. Это будет недавно, это будет давно… http://mishpoha.org/library/21/2120.php.

55

Впрочем, иногда положение и его обязывало — подписать, например, коллективное заявление писателей с гневным осуждением академика А. Д. Сахарова (Литературная газета. 1973. 5 сентября).

56

Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 467.

57

Писатель Эдуард Успенский: «Самыми главными негодяями были Сергей Михалков и Анатолий Алексин» // Столица С. 2018. 15 августа. https://stolica-s.su/archives/150940.

58

См.: Громова Н. Распад. С. 46–47.

59

Грибачев Н. Против космополитизма и формализма в поэзии // Правда. 1949. 16 февраля.

60

Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. С. 105.

61

См. подробное описание этой встречи писателей с властью в рассказе В. Тендрякова «На блаженном острове коммунизма» (Новый мир. 1988. № 9).

62

Литературная газета. 1957. 8 октября.

63

Шварц Е. Превратности судьбы. С. 417.

64

См.: Орлова Р. «Родину не выбирают» // Знамя. 2018. № 9. С. 161.

65

См.: Чуковская Л. Дневник — большое подспорье… С. 180.

66

Отослав письмо адресату, Л. Чуковская 1 декабря 1967 года записала в дневник: «Этого своего письма я боюсь. <…> Быть ошельмованной на весь мир — этого Алигер не заслужила. Она, конечно, казенная душа, но не злодейка, не Книпович, не Кедрина. Это — размежевание внутри „либерального лагеря“. Оно нужно — но может быть не столь звонко» (Там же. С. 208).

67

Шварц Е. Превратности судьбы. С. 417.

68

Строфы века. С. 580.

69

Дедков И. Дневник. С. 557.

70

«Когда я ее сейчас перечитываю, — писала она Эренбургу в 1956 году, — мне смешно», ибо «меня учили в школе, <…> учили в Университете, и в аспирантуре по всем известным правилам и канонам. Не скажу, что они казались мне несправедливыми; нет. Но они были узки, были испорчены и обескровлены дешевой популяризацией и, наконец, они были совершенно оторваны от развития современного искусства и литературы, от века, от чувства эпохи, от современного человека» (Литературная Россия. 2021. 26 марта).

71

Аллилуева С. Двадцать писем другу. С. 206.

72

«Аллилуева все-таки немножечко была сексуальной психопаткой», — заметила М. Розанова в одном из интервью (Розанова М. «Аллилуева мне сказала: „Маша, вы увели Андрея у жены, а сейчас я увожу его от вас“»: Беседовала Т. Чеброва // Бульвар Гордона. 2009. № 40. https://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s40_63314/5678.html).

73

«То, что Каплер — еврей, раздражало его <Сталина>, кажется, больше всего», — вспоминает А. (Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 162).

74

Там же. С. 158.

75

Там же. С. 161.

76

Там же. С. 174.

77

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 171.

78

Грибанов Б. И память-снег летит и пасть не может // Знамя. 2006. № 9. С. 157.

79

См. запись в дневнике Д. Самойлова от 17 ноября 1960 года: «Лишь впоследствии можно оценить трогательную нелепость ее поступков, продиктованных силой чувства, буйным отцовским темпераментом и одиночеством <…>. Она — рабыня чувства, а в рабе всегда заложен тиран. <…> Никогда в жизни я не был так непосредственно потрясен и захвачен чужой трагедией. И никогда у меня не было такого страстного желания бежать от человека, из круга его неразрешимой и душной трагедии» (Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 300).

80

Грибанов Б. И память-снег летит и пасть не может // Знамя. 2006. № 9. С. 158.

81

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 5.

82

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 3. С. 146.

83

Огрызко В. Закрытая информация о деле дочери Сталина // Литературная Россия. 2021. 26 марта. Вот, конкретизируем, фрагмент из выступления А. уже после приговора на одном из заседаний институтского партбюро: «Он наплевал в лицо. Весь советский сектор должен испытывать такое чувство. Это удивительно, чтобы человек был столь отвратительным двурушником. Я тоже не читала его произведений, но знаю со слов тех, кто читал. Почему он вырос в такую большую фигуру, в лидеры антибольшевизма № 1? Институт должен был судить его общественным судом. Советский отдел должен был судить его» (цит. по: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 11. С. 195).

84

О Светлане Аллилуевой // Правда. 1967. 13 марта. Как 16 марта в дневнике прокомментировал это заявление Л. Левицкий, «наши (впервые на моей памяти) сделали разумный жест, напечатав во всех газетах нейтральное и спокойное сообщение ТАСС „О Светлане Аллилуевой“ <…> Где это они ума набрались? Ни одного слова осуждения. Никаких ругательств» (Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 105).

85

Огрызко В. Закрытая информация о деле дочери Сталина // Литературная Россия. 2021. 26 марта.

86

Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 2. 1967–1970. С. 83. Запись от 19 сентября 1967 г.

87

Амальрик А. Открытое письмо А. Кузнецову // Амальрик А. Статьи и письма 1967–1970. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971. С. 15.

88

«В 1963 году, — вспоминает А., — меня ночью привезли на Лубянку и велели написать донос на одного из американских дипломатов, что якобы меня и других советских граждан он подвергает зловредной идеологической обработке. Я вновь отказался, хотя теперь мне уже угрожали уголовным делом. В 1965 году я вообще отказался с ними разговаривать, что стоило мне затем ссылки в Сибирь».

89

Войнович В. Автопортрет. С. 481.

90

«Я был чужаком в Движении, как я был чужаком в школе, в университете, а позднее в лагере», — признается А.

91

«…Ни проводимая режимом „охота за ведьмами“, ни ее частный пример — этот суд — не вызывают у меня ни малейшего уважения, ни даже страха, — заявил А. в своем последнем слове. — Я понимаю, впрочем, что подобные суды рассчитаны на то, чтобы запугать многих, и многие будут запуганы, — и все же я думаю, что начавшийся процесс идейного раскрепощения необратим».

92

Амальрик А. Записки диссидента. С. 366.

93

Там же. С. 394.

94

Белоцерковский В. Путешествие в будущее и обратно. М.: РГГУ, 2003. Цит. по: http://www.igrunov.ru/cat/vchk-cat-names/amalrik/reflections/1135447521.html.

95

Другие источники сообщают, что катастрофа произошла под Гвадалахарой.

96

Беседа с Л. М. Алексеевой. 2002. 28 мая. http://www.igrunov.ru/cat/vchk-cat-names/others/mosc/1968_1975/vchk-cat-names-other-alexeeva-igr_ru-talk.html.

97

Когда Даниила 11 марта 1907 года крестили в московском храме Спаса Преображенья на Песках, Горький находился на Капри, откуда запиской сообщил в духовную консисторию о своем желании стать крестным отцом младенца. Удивительно, но эту просьбу удовлетворили, и в метрической книге восприемником назван «города Нижнего Новгорода цеховой малярного цеха Алексей Максимович Пешков» (Романов Б. Вестник. С. 15–16).

98

Осенью следующего года, после смерти В. Брюсова, вместо института возникнут Высшие государственные литературные курсы Моспрофобра (ВГЛК).

99

Цит. по: Романов Б. Вестник. С. 61.

100

«На службе, — сообщал А. в автобиографии, — пробыл всего около двух месяцев и ушел по собственному желанию, не найдя в себе ни малейшей склонности не только к газетной работе, но и вообще к какой бы то ни было службе. Больше я не служил нигде и никогда» (цит. по: Романов Б. Вестник. С. 171–172).

101

По словам А. Андреевой, «„босикомхождение“, так мы в шутку называли, для Даниила не было позой, выдумкой. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Различал разные оттенки ее голоса» (Андреева А. Плаванье к Небесной России. С. 126–127).

102

Там же. С. 149.

103

«Однажды, — вспоминает А. Андреева, — меня привели на допрос почему-то днем, что бывало редко. Следователь стоит с газетой в руках:

— Как вам повезло-то: смертная казнь отменена» (Андреева А. Плаванье к Небесной России. С. 182).

104

Романов Б. Вестник. С. 426.

105

Цит. по: Романов Б. Вестник. С. 422.

106

Цит. по: Громова Н. Именной указатель. С. 235.

107

Андреева А. Плаванье к Небесной России. С. 276.

108

Ефим Эткинд: Переписка за четверть века. С. 9.

109

Андреева А. Плаванье к Небесной России. С. 588.

110

Мансарда окнами на запад: Поэт Андрей Сергеев беседует с критиком Владиславом Кулаковым // Новое литературное обозрение. 1993. № 2. С. 289.

111

А. Сергеев считает, что название взято по одной строке из стихотворения А. (Там же. С. 290), тогда как сама А. ссылается на строку из бывавшего здесь Петра Орешкина, автора книги «Вавилонский феномен».

112

Хромов В. Вулкан Парнас // Зеркало. 2016. № 47.

113

«Из Литинститута приходил, кажется, только Геннадий Айги», — добавляет А. Сергеев (Мансарда окнами на запад. С. 292).

114

Хромов В. Вулкан Парнас // Зеркало. 2016. № 47.

115

Мансарда окнами на запад // Новое литературное обозрение. 1993. № 2. С. 293.

116

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 56.

117

Мансарда окнами на запад // Новое литературное обозрение. 1993. № 2. С. 294.

118

См.: Баррон Дж. КГБ сегодня. СПб.: Петрополис, 1992.

119

Семенова О. Юлиан Семенов. С. 86.

120

Сырокомский В. Загадка патриарха // Знамя. 2001. № 4.

121

Семенова О. Юлиан Семенов. С. 86.

122

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 288.

123

Яковлев А. Лицом к лицу: Беседовал А. Шарый // Радио «Свобода». 2001. 29 июля.

124

Семичастный В. Беспокойное сердце. С. 417.

125

«Пришел к власти сионист», — так, — по воспоминаниям М. Лобанова, — сказал ему Вал. Сидоров в день похорон Брежнева (Лобанов М. Оболганная империя. С. 29). Л. Бородин в автобиографической книге А. сионистом не называет, но и он уверен, что «именно Ю. Андропов — сознательно или нет, этого уже не узнать, — продвинул прозападнический интеллектуальный слой на перспективные позиции, что известным образом сказалось на характере так называемой перестройки» (Бородин Л. Без выбора. С. 161).

126

Лобанов М. Оболганная империя. С. 29.

127

Солоухин В. Из ненаписанных рассказов / Предисл. Ю. Полякова // Литературная газета. 2017. 5 апреля.

128

Байгушев А. Русская партия внутри КПСС. М., 2005. С. 222.

129

Цит. по: Быков Д. И все-все-все: Сб. интервью. Вып. 2.

130

Яковлев А. Лицом к лицу: Беседовал А. Шарый // Радио «Свобода». 2001. 29 июля.

131

Медведев Р. Андропов. С. 16.

132

Станица, входившая до революции в Хоперский округ Области Войска Донского, имеет ныне статус города Новоаннинский Волгоградской области. В 1926 году отец А. приехал на учебу в Москву, увидел, сколько тут Ивановых, и решил прибавить к своей фамилии еще одну половинку по названию малой родины (цит. по: Нордвик В. Последнее интервью Льва Аннинского // Родина. 2019. 6 ноября. https://rg.ru/2016/04/07/rodina-lev-anninskij.html).

133

Как рассказывает С. Экштут, глубоко штатского А. в редакции журнала «Родина» любовно называли Есаулом.

134

Овчинников С. Бесконечное прощание // Формаслов. 2021. 1 февраля. https://formasloff.ru/2021/02/01/sergej-ovchinnikov-beskonechnoe-proshhanie-glavy-iz-ocherka-moj-uchitel-lev-anninskij/.

135

Вряд ли исключением является и 1998 год, когда А. числился «главным редактором», а фактически был редактором российского раздела журнала «Время и мы» (Нью-Йорк — Москва).

136

Аннинский Л. Мы и время. Цит. по: http://www.kuvaldinur.narod.ru/Anninskiy-Kuvaldin.htm.

137

«Я, — процитируем критика, — очень хотел попасть в „Новый мир“, но они понимали, что я не их солдат. Потом Владимир Лакшин зарезал в „Новом мире“ пару моих статей, и я перестал туда ходить… А в „Октябрь“ я сам не хотел идти, потому что совершенно не мое это было» (Литературное Переделкино. 2020. С. 194).

138

Родина. 2016. № 4. Что же касается последней шутки, то она явно навеяна воспоминания о том, что в 1939 году А. снялся в кинофильме «Подкидыш» в роли маленького мальчика в детском саду, который хотел быть и танкистом, и милиционером, и даже пограничной собакой.

139

«Иногда я чувствовал в нем старшего брата» (Литературная газета. 2001. 31 января — 5 февраля).

140

Как рассказывает А., «предложение вступить передали в 1962-м — дело манежилось в связи с походом Хрущева в Манеж, в карантине три года сидела вся либеральная рать, к которой меня причисляло начальство, и я не спорил» (Союз в моей жизни: К 70-летию Союза писателей СССР. https://prazdnikinfo.ru/5/16/i21_8439.htm).

141

«„Вы должны написать книгу о послесталинском поколении“, — велел он <Б. Слуцкий> мне. „Слушаюсь“, — мысленно ответил я и сказал, что постараюсь», — вспоминает А. (Литературное Переделкино. 2020. С. 194). Так действительно родилась его первая книга «Ядро ореха» (1965), редактором которой как раз и стала Е. Книпович, «знаменитейшая тогда восьмидесятилетняя красавица. Она была последней любовью Блока и великолепным марксистски подкованным критиком» (Там же).

142

Аннинский Лев Александрович // Международный биографический центр. http://www.biograph.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=34:anninskyi&catid=4:literat&Itemid=29.

143

«Я читал тебя и думал, радуясь: вот сошлись, совпали…»: Из переписки Льва Аннинского и Игоря Дедкова // Дружба народов. 2020. № 1.

144

«Эзоп — мой изначальный соавтор, повивальный дед, ставивший клеймо времени на каждой строке. Тогда я думал, что обхожу внешние препятствия, теперь думаю, что обходил дурака в себе самом — дурака, который думает, будто знает истину» (Родина. 2016. № 4).

145

Эпштейн М. Фехтовальщик // Новая газета. 2019. 8 ноября.

146

Памяти Льва Аннинского: Дмитрий Быков // Дружба народов. 2019. № 12.

147

Родина. 2016. № 4.

148

Аннинский Л. «Свой национальный код надо знать» // Столетие. 2011. 13 сентября. https://www.stoletie.ru/kultura/lev_anninskij_svoj_nacionalnyj_kod_nado_znat_2011-09-13.htm.

149

Памяти Льва Аннинского: Валентин Курбатов // Дружба народов. 2019. № 12.

150

Антокольский П. Дневник. С. 105.

151

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 4. С. 609.

152

Антокольский П. Дневник. С. 106.

153

Этот очерк должен был войти в «Черную книгу», составленную И. Эренбургом и В. Гроссманом, но ее набор в 1948 году был рассыпан, и опубликована «Черная книга» была уже только в постсоветскую эпоху.

154

Цит. по: Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 539.

155

Литературная газета. 1956. 24 ноября.

156

Литературная газета. 1957. 16 мая.

157

Об этом эпизоде, запечатленном в дневниковой записи К. Федина от 12 августа 1956 года, рассказывает и Н. Любимов: «Слышал я, что Павел Антокольский приезжал к нему уговаривать его взять „Живаго“ из итальянского издательства, на что Пастернак ответил:

— Павлик! Мы с тобой старики. Нам с тобой поздно подлости делать.

— Смотри! Не сделай рокового шага. Не упади в пропасть! — с актерско-любительским пафосом прохрипел Антокольский. — Возьми рукопись назад. Помни, что ты продаешь советскую литературу.

— Да что там продавать? — возразил Пастернак. — Там уж и продавать-то нечего. Вы сами давно все продали — и оптом, и в розницу» (цит. по: Пастернак Б. Т. 11: Воспоминания современников о Б. Л. Пастернаке. С. 642).

158

Антокольский П. Отцы и дети // Литературная газета. 1962. 11 декабря.

159

И был наказан, на первых порах еще щадяще. По случаю 70-летия его наградили третьим орденом Трудового Красного Знамени, хотя, — приведем дневниковую запись А., — «сначала предполагался орден Ленина. Но тут впуталось раздражение „сверху“ за мою подпись в письме, адресованном в ЦК, относительно Синявского и Даниэля, и, как выразился Ильин (в разговоре с Матусовским), „Антокольский сам виноват — до таких лет дожил, а ума не нажил“. Дескать, разве такой юбилей мы справили бы ему, коли бы не это письмо!» (Антокольский П. Дневник. С. 63).

160

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 176.

161

Самойлов Д. Памятные записки. С. 620.

162

Мнацаканян С. Ретроман. С. 25.

163

См.: Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9. С. 57–58.

164

См.: Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 177.

165

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 176.

166

Ревич Ю., Юровский В. Михаил Анчаров. С. 224.

167

Так, собственно, в письме к А. и предсказал Б. Полевой: «Не предвещаю Вам больших похвал в критике. Критика сейчас гугнивая, простудная, высматривает, главным образом, за что бы автора тяпнуть побольнее. Но читательский успех, и в особенности у молодежи, как мне кажется, повесть уже имеет. Очень рад за Вас» (Хроника жизни и творчества Михаила Анчарова. http://ancharov.lib.ru/biografia.htm).

168

Ревич Ю., Юровский В. Михаил Анчаров. С. 448.

169

Ревич Ю. Немножко более великий // Новая газета. 2013. 29 марта.

170

Апт С. «Перевожу в день минимум 3 страницы»: Беседу вела Е. Калашникова // Круг чтения. 2001. 10 сентября. http://old.russ.ru/krug/20010910.html.

171

С. Апт о себе и других. Другие — о С. Апте. С. 8.

172

Там же. С. 87.

173

Там же. С. 223.

174

Там же. С. 135.

175

Там же.

176

Апт С. «Перевожу в день минимум 3 страницы» // http://old.russ.ru/krug/20010910.html.

177

Цит. по: Азадовский К. Переводчик и его время. Соломон Апт (1921–2010) // Вопросы литературы. 2011. № 3.

178

С. Апт о себе и других. Другие — о С. Апте. С. 90.

179

С. Апт о себе и других. Другие — о С. Апте. С. 92.

180

Там же. С. 177.

181

Сказки… С. 84.

182

«Этот день, — говорит А., — решил мою судьбу. Я понял вдруг, какую власть может иметь театр над людьми, и в ту же ночь стал мечтать о своем будущем в театре» (Советские писатели: Автобиографии. 1988. С. 47).

183

Советские писатели: Автобиографии. 1988. С. 53.

184

Сказки… С. 255.

185

Там же. С. 87.

186

Там же. С. 182.

187

Там же. С. 172.

188

«Запоздалый „Пиня“ прозвучал, как залп на погосте», — свидетельствует Г. Свирский.

189

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 58.

190

Свирский Г. На Лобном месте. С. 415.

191

Медников А. Без ретуши // Кольцо А. 2008. 10 января.

192

Кривулин В. Охота на Мамонта. СПБ.: Блиц, 1998. С. 153.

193

Рита Моисеевна Пуришинская (1935–1983) — жена А. с 26 ноября 1958 года.

194

Критическая масса. 2006. № 4.

195

Кузьминский К. Письма о русской поэзии и живописи // https://kkk-pisma.kkk-bluelagoon.ru/aronzon.htm.

196

Отношение А. к статусным поэтам вполне проявляет история, рассказанная В. Ширали: «Однажды у нас случилась общая поездка в Москву жесткой зимой того же 67-го года. У него была такая идея — подойти к двери Вознесенского и пописать. Я этого, право, не хотел. Андрея я любил уже тогда. И вот пошли мы к дому Вознесенского, к высотному дому на Котельнической набережной, где жили тогда многие московские знаменитости.

Мы шли морозной Москвой, как доехать — не знали. И по пути, проходя Красную площадь, Леня сказал: „Зайдем в ГУМ, купим кофе, пожуем и согреемся“. И мы зашли в ГУМ, купили килограмм „арабики“ в зернах, и на долгом пути сжевали этот кофе.

Мы поднялись на 9-й этаж. Аронзон пописал у двери Вознесенского, потом спустились этажом ниже, и он пописал у двери Твардовского. А потом с ним случился сердечный приступ, а со мной — почечный. И нас развезли по разным больницам» (Ширали В. Всякая жизнь. СПб., 1999. Цит. по: https://benev.livejournal.com/136814.html).

197

Об Аронзоне: Заметки Олега Юрьева // Критическая масса. 2006. № 4.

198

«Чтобы он тебя полюбил, надо было сказать: „Леня, ты гений“, — вспоминает И. Орлова. — <…> А Рита <Пуришинская> говорила очень скромно: в русской поэзии есть Пушкин и Аронзон» («Каждый легок и мал, кто вошел на вершину холма»: К биографии Леонида Аронзона: Воспоминания Ирэны Орловой и Виталия Аронзона // Colta. 2014. 27 мая. https://www.colta.ru/articles/literature/3348-kazhdyy-legok-i-mal-kto-vzoshel-na-vershinu-holma).

199

Из воспоминаний об Аронзоне Владимира Эрля // Критическая масса. 2006. № 4.

200

Риц Е. Забытый друг Бродского // Jewish.ru. 2017. 13 ноября. https://jewish.ru/ru/stories/literature/184360/.

201

Кривулин В. «Этот поэт непременно войдет в историю…» // Критическая масса. 2006. № 4.

202

Об Аронзоне: Заметки Олега Юрьева // Критическая масса. 2006. № 4.

203

Кривулин В. Охота на Мамонта. С. 152.

204

Шубинский В. Образ бабочки // Вечерний Ленинград. 1995. 12 октября.

205

«Каждый легок и мал, кто вошел на вершину холма»: К биографии Леонида Аронзона: Воспоминания Ирэны Орловой и Виталия Аронзона // Colta. 2014. 27 мая. https://www.colta.ru/articles/literature/3348-kazhdyy-legok-i-mal-kto-vzoshel-na-vershinu-holma.

206

Цит. по: Гордин Я. Рыцарь и смерть. С. 69.

207

Любовь и война Эдуарда Асадова: Беседу вела Н. Горлова // Литературная газета. 2003. № 37. 10–16 сентября.

208

Там же.

209

Быков Д. Баллада об Асадове // Быков Д. Блуд труда: Эссе. СПб.: Лимбус Пресс, 2007. С. 75.

210

Слуцкий Б. О других и о себе. С. 196.

211

Неизвестный Асеев // Вопросы литературы. 1991. № 4. С. 144.

212

Там же. С. 146–147.

213

Асеев Н. Самые мои стихи. М., 1962.

214

Цит. по: Огрызко В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 538.

215

Слуцкий Б. О других и о себе. С. 196.

216

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 4. С. 26.

217

Рассадин С. Книга прощаний. С. 35.

218

Левин Ф. В гостях у Асеева // Воспоминания о Николае Асееве. М.: Сов. писатель, 1980. С. 138.

219

Глёкин Г. Что мне дано было… С. 190.

220

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре / Вступ. заметка и публ. В. Сосноры // Звезда. 1998. № 7.

221

Слуцкий Б. О других и о себе. С. 198.

222

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 4. С. 26.

223

Астафьев В. — Курбатов В. Крест бесконечный. С. 20.

224

Астафьев В. — Макаров А. Твердь и посох. С. 178.

225

Астафьев В. Зрячий посох. С. 165.

226

«Да и к Валентину Григорьевичу я уже отношусь настороженно, какое-то здоровое сомненье он во мне породил и в меня вселил» (Астафьев В. — Курбатов В. Крест бесконечный. С. 251). Письмо от 3 января 1992 года.

227

Там же. С. 229.

228

Там же. С. 250–251.

229

Астафьев В. — Курбатов В. Крест бесконечный. С. 395.

230

Литературная газета. 1957. 8 августа.

231

Там же. И вот еще что, — если следовать за стенограммой, сказал Л. Овалов, — «по существу Николай Сергеевич Атаров стоял на тех же позициях, на которых стояли редактора „Литературной Москвы“, и будь Атаров столь же смел, как редактора „Литературной Москвы“, он открыто превратил бы наш журнал в филиал этого альманаха, но так как Атаров не обладает смелостью Казакевича и Алигер, заслуживающей, разумеется, лучшего применения, то наш журнал, выражаясь языком экономистов, был не прямым отделением фирмы, а так сказать только дочерним предприятием, находился в сфере ее влияния» (цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 169).

232

Атарова К. Вчерашний день. С. 357–358.

233

Писательница М. З. Дальцева (1907–1984).

234

Атарова К. Вчерашний день. С. 370.

235

Там же. С. 384.

236

В мае же три стихотворения А. были напечатаны и в журнале «Октябрь», где отделом поэзии руководил Е. Винокуров.

237

http://akhmadulina.ru/biografiya/.

238

«Якобы за идейность, — в тот же день записывает в дневник Н. Бялосинская. — А на самом деле просто удар по тем, кто выступал против полного списания Пастернака на дискуссии в Литинституте. Теперь правое крыло Литинститута <…> настаивает, чтобы этих (самых талантливых) ребят исключили. Директор <им тогда был В. Озеров> мечется. Он в очень тяжелом положении. Понимает, что исключать нельзя. Но и с реакцией ссориться боится. Пока дело обходится без исключения. Но жмут на этих ребят крепко» (Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?..»: Из дневников // Знамя. 2018. № 8. С. 58).

239

Цит. по: Фаликов И. Борис Слуцкий. С. 346.

240

Хотя фельетонисты не унимаются, и среди них Вас. Журавлев с пасквилем «Никудыки» (Известия. 1957. 3 сентября).

241

«А за мною шум погони…» С. 162.

242

Из личного письма Д. Маркиша автору.

243

См.: Константин Федин и его современники. Т. 1. С. 320.

244

Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. С. 218.

245

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 496. Да и позже, уже в июне 1965 года давая интервью английской газете «Монитор», А. Ахматова в ответ на прямой вопрос об А. ревниво заметила, что «некоторые из модных молодых поэтов», которые «собирают аудиторию до 15 000 молодых людей <…> производят впечатление, что они по существу являются эстрадными исполнителями. Их гигантский успех часто имеет мало отношения к литературе» (цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 450).

246

Антокольский П. Дневник. С. 9.

247

Морев Г. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии // Новый мир. 2021. № 11. С. 139.

248

Цит. по: Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 548.

249

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 441.

250

По словам К. Симонова в письме В. Виленкину от 9 ноября 1976 года, «заботу о том, чтобы поставить в нормальное положение Ахматову, взял на себя Алексей Александрович Сурков. И при тех очень ограниченных возможностях, которые тогда у него были, сделал, к его чести, очень многое; занимался этим на протяжении ряда лет, не отступая и не забывая об этом. Не знаю, имела ли полное представление об этом сама Ахматова — может быть, и не имела» (Симонов К. Т. 12: Письма. С. 436).

251

Чуковский К. Т. 13. С. 155.

252

Алигер М. Тропинка во ржи. С. 362–363.

253

Так — по зеленому цвету переплета Ахматова называла томик «Стихотворения» в «Библиотеке советской поэзии».

254

Единственное, на что в итоге согласились секретари ЦК М. Суслов, Ф. Козлов, Л. Ильичев, Б. Пономарев, А. Рудаков, так это на то, чтобы в статьях для «Краткой литературной энциклопедии» об А. и М. Зощенко «вообще не упоминать о Постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 467, 508).

255

А ведь неутомимый А. Сурков, глава Союза писателей СССР, еще 22 июня 1959 года писал лично Хрущеву, что «какая-то форма государственного признания полустолетнего творческого труда Анны Ахматовой, до сих пор находящейся в строю активно действующих поэтов, была бы сильным ударом по тем реакционерам и колеблющимся интеллигентам, которые еще до сих никак не расстаются с пресловутым „делом Пастернака“» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 260–261).

256

Гинзбург Л. Из старых записей. С. 44. Не без ядовитости назвав стиль жизни А. в поздние годы «ярмарками тщеславия», Э. Герштейн указывает: «Пастернак рвался к широкой аудитории. Ахматова больше радовалась благоговейному почитанию и восхищенному любованию многочисленных знакомых. Повторяли привезенное из Ташкента слово: „королева“. Весь литературный beau monde перебывал тогда на Ордынке у Ардовых, где она останавливалась. Актеры, художники и даже эстрадники хотели засвидетельствовать Ахматовой свое почтенье» (Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 777).

257

Выразительна запись в его дневнике от 29 сентября 1959 года: «Вчера говорил по телефону с Ахматовой (о новых ее стихах для „Нового мира“), которую лет 30 назад, по Антологии Ежова и Шамурина, может быть, считал покойницей, как Блока, Брюсова, Гумилева. Только потом уж узнал, что она жива, правда, знал уже задолго до ее стихов в „Правде“ в войну и прочих.

Голос, после старушечьего, слабого, в коем я и предположил было ее, — голос, по которому можно было себе представить походку, какой она подошла к телефону, — сильный, уверенный, не старый — с готовностью в нем, исключающей разговор с ней, как со старушенцией. Назвался. — „Здравствуйте, тов. Твардовский“. Мне показалось, что она не поняла, зачем мне ее стихи. Это — редактор „Нового мира“. — „Ну, боже мой, Вы мне это сообщаете“» (Твардовский А. Дневник. С. 426).

258

Глёкин Г. Что мне дано было… С. 316.

259

«Русская квота» была, видимо, исчерпана Нобелевским комитетом, и к тому же в памяти был слишком свеж скандал с Б. Пастернаком, но и это «золотое клеймо неудачи» А. приняла со стоической невозмутимостью: «Важно не получить, а быть представленным» (Там же. С. 196).

260

Друян Б. Неостывшая память. С. 46.

261

Бабаевский С. Мой Уллукам: Автобиографические заметки // Советские писатели: Автобиографии. 1988. С. 69.

262

http://az-libr.ru/Persons/000/Src/0010/16b54e76.shtml.

263

Д. Шепилов это пристрастие Сталина к произведениям Б. называет «необъяснимым» (Шепилов Д. Непримкнувший. С. 133).

264

Славкин В. Разноцветные тетради. https://1001.ru/articles/post/8vi-69-28ix69-32296. (Запись от 11 сентября 1969.)

265

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 102.

266

Значительно позже, — рассказывает жена писателя, — я узнала, что Константин Паустовский говорил: «Меня все спрашивали, читал ли я „Пядь земли“ Бакланова. Я такого не знал. Но вскоре выяснилось, что Бакланов — это псевдоним, а Гришу Фридмана я знал очень хорошо» (Бакланова Э. Мой муж Григорий Бакланов // Знамя. 2011. № 1).

267

Кашин О. Развал. С. 256.

268

Бакланова Э. Мой муж Григорий Бакланов // Знамя. 2011. № 1.

269

«Гриша, — свидетельствует Э. Бакланова, — этот фильм любил. В письме Дедкову он писал: „Из семи или восьми картин, которые сняты по моим вещам или по моим сценариям, только один фильм считаю удачным: `Был месяц май`“. Этот фильм и сейчас часто показывают» (Там же).

270

Бакланов Г. «Эта долгая память» / Беседу ведет И. Ришина // Дружба народов. 1999. № 2. Возвращался к этой идее Твардовский и позже, когда, — как отмечено в дневниковой записи А. Кондратовича от 14 февраля 1968 года, — «думали о расширении редколлегии. Почти решили: вернуть Дементьева, ввести Гришу Бакланова.

А. Т.: — Я давно присматриваюсь к нему. Очень честный, порядочный человек. И может выступить. В нем нет массобоязни. Я думал в свое время о штатной для него должности. Но он не согласился. А как внештатный он нам может быть очень полезен» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 191).

271

Бакланова Э. Мой муж Григорий Бакланов // Знамя. 2011. № 1.

272

Как рассказывает Н. Биккенин, заведовавший тогда сектором печати ЦК КПСС, «когда решался вопрос о главном редакторе „Знамени“ (выбор делался из нескольких кандидатур), я напомнил ему же (А. Н. Яковлеву), что в середине 70-х годов, вернувшись из Канады, Г. Бакланов в своих очерках тепло отзывался об опальном после» (Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 166).

273

См. об этом: Войнович В. Автопортрет. С. 550.

274

Борис Балтер: «Судьей между нами может быть только время». С. 91–92.

275

«Мы — и я, и прочие из друзей — его жалели, — подтверждает Ст. Рассадин. — Как завзятого неудачника. Он выглядел человеком, которого в литературу занесло недоразумение, неудачливость на ином, соприродном ему поприще…» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 116).

276

Борис Балтер: «Судьей между нами может быть только время». С. 89, 90.

277

Там же. С. 191.

278

«…В стоическом „Новом мире“ их <„Мальчиков“> отвергли, как говорится, не глядя, в „Знамени“ дала от ворот поворот, даже не допустив до редакционных вершин, знаменитая редакторша Разумовская…» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 118).

279

Киреев Р. Пятьдесят лет в раю // Знамя. 2006. № 3.

280

Борис Балтер: «Судьей между нами может быть только время». С. 153.

281

О том, что представляла собою Бутырка в 1918 году, Солженицын рассказал в «Архипелаге ГУЛАГ» именно со слов Б.

282

Баранович-Поливанова А. Оглядываясь назад. С. 26.

283

«Единственное, что мама вынесла из института, — блестящее знание иностранных языков, в особенности французского <…> и шила, как белошвейка; приобретенный навык сохранился на всю жизнь» (Там же. С. 14).

284

Там же. С. 32–33.

285

Баранович-Поливанова А. М. К. Баранович: Биография // Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. С. 11.

286

Баранович-Поливанова А. Оглядываясь назад. С. 181.

287

Там же. С. 114.

288

Баркова А. Из записных книжек 1956–1957 годов // Баркова А. Избранное: Из гулаговского архива. С. 246.

289

«Мой отец был швейцаром, что от лакея недалеко», — сказано в письме К. Соколовой от 1 марта 1923 года (Баркова А. «Жить можно только с огромной верой в себя и огромной любовью к себе» // Вопросы литературы. 1997. № 6. С. 309).

290

См.: Баркова А. Избранное: Из гулаговского архива. Иваново, 1992.

291

«Я была у нее два раза, — вспоминает Т. Лежепекова-Кузько. — Комната ее была небольшой, темноватой, с одним окном, смотрящим в стену соседнего дома, да еще с решеткой. Обстановка предельно скупа: скромная кровать, жесткий, красного дерева, диван, подаренный, как сказала она, дочерью артиста Царева, посредине — небольшой стол. В небольшом холодильнике с раскрытой дверцей — книги, на подоконнике — книги и даже на полу — стопки книг» (Лежепекова-Кузько Т. Мемуарные миниатюры // Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 245).

292

Цит. по: Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 112.

293

Таганов Л. Сто лет одиночества // Новый мир. 2001. № 6.

294

По воспоминаниям Д. Урнова «как тараном пользуясь авторитетом своего тестя, В. В. Ермилова, Вадим пробивал стену бюрократических препон, теснил амбиции влиятельных лиц <…>. А Владимир Владимирович ради дочери слушался его, а заодно патронировал и нам» (Вадим Кожинов: Сто рассказов о великом русском. С. 59).

295

Как указывает С. С. Куняев, эта «статья появилась анонимно (по неизвестным и доселе непонятным причинам). Авторство Кожинова долгое время оставалось не выявленным» (Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 2. С. 238).

296

«Тогда, — вспоминает В. Кожинов, — он на самом деле еще не собирался ее издавать, только в 1968 году, а тогда шел 1961 год. Но он выполнил мою просьбу. Тогда началось некое бюрократическое движение. Я пробрался к директору издательского агентства и напугал его, сказал, что рукопись Бахтина находится уже в Италии. (Она и правда была в Италии.) Мол, ее там издадут и будет вторая история с Пастернаком, которая тогда была еще свежа в памяти. Представьте себе, этот высокопоставленный чиновник очень испугался и спросил меня, что же делать. На что я сказал, что книга Бахтина сейчас лежит в издательстве Советский писатель без движения. <…> И я ему протягиваю уже составленное письмо в издательство, в котором он в довольно решительной форме настаивает на том, чтобы книга была немедленно издана. Он тут же вызвал секретаршу, велел перепечатать на бланке. <…>

Уже через три дня Бахтин получил официальное приглашение к публикации книги» (Кожинов В. Михаил Михайлович Бахтин // http://pereplet.ru/text/bahtin105.html).

297

На вопрос И. Уваровой: «Правда ли, Вадим, что книга о Рабле вышла в свет с твоей легкой руки?» — В. Кожинов ответил: «Да <…>, это моя индульгенция, за эту книгу мне на том свете грехи простятся» (Уварова И. Даниэль и все все все. С. 104).

298

В документе, подписанном С. Михалковым, сказано, что книга Б. — «замечательный, оригинальный вклад в обширную литературу, созданную усилиями многих известных исследователей жизни и творчества знаменитого французского писателя. М. Бахтин ярко и убедительно раскрыл народные, демократические основы творчества Ф. Рабле, непреходящую ценность его сатирических произведений» (цит. по: Огрызко В. А судьи кто. С. 289).

299

Из письма В. Кожинову от 30 мая 1964 года.

300

«Повесть Солженицына я прочитал с истинным наслаждением, — сказано в письме, которое Б. отправил В. Кожинову. — Произведение очень значительное и лишенное фальши. Но мне трудно себе представить дальнейший путь Солженицына» (цит. по: Наш современник. 2020. № 5. С. 240).

301

И еще из одного письма В. Кожинову: «Очень благодарен Вам за стихи Слуцкого. Я их читаю и перечитываю. Они очень сильные и очень мрачные. Во всяком случае, это настоящая поэзия» (цит. по: Наш современник. 2020. № 3. С. 253).

302

«Я хорошо помню, — рассказывает А. Черняков, в ту пору студент филфака МГУ, — как на первом после этой поездки семинаре Турбин своим негромким голосом как-то даже немного смущенно сказал нам: „А я, кажется, нашел своего учителя…“».

303

Знамя, 2005. № 8.

304

Цит. по: Коровашко А. Михаил Бахтин. С. 438.

305

«Михаил Михайлович, — по свидетельству А. Чернякова, — имел обыкновение говорить отдельными репликами, он в обычном разговоре не был склонен к произнесению больших монологов» (Вестник Московского ун-та. Серия 9. Филология. 2016. С. 129).

306

Журавлева А. М. М. Бахтин (впечатления) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1996. № 2.

307

Уварова И. Даниэль и все все все. С. 101.

308

Членский билет он получит только в 1970 году.

309

Бочаров С. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 472. «В Кунцеве, — вспоминает В. Турбин, — на одном этаже — Анастас Микоян, на другом — Бахтин Михаил Михайлович и Елена Александровна, супруга его. Лежат, лечатся в огромной светлой палате. Нещадно курят. Семь месяцев пробыли там» (Турбин В. Михаил Бахтин или Павка Корчагин? // Литературная газета. 1991. 8 мая).

310

См. явно фейковую версию, изложенную Ю. Семеновым в романе «Тайна Кутузовского проспекта» (1990): «Сын и дочь принесли Андропову книги Бахтина — дворянин, репрессированный, ютился в каком-то крохотном городишке, жил впроголодь. Андропов прочитал книгу Бахтина в воскресенье, а в понедельник приказал найти квартиру для писателя: „Нельзя же так разбрасываться талантами, это воистину великий литературовед“. Позвонили от Суслова (непонятно, кто настучал?!); разговор с Михаилом Андреевичем был достаточно сложным, главный идеолог считал Бахтина опасным, чересчур резок в позиции, бьет аллюзиями. Андропов, однако, был непреклонен: „Михаил Андреевич, я подчинюсь лишь решению секретариата ЦК, речь идет о выдающемся художнике, не так уж у нас много таких“».

311

См. письмо Ю. Лотмана Б. Успенскому от 29 сентября 1970 года (Лотман Ю. Письма. С. 512).

312

Подробно о переезде Бахтиных в Москву см.: Осовский О., Дубровская С. Бахтин, Федин, Шкловский. Два малоизвестных эпизода из биографии Михаила Бахтина // Вопросы литературы. 2021. № 1. С. 191–215.

313

См. комментированное репринтное переиздание 1928 года: «Комсомолия» Телингатера/Безыменского. Шедевр конструктивизма и запрещенный бестселлер. СПб.: Европейский ун-т в Санкт-Петербурге, 2018.

314

Цит. по: Фрезинский Б. Писатели и советские вожди. С. 478.

315

«<…> получил стихи Безыменского, которые меня очень расстроили. Очень плохие стихи. Но все же я сочинять начал», — написал Шостакович своему другу Болеславу Яворскому (цит. по: Хентова С. Шостакович. Т. 1. С. 186).

316

Волков С. Шостакович и Сталин: художник и царь. М.: Эксмо, 2006. С. 168–169.

317

Антонов С., Кондратович А., Воробьев Е., Ваншенкин К., Бек Т. Он любил слушать и спрашивать: Вспоминая Александра Бека // Вопросы литературы. 2001. № 3. С. 247.

318

Бек Т. Перечитывая отца. Александр Бек // http://www.c-cafe.ru/days/bio/41/bek.php.

319

См.: Бек А. Почтовая проза // Бек А. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. С. 159.

320

Бакланов Г. Мученики догмата // Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. Цит. по: https://biography.wikireading.ru/20806.

321

Рунин Б. Записки случайно уцелевшего. С. 278. «Бек, — подтверждает С. Антонов, — так мог своей „наивностью“ заставить открыться человека, что тот открывал ему все тайное тайных» (Вопросы литературы. 2001. № 3. С. 245).

322

Вопросы литературы. 2001. № 3. С. 238–239.

323

Там же. С. 239.

324

Беляев А. На Старой площади // Вопросы литературы. 2002. № 3.

325

См.: Взгляд: Критика. Полемика. Публикации. М.: Сов. писатель, 1988. С. 427.

326

Лакшин В. После журнала: Дневник 1971 года // Дружба народов. 2004. № 11. С. 138.

327

Рунин Б. Записки случайно уцелевшего. С. 112.

328

Цит. по: Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента. С. 6.

329

Как рассказывает Н. Белинкова, «для анализа и политической оценки» следствие создало специальную комиссию (В. Ермилов, Е. Ковальчик), которая «произвела экспертизу, ответила на запрос „в форме обстоятельного заключения“ и признала работы антисоветскими» (Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 31).

330

Цит. по: Турков А. Что было на веку… С. 37. «Его, — 4 ноября 1996 года записывает в дневник Л. Левицкий, — арестовали за то, что он, не таясь, давал понять, что никогда не станет таким, каким беспрекословно и даже с радостью готовы были стать его сверстники, то есть советским».

331

Приговор ОСО при НКВД СССР от 5 августа 1944 года отменен постановлением Московского горсуда 24 июня 1963 года.

332

Белинков А. Россия и Черт. С. 257.

333

Приговор был отменен, а дело за «отсутствием состава преступления» прекращено только 3 ноября 1989 года.

334

По сообщению Н. Белинковой, аналогичная статья была заказана еще и О. Михайлову. И в результате «работы обоих критиков разорвали пополам. Разные половинки соединили. Статья о Блоке получила двух соавторов, которые даже не были знакомы друг с другом» (Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 117).

335

«Он чудовищно талантлив», — 31 мая 1963 года записал в дневник и Л. Левицкий (Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 19).

336

Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента. С. 5–6.

337

Чуковский К. Т. 13. С. 391.

338

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 136.

339

Из письма от 25–27 января Г. Горчакову (Эльштейну) — см.: Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 138.

340

«Из прогляда вижу, что Вам удается высказать невысказываемое — рад этой Вашей способности и Вашему мужеству», — 6 апреля 1966 года откликнулся на это издание А. Солженицын (цит. по: Белинков А. Белинкова Н. Распря с веком. С. 156).

341

В студии Станислав Рассадин. Беседовал В. Шендерович // Радио «Свобода». 2004. 29 августа.

342

См.: Белинков А. Из архива // Знамя. 2000. № 2.

343

«Решение издавать журнал было принято в январе, а в мае Белинкова не стало, — рассказывает Н. Белинкова. — Он только и успел, что наметить приблизительный круг авторов и набросать черновики с планами и проектами. По этим черновым чертежам и был выстроен „Новый колокол“» (Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 537).

344

Цит. по: Лурье Я. В краю непуганых идиотов. СПб., 2005. С. 8.

345

«Страстный обличительный тон никак не соотносился с нарочито вежливой манерой и в академических исследованиях, и в политических речах, и в застольной беседе, — свидетельствует Н. Белинкова. — <…> Писателей-иммигрантов с их горькой правдой уничижительно оспаривали (редко) или замалчивали (предпочтительно). Беглец попадал в тупик» (Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 574).

346

Там же. С. 201.

347

«Некоторые, например Астафьев, гордятся, что не были в партии, — уже на склоне дней рассуждал Б. — Чем гордишься-то, милый мой? Если бы я не вступил в партию, то не пробился бы никуда. Это было проявление человеческой активности» (Белов В. «Происходящее сегодня — это маскарад…» / Интервью провела Н. Белоцерковская // Посев. 1992. № 1. Цит. по: https://www.booksite.ru/belov/interview/8.htm).

348

Паспорт Б. получил, кстати, задолго до партийности — еще в 1949 году после поступления в фабрично-заводскую школу № 5 города Сокол, расположенного на реке Сухоне.

349

Внимания стоит, впрочем, и то, что эти записки Б., не поправив, включил в 7-й том своего последнего прижизненного Собрания сочинений (М., 2012).

350

Интересно, что редактору «Севера» Д. Гусарову пришлось для обмана цензуры сделать в конце публикации пометку «Окончание следует», допускающую, что пессимистический конец первой части будет в дальнейшем исправлен.

351

См.: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 12. С. 200.

352

Как рассказывает Ф. Абрамов, студенты, школьники, старики, — все бегали по библиотекам, по читальням, все охотились за номером малоизвестного тогда журнала «Север» с повестью еще менее известного автора, а раздобыв, читали в очередь, а то и скопом, днем, ночью — без передыху. А сколько было разговоров, восторгов в те месяцы! Покойный Георгий Георгиевич Радов, встретив меня в Малеевке, в писательском доме, о чем вострубил первым делом? «Старик, в России новый классик родился!» Было удивительно и другое. «Привычное дело» приняли все: и «либералы», и «консерваторы», и «новаторы», и «традиционалисты», и «лирики», и «физики», и даже те, кто терпеть не мог деревню ни в литературе, ни в самой жизни (Там же. С. 200–201).

353

По свидетельству А. Кондратовича, «когда вдруг в „Севере“ появилось его „Привычное дело“, мы ахнули от огорчения: как же это миновало нас? Это было единственное произведение, о котором мы жалели, что оно появилось не у нас. У нас появилась даже идея перепечатать эту повесть, поскольку „Север“ журнал малотиражный и неизвестный читателю. Этой идеей загорелись все, кроме А. Т<вардовского>., и меня это удивило: повесть ему тоже очень понравилась. Но он объяснил это вполне убедительно: „Вряд ли нам дадут повесть перепечатать. Но если и дадут, то уж потом наверняка ее разгромят. И этот разгром будет уже как бы на нашей совести. А так повесть может и проскочить“. И она действительно „проскочила“, была встречена критикой в основном благожелательно» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 163).

354

«Моя статья о повести „Привычное дело“, — вспоминает Ф. Кузнецов, — пролежала без движения в редакции газеты „Известия“ более полугода. Впрочем, „без движения“ — не вполне точно. Редакция направила рецензию „для консультации“ в Отдел культуры ЦК КПСС, и там „не посоветовали“ публиковать рецензию.

Тогда я передал статью в „Правду“. Главный редактор М. В. Зимянин сказал, что не будет публиковать рецензию, пока сам не прочитает повесть. В библиотеке „Правды“ журнала „Север“ не оказалось, и я передал ему свой, подаренный мне автором номер. Уезжая в командировку в Финляндию, Зимянин взял журнал с собой… „Какой язык!“ — отозвался он о повести Белова после возвращения из командировки. И сразу же поставил статью в номер» (Кузнецов Ф. Любовь. Боль. Гнев / Предисловие // Белов В. Медовый месяц. М.: Дружба народов, 2002).

355

«Прочитала Белова. Замечательный писатель», — пишет она 28 апреля 1968 года отцу (К. Чуковский — Л. Чуковская. Переписка. С. 499).

356

http://www.hrono.ru/biograf/bio_b/belov_vi.php.

357

Белов В. Собрание сочинений. Т. 7. С. 134.

358

Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 248.

359

Левицкий Л. Запись от 14 марта 1972 года. Цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 244.

360

Беляев А. Литература и лабиринты власти. С. 14.

361

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 179.

362

Куняев С. Поэзия. Судьба. Россия. Т. 1. С. 308.

363

Цит. по: Млечин Л. Фурцева. С. 340–341.

364

Беляев А. «Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет» / Интервью Е. Жирнова // «КоммерсантЪ-Власть». 2009. 28 сентября. https://www.kommersant.ru/doc/1239513.

365

Изюмов Ю. Наши кураторы // Изюмов Ю. Воспоминания о «Литературной газете». http://izyumov.ru/Vospominaniy_LG/kuratori.htm.

366

Громова Н. Смерти не было и нет. С. 58.

367

Громова Н. Роль Леопольда Авербаха в судьбе Ольги Берггольц (1931–1937) // «Так хочется мир обнять»: О. Ф. Берггольц. Исследования и публикации: К 100-летию со дня рождения. СПб., 2011. С. 79–89.

368

См., например, запись в дневнике А. Гладкова от 5 декабря 1964 года (Новый мир. 2014. № 2. С. 158).

369

Цит. по: Громова Н. Смерти не было и нет. С. 115.

370

Золотоносов М. Гадюшник. С. 280.

371

Там же. С. 329, 327.

372

«…Должна заявить, что считаю указание, сделанное в мой адрес в закрытом письме ЦК, совершенно правильным, а тот факт, что я выступила по поводу послевоенного постановления ЦК по искусству на беспартийном собрании литераторов, считаю своей ошибкой», — сказано в письме, которое 17 января 1957 года направила в Центральный Комитет КПСС (цит. по: Громова Н. Смерти не было и нет. С. 355).

373

Громова Н. Смерти не было и нет. С. 279.

374

См. Оксман Ю. — Чуковский К. Переписка. С. 71.

375

Гинзбург Л. Записные книжки: Новое собрание. М.: Захаров, 1999. С. 384.

376

Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 111.

377

Антокольский П. Дневник. С. 87.

378

Хотя, — отмечает работавший вместе нею З. Паперный, — «редакторское умение, талант, одаренность Аси Берзер Ермилов ценил необычайно высоко» (Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 304).

379

Она «в „Новый мир“ была взята по горячим рекомендациям своих подруг, уже работавших в журнале, и прижилась тут…» — рассказывает В. Лакшин (Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 39).

380

Войнович В. Автопортрет. С. 407.

381

Как вспоминает Войнович, на полях верстки Твардовский написал: «Очень огорчен непостижимой невзыскательностью (мягко выражаясь) товарищей, сдавших в набор эту несусветную халтуру, появление которой на страницах „Н. М.“ было бы позором для журнала. Стыдно, товарищи!» (Там же. С. 500).

382

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 106.

383

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 23. Уместно добавить, что Б. была единственной из сотрудников «Нового мира», кто в 1967 году подписал коллективное письмо IV съезду писателей в поддержку Солженицына.

384

«В „Новом мире“, — рассказывает Н. Бианки, — верным другом Некрасова была А. С. Берзер. — Как только Вика что-нибудь напишет, она тут же ехала к нему в Киев — редактировать» (Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». С. 163).

385

Коллеги-литераторы о творчестве Виталия Семина // Ковчег. 2012. № 35.

386

В неопубликованных воспоминаниях о В. Шукшине Б. пишет, как в 1962 году на столе у нее появилась вытертая папка с рассказами Шукшина, и «кто-то сказал, увидев у меня эту папку:

— Знаете, он напечатался в „Октябре“.

Я стала читать рассказы. Они не имели никакого отношения к этим словам».

«Она, — напоминает И. Борисова, работавшая в том же отделе прозы, — сформировала и опубликовала семь циклов шукшинских рассказов, удивляясь его восприимчивости и тому, что он никогда не повторял своих недостатков, если о них узнавал. Эти семь новомирских публикаций — крутая спираль шукшинского восхождения» (Борисова И. Незащищенность: К 10-летию со дня смерти Анны Берзер // Лехаим. 2004. № 7).

387

«Анну Самойловну Берзер, хотя она и забраковала некоторые мои бухтины, я уважал…» — замечает В. Белов, и это признание дорогого стоит в устах писателя, уже в «новомирское» время с подозрением относившегося к евреям, которых называл то «татарами», то «французами».

388

Как спустя годы рассказывает В. Лакшин, «<…> авторам, приходившим справиться о своей рукописи в отдел прозы, она говорила, указывая пальцем на потолок второго этажа, где помещались основные кабинеты редколлегии: „мне нравится, но они не хотят“, „они вряд ли вас пустят“, „они боятся“. И, наконец, „я сделаю, что могу“, и авторы уходили в счастливой уверенности, что Анна Самойловна лучший человек и надежнейший их друг в журнале. Более того: их героический защитник. Не перед цензурой, нет, не перед „инстанциями“, с которыми она счастливым образом соприкосновения не имела, а стало быть, и ответственности не несла. А перед трусливой и ограниченной редколлегией» (Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 39–40).

389

Войнович В. Автопортрет. С. 407.

390

Твардовский А. Новомирский дневник, 1961–1966. С. 385.

391

Там же. С. 121.

392

Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 42.

393

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 206. «В „Новом мире“, — 16 февраля записал в дневник В. Лакшин, — юбилей был ознаменован тем, что Озерову и Берзер пригласили Смирнов с Большовым и предложили им подать заявления об уходе. И жалко, и противно. Все сбылось, как по нотам. Из них выжали все, что хотели, и теперь выбрасывают вон — достойная сожаления участь» (Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 377).

394

Петрушевская Л. Истории из моей собственной жизни. СПб.: Амфора, 2009.

395

Бобков Ф. КГБ и власть. С. 6.

396

Там же. С. 139.

397

Там же. С. 188.

398

Характерова М. Кумиры: Беседы с замечательными людьми. М., 2002.

399

Интервью Ф. Д. Бобкова для газеты «Совершенно секретно» (1998). Цит. по: https://bessmertnybarak.ru/article/filipp_bobkov_chekist/.

400

Бобков Ф. КГБ и власть. С. 26.

401

Бобков Ф. КГБ и власть. С. 271.

402

Черных Е. Генерал КГБ Филипп Бобков унес в могилу тайну, кто развалил Советский Союз // Комсомольская правда. 2019. 27 июля. https://www.kp.ru/daily/27008.7/4069761/.

403

Там же.

404

https://tvrain.ru/teleshow/interview/byvshij_pervyj_zampred_kgb_filipp_bobkov_o_shodstv-357733/.

405

Там же.

406

В. Левитес, своей «строго засекреченной» возлюбленной, ставшей впоследствии его помощницей и подругой, Б. сообщил, что он «родился в 1926 году» (Левитес В. «Хорошие слова»: Тридцать четыре года рядом с Владимиром Богомоловым (о нем и немного о себе) // Знамя. 2013. № 12). Эта же дата повторена и в ряде биографий писателя.

407

В Википедии упомянуто, что Б. был «награжден орденами и медалями, шесть боевых наград, включая четыре (пять) боевых ордена», тогда как в Центральном архиве Министерства обороны содержатся сведения только о медали «За Победу над Германией», которую лейтенант Б. получил уже в октябре 1947 года по представлению Управления контрразведки МГБ Дальневосточного военного округа на территории Южного Сахалина.

408

См. об этом: Кучкина О. «Момент истины» Владимира Богомолова // Нева. 2006. № 1.

409

Действительно, — подтверждает сам Б. — «в 1959–76 гг. меня и впрямь не раз приглашали вступить в эту организацию; устно и письменно ко мне обращались по поводу членства Г. Березко, С. Щипачев, Л. Соболев, Ю. Бондарев, К. Симонов, С. Смирнов, С. Наровчатов — эти люди в разное время были руководителями или секретарями Союзов писателей России, СССР или Московского отделения. В середине 70-х годов Ю. Бондарев дважды предлагал оформить меня членом Союза без прохождения приемной комиссии — „решением Секретариата“. В каждом случае я вежливо благодарил и с еще большей вежливостью отказывался».

410

Сына при рождении звали Александром. Однако, — как свидетельствует В. Левитес, — «по словам Вл. Ос., свое первое произведение, рассказ „Иван“, он посвятил сыну, уже тогда решив по достижении мальчиком совершеннолетия изменить ему имя и назвать Иваном. С матерью Саши жил он очень короткое время. Это была генеральская семья со своим властным главой, вписаться в нее Вл. Ос. не сумел. Разошлись.

Саша часто бывал у своей бабушки Надежды Павловны, матери Вл. Ос., жившей вместе с дочерью Екатериной Михайловной. Они сообщали отцу о дне предстоящего Сашиного визита и о том, в чем ребенок в данный момент нуждается. Все заказы отец аккуратно выполнял и тоже старался к ним в этот день приехать. Таким образом, он довольно часто виделся с сыном, и у них был хороший близкий контакт.

Окончив школу, мальчик превратился в Ивана» (Левитес В. «Хорошие слова» // Знамя. 2013. № 12).

411

Прислушаемся к рассказу самого Б.: «Сделал три экземпляра, один оставил себе, два послал в „Знамя“ и в „Юность“. В то время жил под Москвой, в Москву приезжал раз в неделю мыться. В один из приездов — звонок от Кожевникова из „Знамени“ и водитель с запиской от Катаева из „Юности“. С разницей в полтора часа. За эти полтора часа успел побывать в „Знамени“ и согласиться на публикацию. Потом бродил по бульварам в худом плащишке, не зная, что делать. В „Юности“ Катаев встретил словами: приветствую ваше появление в литературе. Спустя пару минут добавил: я, автор „Сына полка“, при своих подчиненных не стесняюсь сказать, что мои розовые сопли, мой социалистический сюсюк ничего не стоят по сравнению с вашей вещью. <…> Автор сидел в своем синем плащишке, и чем больше слышал похвал, тем ниже опускал голову. Наконец последовал вопрос: в чем дело, у вас что-то случилось? Ответ: случилось, рассказ уже отдан в „Знамя“. Какой поднялся крик, принесли договор, убеждали подписать, обещали, что проснется знаменитым. Он не подписал, не мог изменить слову» (Кучкина О. «Момент истины» Владимира Богомолова // Нева. 2006. № 1).

412

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 533.

413

Слово пробивает себе дорогу. С. 217.

414

Огрызко В. Факты без ретуши. М.: Лит. Россия, 2021. С. 125.

415

В первоначальной версии роман назывался «Убиты при задержании», затем возникло «Взять их всех!..» и наконец — слово самому автору: «В 1979 году, как проницательно в 1974 году рекомендовал И. С. Черноуцан, я без труда восстановил главное название романа „Момент истины“, а в скобках обязательно указывал („В августе сорок четвертого…“), дав расшифровку понятия „Момент истины“ как „момента получения информации, способствующей установлению истины“, это название наиболее емко и точно отражало суть романа».

416

Это не совсем так. На самом деле, первой была «Литературная газета»: 1 января в статье «Герои, о которых не знали» Б. Галанов назвал роман героическим; затем «Литературная Россия», где А. Елкин 3 января в рецензии «На свинцовом ветру» нашел роман «в высшей степени современным»; 8 января к общему хору присоединилась «Комсомольская правда» с откликом Л. Корнешова «Это и есть война…», где роман был представлен как «удивительная книга, написанная мастером очень большого и честного таланта». И наконец, — фиксирует Б. этапы своего триумфа, —

14 января в газете «Правда» (Центральном органе ЦК КПСС) была опубликована статья «Люди высокого полета», в которой С. С. Смирнов — глубоко уважаемый мной человек и писатель, чье мнение для меня было особенно важным, весомым и ценным, в наиболее, пожалуй, основательной рецензии дал высокую художественную оценку романа: «Впервые в нашей литературе появилось произведение, убедительно и глубоко показывающее „черный хлеб“ повседневного труда контрразведчиков — физические, психологические и чисто технические особенности их профессии… Роман отличается высоким профессионализмом самого автора и всех его героев».

417

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 168–171.

418

Публикация повторена в журнале «Свободная мысль — XXI» (1995. № 7).

419

Кучкина О. «Момент истины» Владимира Богомолова // Нева. 2006. № 1.

420

«Когда я поступал в Литинститут, принес стихотворения и два рассказа по четыре страницы», — рассказал Б. в разговоре с С. Шаргуновым (Шаргунов С. Памяти Юрия Бондарева // Юность. 2020. 29 марта. https://unost.org/authors/sergej-shargunov-o-yurii-bondareve-i-razgovor-s-nim/).

421

Полвека спустя Ю. Бондарев вспоминал, как главный редактор «Молодой гвардии» А. Макаров просил его пойти на компромисс: «Представьте: он стал на колени: „Юра! Умоляю! Нас разгонят. Уберите конец — я уже сдаю повесть в набор!“ Я посмотрел — у него чуть не слезы на глазах. „Батальоны…“ ему нравились до сумасшествия. Я говорю: „Господи, но что ж я буду делать со своей совестью?“ И тут я допустил слабость — потому что в книге, разумеется, мой конец печатать не стали, то есть не решились рисковать. А потом случилась беда — при переезде с квартиры на квартиру я потерял эти странички, и как ни силился потом, так и не смог по памяти восстановить текст. Я прекрасно помню содержание этих страниц, но текстуально восстановить их не могу с тем настроением и той болью» (Книжное обозрение. 2005. № 18/19).

422

Сравнительно недавно обозреватель «Коммерсанта» М. Трофименков даже изумлялся: «Как и почему литературным знаменем антисталинизма стал „Один день Ивана Денисовича“, на фоне „Тишины“ кажущийся пасторалью и кондовым соцреализмом?» (Трофименков М. Лейтенант советской прозы: Умер Юрий Бондарев // Коммерсантъ. 2020. 29 марта).

423

Вторая книга «Тишины» под названием «Двое», завершающаяся впечатляющей картиной чудовищной давки на похоронах Сталина, появилась тоже в «Новом мире» (1964. № 4–5).

424

Цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 312, 313.

425

А. Ахматова послала Паустовскому телеграмму: «Глубоким волнением и радостью прочла Вашу замечательную статью „Известиях“. Благодарю Вас. Анна Ахматова» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 536).

426

Шаргунов С. Памяти Юрия Бондарева // Юность. 2020. 29 марта. https://unost.org/authors/sergej-shargunov-o-yurii-bondareve-i-razgovor-s-nim/.

427

«Там уж и вовсе ничего нет, — 17 января 1981 года писал Л. Аннинский И. Дедкову, — одно „художество“, которое мне, как и тебе, давно и прочно осточертело, и я, конечно, эту секретарскую прозу в руки не брал. Бондарев среди них тем жалок, что осекретарился прекрасный по природе парень и хорошо начинавший писатель. Сожрали. Нет уж, раз так, то мне проще с каким-нибудь барином вроде Кожевникова, чем с этим ностальгирующим по трудностям счастливцем. Нет, пусть вернется в простые смертные да полокоткается в литературной очереди локтями, тогда я его, может быть, попробую читать. Ибо локти — это хоть и противная, но все ж реальность. А тут — облака» («Я читал тебя и думал, радуясь: вот сошлись, совпали»: Из переписки Льва Аннинского и Игоря Дедкова (1973–1987) // Дружба народов. 2020. № 1).

428

См.: Огонек. 1988. № 43.

429

Бородин Л. Без выбора. С. 25.

430

Там же. С. 14.

431

Там же. С. 17.

432

Там же. С. 52.

433

Там же. С. 77.

434

Там же. С. 80.

435

Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2021. № 3. С. 254.

436

Бородин Л. Без выбора. С. 94.

437

Там же. С. 50.

438

Там же. С. 184.

439

Бородин Л. «Из писателей я самый счастливый человек…»: Интервью // Москва. 2014. № 4.

440

Бородин Л. «Из писателей я самый счастливый человек…»: Интервью // Москва. 2014. № 4.

441

Новодворская В. Честный враг коммунизма и советской власти Леонид Бородин // Новодворская В. Избранное: В 3 т. Т. 3.

442

Бородин Л. Без выбора. С. 442.

443

Манн Ю. «Память — счастье, как и память-боль…» С. 70.

444

Пенская Е. Сергей Бочаров: in memoriam // Гильдия словесников. 2017. 7 марта. https://slovesnik.org/novosti/sergej-bocharov-in-memoriam.html.

445

Бочаров С. Филологические сюжеты. С. 597.

446

Бак Д. Литературовидение Сергея Бочарова // https://www.rp-net.ru/book/premia/2007/bak.php.

447

Одним из знаков этого разномыслия станет коллективная статья В. Кожинова, П. Палиевского и Б. «Человек за бортом» (Вопросы литературы. 1962. № 4), чрезвычайно критичная по отношению к книге «Товарищ время и товарищ искусство» В. Турбина, их, казалось бы, собрата.

448

Бочаров С. Филологические сюжеты. С. 597.

449

Эпштейн М. Сергей Бочаров и «бахтинские сироты» // Частный корреспондент. 2017. 16 марта. http://www.chaskor.ru/article/sergej_bocharov_i_bahtinskie_siroty_41664.

450

Вадим Кожинов: сто рассказов о великом русском. С. 38.

451

Цит. по: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 5. С. 233.

452

См.: Бочаров С. О чтении Пушкина // Новый мир. 1994. № 6.

453

Бочаров С. Филологические сюжеты. С. 629.

454

Бочаров С. Филологические сюжеты. С. 629.

455

Нора Полонская, которая была также упомянута в записке-завещании, по настоятельному совету Б. от своей доли в наследстве отказалась, так что «Лиля, как всегда, победила: ВЦИК и Совнарком присудили ей половину гонораров от произведений Маяковского, другая половина досталась матери и сестрам. Почему апельсин поделили не поровну на всех четверых (ну а Норе — кожура!), неизвестно, но наверняка и за этим стояла хваткая Лиля» (Ганиева А. Лиля Брик. С. 263).

456

Большая цензура. С. 196.

457

Морев Г. Поэт и царь. М.: Новое издательство, 2020. С. 34.

458

«И денег у нее, — подтверждает М. Плисецкая, — водилось видимо-невидимо. Она сорила ими направо и налево. Не вела счету. Когда звала меня в гости, оплачивала такси. Так со всеми друзьями. Обеденный стол, уютно прислонившийся к стене, на которой один к другому красовались оригиналы Шагала, Малевича, Леже, Пиросмани, живописные работы самого Маяковского, — всегда полон был яств. Икра, лососина, балык, окорок, соленые грибы, ледяная водка, настоянная по весне на почках черной смородины. А с французской оказией — свежие устрицы, мули (мидии), пахучие сыры…» (Плисецкая М. Читая жизнь свою… М.: АСТ, 2011. С. 210–211).

459

Гладков А. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973. С. 57.

460

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 547.

461

Цит. по: Винокурова И. Всего лишь гений… С. 167.

462

См.: Ганиева А. Лиля Брик. С. 271.

463

Погорелая Е., Ганиева А. Лиля никогда не лезла на рожон // Вопросы литературы. 2020. № 5. С. 117.

464

Иванов В. В. Перевернутое небо: Записи о Пастернаке // Звезда. 2009. № 9. С. 152.

465

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 378.

466

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 110.

467

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 4. С. 788.

468

Цит. по: Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 172.

469

Катанян В. Лиля Брик. С. 178, 179.

470

Лимонов Э. Книга мертвых. С. 131–132.

471

Арьев А. Голос и логос: Поэтический мир Виктора Сосноры // Звезда. 2010. № 10.

472

В Советском Союзе, — вспоминает Б., — «его очень тогда ценили, потому что он был нужен. Он понимал это и пользовался этим. Я очень ему благодарна. За всё, за всё…» (цит. по: Ваксберг А. Лиля Брик: Жизнь и судьба, с. 350).

473

Парнис А. Е. Маяковский — Лиля Брик: еще раз про это // Наше наследие. 2019. № 129–130.

474

«В седьмом классе он получил четыре двойки в годовой ведомости — три по точным предметам и четвертую по английскому языку — и был оставлен на второй год. Этот второй год в седьмом классе он отучился в школе № 286 на Обводном канале, а в восьмой класс пошел в школу № 289 на Нарвском проспекте» (Лосев Л. Иосиф Бродский. С. 52).

475

Сергеев А. Omnibus. С. 426.

476

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1.

477

Гордин Я. Дело Бродского: История одной расправы // Нева. 1989. № 2. С. 150.

478

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 302.

479

Дольше «выдержал бы, — комментирует Л. Лосев, — не было бы ареста, суда, ссылки» (Лосев Л. Меандр. С. 82).

480

Б. «проявляет, — как было сказано в заключении экспертизы, — психопатические черты характера, но психическим заболеванием не страдает и по своему состоянию нервно-психического здоровья является трудоспособным» (Гордин Я. Перекличка во мраке. С. 186).

481

Как замечает В. Полухина, «подпись под оригиналом <заявления о приеме> принадлежит явно не Бродскому. Скорее всего, он отказывался обращаться с прошением в Союз писателей и за него расписался Борис Вахтин» (Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 119). «Да, — в личном письме автору подтверждает Я. Гордин, — заявление в Союз писателей по поводу приема в Проф. группу действительно подписал Вахтин».

482

Лосев Л. Иосиф Бродский. С. 340.

483

Сергеева Л. «Конец прекрасной эпохи»: Воспоминания очевидца об Иосифе Бродском и Андрее Сергееве // Знамя. 2016. № 7.

484

«Это, — подтвердил Я. Гордин в личном письме, — не было его инициативой. Ему предложили сдать туда рукопись. Очевидно, вокруг его персоны шла борьба — изгонять или приручать».

485

Лосев Л. Иосиф Бродский. С. 61.

486

Дроздов И. Последний Иван. М., 1998. Цит. по: https://e-knigi.com/proza/istoricheskaja-proza/page-13-166317-ivan-drozdov-poslednii-ivan.html.

487

Шепилов Д. Непримкнувший. С. 131.

488

Например, резко выступил против публикации в «Новом мире» трифоновских «Студентов» (1950. № 10–11), отмеченных на следующий год Сталинской премией. Впрочем, — как вспоминает Ю. Трифонов, — при А. Твардовском «Бубеннов продержался в журнале недолго, опираться ему было не на кого, Шолохов далеко, остальные члены редколлегии — Федин, Катаев, Смирнов и Тарасенков — стояли, конечно, за Твардовского. Заседания заканчивались руганью Твардовского с Бубенновым. Александр Трифонович умел людей, которые ему были неприятны или которых он мало уважал, подавлять и третировать безжалостно: и ехидством, и холодным презрением, а то и просто бранью» (Трифонов Ю. Записки соседа).

489

Дроздов И. Последний Иван.

490

Лакшин В. После журнала: Дневник 1970 года // Дружба народов. 2004. № 9. Это свидетельство В. Лакшина, а если верить А. Стефановичу, то Булгаков, когда его осенью 1939 года навестил Фадеев, будто бы «с озорством произнес:

— Лена, мне показалось, что он положил на тебя глаз. Когда я умру, ты можешь завести с ним роман.

— Ты с ума сошел, что ты несешь, ты же мой муж! — закричала Елена Сергеевна.

— Я не говорю, что ты должна это сделать прямо сейчас. Но, когда я умру, тебе понадобится поддержка. Он вполне подходит для этой роли» (Б. п. Булгаков завещал свою вдову Фадееву // Комсомольская правда. 2004. 10 июня).

491

Дневник Елены Булгаковой. С. 294, 295.

492

Варламов А. Михаил Булгаков. М.: Молодая гвардия, 2020. («Жизнь замечательных людей»).

493

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 86.

494

Там же. С. 255.

495

В просьбе о пожизненной выплате вдове булгаковского авторского гонорара, с которой в марте 1955 года к первому заместителю председателя Совета министров СССР В. Молотову обратились руководители МХАТа (А. Тарасова и М. Кедров), а также ряд ведущих советских писателей (А. Фадеев, К. Федин, Вс. Иванов, Л. Леонов, С. Михалков, С. Маршак, Н. Асеев, К. Чуковский, В. Каверин), было отказано (Гершзон М. «Оттепель». Изменения в культурной политике СССР в 1953 — начале 1956 гг.: кино, театр, изобразительное искусство, книгоиздание. С. 159).

496

http://bulgakov.lit-info.ru/bulgakov/pisma-o-bulgakove/letter-2.htm.

497

Воспоминания о Михаиле Булгакове. М., 1988. С. 7.

498

Там же. С. 483.

499

Травин Д. Шестидесятники. Федор Бурлацкий: Устроитель коммунизма // Дело: Еженедельник. СПб., 2007. 12 февраля. http://www.idelo.ru/451/17.html.

500

Потерянный век России? Беседа А. Сабова с Ф. Бурлацким // Российская газета. 2009. 27 апреля.

501

«В какой-то мере, — говорит Г. Шахназаров, — ее создание было навеяно опытом американцев. Как раз в те годы президент Кеннеди привлек к себе на помощь для совета специалистов из числа крупных политологов, историков, экономистов. В моду входили так называемые мозговые атаки, предлагавшие правителям веер альтернативных решений. Нечто вроде этого задумал только что возведенный в сан секретаря ЦК КПСС заведующий отделом по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран Юрий Владимирович Андропов» (Шахназаров Г. Цена свободы: Реформация Горбачева глазами его помощника. М.: Россика: Зевс, 1993).

502

Федор Бурлацкий: «Судьба дала мне шанс» / Беседа Р. А. Звягельского с Ф. М. Бурлацким // Российский адвокат. 2007. № 5.

503

Сабов А. Историк Федор Бурлацкий расскажет всю правду о выдающихся государственных деятелях // Российская газета. 2009. 27 апреля.

504

Травин Д. Шестидесятники. Федор Бурлацкий: Устроитель коммунизма

505

Где продолжал подавать власти нетривиальные идеи. Так, именно Б., 21 декабря 1966 года опубликовавшего в «Правде» статью «О строительстве развитого социалистического общества», можно, вероятно, признать автором одного из самых значимых идеологических мемов брежневской эпохи. В 1967 году о построении в СССР «развитого социализма» было заявлено Брежневым в речи по случаю 50-летия Октябрьской революции (разумеется, без всякой ссылки на Б.), а окончательно этот тезис был закреплен на XXIV съезде КПСС в 1971 году.

506

Травин Д. Шестидесятники. Федор Бурлацкий: Устроитель коммунизма.

507

«Это было совершенно не нужное выступление, — через несколько десятилетий вспоминал Б. — Я хорошо работал в „Правде“, выработал свой эзоповский стиль. Писал об Испании, о франкизме — все понимали, что это и о сталинизме, а поймать вроде как невозможно было. И вдруг сам себя дал подловить, причем по теме, которой профессионально не занимался. <…> Впрочем, это пошло мне на пользу: я стал писать книги» (Сабов А. Историк Федор Бурлацкий расскажет всю правду о выдающихся государственных деятелях // Российская газета. 2009. 27 апреля).

508

Литературная газета. 1991. 4 сентября.

509

Бурлацкий Ф. Я не вижу реальной альтернативы Путину // Российская газета. 2006. 29 декабря.

510

Дон-Аминадо. Король и принц. (Уроки истории) // Рампа и жизнь. 1918. 12 марта. Цит. по: Желтова Н. Ю. «Гениальный Давид Бурлюк»: К вопросу о тамбовских культурных связях // Филологическая регионалистика. 2013. № 2 (10). С. 64.

511

Громыко А. Памятное. М., 1988. Т. 1. С. 145.

512

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. С. 260.

513

См.: Катанян В. Лиля Брик. С. 157.

514

Шаламов В. Пастернак // Шаламов В. Собр. соч. Т. 4. С. 609.

515

Кедров-Челищев К. Мемуары о Бурлюке, Сапгире, Холине, метаметафоре // https://proza.ru/2007/11/28/246.

516

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 256.

517

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 492. Обращает на себя внимание резолюция, которую Ворошилов поставил на этом письме: «Разослать членам и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС».

518

Шелковский И. Памяти Владимира Слепяна // Шелковский И. Воспитание чувств. С. 124–125.

519

По свидетельству Л. Брик, руководивший тогда Иностранной комиссией СП СССР «Полевой попросил Васю <В. А. Катанян> составить сборничек стихов Дав<ида> Давидовича. Вася составил и сдал Полевому. Неужели, правда, напечатают?! Бурлюку безумно этого хочется. Никто, никогда (кроме него самого) еще не напечатал ни одной его строчки» (Брик Л. Пристрастные рассказы. М., 2003. С. 288). Сборник не был издан.

520

Бурлюк Д. Письма из коллекции С. Денисова. С. 610.

521

«В „Новом мире“, — вспоминает В. Белов, — у меня был приятель Юра Буртин, я считал его русским и говорил с ним без обиняков, честно. Это не помешало Юре углядеть в моих действиях антисемитские наклонности. Игорь Виноградов, сидевший в то время в редакции, в разговорах постоянно провоцировал антиеврейские темы. Однажды он при мне и Инне Борисовой заявил, что он чистокровный татарин. Его поздние статьи обнаруживают совсем иное происхождение автора» (Белов В. Тяжесть креста: воспоминания о В. М. Шукшине // Наш современник. 2000. № 10).

522

Цит. по: Огрызко В. Народолюбец эпохи Твардовского // Литературная Россия. 2012. 17 февраля.

523

Цит. по тому же изданию.

524

Громова Н. Именной указатель. С. 27.

525

Фурман Д. Шестидесятнический святой (https://web.archive.org/web/20150206030142/http://burtin.ru/furman.htm).

526

Впервые под названием «Предместье» напечатана во втором номере альманаха «Ангара» за 1968 год.

527

Напечатана в том же альманахе в 1970 году.

528

Зотова Л. Дневник. Запись от 25 апреля 1968 (https://prozhito.org/note/193169).

529

Выступал ли он, впрочем, по доброй воле? Вот фрагмент из воспоминаний Б. Грибанова: «Я встретил его в ЦДЛ, отвел в сторону и говорю:

— Аркадий Николаевич, что вы делаете? Зачем вы пачкаете свое имя? Вам этого не простят.

Видимо, я ударил его по больному месту. Он весь перекосился и прошипел:

— Ты не понимаешь, что бывают ситуации, когда нельзя отказываться» (Грибанов Б. И память-снег летит и пасть не может: Давид Самойлов, каким я его помню // Знамя. 2006. № 9).

530

Надежда Мандельштам и Фрида Вигдорова // Октябрь. 2016. № 1.

531

«После того, как маму в 1948 году уволили из „Комсомольской правды“, она никогда ни в какой газете (да и вообще где-либо) не работала штатно», — в личном письме составителю сообщила А. Раскина, дочь В.

532

Например, в «Новом мире» рецензией на «Мой класс» откликнулся А. Чаковский, отметивший, что «в рассказе этом много ценного и интересного. Он читается, как увлекательная художественная повесть. Путь советского педагога к душам детей нарисован красочно, правдиво».

533

«Такое дело, как вселение нежелательной старухи в Москву, считалось заведомо безнадежным, и никто за него не брался», — вспоминает Н. Мандельштам (Надежда Мандельштам и Фрида Вигдорова // Октябрь. 2016. № 1).

534

«Она, — рассказывает И. Грекова, — загорелась идеей его напечатать, пошла сама в „Новый мир“, отдала рукопись кому-то из редакторов, потом написала письмо самому А. Т. Твардовскому, усиленно прося его внимательно прочесть рассказ. Как уже говорилось, отказать Фриде было практически невозможно. Таким образом Фрида ввела меня (фактически „втиснула“) в литературу. Вся моя жизнь была бы другой, если бы не Фрида…» (И. Грекова. Свет доброты (О Фриде Вигдоровой)).

535

См.: Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел. С. 75–76.

536

«В те же дни в Ленинграде, — сообщил составителю Я. Гордин, — я разговаривал с другой очень известной тогда и весьма смелой журналисткой — Ольгой Георгиевной Чайковской, специализировавшейся на рискованных судебных делах. Она приехала в Ленинград, выяснила ситуацию, побывала в обкоме и сказала мне: „Безнадежно. Комитетское дело“. Она умела рисковать, но тут не видела перспективы. А Ф. А. взялась без колебаний».

537

Судилище // Огонек. 1988. № 49.

538

В США первая публикация по-английски была в журнале New Leader (№ 47. 1964. 31 августа).

539

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 480.

540

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 104. Это свидетельство Р. Орловой подтверждено воспоминаниями Л. Чуковской и Н. Мандельштам, опубликованными в книге «Право записывать», а также очерком К. Видре «Какая она была, Фрида Вигдорова?» (Звезда. 2000. № 5).

541

Там же. С. 105.

542

Виноградов И. И. О том, как попасть в «Новый мир» Твардовского (https://oralhistory.ru/talks/orh-1874.pdf).

543

Там же.

544

Там же.

545

Виноградов И. И. О характере Твардовского, встречах с Солженицыным и разгоне редакции «Нового мира» (https://oralhistory.ru/talks/orh-1875.pdf).

546

В «Литературной газете» (1968. № 35) появилась заметка: «Новый мир». Общее собрание работников журнала приняло резолюцию, в которой говорится: «Коллектив редакции журнала „Новый мир“ полностью поддерживает действия Советского правительства, братских социалистических стран по оказанию помощи чехословацкому народу в защите социалистических завоеваний, в обеспечении мира в Европе.

Это обязывает каждого из нас повседневно повышать трудовую активность, хранить дисциплину, соблюдать моральное и политическое единство».

Под общим заголовком «Победят силы социализма» там же опубликованы заявления с митингов коллективов редакций литературных изданий: «Знамени», «Москвы», «Октября», «Юности», «Литературной России», «Литературной газеты».

547

Лакшин В. После журнала: Дневник 1970 года // Дружба народов. 2004. № 9.

548

«<…> Очень быстро стало ясно, — вспоминает В., — что Залыгин хочет из „Нового мира“ сделать такой академический „Наш современник“». Поэтому, «как только мы с Толей Стреляным поняли, что здесь идет сильный наклон в правую, такую русофильскую, „патриотическую“ сторону (в кавычках), у нас вышел на одном из собраний довольно сильный конфликт по поводу того, как нам вести дела дальше, и какая структура управления должна быть. Мы предлагали несколько более демократический, что ли, так сказать, формат принятия решений по публикациям и так далее. Короче говоря, мы подали заявление вместе с Толей и ушли из „Нового мира“, что было довольно скандально в то время» (Виноградов И. И. О «Новом мире» после Твардовского и журнале «Континент» в Париже и Москве // https://oralhistory.ru/talks/orh-1891).

549

«Что же касается краха либерализма, — размышлял В., — то, на мой взгляд, это связано с безрелигиозной основой тогдашних либеральных идей и ложным представлением о том, что стоит свернуть голову режиму и дать людям политические свободы, как все встанет на свои места. Реальные особенности несовершенной человеческой природы никак не учитывались. Эти иллюзии можно объяснить характером романтического времени, но оправдать нельзя» (Виноградов И. «„Шестидесятники“ — явление мифологическое» / Интервью Е. Бершина // Литературная газета. 1996. 13 ноября).

550

Татьяна Рыбакова: «Счастье? Возможно, это мир с самим собой…» / Беседу вела Т. Бек // Лехаим. 2005. № 11 (163) (https://www.lechaim.ru/ARHIV/163/bek.htm).

551

Рыбакова Т. «Счастливая ты, Таня!» С. 33.

552

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 359.

553

Глёкин Г. Что мне дано было… М., 2011. С. 264.

554

Евтушенко Е. Евгений Винокуров // Строфы века: Антология русской поэзии. М.; Минск: Полифакт, 1995. С. 695.

555

Красухин Г. Комментарий: Не только литературные нравы. М.: Языки славянских культур, 1998 (цит. по: https://booksonline.com.ua/view.php?book=57473&page=72).

556

«Журнал этот, — напоминает Н. Коржавин, — тогда отнюдь еще не был кочетовским, а отдел поэзии в нем — благодаря тому же Винокурову — был лучшим в стране…» (Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 2. С. 673).

557

Николаева О. Гениальный семинар // Николаева О. Тайник и ключики на шее. М.: Рутения, 2022.

558

Николаева О. Гениальный семинар. С. 677.

559

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 56–57.

560

Там же. С. 168.

561

Тут же появилась и анонимная, как водится, эпиграмма:

Обоих взяли в оборот,

Но у друзей различный метод:

За голубым забором тот,

И под любым забором этот.

562

Ее актировали по состоянию здоровья 20 января 1955 года, а реабилитировали, и то по личному ходатайству К. Симонова, только 16 апреля 1957 года.

563

Цит. по: Шнитман-МакМиллин С. Георгий Владимов: Бремя рыцарства. С. 55.

564

Официально В. сменил фамилию 14 августа 1967 года.

565

Этот сюжет ляжет в основу незаконченного автобиографического романа «Долог путь до Типперэри» (первая публикация — Знамя. 2004. № 4).

566

Цит. по: Шнитман-МакМиллин С. Георгий Владимов: Бремя рыцарства. С. 110.

567

«Отличная, мне кажется, вещь», — 26 октября написала Л. Чуковская Л. Пантелееву (Пантелеев Л. — Чуковская Л. Переписка (1929–1987). С. 187).

568

Шнитман-МакМиллин С. Георгий Владимов: Бремя рыцарства. С. 188–189.

569

«Г. Владимов, — 14 сентября 1963 года сказано в дневнике В. Лакшина, — принес рассказ о сторожевой собаке, которая одичала после того, как разогнали лагерь, при котором она служила. Рассказ — прозрачная аллегория, притча, но, пожалуй, его можно было бы напечатать, если добавить „верному Руслану“ больше живого, собачьего» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 162).

570

Шнитман-МакМиллин С. Встречи с Георгием Владимовым // Знамя. 2018. № 7. С. 160–161.

571

Там же. С. 160.

572

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 176.

573

Владимов Г. Т. 2. С. 393.

574

Аннинский Л. Удары шпагой. С. 207.

575

В нашей стране повесть была напечатана «Знаменем» только в февральском номере за 1989 год.

576

В этой беседе «каждый говорил на ту же тему, но о своем. Кузнецов — о социальной ответственности писателя перед обществом, Владимов — о социальной ответственности писателя за общество <…> Это были два голоса, которые вели разные партии, но, понимая смысл игры, старались не создать ощущения полной какофонии» (Шнитман-МакМиллин С. Георгий Владимов: Бремя рыцарства. С. 312).

577

Владимов Г. Собр. соч. Т. 4. С. 149–152.

578

Там же. С. 167.

579

Ефимов И. Нобелевский тунеядец. С. 182.

580

Гордин Я. Рыцарь и смерть. С. 93–95.

581

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 625.

582

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 182.

583

«Жизнь за столом складывается так…»: Переписка Т. Ю. Хмельницкой и Г. С. Семенова (1966–1970) / Публ. и примеч. Л. Семеновой // Звезда. 2014. № 1.

584

Вознесенский А. Собр. соч. Т. 5. С. 41.

585

См., например, письмо Пастернака жене от 17 февраля 1957 года // Пастернак Б. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 10. Письма 1954–1959. С. 214.

586

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 11. С. 292.

587

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7. С. 114.

588

Это стихотворение, первоначально предложенное В. для публикации в «Новом мире», было отклонено А. Твардовским. И тогда, — как рассказывал В., — «„Знамя“ напечатало моего „Гойю“. Эта публикация явилась шоком для официоза. На собрании редакторов всемогущий завотделом ЦК по идеологии Д. А. Поликарпов заклеймил эти стихи. Кожевников встал, закричал на него, пытался защитить меня. С „Гойей“ началась моя судьба как поэта. Первая ругательная статья „Разговор с поэтом Андреем Вознесенским“ в „Комсомолке“ громила „Гойю“. Следом появились статьи запугавшего всех Грибачева и испуганного Ошанина. Для них формализм был явлением, схожим с вейсманизмом и морганизмом. Он казался опаснее политических ошибок — люди полуграмотные и суеверные, они боялись мистики и словесных заговоров» (Вознесенский А. Собр. соч. Т. 5. С. 183).

589

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 351.

590

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 309.

591

7 февраля 1961 года бюро Владимирского обкома КПСС «за игнорирование указания отдела пропаганды и агитации обкома КПСС о недопущении к печати отдельных стихотворений А. Вознесенского» объявило выговор с записью в учетную карточку директору издательства Л. М. Мацкевичу. Выговор получил также начальник обллита В. В. Нильский, главный редактор К. Л. Афанасьева была уволена (см. там же).

592

Ст. Рассадин вспоминает, как Б. Слуцкий «побагровел от унижения, когда, услыхав от почти юного Вознесенского, что тот намерен вступить в Союз писателей, и он ему предложил рекомендацию. Однако Андрей Андреевич, в ту пору Андрюша, сразил его простодушным цинизмом:

— Не-ет, мне у вас невыгодно брать. Я лучше у Грибачева возьму.

И действительно взял — у Грибачева, а для равновесия и у Маршака» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 369–370).

593

В тогда же вышедшем отдельном издании отступлений станет уже сорок.

594

См.: Рождественский Р. Удостоверение личности. С. 191.

595

Брик Л. — Триоле Э. Неизданная переписка. С. 368. Рассказывая о своих отношениях с Л. Брик, В. напомнил: «После выхода „Треугольной груши“ она позвонила мне. Я стал бывать в ее салоне. Искусство салона забыто ныне, его заменили „парти“ и „тусовки“. На карий ее свет собирались Слуцкий, Глазков, Соснора, Плисецкая, Щедрин, Зархи, Плучеки, Клод Фриу с золотым венчиком. Прилетал Арагон. У нее был уникальный талант вкуса, она была камертоном нескольких поколений поэтов. Ты шел в ее салон не галстук показывать, а читать свое новое, волнуясь — примет или не примет» (Вознесенский А. Собр. соч. Т. 5. С. 106).

596

См. Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 315.

597

Вознесенский А. Собр. соч. Т. 5. С. 178.

598

«На спектакли Вознесенского давно распроданы билеты. Попасть невозможно. Вчера перед театром была толпа. Милиция. Под конец пришлось запереть двери на ключ! Их чуть не выломали», — 21 января пишет в Париж Л. Брик (Брик Л. — Э. Триоле. Неизданная переписка. С. 450), а В. Смехов, игравший в спектакле, подтверждает: «Успех поэтического представления „Антимиры“ был невероятным — сродни успеху, извините, балета Большого театра. За пятнадцать лет спектакль выдержал восемьсот представлений» (Смехов В. Та Таганка. С. 171–172).

599

Цит. по: Вирабов И. Андрей Вознесенский. С. 368.

600

См.: Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 213.

601

Из двух попыток поступить в Литературный институт ничего не вышло и, уже позднее, на историческом факультете МОПИ имени Крупской он проучился только полтора года (1957–1959).

602

Войнович В. Автопортрет. С. 290.

603

25 февраля 1961 года.

604

Войнович В. Автопортрет. С. 357–359.

605

«Принимали нас, — вспоминает В., — без лишних формальностей и даже с некоторой помпой. Заседание приемной комиссии вел ее председатель Ярослав Смеляков. Присутствовал первый секретарь Московского отделения СП Степан Щипачев. Смеляков объявил, что, поскольку речь идет о писателях не только молодых, но и ярких, комиссия отходит от обычных формальностей и проводит не тайное, как всегда, а открытое голосование. И мы все прошли „единогласно“» (Там же. С. 381).

606

«В годы деятельности ЦКК-РКИ, — говорится в письме, адресованном А. Шелепину, — рядом с миллионами добровольных контролеров активно работали советские писатели. <…> Мы считаем себя наследниками этой драгоценной традиции и готовы принять участие в работе Комитета» (Литературная газета. 1962. 5 декабря).

607

«Рассказы, — по словам В., — имели несомненный и однозначный успех. Меня хвалили при встречах, по телефону и в письмах. Со мной захотели познакомиться Гроссман, Эренбург, Симонов, Маршак, Каверин, Ромм, Райзман, а Иван Пырьев опять прислал восторженную телеграмму. <…> Я получил через „Новый мир“ массу читательских писем — все до единого хвалебные» (Войнович В. Автопортрет. С. 380–381).

608

Этот роман будет выпущен издательством «Эксмо» в 2010 году.

609

Войнович В. Автопортрет. С. 510.

610

Войнович В. Автопортрет. С. 575.

611

Там же. С. 511.

612

«Вы мою деятельность оценили незаслуженно высоко, — сказал В. в Открытом письме Брежневу. — Я не подрывал престиж советского государства. У советского государства, благодаря усилиям его руководителей и Вашему личному вкладу, никакого престижа нет. Поэтому по справедливости Вам следовало бы лишить гражданства себя самого» (https://izbrannoe.com/news/lyudi/pismo-vladimira-voynovicha-brezhnevu/).

613

См. например: Гаркавенко О. Олег Волков: восхождение к свету // Православие и современность. 2012. 6 сентября. https://pravoslavie.ru/55912.html.

614

Алексеева Е. Олег Волков — биография // Правмир. 2016. 11 мая. https://www.pravmir.ru/shest-prigovorov-olega-volkova/.

615

Битов А. Одноклассники // Новый мир. 1990. № 5. С. 229.

616

Вигилянский В. Русский крест: Дневник священника. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2020. С. 679.

617

Шаламовский сборник. Вып. 5 / Сост. В. Есипов. Вологда; Новосибирск: Common place, 2017.

618

Алексеева Е. Олег Волков — биография // Правмир. 2016. 11 мая. https://www.pravmir.ru/shest-prigovorov-olega-volkova/.

619

Луговой Е. Олег Васильевич Волков. Избавление от тьмы // https://rusorel.info/oleg-vasilevich-volkov-izbavlenie-ot-tmy/.

620

Гаркавенко О. Олег Волков: восхождение к свету // Православие и современность. 2012. 6 сентября. https://pravoslavie.ru/55912.html.

621

Володин А. «Я всегда ощущаю себя человеком из очереди…» / Беседовала Н. Ларина, «Литературная газета». Цит. по: https://goo.su/ceC8RTa.

622

«<…> Как все, — 10 декабря 1989 года рассказал он журналисту Г. Елину, — перед боем написал заявление, чтобы в случае гибели считали коммунистом, но выжил и через несколько лет получил партийный билет» (Елин Г. Александр Володин // https://proza.ru/2016/12/05/1543).

623

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 368.

624

Елин Г. Александр Володин // https://proza.ru/2016/12/05/1543.

625

Попов В. Победа Володина // https://story.ru/istorii-znamenitostej/legenda/pobeda-volodina/.

626

Володин А. «Я всегда ощущаю себя человеком из очереди…» Цит. по: https://goo.su/ceC8RTa.

627

Попов В. Победа Володина // https://story.ru/istorii-znamenitostej/legenda/pobeda-volodina/.

628

Володин А. «Жалость и стыд — вот что я вынес с фронта» / Беседа с А. Боссарт // Новая газета. 2001. 7 мая.

629

Арсеньева З. Последний вечер драматурга: Воспоминания об Александре Володине // Санкт-Петербургские ведомости. 2019. 11 февраля.

630

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 568.

631

Воронин С. «Это сущая правда» // Завтра. 1997. № 29, июль.

632

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник, с. 567.

633

Почти параллельно — случай в журнальной практике беспрецедентный — этот роман печатался также и в «Доне» (1959. № 7; 1960. № 2), и в «Октябре» (1960. № 2–4).

634

Здесь уместно, наверное, привести позднейшую запись С. Боровикова: «Старый, матерый литератор-антисемит серьезно и даже сердито заявлял в разговоре, что Высоцкий не мог быть евреем даже на капельку, поскольку написал „Протопи ты мне баньку, хозяюшка“. Он был не просто антисемит, но питерский антисемит, песня нравилась ему до слез, и допустить, что ее сочинил человек, имеющий отношение к тем, с кем он всю жизнь боролся, было для него нестерпимо» (Боровиков С. В русском жанре–18 // Новый мир. 2000. № 10).

635

Воронин С. «Это сущая правда» // Завтра. 1997. № 29, июль.

636

Двадцатый век в эпиграммах. С. 81.

637

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 206.

638

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 268.

639

Там же.

640

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 206–207.

641

Каверин В. Эпилог. С. 398.

642

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 268.

643

Справедливости ради надо сказать, что В. членом СП СССР стал еще в марте 1958-го, то есть более чем за год до своего назначения секретарем по организационным вопросам.

644

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. С. 231.

645

Там же. С. 231–232.

646

«Ей, — напоминает Л. Лазарев, — было предпослано хвалебное предисловие Валентина Катаева, которое поражало откровенным, я бы даже сказал, наглым бесстыдством, поскольку он не мог не понимать, что за текст рекомендует читателям» (Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 462).

647

Идеологические комиссии ЦК КПСС. С. 143.

648

Особую ярость у врагов Л. Брик вызвали ее слова в предисловии к публикации: «Когда я сказала ему <О. М. Брику> о том, что Маяковский и я полюбили друг друга, все мы решили никогда не расставаться. Маяковский и Брик были тогда уже близкими друзьями, людьми, связанными друг с другом близостью идейных интересов и совместной литературной работой. Так и случилось, что мы прожили нашу жизнь, и духовно, и большей частью территориально, вместе».

649

Идеологические комиссии ЦК КПСС. С. 143.

650

Записка отделов ЦК КПСС от 9 марта 1959 г. // ЦХСД. Ф. 11. Оп. 1. Д. 350. Л. 43–46. Цит. по: https://roslavl.ru/history/favorit/hrapchenko/izfondov.html.

651

«У нас, — 3 ноября написала сестре Л. Брик, — такая неприятная новость: музей М<аяковско>го переносят в Лубянский проезд, освободив там 4 этажа „Дома Стахеева“. Это постановление секретариата ЦК и обжалованию не подлежит… Сработали это — долго старались за нашей спиной — Людмила и те двое, которые схулиганили обо мне в „Известиях“. Один из них работает у Суслова и все может» (Брик Л. — Триоле Э. Переписка. С. 527).

652

Антокольский П. Дневник. С. 93.

653

А вот А. Твардовский, к которому тоже обратилась Л. Брик, в заступничестве ей отказал, заметив в ответном письме, что «авторы „разысканий“ недостойны того, слишком велика была бы честь для них, чтобы опровергать их» (цит. по: Романова Р. Александр Твардовский. С. 704).

654

Цит. по: Фаликов И. Борис Слуцкий. С. 202.

655

«Генсек, — как вспоминает Н. Биккенин, — передал письмо Суслову, который поручил Зимянину совместно с двумя отделами ЦК провести расследование. В комиссию вошли Г. Л. Смирнов, А. А. Беляев, И. Ф. Сеничкин (зав. сектором издательств) и я. О результатах ее работы было доложено Суслову. В итоге пятый том был изъят и переиздан с восстановленными посвящениями, заново была утверждена редколлегия издания, а своего помощника Суслов отправил на пенсию» (Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 183).

656

Дупак Н. Любимов брать Высоцкого не хотел! Интервью В. Сергеева // Экспресс-газета. 2009. 13 мая.

657

«Вечер Высоцкого прошел замечательно, — свидетельствует В. Золотухин. — Народу битком, стояли даже в проходах…» (Золотухин В. Знаю только я. С. 32).

658

Цит. по: Шитов А. Юрий Трифонов. С. 638.

659

Вегин П. Опрокинутый Олимп. С. 95.

660

Поликовская Л. Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958–1965. М.: Звенья, 2007.

661

Эпоха кончилась, когда ушел Юрий Галансков // https://bulletin.memo.ru/b19/16.htm (* внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов).

662

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=13029. (* Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.)

663

Мученики и палачи: Юрий Галансков // Посев. 1999. № 7. http://possev.org/jornal/archiv/nomer/ne_99/ne799/ne7999.htm.

664

Галансков Ю. [Соч.] Frankfurt/Main: Посев, 1980. https://vtoraya-literatura.com/pdf/galanskov_yuri_1980__ocr.pdf.

665

Бородин Л. Без выбора, с. 136.

666

Галич А. Соч. Т. 2. С. 225.

667

«Да и легендарная „Матросская тишина“, пьеса, с которой собирался начать свой славный путь ефремовский „Современник“, — даже она, запрещенная, главным образом, ежели не единственно, из-за „еврейской темы“, была, в сущности, образцово-советским произведением. Образцово!» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 218).

668

Однако, — рассказывает Г., — «некое весьма ответственное и таинственное лицо — таинственное настолько, что не имело ни имени, ни фамилии, — вызвало к себе директора Ленинградского театра имени Ленинского комсомола и приказало прекратить репетиции „Матросской тишины“.

— Но позвольте, — растерялся директор, — спектакль уже на выходе, что же я скажу актерам?!

Таинственное лицо пренебрежительно усмехнулось.

— Что хотите, то и скажите! Можете сказать, что автор сам запретил постановку своей пьесы!..» (Галич А. Генеральная репетиция. М.: Сов. писатель, 1991. С. 326).

669

Там же. С. 362. Эту историческую фразу, которой был, по сути, запрещен спектакль, запомнили, каждый по-своему, и другие участники генеральной репетиции: «Пьеса неплохая. Но молодые актеры „Современника“ еще художественно несостоятельны для решения такой сложной проблемы» (М. Козаков, с. 204–205); «Пьеса так хороша, так совершенна, а ребята так молоды, так неопытны. Пройдет два-три года, они наберутся опыта, поднатореют и сыграют всё лучшим образом…» (О. Табаков, т. 1, с. 180); «Мол, вы замечательные ребята, прекрасно играете. Но зачем вам это нужно, зачем из десятого класса — сразу в выпускной курс института? Для вас это слишком сложный материал» (И. Кваша, с. 121).

670

Галич А. Соч. Т. 2. С. 368.

671

Эдлис Ю. Четверо в дубленках и другие фигуранты: Свидетельства соучастника. М.: АСТ; Астрель; Олимп, 2003. С. 236–237.

672

Аронов М. Александр Галич. С. 185.

673

Там же. С. 181.

674

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 470–474.

675

Галич: Новые статьи и материалы. Вып. 3. М.: Булат, 2009. С. 328–345.

676

«Саша, — пересказывает В. Катанян слова Ангелины Николаевны, вдовы Г., — давно мечтал о какой-то необыкновенной стереосистеме „Грюндиг“. Когда ее привезли к нам, рабочие сказали, что подключать ее должен завтра специалист. Я ушла в магазин, а Саша стал чего-то соединять, взялся за батарею отопления, его пронзило током, и, когда я вернулась, он лежал без сознанья, но живой. Я бросилась звонить, но все дело решали минуты и, пока ехали врачи, Саша умер у меня на руках» (Катанян В. Прикосновение к идолам. С. 93).

677

Нагибин Ю. Дневник. М., 1995. С. 348. (Запись от 27 декабря 1977 г.)

678

Цит. по: Аронов М. Александр Галич. С. 124.

679

Речь идет о переводе романа Н. Шюта «Крысолов», впервые опубликованном в журнале «Урал» (1983. № 6).

680

Горалик Л. Частные лица: Биографии поэтов, рассказанные ими самими. М.: Новое издательство, 2013.

681

Облонская Р. О Норе Галь // Нора Галь. Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография. Цит. по: http://www.vavilon.ru/noragal/oblonsk.html.

682

Раскина А. На первом месте // Там же. Цит. по: http://www.vavilon.ru/noragal/raskina.html.

683

«Честно говоря, — вспоминает Г., — он над моей головой поработал. Потому что все мы широкого фронта интернационалисты — дружба, патриотизм. А он сказал: „Вот это является частью русской истории, а это частью русской культуры. Это вы изучите тоже“. Он вплетал это все в советскую систему» («Наш патриотизм шел от Победы»: Беседа В. Ганичева и А. Степанова // Старейшины. 2016. Декабрь. https://ruskline.ru/rnl_tv/2016/dekabr/22/nash_patriotizm_shel_ot_pobedy_beseda_s_rossii_valeriem_ganichevym/).

684

Лобанов М. Просветитель // Наш современник. 2003. № 8.

685

Вадим Кожинов: сто рассказов о великом русском. С. 170.

686

См.: Сегень А. «Русский писатель не может не быть православным»: Беседа с писателем Валерием Ганичевым. 2014. 1 августа // http://www.pravoslavie.ru/72660.html).

687

Рассказав в мемуарах о том, что «Корин, правда, не очень жаловал наше патриотическое движение. Кабы чего не вышло, что могло бы испортить его карьеру уважаемого советского художника!», и о том, что Леонов при упоминании его имени предостерегал: «Не слушайте Глазунова, он заведет не туда», — И. Глазунов добавляет: «Интересный факт: когда мы готовили статью <…> за подписями Корина, Леонова и Коненкова, они ставили подписи с тяжким вздохом. „Деточка, подпиши статью, — убеждала Сергея Тимофеевича его супруга Маргарита Ивановна, — и ребята правильно пишут. И Коненков подписал“» (Глазунов И. Россия распятая. Т. 2. С. 727–728).

688

Лобанов М. Просветитель // Наш современник. 2003. № 8.

689

Карев И. Писатель, редактор, русофил: Умер Валерий Ганичев // Аргументы и факты. 2018. 8 июля.

690

«Русский писатель не может не быть православным»: С В. Ганичевым беседовал А. Сегень // Православие. Ru. 2014. 1 августа. http://www.pravoslavie.ru/72660.html.

691

Сталин и космополитизм: Документы Агитпропа ЦК КПСС. 1945–1953. М.: МФД: Материк, 2005. С. 69.

692

«В это время, — рассказывает А. Герман, — сильно пил Фадеев, у него же были запои, все это знали, и вот, когда Фадеев протрезвел, он спросил: „Что, значит, было?“ Ему доложили: „Вот, у нас Германа исключили“. Фадеев приказал: „Немедленно вернуть его обратно“» (Модель Л. Юрий Герман: Жизнь писателя глазами современников. Часть 2-я // Камертон. 2020. 10 июня. https://webkamerton.ru/2020/06/yuriy-german-zhizn-pisatelya-glazami-sovremennikov-chast-2-ya-0.

693

Там же.

694

Как вспоминает Д. Данин, Герман ночью позвонил ему: «„Я принял решение. Мы наконец вступаем в семью европейских народов! И я вступаю в партию!“ <…> Юраша — человек-праздник — был беспартийнейшим из беспартийных. Строгая система догм — это было не для него. Он любил жизнь. Бремя уставных предписаний не для него. Он любил жизнь. Отправление нормативных обязанностей — не для него. Он любил жизнь. И ей-богу, правящей партии делало честь, что она сумела ввести в соблазн такую бескорыстную и правдолюбивую натуру…» (Данин Д. Бремя стыда. С. 281).

695

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 622.

696

«Э. Герштейн, — как вспоминает Л. Чуковская, — долгие годы жила на случайные заработки, друзья — в том числе и я — пытались приискать ей работу более или менее постоянную» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 56).

697

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 109.

698

Н. Я. Мандельштам.

699

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 11.

700

«„Изолировать, но сохранить“, — такова была директива. Это избавило всех нас от привлечения к делу» (Там же. С. 88).

701

Эмма Герштейн: цитаты из жизни // Новая Юность. 2015. № 1.

702

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 388.

703

Там же. С. 400.

704

Там же. С. 483.

705

См. письмо Г. к Н. Мандельштам от 7 июня 1943 года (Место в сердце, или В чем секрет вечных дружб? / Публ. П. Нерлера // Наш современник. 2015. № 114. http: www.nasledie-rus.ru/podshivka/11405.php.

706

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 130.

707

Как свидетельствует Л. Чуковская, руководивший тогда Московской писательской организацией «С. С. Наровчатов долгое время всячески сопротивлялся приему Э. Г. Герштейн в Союз (хотя рекомендатели ее Анна Ахматова, Ираклий Андроников и Корней Чуковский). Когда же Сергей Сергеевич стал постоянным посетителем Анны Андреевны и она обратилась к нему с соответствующей просьбой — он заявил в Союзе, что перечитал заново работу Э. Г. Герштейн и во втором чтении ее книга о Лермонтове представилась ему ценной. После этого, в 1965 году, Э. Герштейн в Союз Писателей была беспрепятственно принята» (Там же. С. 451).

708

«Эмма не имеет обыкновения жаловаться, хотя жизнь бьет и бьет ее», — написала Л. Чуковская (Там же. С. 132), и это же подтверждают все, кто имел счастье знать Г.

709

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 39.

710

Эмма Герштейн: цитаты из жизни // Новая Юность. 2015. № 1.

711

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 16.

712

Там же. С. 777.

713

Там же. С. 778.

714

«Кроме литературы, у нее не было другой жизни»: Эмма Герштейн в воспоминаниях Сергея Надеева // Colta.ru. 2018. 29 июня. https://www.colta.ru/articles/literature/18486-krome-literatury-u-nee-ne-bylo-drugoy-zhizni?page=2.

715

Аксенов В. ЦПКО имени Гинзбурга.

716

Орлов В. Александр Гинзбург. С. 62.

717

Там же.

718

Там же. С. 7.

719

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 390–391.

720

Как рассказывает Вл. Орлов, «весной 1960 года Гинзбург взялся помочь своему приятелю Александру Юдину сдать экстерном школьный курс по математике и другим предметам. Для этого он подготовил липовую характеристику и переклеил фотографию на паспорте, который было необходимо предъявлять в школе, где проходили экзамены. Такой поступок не был чем-то из ряда вон выходящим <…> Как правило, особыми последствиями это бичуемым не грозило — аттестата, конечно, лишали, иногда давали срок — но условный и не более полугода» (Орлов В. Александр Гинзбург. С. 86).

«В данном случае подделка документов, послужив формальным поводом для ареста, сначала тоже будет упоминаться походя, в ряду более существенных, на взгляд компетентных органов, проступков. И только убедившись, что „пришить“ Гинзбургу антисоветскую пропаганду не удастся, следствие вернется к первоначальному обвинению как основному» (Там же).

721

Полковник Генштаба Олег Владимирович Пеньковский (1919–1963) был обвинен в шпионаже в пользу США и Великобритании и после проведения открытого судебного процесса, который широко освещался в центральной прессе, расстрелян 16 мая 1963 года.

722

Орлов В. Александр Гинзбург. С. 148.

723

Комментарий Павла Литвинова: «Письмо это вызвало большое удивление у друзей Гинзбурга и, по-видимому, послужило источником мучительных переживаний для него самого. Для него очень важна была возможность показать всем, и прежде всего себе самому, что в действительности он не изменился и сохранил верность своим прежним взглядам о необходимости творческой свободы» (цит. по: Орлов В. Александр Гинзбург. С. 175).

724

Там же. С. 193.

725

Там же. С. 206.

726

Там же. С. 28.

727

Орлов В. Александр Гинзбург. С. 690.

728

«— За одно я благодарю судьбу: нет на мне чужой крови, — сказала Г. в разговоре с Н. Морозовой. <…>

— Хунвейбинка была, молодая, самоуверенная. С кафедры чушь несла. И ведь ни капли сомнения в своей правоте. Такое бы могла натворить, если бы не тюрьма! Бог уберег» (Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1989. № 1. С. 47–48).

729

Впрочем, — как рассказал В. Аксенов в одном из интервью, — его мать действительно «была троцкисткой. <…>. Ей в тридцать седьмом году пришили троцкизм, но они совершенно ничего не знали — и в этом они были бездарны. Они не знали, что она участвовала в подпольном кружке троцкистов и даже ездила по заданию в Харьковский университет, еще куда-то листовки возила» (Аксенов В. «Мой дом там, где мой рабочий стол»: Беседу вела И. Кузнецова // Вопросы литературы. 1999. № 2).

730

В августе как «отец и мать врага народа» были арестованы и родители Г. Что же касается ее мужа П. В. Аксенова, то он был тоже арестован 7 июля 1937 года, осужден по статье 58–7 и 11 на 15 лет ИТЛ и реабилитирован, как и Г., в 1955 году.

731

Райзман М. И. Лагерная судьба советской элиты // https://kolyma.ru/magadan/index.php?newsid=404.

732

Однако, по свидетельству Р. Орловой, «она сама вначале не хотела восстанавливаться в партии. Но партследователь спросил: „А что же вы будете писать в анкетах? КРТД <контрреволюционная троцкистская деятельность>?“» (Орлова Р., Копелев Д. Мы жили в Москве. С. 344).

733

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…» С. 55.

734

Гинзбург Е. Эпилог // Гинзбург Е. Крутой маршрут.

735

Закс Б. В «Новом мире» // Время вспоминать. Иерусалим: Достояние, <б. г.>. Вып. 7.

736

Там же.

737

Неизвестный Юлиан Семенов. С. 314.

738

Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова. Кн. 3. С. 176.

739

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…» С. 117.

740

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 3. С. 144.

741

И небезосновательно. «Министр госбезопасности Семичастный на собрании в редакции „Известий“ заявил, что „Крутой маршрут“ — „клеветническое произведение, помогающее нашим врагам“» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 347).

742

Аксенова А. О матери // Гинзбург Е. Крутой маршрут: Хроника времен культа личности: В 2 т. Рига, 1989. Т. 1. Цит. по: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4939. (* Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.)

743

Братство странствующих музыкантов (с франц. языка).

744

«Я, — вспоминает Г., — приходила туда несколько раз, но ни с кем не познакомилась и не произнесла ни одного слова. Но как-то (дело шло уже к весне и к отъезду домой) в темном коридоре вручила Гумилеву свои стихи; довольно гумилевские, кажется. В следующий раз опять дождалась его в коридоре. Стихи он одобрил, сказал, что надо больше работать над рифмой, но что писать вообще стоит. <…> В дальнейшем у меня хватило ума не последовать советам Гумилева. Лет двадцати двух я навсегда перестала писать лирические стихи. Стихи мои были не стихи (не было в них открытия), хотя, вероятно, они были не хуже многих из тех, что печатают и считают стихами» (Гинзбург Л. Я. Вариант старой темы // Нева. 1987. № 1).

745

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 443, 447.

746

«Доклад о „Людмиле“ и „Ольге“, — говорила Г. много десятилетий спустя, — стал для меня одним из тех моментов, когда перед человеком мгновенно приоткрывается обязательность его будущего поприща. <…> Уже тогда угадывалось, что открывающаяся перспектива — это перспектива безостановочных усилий» (Гинзбург Л. Записные книжки. С. 448).

747

Переиздано издательством «Захаров» в 2000 году.

748

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 333.

749

Там же.

750

Там же. С. 110.

751

Там же. С. 442.

752

Там же. С. 142.

753

Там же. С. 317.

754

Ван Баскирк Э., Зорин А. Гинзбург и перестройка // Новое литературное обозрение. 2012. № 4.

755

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 338.

756

Там же. С. 341.

757

Гинзбург Л. Записи 20–30-х годов. Из неопубликованного // Новый мир. 1992. № 6. С. 165.

758

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 10.

759

Гладилин А. Улица генералов. С. 72.

760

Как рассказывает Ольга Семенова, «в „Юности“, в кабинете у Мэри Озеровой в начале 60-х годов на стене был нарисован барельеф, наподобие барельефа казненных декабристов — „создатели“ прозы журнала: первым был Гладилин, он раньше всех опубликовал „Хронику времен“, затем Анатолий Кузнецов, автор „Продолжения легенды“, позднее он работал на „Свободе“ и погиб в Лондоне, затем шел Василий Аксенов — „Коллеги“, потом отец <Юлиан Семенов> — написанная им в 1961 году повесть „При исполнении служебных обязанностей“ была первым откровенно антисталинским произведением, затем шли Булат Окуджава и Борис Балтер…» (Семенова О. Юлиан Семенов. С. 66).

761

Аксенов В. Одно сплошное Карузо. С. 316.

762

«<…> Однажды мы пришли к Твардовскому втроем — Юра Казаков, Аксенов и я, — пришли, естественно, не с пустыми руками. Твардовский с ходу опубликовал два рассказа Аксенова — „На полпути к Луне“ и „Завтраки 43-го года“. Почему меня отбросил — это я прекрасно понимал, но почему он не взял рассказы Казакова, вот этого я не понимаю до сих пор» (Гладилин А. Улица генералов. С. 99).

763

Как заметил М. Золотоносов, свой приговор роману «История одной компании» С. Павлов произнес не на съезде комсомола в 1966 году, а на Восьмом пленуме ЦК ВЛКСМ в декабре 1965 года, но приговор недвусмысленный: «Водка, деньги, „чувихи“, тряпки — этим исчерпываются духовные интересы героев романа» («Комсомольская правда». 1965. 29 декабря).

764

Гладилин А. Улица генералов. С. 106.

765

Гладилин А. Улица генералов. С. 137.

766

Там же. С. 141.

767

Свинаренко И. ВПЗР. С. 266.

768

Там же. С. 264.

769

Гладков А. Не так давно. С. 42–43.

770

Чернильная душа: Записные книжки Александра Гладкова // https://www.svoboda.org/a/30060243.html.

771

Любопытно, — говорит исследовавший этот сюжет М. Михеев, — что на последних страницах «Правды» (от 5 апреля и 28 мая 1939 года) дважды были напечатаны заметки под рубрикой «Кража книг»: в первой сообщалось, что «читатель» А. К. Гладков пытался украсть несколько книг-уникумов, а при обыске на его квартире было найдено еще около 70 похищенных книг, а во второй — что «Народный суд Киевского р<айо>на Москвы приговорил Гладкова к 1 году исправительно-трудовых работ» (Михеев М. Дело о «плагиате»: пьеса Александра Гладкова о кавалерист-девице // Русская литература. 2016. № 1. С. 197, 211–213).

772

Как вспоминал Н. Акимов в 1944 году, «вряд ли кто-нибудь из коллектива забудет эту совсем особенную премьеру. Зрительный зал полон. В середине первого акта начинается артиллерийский обстрел города. Снаряды ложатся где-то по соседству. Когда во втором акте начинаются театральные звуковые эффекты, зрители, улыбаясь, переглядываются: они, как никто, могут сказать, похожи ли выстрелы театральных пушек на подлинные выстрелы» (цит. по: Шварц Е. Живу беспокойно… С. 697).

773

«Итак, — записывает Г. 1 августа 1942 года, — сейчас моя пьеса идет в следующих городах: Омск, Сочи, Ташкент, Грозный, Горький, Тамбов, Саранск, Барнаул. Возможно, и еще где-нибудь: авторские поступают медленно» (цит. по: Михеев М. Дело о «плагиате»… С. 193).

774

Не исключено, что причиной стали распространившиеся уже тогда слухи, будто Г. заимствовал сюжетную основу своей комедии из пьесы К. Липскерова и А. Кочеткова «Надежда Дурова». Их жалобу в 1945 году даже рассматривал товарищеский, а в 1946-м гражданский суд, который признал, что «произведение ответчика, помимо его оригинальности, в художественном отношении и идейно-патриотическом звучании имеет несомненное преимущество перед пьесой „Надежда Дурова“» (Михеев М. Дело о «плагиате»… С. 210). Кассационную жалобу истцов тем самым не удовлетворили, однако осадочек остался…

775

Чернильная душа: Записные книжки Александра Гладкова // https://www.svoboda.org/a/30060243.html.

776

«Всего я и теперь не понимаю»: Всеволод Мейерхольд и 1936–1940 годы в дневниках А. К. Гладкова // Наше наследие. № 106. 2013.

777

Рязанов Э. Неподведенные итоги. М.: Вагриус, 1995. С. 139.

778

Чернильная душа: Записные книжки Александра Гладкова // https://www.svoboda.org/a/30060243.html.

779

Мацкин А. П. По следам уходящего века. М., 1996. С. 121.

780

Михеев М. Дело о «плагиате»… С. 192.

781

Турков А. Что было на веку… С. 40.

782

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 552.

783

Сарнов Б. Скуки не было. Т. 1. С. 183.

784

Храбровицкий А. Очерк моей жизни. С. 174.

785

Впрочем, — вспоминает Б. Сарнов, — «недолгое его директорство прекратилось не совсем обычным образом. Коммунисты на своем собрании не выбрали Федора Васильевича в партбюро. (…) Узнав об итогах голосования, он тотчас же написал заявление об отставке: не считаю, говорилось в том заявлении, себя вправе оставаться директором, если коммунисты мне не доверяют» (Сарнов Б. Скуки не было. Т. 1. С. 221). Эту историю подтверждают и воспоминания А. Храбровицкого: «Он был так поражен, что просил вторично прочесть список избранных, думая, что ослышался („Нельзя ли на бис?“). После этого он пошел к Фадееву и просил освободить его от директорства, тот не удерживал» (Храбровицкий А. Очерк моей жизни. С. 172).

786

См.: Старшинов Н. Что было, то было… С. 85.

787

Храбровицкий А. Очерк моей жизни. С. 174.

788

Цит. по: Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 550.

789

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 262.

790

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 401.

791

Цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 535.

792

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 262.

793

Цит. по: Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 553.

794

Воспоминания о Ф. Гладкове. М.: Сов. писатель, 1978. С. 276–277.

795

Глазков Н. Неизвестные стихи // Арион. 1996. № 2. С. 34.

796

«Это, — вспоминает А. Межиров, работавший тогда заместителем редактора газеты, — был человек невероятной физической силы, зарабатывал тем, что пилил дрова, но, когда в Москве включили центральное отопление, он остался без работы и стал умирать от голода. И я его взял на должность литсотрудника. С условием, что в редакции он появляться не будет…» (цит. по: Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 318).

797

«Своих стихов не издавая, / Ищу работы я повсюду, / Пилить дрова не уставая / Могу с рассвета до салюта. / Могу к Казанскому вокзалу / Доставить чемоданов пару. / Могу шататься по базару / И загонять там что попало», — сказано в стихотворении 1944 года.

798

Глазков Н. Избранное. М.: Худож. лит., 1989. С. 7.

799

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 1. С. 474.

800

Воспоминания о Николае Глазкове. С. 13.

801

Цит. по: Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 318.

802

«„Самиздат“ — придумал это слово / Я еще в сороковом году», — вспоминал Г.

803

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 238.

804

Цит. по: Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 400.

805

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 707–709.

806

Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 405.

807

В нашей, — сообщает В. Хромов, — «компании начинала творческую активность и Наталия Горбаневская» (Хромов В. Вулкан Парнас // Зеркало. 2016. № 47).

808

«Знакомство с Ахматовой — вообще главное событие в моей жизни. За жизнь тамошнюю, здешнюю, какую не считай. Самое главное» (Улицкая Л. Поэтка. С. 239).

809

Едва ли не единственным исключением, — как напомнил в фейсбуке Е. Сидоров, — стала подборка стихотворений Г. в газете «Московский комсомолец» (1964) и помещенная там же в 1967 году небольшая рецензия на мандельштамовский «Разговор о Данте».

810

Горбаневская Н. «Вот я дура была без страха»: Интервью // http://os.colta.ru/literature/events/details/32573/page3/.

811

Улицкая Л. Поэтка. С. 110.

812

Солженицына Н. Демаркационная линия: Интервью Д. Быкову // Профиль. 2013. 9 декабря.

813

Улицкая Л. Поэтка. С. 264.

814

Улицкая Л. Поэтка. С. 234.

815

Рубинштейн Л. Памяти Натальи Горбаневской // http://grani.ru/blogs/free/entries/221739.html.

816

Как указано на сайте «Мемориала» (* внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов), «на титульном листе бюллетеня <…> было напечатано: „Год прав человека в СССР“. Чуть ниже стоял эпиграф — текст ст. 19 Всеобщей Декларации о праве каждого искать, получать и распространять информацию, а еще ниже — слова: „Хроника текущих событий“. Строго говоря, первый составитель бюллетеня, Наталья Горбаневская, предполагала назвать его „Год прав человека в СССР“ (что, между прочим, косвенно свидетельствует о первоначальном отсутствии намерения выпускать бюллетень в течение долгого времени); слова же „Хроника текущих событий“ скорее имели в виду заявить жанр издания и представляли собой подзаголовок. Однако читатели приняли их за название, а слова „Год прав человека в СССР“ — за девиз, обозначающий тему бюллетеня. Это прочтение титульного листа устоялось и было принято составителем, тем более что издание продолжилось и после окончания Года прав человека» (http://hts.memo.ru). Всего за 15 лет, с 1968 по 1983-й, вышло 63 выпуска «Хроники», и Г. была выпускающим редактором первых десяти.

817

Горбаневская Н. Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади. М.: Новое издательство, 2007. С. 63.

818

Первое издание этой книги было выпущено «Посевом» в 1970 году и впоследствии переведено на основные европейские языки.

819

Улицкая Л. Поэтка. С. 128.

820

Улицкая Л. Поэтка. С. 341.

821

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 42.

822

Там же. С. 235.

823

Куртов А. «Жил, как звереныш»: Как Глеб Горбовский из беспризорника стал поэтом // Аргументы и факты. 2016. 4 октября.

824

Друян Б. Неостывшая память. С. 42–44.

825

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 24.

826

Петербургская поэзия в лицах. С. 90.

827

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 363.

828

Там же. С. 281.

829

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 365.

830

Во всех ранних автобиографиях датой своего рождения Г. указывал 1 января 1918 года, позднее исправив год на 1919-й, что и удостоверено окончательно надписью на могильном камне.

831

Либо это никогда на самом деле не существовавший город Волынь Курской губернии, либо село Волынка Рыльского уезда той же губернии, либо — есть и такая версия — город Вольск Саратовской области.

832

В личном деле студента Г. он помечен как еврей, а в наградном листе от 1 августа 1942 года уже как украинец. Более подробно вся эта путаница, как и неясности с партийной и фронтовой биографией Г., прослежены в статье М. Золотоносова «Барон Мюнхгаузен Рыльского уезда» (Литературная Россия. 2014. 19 сентября).

833

Изданная в Ленинграде, эта повесть в том же году была массовым тиражом выпущена и в Москве под названием «Спор через океан».

834

В 1965 году она была в переработанном виде переиздана под названием «Генерал Коммуны».

835

В 1957 году первым лауреатом Ленинской премии стал Л. Леонов с «Русским лесом», а в 1964-м О. Гончар, обошедший с «Тронкой» не только Г., но и А. Солженицына.

836

На правительственной встрече с писателями В. Молотов будто бы даже спросил: «Это тот Гранин, который имеет собственное мнение?» (Друскин Л. Спасенная книга. С. 222).

837

«Мне, — процитируем письмо Л. Чуковской Л. Пантелееву от 27 января, — сказало высокое начальство, к которому я обращалась за помощью: „Мы связались по телефону с Граниным, запросили о Бродском, и он дал о нем самый дурной отзыв“…

Бывают обстоятельства, при которых давать о человеке дурные отзывы — бесстыдство» (Пантелеев Л. — Чуковская Л. Переписка. С. 221).

838

Как писала потом правозащитница Р. Берг, «Гранин отсутствовал не только на суде, где чернь судила поэта, но и в театре, где в эти дни шла премьера его собственной пьесы. <…> Он просто смылся за пределы Ленинграда» (Берг Р. Л. Суховей: Воспоминания генетика. 2-е изд., доп. М., 2003. С. 184. Цит. по: Золотоносов М. Другой Гранин, или Случай с либералом // Литературная Россия. 2010. 28 мая).

839

Цит.: Золотоносов М. Гадюшник. С. 624.

840

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 139.

841

Огрызко В. История с исключением // Литературная Россия. 2019. 1 ноября. По версии О. Шестинского, «Гранин с дороги, по-моему, из Бологого дал телеграмму, что он присоединялся к исключению Солженицына» (Литературное Переделкино. 2020. С. 159).

842

Сабило И. Открытый ринг. СПб., 2000. С. 516.

843

Литературное Переделкино. 2020. С. 159.

844

Друскин Л. Спасенная книга. С. 222.

845

По свидетельству И. Чуди, дружившей с Г., «все это ерунда. Рид мне сам сказал, что так в XIX веке транскрибировали английское слово „white“, а откуда такая фамилия у него, я не спрашивала, мне со своей пришлось нелегко. Думаю, версия бабушки-бестужевки было больше в пазл, как и русские корни нашей фамилии, которые иногда нам случайно доставали» (Чуди И. «Рид Грачев считал, что литература, будучи частью нашей жизни, не потерпит лицемерия» // https://online812.ru/2015/07/24/006/?fbclid=IwAR3VDd-onAXRaVIh18nkUxRe9vI07j7ht-pF94Uz2Qm9MpHIB0UHTLGYJkA). «Вторая „т“, — сообщает в блогосфере М. Арбатова, чей первый муж О. Вите был двоюродным братом Г., — исчезла из фамилии раньше, чем бабушка Рида и Олега рванула в революцию, закончив Санкт-Петербургский Женский медицинский институт».

846

Считается, что отцом Г. стал И. А. Пинкус, служащий гостиницы в Иванове, где М. Вите была в партийной командировке. Однако сам Г. в этом сомневался: «Вообще мать была любвеобильна, так что мне трудно судить о том, кто же из поклонников матери мой действительный отец» (Грачев Р. Письмо заложнику. СПб., 2013. С. 6).

847

Юрьев О. Неспособность к искажению // Новый мир. 2014. № 8.

848

«Место, где жил Рид, — вспоминает В. Голубовская, — некогда было кладовкой большой буржуазной квартиры в доходном доме. В этом крошечном помещении в мансардном этаже, с окном, выходившим в колодец типичного петербургского двора, стояла тахта, маленький столик, на нем две машинки, одна с латинским шрифтом, другая — с русской клавиатурой. Два стула. Проигрыватель и пластинки, прежде всего, Бах» (Голубовская В. Вверх по лестнице — к Риду Грачеву // Октябрь. 2013. № 6).

849

«Мы все смотрели на него с ревностью и восхищением…» — сказано у А. Битова в другом месте.

850

Цит. по: Арьев А. Рид Грачев и «Миф о Сизифе» // Звезда. 2020. № 5.

851

Цит. по: Юрьев О. Неспособность к искажению // Новый мир. 2014. № 8.

852

Битов А. Собр. соч.: 3 т. М.: Молодая гвардия, 1991. Т. 1. С. 566.

853

«Жизнь за столом складывается так…»: Переписка Т. Ю. Хмельницкой и Г. С. Семенова (1966–1970) // Звезда. 2014. № 1.

854

И. Чуди датирует приход И. Бродского с этой грамотой в гости к Г. 16 октября 1967 года (Чуди И. «Рид Грачев считал, что литература, будучи частью нашей жизни, не потерпит лицемерия»).

855

От окончательного заточения в психлечебницу Г. спасла Валерия Николаевна Кузьмина, которая в 1970 году официально оформила опекунство над ним.

856

Иванов Б. Рид Грачев // История ленинградской неподцензурной литературы: 1950–80-е гг.

857

Юрьев О. Неспособность к искажению // Новый мир. 2014. № 8.

858

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 273.

859

Г. сменил в этой должности А. Софронова, чья репутация была ничем не лучше, так что по Москве тут же пошла эпиграмма:

Н. Грибачев сменил ихтиозавра.

О боже мой, что будет с нами завтра.

Печальнее всего, что наша пресса

Считает это признаком прогресса.

Конечно, Грибачев не ящер,

Но чем-то мне милее пращур.

860

Правда. 1949. 16 февраля.

861

И тут же возникла эпиграмма:

Ох, не знает Коля меры,

Любит перехватывать.

Как унизил Алигер он —

Обозвал Ахматовой

(цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. М., 2018. С. 642).

862

Грибачев Н. Против космополитизма и формализма в поэзии // Правда. 1949. 16 февраля.

863

Нагибин Ю. Дневник. С. 87.

864

Слухи о переменах в карьере Г. ходили и позже. Так, в письме, которое Е. Евтушенко в июле 1957 года отправил В. Британишскому, среди литературных новостей упомянута и такая: «Говорят, что Грибачев будет редактором „Н. мира“» (цит. по: Фаликов И. Борис Слуцкий. С. 346).

865

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 169.

866

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 497.

867

Существует легенда, что 27 октября Г., опасаясь, что это подорвет международный престиж Советского Союза, будто бы возражал против исключения Пастернака из СП СССР. Вряд ли это так, поскольку в документах зафиксировано, что еще за два дня до этого на партийном собрании им и С. Михалковым «была высказана мысль о высылке Пастернака из страны».

868

XXII съезд КПСС. С. 511.

869

Это, тогда же записал в дневник В. Лакшин, — «первый отрицательный отзыв на повесть Солженицына в нашей печати» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 93).

870

Советские писатели: Автобиографии. 1972. С. 131.

871

Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова. Т. 3. С. 170.

872

Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 5. С. 225.

873

Неизвестный Ю. Семенов. С. 273.

874

Биккенин Н. С. 33.

875

«Я двух кровей трепещущее чадо.

Жаль, что не трех, не четырех, пяти!»

876

«Профессия моя оказалась максимально удаленной от тошнотворной государственной идеологии, так что в этом смысле мне явно повезло», — сказано в авторском предисловии к сборнику «Вниз по реке» (М., 1998).

877

Ростовский писатель О. Лукьянченко вспоминает: «Слякотный март 68-го… Чья-то свадьба, веселый загул… А в нагрудном кармане изданный в Париже и переплетенный в Ростове томик с „Доктором Живаго“, тайно ощупываемый в предвкушении куда более радостного праздника, ждущего впереди… Самиздатовские, забугорные Мандельштам и Ходасевич, Солженицын и Набоков, раритеты серебряного века — через вторые и третьи руки попадали к нам из неиссякаемого источника по имени Леонид Григорьян, и его заочное влияние, излучение культурной ауры действовало неизмеримо мощнее, чем стандартные безжизненные прописи филфаковских преподавателей» (Лукьянченко О. «Я увидел, что жизнь удалась…». К 80-летию Леонида Григорьяна. http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=2499&level1=main&level2=articles).

878

Григорьян Л. Вниз по реке. М.: Нейроком-Электронтранс, 1998.

879

То, что Г. показал рукопись в неофициальном порядке, подчеркивает Б. Закс: «Все разговоры между ними велись вне стен редакции, никто из редколлегии при этом не присутствовал. И привез рукопись в редакцию даже не Гроссман, а Твардовский, прочитав, из дому. И считалось, что она дана не в „Новый мир“, а Твардовскому лично, поэтому она даже не была зарегистрирована, не значилась ни в одной книге или картотеке. Хотя и находилась в редакционном сейфе. Не помню, сколько людей знало о ней. Человек пять, наверное» (Закс Б. Записки очевидца // Минувшее. Исторический альманах. М.: Прогресс; Феникс. 1988. Вып. 5. С. 381).

880

Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960) // Знамя. 1989. № 9. С. 200, 202.

881

Чуковский К. Т. 13. С. 306.

882

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 415.

883

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман: Литературная биография в историко-политическом контексте. С. 81.

884

Там же. С. 105–107.

885

Там же. С. 80.

886

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 426.

887

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман. С. 107.

888

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 436–437.

889

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман. С. 117–118.

890

По паспорту Василий Семенович Г. продолжал оставаться Иосифом Соломоновичем, как он и обозначен во всех официальных документах.

891

Президиум ЦК КПСС, т. 1, с. 567.

892

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман. С. 125–128.

893

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 57.

894

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман. С. 200.

895

Холст 37 на 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

и не от старости совсем!

Когда изжогой мучит дело,

нас тянут краски теплой плотью.

Уходим в ночь от жен и денег

на полнолуние полотен.

Да, мазать мир! Да, кровью вен!

Забыв болезни, сны, обеты,

и умирать из века в век

на голубых руках мольберта.

896

Как вспоминает П. Вегин, «Евтушенко пришел к высшему руководству „Юности“ — Борису Полевому и Сергею Преображенскому, от которых зависели судьбы всех молодых. Битый час читал им — со своим артистизмом! — стихи Губанова, но опытные деляги нутром чуяли, что от каждой строчки губановских стихов веет неблагополучием. Для них, естественно. Тогда Евтушенко, надо отдать ему должное, категорически заявил, что если в номере молодых не будет стихов Губанова, то он выходит из редколлегии! Это была явная провокация, коронный Женин ход, но, раз он уперся, он должен был победить — таков у него характер» (Вегин П. Опрокинутый Олимп. С. 76–77).

897

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 2. С. 27.

898

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 106.

899

Вегин П. Опрокинутый Олимп. С. 72.

900

Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь — диктатура красного. СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 120.

901

Губанов Л. Ангел в снегу // http://vtoraya-literatura.com/pdf/materialy_samizdata_1989_03_gubanov_angel_v_snegu_1983__ocr.pdf.

902

Лимонов Э. Книга мертвых. С. 92.

903

Правда. 1949. 16 февраля.

904

Данин Д. Бремя стыда. С. 382.

905

Выделено Д. Даниным.

906

Там же. С. 421.

907

Данин Д. Строго как попало // Вопросы литературы. 2005. № 6. С. 243.

908

В 1985-м, в год 40-летия Победы, к ней прибавится еще и орден Отечественной войны 1-й степени.

909

Панн Л. Юлий // Октябрь. 1995. № 12.

910

Даниэль Ю. Свободная охота. М.: ОГИ, 2009.

911

Даниэль Ю. Кто кончил жизнь трагически… вспоминайте меня // https://www.liveinternet.ru/users/3420147/post265932057/.

912

Панн Л. Юлий // Октябрь. 1995. № 12.

913

Даниэль А. «Вспоминайте меня — я вам всем по строке подарю…» // Даниэль Ю. «Я всё сбиваюсь на литературу…»: Письма из заключения. Стихи. М.: Общество «Мемориал»; Звенья, 2000.

914

«Его, — со слов Л. Богораз записывает в дневник П. Антокольский, — запирают в карцеры, надевают наручники, отнимают у него (силой) средства против комаров, лишают пайка, сокращают сроки свидания с женой, — словом, бесконечная цепь противозаконных издевательств, оскорблений, цель которых может быть только одна — извести человека до смерти или довести до последнего отчаяния» (Антокольский П. Дневник. С. 76).

915

«Как мне сообщили несколько лет назад, это произошло с его ведома и благословения», — свидетельствует А. Даниэль.

916

Как рассказывает А. Даниэль, «единственный экземпляр сохранился в КГБ и в 1971 был вручен Юлию Марковичу в качестве презента его гэбэшным куратором, подполковником Б. М. Когутом. Фрагменты повести были в конце 1980-х опубликованы в „Юности“».

917

Самойлов Д. Памятные записки. С. 646.

918

«Юлий, — вспоминает И. Уварова, вторая и последняя жена Д., — просил обоих посмотреть сделанную работу. Дэзик отшучивался: „Ты что, у меня переводить не умеешь, что ли?“ — Булат читал придирчиво, Юлий охотно поправлял переводы по его замечаниям» (Уварова И. Даниэль и все все все. С. 67).

919

Как указывает Г. Медведева, имеется в виду Белла Улановская (Медведева Г. «Существованья светлое усилье» // Знамя. 2001. № 2. С. 163).

920

Там же. С. 159.

921

Рассказывают, что в связи с этой фотографией после 1965-го пошла по Москве острота: «Синявский и Даниэль несут свою скамью подсудимых».

922

Там же. С. 163.

923

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 2. С. 156.

924

Бобышев Д. Я здесь // Октябрь. 2002. № 7.

925

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 213.

926

Довлатов С. Последний чудак: История одной переписки // http://sergeidovlatov.com/books/posledny.html.

927

Дар Давид Яковлевич // Литераторы Петербурга. ХX век: Энциклопедический словарь. https://lavkapisateley.spb.ru/enciklopediya/d/dar-david-.

928

В письме К. Кузьминскому от 1 октября 1979 года уже из Израиля Д. заметил: «О „Господине Гориллиусе“. Я Вам уже говорил, что это беспомощная и жалкая журналистская стряпня, а кто отзовется об этом господине иначе, плюньте тому в лицо» (Давид Дар // У Голубой лагуны: Антология новейшей русской поэзии: В 5 т. Т. 2А. https://kkk-bluelagoon.ru/tom2a/dar.htm). Между тем Д. Бобышев вспоминает: «еще в школьные годы мне попался его „Господин Гориллиус“, по виду антифашистский памфлет, написанный задорно и едко, причем не только о фашистах, а о любой вульгарной и похотливой власти» (Бобышев Д. Я здесь // Октябрь. 2002. № 7).

929

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 214.

930

Чадов В. Литературный дневник // https://proza.ru/diary/vovachadov01/2014-09-06.

931

Трифонов Г. Судьбы писательские. Д. Я. Дар и В. Ф. Панова: две судьбы одной эпохи // Вопросы литературы. 1996. № 2. С. 238.

932

Там же. С. 235, 234.

933

Там же. С. 238.

934

«Для меня, — говорится в письме Д. из Иерусалима поэтессе А. Майзель, — переписка была единственной формой внешней жизни, общения, т. к. ЗДЕСЬ у меня нет ни одного близкого и интересного мне человека» (Там же. С. 252–253).

935

Давид Дар // У Голубой лагуны. Т. 2А. https://kkk-bluelagoon.ru/tom2a/dar.htm.

936

Дедков И. Наше живое время. С. 33.

937

Дедков И. «Кланяюсь Московскому университету» // Новая газета. 2019. 20 декабря.

938

Дедков И. Дневник. С. 606.

939

Смирнова О. Записки рыцаря // Наше наследие. № 78. 2006. С. 149.

940

Шеваров Д. «Храните отражения друзей» // Первое сентября. 2005. 23 августа. № 53. http://ps.1september.ru/2005/53/10.htm.

941

Это была рецензия на книгу К. Воробьева «Гуси-лебеди».

942

«Всего лишь надо было согласиться на перевод стрелок, и я бы оказался на другом пути… Не согласился. Я бы мог это объяснить, но скажу, что это была интуиция. Она говорила, что все то не для меня — там я перестал бы быть самим собой. Неприятие тех вариантов было глубокое и естественное, не только ум отвергал — все существо» (Дедков И. Дневник. С. 500).

943

Там же. С. 640.

944

Дедков И. «Эта бесценная конкретность жизни»: Беседу вел Евг. Шкловский // Литературное обозрение. 1991. № 2.

945

«Я читал тебя и думал, радуясь: вот сошлись, совпали…»: Из переписки Льва Аннинского и Игоря Дедкова (1973–1987) // Дружба народов. 2020. № 1.

946

Дедков И. Дневник. С. 545.

947

Там же. С. 550.

948

См.: Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 19.

949

Дедков И. Дневник. С. 509.

950

Там же. С. 543.

951

Там же. С. 547.

952

Там же. С. 564.

953

Там же. С. 549.

954

Там же. С. 564.

955

Там же. С. 565.

956

Там же. С. 549.

957

Шапорина Л. Дневник. Т. 2. С. 124.

958

Золотоносов М. Гадюшник. С. 140–141.

959

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 28.

960

Там же. С. 28–29.

961

Сарнов Б. Живой лён // Литература. 2002. № 45.

962

Ковский В. Уплывающие берега. С. 361.

963

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 54–55.

964

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 410, 411–412.

965

О том, что «бедный критик, литературовед, заместитель Твардовского по журналу, человек, кажется, честный, прогрессивный (когда-то он же давал блестящую рекомендацию для принятия Синявского в Союз Писателей), бедный Дементьев вынужден был взять на себя такое „партийное поручение“» см., например, дневниковую запись П. Антокольского от 31 января 1966 года (Антокольский П. Дневник. С. 51).

966

Цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 726.

967

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 9.

968

Трифонова-Тангян О. Михаил Дёмин vs Юрий Трифонов. Часть 1. https://www.chayka.org/node/8654.

969

Михаил Демин: То вьется северная вьюга // Блог Валентины Гапеенко. 2017. 25 августа. https://gapeenko.net/poetry/7804-mixail-dyomin-to-vyotsya-severnaya-vyuga.html.

970

http://www.belousenko.com/wr_Demin.htm.

971

Трифонов Ю. Из дневников и рабочих тетрадей // Дружба народов. 1999. № 1.

972

Казак В. Лексикон русской литературы ХX века. С. 126.

973

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 68.

974

Беляев А. Литература и лабиринты власти. С. 25.

975

Образцова Е. «Хочу сначала умереть, а потом уже петь закончить, а может, Бог даст еще на небесах, на том свете немножко попеть»: Интервью Д. Гордону // Бульвар Гордона. 2015, январь. № 3. http://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s55_67083/8965.html.

976

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 355.

977

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 29.

978

См.: Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 115–119.

979

Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 355.

980

Образцова Е. «Хочу сначала умереть, а потом уже петь закончить…»

981

Кремлевский самосуд. С. 40.

982

А. Жюрайтис, дирижер, муж Е. Образцовой.

983

Лобанов М. Оболганная империя. С. 27.

984

Впрочем, — уточняет Д., — «первое стихотворение было опубликовано в 1930 году в журнале „Вожатый“. Оно называлось „Мы едем в колхоз“, а слово „колхоз“ было новое, только вступало в обиход, а в заголовке стихов даже удивляло» (Советские писатели. 1988. С. 161).

985

Долматовский Е. Очевидец. С. 10.

986

Там же. С. 15–16.

987

Там же. С. 78.

988

http://www.nflowers.ru/page.php?page=3&item=77&lang=ru.

989

Безелянский Ю. Профессор песни // Алеф. 2011. 18 августа. http://www.alefmagazine.com/pub2597.html.

990

Долматовский Е. Очевидец. С. 182. То есть первым заместителем председательствовавшего в ней К. Федина.

991

Долматовский Е. Очевидец. С. 143.

992

Ковальджи К. Встречи с Долматовским // Солнечный ветер. 2007. 20 октября. https://www.vilavi.ru/sud/201007/201007.shtml.

993

В 1928 году, заполняя анкету при поступлении на ВГЛК, в графе «национальность» Д. тем не менее указал: русская. Его национальная самоидентификация плавала — мог назвать себя то поляком, то иудеем, а в 1970-е почти всерьез настаивал, что он стопроцентный цыган (Кораллов М. Четыре национальности Юрия Домбровского // https://md-eksperiment.org/ru/post/20190124-chetyre-nacionalnosti-yuriya-dombrovskogo).

994

Под ним, — по мнению штатного обличителя, — «не задумываясь подписался бы фашиствующий писатель Сартр» (Казахстанская правда. 1949. 20 марта).

995

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 2. С. 146–147.

996

Синтаксис. 1983. № 11; Новый мир. 1992. № 9.

997

Новая газета. 2008. 22 мая.

998

Ермолин Е. Вкус свободы: Над страницами романа «Факультет ненужных вещей» // Континент. 2003. № 116.

999

Быков Д. Цыган // Быков Д. Календарь. М.: АСТ, Астрель, 2011.

1000

Дорош Е. Дожди пополам с солнцем: Деревенский дневник. С. 694.

1001

Турков А. Что было на веку… С. 244.

1002

Рабинович М. Записки советского интеллектуала. М.: Новое лит. обозрение, 2005. С. 309.

1003

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2015. № 6. С. 114.

1004

Дорош Е. Дождь пополам с солнцем. С. 664.

1005

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 10.

1006

Турков А. Что было на веку… С. 249.

1007

Симуков А. Чертов мост. С. 447.

1008

Цит. по: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 643.

1009

Из личного письма автору словаря.

1010

См. об этом: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 784–789.

1011

См. там же. С. 789.

1012

Лазарев Л. Шестой этаж. С. 44.

1013

Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 395, 396.

1014

Чуковский К. — Чуковская Л. Переписка. С. 401.

1015

Мнацаканян С. Ретророман, или Роман-ретро. М., 2012. С. 68.

1016

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. М.: Посев, 1967. С. 276–277.

1017

Бахтин М. М. Беседы с В. Д. Дувакиным. М.: Согласие, 2002. С. 10.

1018

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 322.

1019

Бахтин М. М. Беседы с В. Д. Дувакиным. С. 14.

1020

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 86.

1021

Друскин Л. Спасенная книга. С. 219–220.

1022

Ефимов И. Связь времен. С. 184–185.

1023

Рубашкин А. Заметки на полях жизни. С. 135.

1024

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 437.

1025

Цит. по: Там же. С. 439.

1026

Любопытно, что в МЮИ он учился одновременно с Б. Слуцким.

1027

Это, — 2 апреля 1956 года написал он директору издательства Корневу, — значило бы «замазывать недостатки в работе с изобретателями, о которых со всей прямотой говорится в ряде известных Вам партийных документов» (цит. по: Культура и власть в СССР. С. 517–518.)

1028

Дудинцев В. Между двумя романами. С. 54.

1029

Там же. С. 55.

1030

— И, — вспоминает Д., — прочитано было за сутки! За сутки было прочитано! <…> А потом Казакевич мне и говорит: — «Дорогой Владимир Дмитриевич, не могу печатать. Не могу. Невозможно печатать. Слишком опасно. Вещь не пройдет». Тем менее о передаче романа возможному конкуренту узнал Симонов и — по словам Д. — закричал: «Немедленно засылайте в набор! Сейчас же чтобы был заслан в набор!» И роман был заслан в набор в «Новом мире». Тут же он сел и написал письменный протест в секретариат Союза писателей с жалобой на Казакевича, который переманивает авторов «Нового мира». <…> Одним словом, роман там пошел (Там же. С. 54–57, 59).

1031

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 537–541.

1032

Лазарев Л. Шестой этаж. С. 59.

1033

Дудинцев В. Между двумя романами. С. 13.

1034

Долматовский Е. Очевидец. С. 249.

1035

Дудинцев В. Между двумя романами. С. 73.

1036

Солохин Н. Подснежники «оттепели» // Самиздат: По материалам конференции «30 лет независимой печати. 1950–80 годы». СПб., 1993. С. 25.

1037

Назиров Р. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 83.

1038

«Я, — вспоминает Д., — тогда сказал, что выступлю. Отчего же, мол, не выступить? То-то будет случай отвесить Суркову публично. Скажу: вот вы тут изощряетесь в клевете на писателей. И по мне прошлись хорошо, и не раз. Родину защищаете от врага. А я тут, перед вами, да что тут говорить, у меня, между прочим, отверстий от ран больше, чем у вас естественных отверстий. Что-то в этом роде наговорил. И в самом деле записался на выступление. Но, когда дошла до меня очередь, председательствующий предложил закрыть прения, хоть публика и кричала: „Дать Дудинцеву слово!“» (Дудинцев В. Между двумя романами. С. 187–188).

1039

См. запись в дневнике А. Твардовского от 28 декабря 1959 года: «Неприятность: звонил Демент<ьев> — Поликарпов умывает руки, посылает Дудинцева „наверх“ с отрицательным сопровождением. Это архинехорошо. Вещь объявлена, непоявление ее хуже самого худшего появления. Как этого не понять! Да где нам — из Пастернака мы сделали „мученика“ — лауреата Нобелевской премии, сами сделали, своей высокомудрой глупостью» (Знамя. 1989. № 9. С. 168).

1040

Знамя. 1989. № 9. С. 234.

1041

Лотман Л. М. Воспоминания. СПб.: Нестор-история, 2007. С. 125–126.

1042

Дружинин П. «Одна абсолютно обглоданная кость»: История защиты А. Л. Дымшицем докторской диссертации // Новое лит. обозрение. 2012. № 3.

1043

Молдавский Д. Сквозь линзы времени // Воспоминания о М. К. Азадовском. Иркутск, 1996. С. 131.

1044

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 391.

1045

Там же.

1046

Лобанов М. Оболганная империя. М., 2008.

1047

Литературная газета. 1957. 25 мая.

1048

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 552.

1049

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 395. «Думаю, его испугала Венгрия, — размышляет Р. Зернова. — Это не значит, что, не будь Венгрии, он стал бы профессиональным диссидентом, но он стал бы лавировать, искать общих точек. А тут у него появилась одна песня. Вот эта самая: „не надо раскачивать!“» (Зернова Р. Израиль и окрестности. <Б. м>, 1990. С. 268).

1050

Цит. по: Огрызко В. «Держусь на одной идеологии». С. 365, 366.

1051

«Все вы белоручки и снобы, — почти кричал на меня Дымшиц. — Я принес в жертву свое доброе имя — ради стихов Мандельштама… <…> только это и важно… <…> Русская литература мне обязана многим. Ради нее я навлек на себя упреки, даже плевки всяких ханжей… <…> Я знал, что ваши чистоплюи меня отвергнут — вместо того, чтобы поблагодарить. Ну и пес с ними. Стихи Мандельштама выйдут в свет, и это моя заслуга» (Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 394).

1052

Кацева Е. Мой личный военный трофей // Знамя. 2002. № 1.

1053

Томашевский Ю. Литература — производство опасное. С. 11.

1054

Огрызко В. «Держусь на одной идеологии». С. 576.

1055

«Тогда, — как указывает современный исследователь, — лидеры компартии приезжали на Дальний Восток уже со своим штатом, в состав которого входили проверенные сотрудники, на которых можно было положиться при изменении политики в регионе» (Хисамутдинов А. Понятие постноменклатуры на российском Дальнем Востоке // Профессионалы за сотрудничество. Вып. 3. М., 1999. http://www.prof.msu.ru/publ/book3/his.htm).

1056

Эту статью подписали Н. Мозгов, генерал-майор, бывший начальник окружного управления КГБ, и Б. Плеханов, полковник юстиции, бывший прокурор отдела Главной военной прокуратуры.

1057

Шенталинский В. Рабы свободы. С. 216.

1058

Шенталинский В. Рабы свободы. С. 218.

1059

Там же.

1060

«Когда мне было пятнадцать лет, в газете „Советский спорт“ напечатали мое первое, глупенькое, звучащее сейчас пародийно стихотворение», — вспоминает Е. в другом месте (Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 63). Хотя, на самом деле, лет, ему, конечно, было не 15, а 17, но точность никогда не входила в число добродетелей поэта.

1061

Там же.

1062

«Первое издание поэта за всю историю мировой поэзии, вышедшее стотысячным тиражом» (Фаликов И. Евтушенко. С. 178).

1063

В приказе об отчислении сказано, что «за систематическое непосещение занятий, неявку на зимнюю экзаменационную сессию и несдачу экзаменов в дополнительно установленный срок» (Фаликов И. Евтушенко. С. 86). Е., разумеется, обратился с просьбой о восстановлении и получил чудесный ответ от заместителя директора И. Серегина: «Вы стали одиозной фигурой в студенческом коллективе и сами себя поставили вне его, а приказ только оформил созданное Вами самим положение. Если Вы этого не понимаете, то обижайтесь на себя. <…> Чего же Вы хотите? Люди верили Вам, а Вы сами подорвали в них веру в себя и требуете, чтобы Вам снова поверили на слово? Нет уж, извините, нема дурных!» (Литературная Россия. 2017. 27 апреля). Так что диплом об окончании Литературного института Евтушенко получил только 5 января 2001 года, уже в должности профессора американского университета.

1064

Брик Л. — Триоле Э. Неизданная переписка. С. 341.

1065

Московский литератор. 1958. 14 февраля.

1066

Комментируя появившиеся в газетах очередные критические замечания в адрес поэтов эстрады, Л. Чуковская в дневниковой записи от 1 июля 1961 года привела фрагмент своего разговора с А. Ахматовой:

«— Начальство их недолюбливает, — сказала я.

— Вздор! Их посылают на Кубу! И каждый день делают им рекламу в газетах. Так ли у нас поступают с поэтами, когда начальство не жалует их в самом деле!» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 470).

1067

Откликаясь на публикацию «Считайте меня коммунистом» в «Юности» (1960. № 2), критик «Литературной газеты» 23 февраля просто негодующе развел руками: «Вызывает удивление, что, решив написать поэму с таким обязывающим названием, Евтушенко сосредоточил свое внимание главным образом на изображении тех, кто недостоин носить это высокое имя, кто примазался к революции. <…> Получается чудовищная картина — в нашем обществе чуть не все и вся заполонили мерзавцы, и поэт, как некий Дон-Кихот, собирается вести с ними войну, да еще „гражданскую“, да еще „Отечественную“…»

1068

Цит. по: Матвеев П. И ад следовал за ним. С. 135.

1069

15 января в ЦК поступает секретная записка председателя КГБ В. Семичастного, где сказано, что «12 января сего года были получены сигналы о готовящейся демонстрации политического характера на площади Маяковского в Москве в защиту поэта Евтушенко, который, по мнению автора, якобы сослан в армию на Кавказ за стихотворение „Письмо Есенину“. В этих целях от имени Общества Защиты Передовой Русской Литературы (ОЗПРЛ) были изготовлены и приняты к распространению свыше 400 листовок с призывом принять участие в демонстрации с требованием возвращения Е. Евтушенко в Москву.

Принятыми мерами установлено, что автором текста упомянутых листовок, призывавших по существу к массовым беспорядкам, является Титков Ю. Н., 1943 года рождения, член ВЛКСМ, студент Ветеринарной Академии в Москве. Листовки изготовлялись на квартире Шорникова А. В., 1947 года рождения, члена ВЛКСМ, рабочего типографии МГУ им. Ломоносова. При обыске на квартире у Шорникова 13 января обнаружены и изъяты: 418 листовок, пишущая машинка, на которой они печатались, и краски, похищенные Шорниковым в типографии МГУ и предназначенные для изготовления листовок аналогичного содержания; 26 плакатов на ватманской бумаге со строчками Евтушенко: „Еще будут баррикады, а пока что эшафот“, „Россию Пушкина, Россию Герцена не втопчут в грязь“, „В мире есть палачи и жертвы, но и есть еще третьи — борцы!“, „Проклятья черной прессе и цензуре!“. <…>

Титков и Шорников подвергнуты задержанию, и по их делу ведется расследование, в отношении остальных участников проведены профилактические мероприятия. В зависимости от результатов расследования будет решен вопрос о привлечении Титкова и Шорникова к уголовной ответственности за приготовление к преступлению и за умышленные действия, направленные на организацию массовых беспорядков» (цит. по: Комин В., Прищепа В. По ступеням лет. Кн. 3. С. 11–13).

1070

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 299.

1071

Вайль П., Генис А. 60-е. С. 33.

1072

Хрущев позвонил как-то ночью и пригласил на новогодний банкет в Кремле: «Мы там обнимемся, и от тебя отстанут». На кремлевском вечере он прилично выпил: «Я вот думаю часто: как раз и навсегда избавиться от бюрократии? Столько к партии прилипло карьеристов, и я их всех ненавижу. У меня есть идея, не знаю, как к ней отнесутся Политбюро и мои товарищи. Может, отменить Коммунистическую партию и просто объявить весь наш народ народом коммунистов? А теперь я хочу услышать мою любимую песню „Хотят ли русские войны“.

Это была прелюдия к нашему объятию. И действительно, ко мне сразу же подкрался его советник: „Будьте готовы, сейчас к вам подойдут“. Хрущев подошел и обнял: „Давай пройдемся, чтобы они видели, чтобы тебя не трогали…“. Едва отошел, подбежали Брежнев, Ильичев, Косыгин. Юра Гагарин шепотом говорит: „Надо выпить“. Тихо принесли водочку, тихо налили, тихо опрокинули…» (Евтушенко Е. Волчий паспорт). Звучит, конечно, сказочно, но что-то в этом роде наверняка было.

1073

Фаликов И. Евтушенко. С. 7.

1074

«Наша писательская общественность остро нуждается в атмосфере доверия и взаимного уважения, и редколлегия „Литературной Москвы“ за свою редакторскую работу вполне заслуживает поощрения и помощи от писателей», — сказано в письме Вс. Иванова. Поэтому «ни тов. Еремин, ни кто другой не имеет права, критикуя, становиться в позу судьи и бездоказательно бросать политические обвинения!» (цит. по: Каверин В. Эпилог. С. 272).

1075

http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/letters/letter–284.htm.

1076

Орлова Р. Родину не выбирают: Из дневников и писем 1964–1968 годов // Знамя. 2018. № 9. С. 161.

1077

Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 421.

1078

Астафьев В. Зрячий посох. С. 117.

1079

Оксман Ю. — Чуковский К. Переписка. С. 39.

1080

Переписка Ю. Г. Оксмана и Н. К. Гудзия (1930–1965) // Русская литература. 2021. № 1. С. 52.

1081

Астафьев В. Зрячий посох. С. 180.

1082

Там же. С. 117.

1083

Каверин В. Эпилог. С. 306.

1084

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 102.

1085

Во всяком случае, хорошо осведомленный А. Кривицкий, работавший при К. Симонове заместителем главного редактора «Нового мира», называет статью «Клеветнический рассказ А. Платонова» (Литературная газета, 1 января 1947 года) именно «частной инициативой» Е. (Кривицкий А. Елка для взрослого. Мужские беседы. С. 71).

1086

Справедливости ради заметим, что в беседе «Связь времен» (Литературная газета, 17 апреля 1964 года) Е. — возможно, под воздействием своего зятя В. Кожинова — счел необходимым покаяться в давних нападках на рассказ «Семья Ивановых»: «Я не сумел войти в своеобразие художественного мира Платонова, услышать его особенный поэтический язык, его грусть и радость за людей. Я подошел к рассказу с мерками, далекими от реальной сложности жизни и искусства».

1087

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 97.

1088

Причиной послужила публикация в январском номере за 1938 год «политически вредного и идеологически враждебного» романа М. Шагинян «Билет по истории» о детстве Ленина. См. https://biography.wikireading.ru/hNeW2qlVxK.

1089

Цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 832.

1090

См.: Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 317–318.

1091

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 31.

1092

См.: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 646, 847.

1093

См.: Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 173, 569; Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 113.

1094

Ермилов В. Необходимость спора // Известия. 1962. 29 апреля (московский вечерний выпуск).

1095

Астафьев В. Зрячий посох. С. 181.

1096

Сарнов Б. Голос вечности // Лехаим. 2004. № 1.

1097

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 10. С. 153.

1098

См.: Памятка для не ожидающих допроса. Беседа с Александром Есениным-Вольпиным // Неприкосновенный запас. 2002. № 1.

1099

Там же. В различных источниках резюме психиатров, опять-таки со ссылкой на Н. Вольпин, часто пересказывают и более комплиментарно: «Шизоидный компонент, безусловно, наличествует, но исключительно как следствие общей одаренности, граничащей с гениальностью».

1100

По другим сведениям, 24 июля.

1101

«В Караганду, вспоминает Н. Коржавин, тоже отбывавший там ссылку, — Алик попал после тюрьмы и психушки. О том, почему он попал в тюрьму, он рассказывал так:

— Приезжала в университет иностранная делегация (кажется, французских студентов, точно не помню. Я увязался их сопровождать. Ну и многое показывал, а заодно и рассказывал…

Слово „рассказывал“ Алик многозначительно подчеркивал. <…> Так что ему было за что „залететь“» (Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 2. С. 464–465).

1102

Правозащитники и их фонд «Благодарность» // Новое русское слово. 2004. 19 ноября. https://web.archive.org/web/20070928094130/http://www.nrs.com/print/191104_222319_50567.html

1103

Вольпина В. Б. Что-нибудь из Горация / Записала Н. Маркина // http://esenin.ru/o-esenine/deti-esenina/aleksandr/volpina-v-b-chto-nibud-iz-goratciia.

1104

«Меня, — вспоминает Е.-В., — появление статьи застало в психушке. Я даже обрадовался. Я заявил психиатру: плевать я хотел на мои медицинские диагнозы, я имею право судиться» (Неприкосновенный запас. 2002. № 1).

1105

Памятка для не ожидающих вопроса. Беседа с Александром Есениным-Вольпиным // Неприкосновенный запас. 2002. № 1.

1106

Гросс А. Моральная философия для свободной России // Colta.ru. 2020. 12 мая. https://www.colta.ru/articles/specials/24342-andrey-gross-ob-aleksandre-esenine-volpine.

1107

Памятка для не ожидающих вопроса. Беседа с Александром Есениным-Вольпиным // Неприкосновенный запас. 2002. № 1.

1108

Буковский В. И возвращается ветер… С. 217.

1109

Памятка для не ожидающих вопроса. Беседа с Александром Есениным-Вольпиным // Неприкосновенный запас. 2002. № 1.

1110

Буковский В. И возвращается ветер… С. 152.

1111

Памятка для не ожидающих вопроса. Беседа с Александром Есениным-Вольпиным // Неприкосновенный запас. 2002. № 1.

1112

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 2. С. 464–465.

1113

И эта, и другие книги Е., — заявила, например, М. Каганская, — представляют собою исключительно «бульварный роман, бульварная линия в литературе как-то очень интересно связалась с научной фантастикой, это жанр массовый, жанр, использующий такие примитивные эмоциональные способы воздействия, которые очень далеки от высокого искусства» (Агурский М., Каганская М., Нудельман Н., Келлерман Г., Гринберг С. Спор о Иване Ефремове: Круглый стол редакции // Время и мы. 1978. № 33. http://www.i-efremov.ru/publikacii/spor-o-ivane-efremove.html).

1114

«Ефремов продемонстрировал нам, молодым тогда еще щенкам, какой может быть советская фантастика — даже во времена немцовых, сапариных и охотниковых — вопреки им и им в поношение» (Стругацкий Б. Комментарий к пройденному. С. 18).

1115

См. «Воспоминания об отце» А. Ефремова (http://noogen.su/iefremov/conferencia/allan.htm).

1116

Письмо А. Твардовскому впервые опубликовано в книге: Огрызко В. Факты без ретуши. С. 557.

1117

Еремина О. По лезвию… // Литературная газета. 2013. 23 октября.

1118

См., например, дискуссию «Спор о Иване Ефремове», состоявшуюся на страницах еврейского журнала «Время и мы» (1978. № 33. С. 150–166): http://www.i-efremov.ru/publikacii/spor-o-ivane-efremove.html.

1119

Колобов В. Читая дневники поэта. С. 193.

1120

Цит. по: Колобов В. Читая дневники поэта. С. 20.

1121

Колобов В. Читая дневники поэта. С. 260.

1122

Евтушенко Е. Памяти Анатолия Жигулина // Радио Свобода. 2000. 7 августа. http://www.svoboda.org/a/24198688.html.

1123

Чьи же стихи? // Известия. 1965. 18 апреля.

1124

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 278.

1125

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 413.

1126

Журавлев В. Письмо в редакцию // Известия. 1965. 28 апреля.

1127

И более того, пошли даже слухи, будто, ведя поэтический семинар в Литинституте, Ж. «покупал у студентов стихи, а потом публиковал их под своим именем. А поскольку он платил молодым поэтам очень мало, то один из них решился отомстить ему — продал ахматовское стихотворение как свое собственное. И Журавлев ничтоже сумняшеся его напечатал» (Ардов М. Легендарная Ордынка. С. 242).

1128

Заболоцкий Н. Н. Жизнь Н. А. Заболоцкого. С. 579–580.

1129

Там же. С. 581.

1130

«И подумать только, — восклицает В. Каверин, — что, когда в 1946 году появился перевод „Слова о полку Игореве“, нигде — ни в газетах, ни в журналах — не появилось ни строчки. Можно было, пожалуй, вообразить, что в нашей поэзии подвиги совершаются едва ли не ежедневно!» (Каверин В. Счастье таланта. С. 184).

1131

В том же 1947-м публикации в симоновском «Новом мире» были продолжены стихотворениями «Город в степи» (№ 5), «Воздушное путешествие» и «Храмгэс» (№ 10).

1132

Слуцкий Б. О других и о себе. С. 218. Об этом же эпизоде вспоминал С. Липкин: «Случилось так, что стихи Твардовскому не понравились, но, уважая Заболоцкого, он решил с ним переговорить, и в разговоре он как бы призывал автора чистосердечно разделить его, редактора, здравомысленную точку зрения. Мне запомнилась в передаче Николая Алексеевича фраза, которую с добротой, но укоризненно произнес Твардовский: „Не молоденький, а все шутите“. <…> в тот давний день, видя, что автор вежливо, но без интереса относится к ходу его рассуждений и даже тяготится ими, Александр Трифонович обратился к кому-то из сотрудников, как бы ища поддержки: „Он говорит о лебеди, что она — животное полное грез“. Сотрудники рассмеялись» (Липкин С. Квадрига. С. 419).

1133

Слуцкий Б. О других и о себе. С. 413.

1134

Чуковский К. Собр. соч. Т. 15. С. 439.

1135

Войнович В. Замысел.

1136

Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». С. 44.

1137

Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 183.

1138

Гладилин А. Улица генералов. С. 100. Закс, — подтверждает и работавший в «Новом мире» И. Виноградов, — «был в этом смысле внутри журнала сдерживающим барьером для всего более или менее острого и сильного. Он был одним из первых, кто всегда начинал сомневаться в том, что это можно печатать и так далее» (https://oralhistory.ru/talks/orh–1875.pdf).

1139

Там же. С. 106.

1140

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 22–23.

1141

Владимов Г. Письмо М. Лунд от 23 февраля 1995. https://proza.ru/2016/07/03/634.

1142

Войнович В. Замысел.

1143

По другим сведениям, в 1942-м. См. http://altlib.ru/personalii/zalyigin-sergey-pavlovich-1913-2000-gg/.

1144

«Да не было вообще никакой подписи, — спустя десятилетия рассказал он С. Костырко. — Люди просто забыли или притворяются, что забыли, как делалось такое в те времена. Звонят сверху секретарю правления областной писательской организации, и он просто диктует по телефону список ее членов. Про то, что там моя подпись, я узнал много позже» (Костырко С. «…Не надо бояться себя» // Новый мир. 2003. № 12).

1145

Костырко С. «…Не надо бояться себя» // Новый мир. 2003. № 12. Ср.: «„На Иртыше“ — великолепная повесть! Вообще это шедевр Залыгина, самое лучшее, что у него написано. Это повесть о раскулачивании, когда под раскулачивание попадал всякий, кто яркий, кто имеет голос, смелость, личность — вот тому и рубят голову» (Солженицын А. Беседа со студентами-славистами Цюрихского университета // Солженицын А. Публицистика. Т. 2. С. 226).

1146

«Ну силен мужик! — 12 июня того же года сообщил о своих впечатлениях В. Астафьев в письме А. Макарову. — Так о гражданской войне еще никто не писал. Ну мастер, собака!» (Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 211).

1147

Цит. по: Нуйкин А. Зрелость художника: Очерк творчества Сергея Залыгина. М., 1984. С. 14.

1148

Оклянский Ю. Загадки советской литературы от Сталина до Брежнева. М.: Вече, 2015. С. 278.

1149

«Он, — свидетельствует А. Рыбаков, — жил тогда в Переделкине, в Доме творчества, сказал Можаеву: „Дожидаюсь ордера на квартиру, жена больна, ты должен меня понять“» (Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 209).

1150

Как вспоминает В. Быков в мемуарной книге «Долгая дорога домой», «верные партийной дисциплине писатели-коммунисты вынуждены были подписать. Залыгин же, сославшись на свою беспартийность, попытался отказаться. Тогда перед ним поставили вопрос: „С кем вы? С нами или с ними? Те двое скоро окажутся на скамье подсудимых, как бы и вас к ним не присоединили“. Залыгин лишь недавно перебрался в Москву, получил неплохую квартиру, был полон литературных планов, перед ним открывалась перспектива <…>, а тут такой зверский выбор. И он подписал».

1151

Цит. по: Оклянский Ю. Загадки советской литературы от Сталина до Брежнева. С. 279.

1152

Дедков И. Сергей Залыгин. Страницы жизни и творчества. С. 348.

1153

Имя З. как главного редактора появилось в № 11 за 1986 год, а уже первый номер следующего года был открыт «Котлованом» А. Платонова и «Зубром» Д. Гранина.

1154

Костырко С. «…Не надо бояться себя» // Новый мир. 2003. № 12.

1155

Заславский Д. «Я глуп, но не очень» // Знамя. 2008. № 5.

1156

А. Борщаговский в книге «Записки баловня судьбы» утверждает, что соавтором этой статьи был А. Фадеев.

1157

Гладков А. Запись в дневнике от 28 марта 1965 года.

1158

«В качестве подготовки к будто бы предполагавшемуся массовому переселению евреев на Дальний Восток, — говорит современный автор, — было составлено письмо представителей еврейской общественности в редакцию „Правды“, в котором они, с одной стороны, отрицали наличие антисемитизма в СССР, а с другой — признавали за еврейским народом вину за врачей-убийц. Письмо кончалось просьбой спасти евреев от справедливого народного гнева и отправить на перевоспитание в отдаленные районы страны. Авторами письма были Давид Заславский и Яков Хавинсон, выступавший под псевдонимом Маринин. Организацией сбора подписей занимались историк академик Исаак Минц и философ Марк Митин. Подписали письмо практически все известные в то время евреи — проще назвать тех немногих, кто отказался подписать, хотя и по-разному аргументируя свой отказ: генерал-полковник Яков Крейзер, певец Марк Рейзен, писатель Вениамин Каверин, экономист Евгений Варга, историк Аркадий Ерусалимский, поэт Евгений Долматовский, писатель и общественный деятель Илья Эренбург. Последний, только что демонстративно награжденный Сталинской премией мира, сделал хитрый ход — он обратился к Сталину с личным письмом, в котором выражал „озабоченность“ тем, что, с одной стороны, „коллективное выступление ряда деятелей советской культуры, объединенных только происхождением, может укрепить националистические тенденции“, а с другой, что такое выступление может негативно отразиться „на расширении и укреплении мирового движения за мир“» (Лейзерович А. Девятого ава, полвека назад // Вестник. 2002. 24 июля).

1159

Пытаясь 22 июля 1960 года, то есть уже после смерти Пастернака, объяснить К. Чуковскому карательные интонации своей статьи, Заславский написал: «<…> Когда литературное явление становится прежде всего политическим явлением, когда вокруг его развертывается жестокий бой, менее всего литературный, то, извините меня, я вынужден „соваться“. На то я и поставлен как большая дворовая собака. <…>

Надо влезть в шкуру публициста, чтобы понять его собачью натуру. Он должен грызть врага. <…> При этом важно не то, великодушен ли, благороден ли твой противник. А важно наносить ему удары побольнее» (цит. по: Ефимов Е. Сумбур вокруг «сумбура» и одного «маленького журналиста». М.: Флинта, 2006. С. 92–94).

1160

Здесь явная ошибка памяти: З. скончался в 1965 году, а Шестидневная война состоялась в 1967 году. Вероятнее всего, Б. Ефимов рассказывает о событиях периода Синайского (Суэцкого) конфликта 1956–1957 годов.

1161

Ефимов Б. Один из Давидов // Лехаим. 1999. № 9.

1162

См. например: Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 717; Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 464.

1163

Зелинский К. Письма И. Сельвинскому (1938–1965) // РГАЛИ. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 248. Л. 12. Цит. по: https://zelinski.org/neopublikovannyie-pisma-i-dnevniki/pisma/-pisma-k.zelinskogo-i.selvinskomu-1938-1965/.

1164

Цит. по: Прилепин З. Непохожие поэты. С. 267.

1165

Цит. по: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 714–715.

1166

Цит. по: Громова Н. Распад. С. 154. Сам же З. этой рецензией, похоже, гордился. Во всяком случае, зимой 1941 года читал ее вслух, — как вспоминает Л. Лунгина, студентам-ифлийцам; надеялся им понравиться и поэтому «всячески изображал себя и либералом, и интересным, и таким, и сяким» (Лунгина Л. Подстрочник. С. 139).

1167

5 января 1957 года.

1168

Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9. С. 161–162.

1169

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 717.

1170

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 464.

1171

Цит. по: Огрызко В. Создатели литературных репутаций. С. 496–498.

1172

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 464.

1173

https://zelinski.org/pismo-mariette-shaginyan-1960/.

1174

Громова Н. Узел. С. 105–106.

1175

https://zelinski.org/pisma-k/.

1176

https://zelinski.org/neopublikovannyie-pis-i-dnevniki/pisma/pismo-k-k.fedinu-1968/.

1177

https://zelinski.org/pismo-mariette-shaginyan-1960/.

1178

В других источниках указано, впрочем, что отец З. работал бухгалтером на кондитерской фабрике Абрикосова.

1179

Замысел в чернильнице: Бурная жизнь Ильи Зильберштейна // Радио «Свобода». 2011. 27 ноября. https://www.svoboda.org/a/24403829.html.

1180

Мастинская Ф. Охотник за сокровищами // Остров Андерс. 2008. 14 мая. http://www.andersval.nl/publikatsii/474-proza/povest/2937-okhotnik-za-sokrovishchami.

1181

Замысел в чернильнице // https://www.svoboda.org/a/24403829.html.

1182

Распространение тиража этой книги, выпущенной Госиздатом в 1929 году, было задержано по требованию А. И. и М. И. Ульяновых.

1183

Зильберштейн И. С. Невосполнимое? О судьбе личных коллекций // Литературная газета. 1985. 23 января.

1184

Галушкин А. «Такая академическая шарашка…»: Беседовал Г. Морев // OpenSpace.ru. 2011. 23 марта. http://os.colta.ru/literature/projects/76/details/21308/?print=yes.

1185

Чуковский К. Т. 13. С. 109.

1186

Иван Толстой — о «Литературном наследстве»: Беседовал А. Шарый // Радио «Свобода». 2013. 16 августа. https://www.svoboda.org/a/25077681.html.

1187

Галушкин А. «Такая академическая шарашка…»: Беседовал Г. Морев // http://os.colta.ru/literature/projects/76/details/21308/?print=yes.

1188

Бессмертный проект: К 80-летию «Литературного наследства» // Радио «Свобода». 2011. 20 ноября. https://www.svoboda.org/a/24397114.html.

1189

«<…> Издательство „Наука“, на данном этапе, издательство Академии Наук СССР, — писал З. в 1981 году, — превратилось в застенок, <…> потому что там имеются садисты: если они тебе не сделают хотя бы в течение дня (или другим редакторам) неприятность — жизнь для них не жизнь. Я думаю, что издательство „Наука“ на данном этапе — это невыносимое для всех нас, любящих работу и ненавидящих хождение по мукам, заведение, и, конечно, надо было бы его разогнать пулеметной очередью» (Бессмертный проект // https://www.svoboda.org/a/24397114.html).

1190

Галушкин А. «Такая академическая шарашка…» // http://os.colta.ru/literature/projects/76/details/21308/?print=yes.

1191

Там же.

1192

Музей личных коллекций был открыт 24 января 1994 года, уже после смерти З.

1193

Зильберштейн И. Невосполнимое? О судьбе личных коллекций // Литературная газета. 1985. 23 января.

1194

К истории спора о подлинности «Слова о полку Игореве» (Из переписки академика Д. С. Лихачева) // Русская литература. 1994. № 2. С. 233.

1195

Предысторию всего этого сюжета З. позднее рассказал А. Храбровицкому: «Я купил библиотеку покойного литературоведа В. Ф. Ржиги, собравшего все написанное о „Слове“, и мне захотелось материалами и методом исторической науки устранить всякие сомнения в подлинности „Слова“ как памятника XII века. Но в ходе своей работы я перешел на позиции скептиков и утвердился в том, что „Слово“ написано не в XII веке, а в ту эпоху, когда оно было найдено, то есть в XVIII веке» (Храбровицкий А. С. 241).

1196

По версии О. Творогова, было выпущено 99 экземпляров. См.: Энциклопедия Слова о полку Игореве. Т. 2. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С. 222.

1197

Цит. по: Базанов М. К истории дискуссий в советской науке // Вопросы литературы. 2014. № 1. С. 342.

1198

Там же.

1199

Базанов М. Идеологический отдел ЦК КПСС и монография А. А. Зимина «Слово о полку Игореве» // История и историки. 2011–2012: Историографический вестник. М.: ИРИ РАН, 2013. С. 200.

1200

Симонов К. Собр. соч. Т. 12. С. 255.

1201

Запесоцкий А., Зобнин Ю. Уроки научной полемики // Вестник Европы. 2007. № 21.

1202

«Наступил 1929 год, — пишет З., — и мои представления 1925–1929 годов о процессах, происходящих в деревне, так резко отличались от взглядов 1929 года, то есть от месяцев проведения сплошной коллективизации, что мой запоздавший с изданием роман неизбежно вызвал бы разгром со стороны рапповской критики. Я сам настоял рассыпать уже готовую верстку» (Советские писатели: Автобиографии. 1972. С. 186).

1203

Там же. С. 190.

1204

Турков А. Что было на веку… С. 221.

1205

См.: Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 185–188.

1206

Таратута Е. Драгоценные автографы. М.: Сов. писатель, 1986. С. 129.

1207

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 253–256.

1208

Свирский Г. На Лобном месте. С. 260.

1209

И они отвечали ему полной взаимностью. Так, В. Кочетов, которого З. яростно критиковал за выступление на XXII съезде КПСС, — по сообщению М. Золотоносова, — изобразил его в романе «Чего же ты хочешь?» — естественно, в искаженном виде: «Я в натуре знаю этого человека. Он был капо в гитлеровском лагере уничтожения. А вы знаете, кто такой капо?

— Да, надсмотрщик, надзиратель.

— Не так просто, Иинька. Они, эти капо, у немцев набирались из убийц, бандитов, насильников, всяких иных уголовников. И если советский человек оказался среди этой компании в роли капо, то можете себе представить, какой же он мерзавец. <…> А в те недавние годы, когда крикуны звали к расправам над „сталинистами“, он орал больше всех и немало людей уложил в постель с инфарктами, а кого и в гроб вогнал».

1210

http://belousenko.de/wr_Zlobin.htm.

1211

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 122.

1212

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 447.

1213

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 15.

1214

История советской политической цензуры. С. 551.

1215

Зорин Л. Авансцена. С. 247.

1216

«Он, Герой соцтруда и лауреат всего, что только можно, получил, что называется, по мозгам. Оказалось, что он не всесилен. Он был „ударен“ этим событием страшно и просто перестал ходить в свой театр, в свой БДТ» (Гинкас К., Яновская Г. Что это было? Разговоры с Натальей Казьминой и без нее. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2014. С. 70).

1217

См.: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 29–30.

1218

Кинематограф оттепели. 1998. С. 128–130.

1219

Эдельштейн М. Леонид Зорин. Все знать и хорошо работать // Лехаим. 2020. 1 апреля. https://lechaim.ru/events/leonid-zorin-vse-znat-i-horosho-rabotat/.

1220

Зорин Л. Эпоха предчувствия: Беседу вела Г. Смоленская // Знамя. 2019. № 12.

1221

Симуков А. Чертов мост. С. 352.

1222

Заславский Г. Все, конечно, опять повторится… // НГ — Ex libris. 2004. 15 июля.

1223

Литературный фронт: История политической цензуры 1932–1946 гг. М., 1994. С. 93–104. И соответственно по докладной записке руководителей Агитпропа 2 декабря 1943 года Секретариат ЦК ВКП(б) принял постановление «О контроле над литературно-художественными журналами», где повесть З. была перечислена среди «политически вредных и антихудожественных произведений» (Власть и художественная интеллигенция. С. 507).

1224

Рассказ вышел в «Мурзилке» (1945. № 12), затем в зощенковских сборниках «Фельетоны. Рассказ. Повести», «Избранные произведения», «Рассказы», кучно появившихся еще до постановления в 1946 году.

1225

Вот для примера В. Катаев: «Путь Зощенко был давно ясен. В условиях, когда наша страна стала так быстро шагать, когда начались пятилетки, когда мы победили такого страшного врага, как немецкий фашизм, — нелепо и неправильно пользоваться такой литературной аппаратурой, которой пользуется Зощенко. Отвратительное содержание и жалкая форма. Он деградировал как литератор. Многие знали об этом, но широкого звучания мнение это не приобрело» (Литературная газета. 1946. 7 сентября).

1226

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 93.

1227

Slavica Revalensia. Vol. VI. Таллинн, 2019. С. 227.

1228

Это не авторский сборник, а антология, куда вошли также рассказы П. Романова, В. Шишкова и В. Катаева. Судя по дневниковым записям А. Розенберга и Й. Геббельса, эта книга была на немецком, разумеется, языке действительно издана в Штутгарте, но, конечно, не в 1942-м, а в 1940 году, когда отношения между Германией и СССР были еще весьма партнерскими. См. https://a-dyukov.livejournal.com/1447257.html.

1229

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 34.

1230

«Так вышло, — писал К. Симонов В. Виленкину, — что на вопросы, что из себя представляют эти рассказы и почему я предлагаю их напечатать, мне пришлось отвечать непосредственно Сталину. Он принял мои объяснения, и тем же летом рассказы эти были напечатаны в „Новом мире“» (Симонов К. Т. 12. С. 436).

1231

Цит. по: Томашевский Ю. «Литература — производство опасное…» С. 86.

1232

А. Ахматова была восстановлена в рядах ССП СССР еще 19 января 1951 года — вскоре после того как в «Огоньке» (1950. № 14, 36 и 42) был напечатан цикл ее стихов «Слава миру».

1233

На этой унизительной формулировке, при возражениях М. Шагинян, настояли К. Симонов, А. Твардовский, Н. Грибачев, Л. Соболев. Стоит внимания, что одну из рекомендаций З. написал В. Саянов — тот самый, кто, будучи главным редактором «Звезды», в конце июня 1946 года, не уведомив автора, напечатал рассказ «Приключения обезьяны», а в конце августа того же года на заседании правления Ленинградского отделения ССП внес предложение об исключении З. из Союза писателей.

1234

Цит. по: Томашевский Ю. «Литература — производство опасное…» С. 107–108.

1235

Дружба народов. 1988. № 3. С. 189.

1236

Книга «По следу», — 8 декабря 1952 года заявил В. Гроссман на заседании приемной комиссии, — «написана так, что я увлекся ею ночью, — решил лечь спать в 2 часа, хотел посмотреть, какой труд мне предстоит для чтения, и увлекся — смотрю, уже час читаю и с интересом. Описывается, как советский молодой человек пошел на охоту и столкнулся с группой, замыслившей диверсию, и начинается в пустынной степи состязание этих пяти диверсантов и зоотехника… Тут реальное сплелось с фантастическим» (цит. по: Огрызко В. Полвека с лишним под запретом: Валентин Иванов // Лит. Россия. 2014. № 52).

1237

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 445.

1238

Как замечает современный исследователь, «В. Иванов издал первое в СССР за несколько десятилетий литературное произведение на русском языке, проникнутое ксенофобией в отношении целого ряда этнических групп и еще три десятка лет не имевшее в этом деле публично заявлявших о себе последователей» (Митрохин Н. Евреи, грузины, кулаки и золото Страны Советов // Новое литературное обозрение. 2006. № 4. С. 210).

1239

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 447.

1240

Цит. по: Фрезинский Б. Судьбы Серапионов. С. 480.

1241

Там же. С. 81.

1242

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов // Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 559.

1243

«После чтения „Дите“, — свидетельствует Вяч. Вс. Иванов, — Сталин подарил отцу две бутылки грузинского вина и пригласил пожить на даче у него; они ходили вместе купаться, отец говорил, что он — один из немногих видевших будущего повелителя в костюме Адама, — Сталин купался голым; Сталин просил отца рассказывать ему все новые истории об ужасах гражданской войны, и чем кошмарнее были подробности, тем больше Сталин смеялся» (Иванов Вяч. Вс. Почему Сталин убил Горького? // Вопросы литературы. 1993. № 1. С. 128).

1244

Цит. по: Фрезинский Б. Судьбы Серапионов. С. 86.

1245

Нева. 1988. № 4. С. 174.

1246

Встречи с прошлым. М., 2000. Вып. 9. С. 293–294.

1247

Эткинд А. Жить у Кремля и писать не для печати: Романы Всеволода Иванова 1930-х годов // Revue des Études Slaves. 1999. Т. 71. Fasc. 3–4. P. 633–648.

1248

Самойлов Д. Памятные записки. С. 511.

1249

В начале 30-х годов, — сообщает Н. Кожевникова, дочь писателя, — «у них с папой был роман, я думаю, это был первый роман в ее жизни» (Кожевникова Н. «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом…» / Беседу вел В. Нузов // Алеф. 2003. № 924. С. 37). «Человеком, которому небезразлична моя собственная судьба» называет Кожевникова и сама И. (Свеча горела… С. 197).

1250

Воронель Н. Содом тех лет. Ростов-н/Д., 2006.

1251

Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 778–779.

1252

Масленикова З. Борис Пастернак. Встречи. М.: Захаров, 2001. С. 302.

1253

См.: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=2360. Сахаровский центр внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

1254

«В начале 1956 года мама отнесла рукопись в „Знамя“ и в „Новый мир“», — свидетельствует Ирина Емельянова (Свеча горела… С. 424).

1255

Что же касается рукописи, находящийся ныне в фондах РГАЛИ, то 17 мая 1961 года, то есть спустя почти год после смерти Пастернака, она была отослана в КГБ при СМ СССР вместе с сопроводительным письмом, где сказано: «Направляю рукопись романа Б. Пастернака „Доктор Живаго“, которая в свое время была получена редакцией от автора и отклонена. Рукопись хранилась в сейфе редакции. Отв. секр. ред. ж-да „Знамя“ В. Катинов».

1256

«Это была работа завзятых фальсификаторов. Мы брали отдельные фразы Б. Л., написанные или сказанные им в разное время и по разному поводу, соединяли их вместе, и белое становилось черным» (Ивинская О. В плену времени. С. 298–299).

1257

Пастернак Евг. Хроника прошедших лет // Знамя. 2008. № 12.

1258

«Ввиду того значения, которое получила присужденная мне незаслуженная награда в обществе, к которому я принадлежу, не сочтите мой добровольный отказ за оскорбление» (Пастернак Б. Т. 10. С. 399).

1259

Пастернак Б. Т. 10. С. 399.

1260

Законная «семья, — вспоминает И. Емельянова, — оставалась в стороне. Б. Л. не хотел вмешивать ее в эту сложную историю, и Зинаида Николаевна предпочитала не знать, откуда брались деньги в этот „блокадный“ год на безбедное существование. <…> И все-таки игра стоила свеч — пусть мы с мамой и поплатились за „организацию контрабанды“: последний год жизни Б. Л. не был омрачен нищенством, унижениями, и воскресные обеды в доме Зинаиды Николаевны продолжались, и мама не бегала по издательствам, „выискивая“ для него переводы. <…> Не зависел от милости Поликарпова» (Емельянова И. Пастернак и Ивинская. С. 243, 245).

1261

Воробьев В. Леваки. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 427–428.

1262

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Ед. хр. 269.

1263

Там же.

1264

С такими же ходатайствами выступили Английский центр Международного ПЕН-клуба, Общество писателей Лондона, другие европейские писатели, журналисты и, конечно, сам Дж. Фельтринелли, издатель Пастернака.

1265

В действительности дело слушалось в закрытом заседании.

1266

А за мною шум погони. С. 307–309, 311–326.

1267

«Она, — 30 января 1965 года записал Д. Самойлов в дневник, — краснощека, еще миловидна, по-прежнему мила и глуповата. Целуя ее в щечку, не мог не вспомнить благоговейно, что ей написана „Свеча горела“» (Поденные записи. Т. 2. С. 10).

1268

Один, кажется, раз на обложке детской повести «Аня и Маня» (М., 1979) так все-таки написали — несмотря на неудовольствие автора.

1269

Цит. по: Зверкина Г., Эпштейн Г. Писатель И. Грекова — профессор Е. С. Вентцель // Новый мир. 2008. № 4.

1270

Чуковская Л. Дневник — большое подспорье… С. 206 (запись от 27 октября 1967 года).

1271

Там же. С. 212 (запись от 29 января 1968 года).

1272

Аронов М. Александр Галич. С. 231–232.

1273

Е. С. Вентцель — И. Грекова. К 100-летию со дня рождения. М.: Юность, 2007.

1274

Там же. С. 17.

1275

Любимов М. Гроза литераторов // Литературная газета. 2019. 10 июля.

1276

Огнев В. Амнистия таланту. С. 188.

1277

Войнович В. Автопортрет. С. 524.

1278

«Ильин, — вспоминает Г. Бакланов, — удаленный от дел, продолжал жить той жизнью, которая теперь без него вертелась, собирал компромат на своих недругов, гордился, что писатели не забывают его, присылают книги с дарственными надписями» (Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. С. 260).

1279

Впрочем, — как утверждает В. Войнович, — все-таки «в последние годы своей жизни Виктор Николаевич принялся за мемуары. Как я слышал, они были слишком откровенны, что и явилось возможной причиной отказа тормозов у грузовика, задавившего Ильина во дворе его дома» (Войнович В. Автопортрет. С. 525).

1280

Ильина Н. Из последней папки // Октябрь. 2000. № 6.

1281

«По данным МВД СССР, на начало июня 1948 года из Китая прибыло шесть тысяч двадцать семь человек» (Гребенюкова Н. «И жизнь, и крест, и вера, и любовь!» // Дальний Восток. 2012. № 6).

1282

Как рассказывает Ю. Эйдельман, рукопись И. первоначально направила И. Эренбургу. «Читать он отказался, но тут же написал зам. главного редактора журнала „Знамя“ Василию Васильевичу Катенину <правильно: Катинову>, что просит „ознакомиться с интересной на его взгляд рукописью“» (Эйдельман Ю. C. 89).

1283

Цит. по: Герра Р. Репатрианты: Странная судьба «возвращенки» Наталии Ильиной // Русская литература. 2011. № 2. С. 267.

1284

Ардов М. Все к лучшему… С. 81.

1285

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 10.

1286

Андрющенко Э., Трещанин Д. Часть I. Madame Thais. https://www.currenttime.tv/a/case-thais-jaspar-part-i-madame-thais/30338989.html.

1287

См.: Герра Р. Репатрианты: Странная судьба «возвращенки» Наталии Ильиной // Русская литература. 2011. № 2. С. 265–270.

1288

Ардов М. Все к лучшему… С. 82.

1289

Ильина Н. Дороги и судьбы. М.: Моск. рабочий, 1991. С. 315.

1290

Впрочем, — говорит на дух не переносивший его Д. Шепилов, — И. «… за всю жизнь сам лично не написал не только брошюрки, но даже газетной статьи — это делали для него подчиненные» (Шепилов Д. Непримкнувший. С. 98).

1291

Там же. С. 274–275.

1292

«Такие „пароходы“, — прокомментировал выброшенный из номенклатуры А. Аджубей, — тонут редко — у них многослойная обшивка корпуса, и если пробоина не глубока, подлатавшись, они вновь пускаются в плавание, хотя бы каботажное» (Аджубей А. Те десять лет. С. 7).

1293

Огрызко В. Охранители и либералы… Т. 1. С. 349.

1294

Там же. С. 323.

1295

Шепилов Д. Непримкнувший. С. 102.

1296

См. каталог: Живопись и графика из коллекции академика Л. Ф. Ильичева, переданной в дар Краснодарскому краевому художественному музею имени А. В. Луначарского. М.: Изобразительное искусство, 1988.

1297

Алексин А. Перелистывая годы.

1298

По другим источникам — матери.

1299

В годы учебы в Одесском реальном училище он даже то ли жил, то ли регулярно бывал в доме кузена, в книге «Моя жизнь» отметив позднее «умеренно-либеральные на гуманитарной подкладке, у Моисея Филипповича туманно-социалистические симпатии, народнически и толстовски окрашенные».

1300

Хотя порывы такого рода, конечно, были. Еще в конце 1937 года секретарь президиума ССП В. П. Ставский направил Мехлису донос о деятельности «Литературного центра конструктивистов», созданного в 1926 году якобы по указанию Троцкого «через его племянницу» поэтессу В. М. Инбер, которая организовала тогда встречу с ним в Главконцесскоме творчески близких ей Сельвинского, К. Л. Зелинского и А. К. Воронского. Однако же ни Сельвинский, ни Зелинский, ни сама И. арестованы не были (см. Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 168).

1301

Существует легенда, будто, просматривая список представленных к награде писателей, Сталин спросил:

— А почему в списке нет товарища Веры Инбер? Разве она плохой поэт? И не заслуживает ордена?

Сталину ответили, что Вера Инбер — поэт действительно хороший. Но она двоюродная сестра Троцкого. И это не позволяет.

— И все-таки я думаю, — якобы сказал Сталин, — мы должны наградить товарища Веру Инбер. Она никак не связана со своим братом — врагом народа. И стоит на правильной позиции. И в жизни, и в творчестве.

1302

Впрочем, — как вспоминает Б. Слуцкий, — И. эту эпиграмму «читала с гордостью, а может быть, и с угрозой» вслух всем своим знакомым и в 1960-е годы (см.: Слуцкий Б. О других и о себе. С. 243).

1303

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 4. С. 130.

1304

Мое село. Оно всего превыше.

Я из него пешком однажды вышел,

А дальше подхватили поезда.

Мой взгляд — оттуда, а душа — туда.

1305

Однажды в «Знамени»: Михаил Синельников // Знамя. 2001. № 1.

1306

Рекомендации И. были к тому времени уже представлены А. Межировым, М. Максимовым и С. Наровчатовым.

1307

Федоров М. …А совесть. Она и в невесомости весомость. Вспоминая Егора Исаева // Литературная Россия. 2016. 31 марта.

1308

Он был особого каленья: Памяти русского поэта Егора Исаева // Русская народная линия. 2013. 9 июля. https://ruskline.ru/news_rl/2013/07/09/on_byl_osobogo_kalenya

1309

Кашин О. Развал. С. 185, 192.

1310

Там же. С. 185.

1311

Там же. С. 190.

1312

Шварц Е. Превратности судьбы. С. 192.

1313

Шварц Е. Телефонная книжка. С. 221.

1314

Скажем, — с некоторым даже недоумением вспоминает К., — «в шестнадцати отрицательных статьях, появившихся после опубликования первой части „Открытой книги“, никто не называл меня космополитом», что могло бы повлечь за собою последствия истинно катастрофические (Каверин В. Эпилог. С. 305).

1315

Фрезинский Б. Серапионовы братья. С. 155. Весь этот сюжет обстоятельно изложен в каверинском «Эпилоге» (глава «Блокада. Допросы»).

1316

Каверин В. Эпилог. С. 231.

1317

Там же. С. 4.

1318

Там же. С. 303.

1319

Цит. по: Акулова Т. Материалы к биографии Виктора Конецкого // http://baltkon.ru/about/material_biografii/.

1320

Кроме К., это дерзкое обращение, сразу же осужденное начальством, подписали Э. Казакевич, М. Луконин, С. Маршак, К. Паустовский, Н. Погодин, С. Щипачев.

1321

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 170.

1322

То есть третью книгу обширного романа «Открытая книга».

1323

Каверин В. Эпилог. С. 257.

1324

РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. № 467.

1325

Дружба народов. 1988. № 3. Вместе с К. свои подписи под этим ходатайством поставили К. Чуковский, Вс. Иванов, Л. Кассиль, Э. Казакевич и Н. Тихонов.

1326

Каверин В. Эпилог. С. 7.

1327

Коллективное письмо Л. Брежневу от 6–8 февраля 1970 года ничего в судьбе «Нового мира» уже не изменило. И, — напоминает В. Твардовская, — «после ухода Твардовского Вениамин Александрович забрал свой „Роман в письмах“, уже объявленный старой редакцией к печати, опубликовав его в „Звезде“ („Перед зеркалом“, 1971, № 1–2). Это была его акция протеста против разгона журнала» («Бороться и искать, найти и не сдаваться!» С. 47).

1328

Слово пробивает себе дорогу. С. 240.

1329

Такой «советской каллиграфической прозы», — по воспоминаниям Вяч. Вс. Иванова, — не любил Б. Пастернак (Иванов В. В. Потом и опытом. С. 86), а Л. Гинзбург и вовсе припечатала: «Каверин — человек с талантом безответственной выдумки. Он лишен фантазии» (Гинзбург Л. Записные книжки. С. 395).

1330

Цит. по: Фрезинский Б. Трагедия Эммануила Казакевича // Народ Книги в мире книг. 2013. № 2.

1331

Надо, впрочем, отметить, что авторский вариант повести «Звезда» на идише был опубликован в двух номерах московской газеты «Эйникайт» за апрель 1947 года, в варшавской газете «Фолксштиме» (Глас народа) и под названием «Зеленые тени» (Гринэ шотнс) отдельной книгой в Москве (1947) и в Варшаве (1954). Роман «Весна на Одере» на идише вышел в Монтевидео (Уругвай) отдельной книгой в 1950 году без указания переводчика. После этих публикаций художественных произведений на идише К. больше не писал, но в конце 1950-х годов его публицистика на идише выходила в издававшихся в Варшаве газете «Фолксштиме» и журнале «Идише шрифтн». Стихи Э. Казакевича в русских переводах были включены в сборник переведенных с еврейского произведений писателя «На берегах Биры и Биджана: публицистика, проза, поэзия» (Хабаровск, 1972) и в антологию «Советская еврейская поэзия» (М., 1985).

1332

Литературная газета. 1954. 26 октября.

1333

Редактором «Современника» был намечен А. Твардовский, в 1954 году отставленный от «Нового мира». См.: РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467.

1334

Казакевич Э. Слушая время. С. 382, 390.

1335

См. принятый 28 июля 1956 года «Примерный план ближайших изданий издательства „Современник“» (РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467).

1336

Казакевич Э. Слушая время. С. 437.

1337

— Мне, — вспоминает Хрущев, — автор книги передал небольшое письмецо и приложил к нему рукопись с просьбой ознакомиться. Эту рукопись не принимали в печать. Я прочел, и мне понравилось. Не заметил в ней ничего такого, что могло бы побудить не принять ее к публикации. <…>

Разослали книгу всем членам Президиума, и вопрос о ней был включен в повестку дня очередного заседания. «Кто имеет какие-нибудь соображения? Почему эту книгу не следует печатать?» — спросил я. «Ну, товарищ Хрущев, — Суслов вытянул шею, смотрит недоуменно, — как же можно напечатать эту книгу? У автора Зиновьев называет Ленина „товарищ Ленин“, а Ленин называет Зиновьева „товарищ Зиновьев“. Ведь Зиновьев — враг народа». Меня поразили его слова. Разве можно извращать действительность и преподносить исторические факты не такими, какими они были на самом деле? <…>

И я заметил: «Но послушайте, они же были друзьями и жили в одном шалаше. Были связаны многолетней общей борьбой против самодержавия. Как иначе могли они называть друг друга? Что из того, что один из них потом оказался осужденным? Зиновьев был соратником Ленина. Форма обращения, использованная автором, естественна и нормальна. Можно, конечно, как максимум сделать сноску с упоминанием о дальнейшей судьбе Зиновьева. Но это будет примечание в уступку глупости. Разумным людям не потребуется никакой сноски». Другие члены Президиума поддержали меня, решили не препятствовать публикации, и книга пошла в печать (Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 280–281).

1338

См.: Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 312–313; запись от 30 июля 1961 года.

1339

Цит. по: Фрезинский Б. Трагедия Эммануила Казакевича // Народ Книги в мире книг. 2013. № 2.

1340

Советские писатели: Автобиографии. Т. 4. С. 217–218.

1341

Кузьмичев И. Юрий Казаков: Наброски портрета. Л.: Сов. писатель, 1985. С. 47.

1342

Из авторитетных знатоков вот разве лишь Ст. Рассадин всегда считал его писателем дутым, делая исключение только для рассказа «Трали-вали» (из письма И. Меттеру 1986 года; включено в кн.: Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 391).

1343

Литература и жизнь. 1959. 24 мая.

1344

Твардовский А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1980. Т. 5.

1345

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 13.

1346

Казаков Ю. Не довольно ли? // Литературная газета. 1967. 27 декабря.

1347

Холмогоров М. Это же смертное дело!.. Перечитывая Юрия Казакова // Вопросы литературы. 1994. № 3. С. 14.

1348

Этим исключением стало в 1968 году одно из писательских писем в защиту А. Гинзбурга, Ю. Галанскова и др.

1349

Ср. «Именно сейчас мне позвонили и сказали, что нет больше Юры Казакова <…> На похоронах <…> было очень мало народу. Десятка два человек… было бы больше на меня одного… Не может быть! Ведь не каждый день хоронят классика… Хоронили первого прозаика пятидесятых! И в том и в другом смысле — первого! <…> Здесь он замолчал, здесь он молчал и здесь он смолчался. Юрий Казаков скончался не просто порядочным и честным человеком. Юрий Казаков никогда не „умирал как писатель“ — он умер писателем» (Битов А. Некролог — 1982 // Битов А. Неизбежность ненаписанного. М.: Вагриус, 1998. С. 335–336).

1350

Кардин В. Всем лозунгам я верил до конца // Лехаим. 2004. № 12.

1351

«Когда, — в 2006 году вспоминал К., — я впервые написал небольшую статью для „Нового мира“ — это был 1954 год — после возвращения моего из армии, длительного пребывания в армии (12 лет я прослужил), я ее подписал: „Эмиль Кардин“. Твардовский посмотрел и сказал: „Ну правильно, только надо добавить: лорд Эмиль Кардин“. Я не оценил этого юмора и сказал: „А почему?“ „Ну, так просится“, — и он тут же зачеркнул мое имя. Я говорю: „А тогда как быть?“ Он говорит: „Очень просто. Как вашего батюшку звали?“ Я говорю: „Владимир Емельянович“. — „Вот я и пишу: В. Кардин“. Так и пошло, а я не счел нужным в дальнейшем менять» (цит. по: Огрызко В. Создатели литературных репутаций. С. 617).

1352

Цит. по: Чупринин С. Критика — это критики. Версия 2.0. С. 377.

1353

Там же. С. 198.

1354

«Кстати, — язвительно заметил К. 34 года спустя, — Ф. Петров и маршал К. Рокоссовский изыскали способ передать мне, что „Легенды и факты“ не читали» (Кардин В. «Легенды и факты». Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6. С. 6).

1355

Источник. 1996. № 2. С. 112. Итог всей кампании подвела газета «Правда», 29 марта 1967 года напечатавшая сообщение «В секретариате правления СП СССР», где, в частности, было сказано: «Всеобщее резкое осуждение получила статья В. Кардина „Легенды и факты“, проникнутая ложной тенденцией к необоснованному пересмотру и принижению революционных и героических традиций советского народа».

1356

Кардин В. «Легенды и факты». Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6. С. 15.

1357

Переписка Н. Я. Мандельштам с Л. Я. Гинзбург (1959–1968) // Toronto Slavic Quarterly. 2020. № 64.

1358

Латынина А. Ученик истины // Взгляд. 2007. 13 декабря. https://vz.ru/columns/2007/12/13/131533.html.

1359

«Ревизионистская» карякинская статья, — вспоминает А. Латынина, — по тем временам была не просто смелой — она внушала надежду, что силы, не желающие реставрации сталинизма, еще достаточно сильны… (Там же).

1360

На идеологическом посту: 1960-е. Воспоминания сотрудников ЦК КПСС // Неприкосновенный запас. 2008. № 4.

1361

В дневнике К. сказано: «Я убежал из Праги, как спрыгнул с эскалатора, который тащил „вверх“. Мне уже осточертело днем просовывать, впихивать, протаскивать в журнал ревизионистскую контрабанду, а по ночам работать на себя. В дневную работу все больше попадало недозволенной „ереси“, зато в мои ночные писания неизбежно попадало больше дерьма, чем хотелось бы» (Карякин Ю. Перемена убеждений: Из «Дневника русского читателя» // Знамя. 2007. № 11).

1362

«Он и еще несколько человек, — свидетельствует Л. Карпинский, — сотворили главную статью Румянцева за период его работы в „Правде“ — об интеллигенции (там есть и мои абзацы). Знаменитая статья, работали над ней очень долго. И это, я думаю, было основной задачей Румянцева — „пропихнуть“ такую статью. Это очень характерно для него как для марксиста с правовым, социал-демократическим уклоном» (Российская социология 1960-х годов в воспоминаниях и документах. С. 193).

«Все дело в том, насколько симптоматично появление такой статьи, — в тот же день записал в дневник П. Антокольский. — У правительства (или, как принято говорить, у „руководства“) нет никакой ясной линии поведения: все зыбко, случайно, шаляй-валяй…» (Антокольский П. Дневник. С. 31).

1363

Зорина И. Распеленать память. С. 185.

1364

Карякин Ю. Перемена убеждений // Знамя. 2007. № 11.

1365

См.: Там же.

1366

Бунин И. Окаянные дни. М.: Сов. писатель, 1990. С. 64.

1367

См.: Мандельштам Н. Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург, 2017. Т. 1. С. 370.

1368

Хотя в июле 1938 года Берия в списке писателей, рекомендуемых к награде, отметил К. среди тех, на кого «в распоряжении НКВД имеются компрометирующие документы в той или иной степени…».

1369

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 165.

1370

Кинематограф оттепели. 1998. С. 49–52.

1371

Слово пробивает себе дорогу. С. 218.

1372

Чупринин С. Вот жизнь моя: Фейсбучный роман. М.: Рипол классик, 2016. С. 21–22.

1373

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 86. Ср. высказывание А. Рыбакова: «Стилист был блестящий, этого у него не отнимешь, но политически — активный конформист. (…) Читая его „Святой колодец“ и „Траву забвения“, я думал: вот наградил Бог человека даром слова, хорошим глазом и слухом, оставив пустым сердце» (Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 218).

1374

Сарнов Б., Войнович В. «Веселый разговор» // Заклинание Добра и Зла: Александр Галич — о его творчестве, жизни и судьбе рассказывают статьи и воспоминания друзей и современников, документы, а также истории и стихи, которые сочинил он сам. М.: Прогресс, 1991.

1375

Шаргунов С. Катаев: Погоня за вечной весной. С. 503.

1376

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 580.

1377

Лобанов М. В сражении и любви. С. 91.

1378

«Когда, — свидетельствует ответственный секретарь редакции Л. Железнов, — Катаев был назначен главным редактором „Юности“, он еще не был членом партии. Как-то его заместитель Сергей Николаевич Преображенский сказал: „Валентин Петрович, а вы не думаете вступить в партию?“ Он ответил: „Да, я давно собираюсь это сделать. Только не знаю, с чего начать!“ Ему с радостью дали рекомендации. Вскоре он был принят в ряды КПСС» (Юность. 1987. № 6).

1379

Старшинов Н. 1994. С. 108.

1380

Там же. С. 109.

1381

РГАНИ. Ф. 100. Оп. 2. Д. 527. Л. 33.

1382

К., ведавшую при К. Симонове критикой, А. Кривицкий характеризует как «серьезного умного человека, знатока своего дела» (Кривицкий А. Елка для взрослого. Мужские беседы. С. 46).

1383

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 177.

1384

Гребнев А. Дневник последнего сценариста. С. 53.

1385

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 410, 411–412.

1386

Или дегтем, — предлагает свою версию Наталия Бианки (Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». С. 48).

1387

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 143.

1388

Русская литература. 2005. № 4. С. 148.

1389

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. С. 90.

1390

Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 106.

1391

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 382.

1392

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 367.

1393

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 577.

1394

Там же. С. 539.

1395

Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 314.

1396

Цит. по: Березин В. Первый ученик // Книжное обозрение. 2006. № 10–11.

1397

Адамович Г. Литературные заметки. СПб.: Алетейя, 2007. Т. 2. С. 439.

1398

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 762.

1399

Там же. С. 362.

1400

Там же. С. 622.

1401

Золотоносов М. Чугунные люди // Московские новости. 2006. № 9.

1402

Как рассказывает А. Штейнберг со слов Б. Слуцкого, Корчик «взял монографический справочник русских дворянских фамилий и выбрал оттуда псевдоним — так появился поэт Семен Кирсанов» (см. Фаликов И. Борис Слуцкий. С. 336). Известно, однако же, что псевдоним первоначально звучал как Корсемов, то есть был образован от фамилии и имени поэта, и лишь позднее был преобразован в «аристократического» Кирсанова.

1403

«Есть действительно один молодой человечек, которого Леф создал, этот молодой человечек — Кирсанов» (Маяковский В. Выступления на диспуте «Леф или блеф?», 23 марта 1927 года // Маяковский В. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 12. М., 1959. С. 337).

1404

Перельмутер В. Не преодолевший формализм (Поэзия Семена Кирсанова) // Арион. 2006. № 1.

1405

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934: Стенографический отчет. М., 1934. С. 525.

1406

При жизни у К. вышло 64 книги стихов и поэм.

1407

Гаспаров М. Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма // Кирсанов С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2006. С. 10.

1408

Поварцов С. «Мы старые поэты» (О Леониде Мартынове и Семене Кирсанове) // Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 286.

1409

Как утверждают, именно А. Безыменский это письмо и составил.

1410

Гаспаров М. Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма. С. 7.

1411

Там же. С. 10.

1412

Письмо Н. Асееву от 12 марта 1950 года (цит. по: Огрызко В. Приказано не разглашать. С. 233).

1413

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 2. С. 49.

1414

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 335.

1415

Самойлов Д. Памятные записки. С. 402.

1416

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 762.

1417

Блок, — вспоминает К., — никогда не называл меня по имени не только в глаза, но, по свидетельству Александры Андреевны <Кублицкой-Пиоттух, матери А. А. Блока>, и за глаза. И только раз, в записной книжке 1920 года, стоят слова «Два Жени у нас (Иванов и Книпович)».

1418

«У Книпович / И Павлович / Вышла склока / Из-за Блока», — десятилетия спустя съязвила М. Петровых.

1419

Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке // Прометей. № 11. М.: Молодая гвардия, 1977. С. 252.

1420

Романов Б. Н. Андрей Белый и Е. Ф. Книпович // Литературный факт. 2019. № 2. С. 274.

1421

Там же. С. 268.

1422

И даже дала Белинкову рекомендацию в Союз писателей.

1423

См.: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 4. С. 248–249.

1424

Как было и как вспомнилось: Шесть вечеров с Игорем Шайтановым. СПб.: Алетейя, 2017. С. 159.

1425

Сарнов Б. Зачем считать дольники у Игоря Кобзева // Вопросы литературы. 2003. № 3.

1426

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 1. С. 625.

1427

Неизвестный Юлиан Семенов. С. 541. Свою «плененность Бабелем» К. подтверждает и в официальной автобиографии (Советские писатели: Автобиографии. 1972. С. 266).

1428

Кожевникова Н. «История с романом Василия Гроссмана окончилась для отца инфарктом…» / Беседу вел В. Нузов // Алеф. 2003. № 924. С. 37. «Человеком, которому небезразлична моя собственная судьба», называет Кожевникова и Ивинская (Ивинская О., Емельянова И. «Свеча горела…». С. 197).

1429

Семенова О. Юлиан Семенов. https://sv-scena.ru/Buki/Yulian-Syemyenov.html.

1430

Неизвестный Юлиан Семенов. С. 298.

1431

Москаленко Ю. Какой подарок себе к 20-летию Великой Победы сделал Вадим Кожевников? // Школа жизни. ру: Познавательный журнал. https://www.shkolazhizni.ru/biographies/articles/27353/.

1432

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999.

1433

Берзер А. Прощание.

1434

Однажды в «Знамени»…: Ирина Янская // Знамя. 2001. № 1.

1435

Однажды в «Знамени»…: Андрей Вознесенский // Там же.

1436

Неизвестный Юлиан Семенов. С. 541.

1437

Знамя. 1981. № 9–10; 1982. № 1–2.

1438

Мороз Э. Паек // https://www.pseudology.org/kojevnikov/Paek.htm.

1439

Кожевникова Н. Коллекционеры // Новая газета. 2001. 12 сентября.

1440

«Такое довольно тоскливое литературоведение», — высказался, не выбирая выражений, друживший с ним А. Битов. А вот и мнение Е. Ивановой, несколько десятилетий проработавшей с К. в ИМЛИ: «Я не могу сказать, что когда-то считала Вадима Валериановича выдающимся ученым. Ученым он не был именно по темпераменту, именно потому что Вадим Валерианович любой темой увлекался и уходил в нее с головой. <…> Я бы его назвала все-таки скорее критиком. <…> Для историка он был слишком пристрастен, слишком увлекался какими-то идеями» (В пристрастности была его сила: Евгения Иванова рассказывает о Вадиме Кожинове // Литературная Россия. 2020. 10–16 июля).

1441

Надо отметить, что и М. Бахтин был того же мнения. «Видите ли, в чем дело… — говорил М. Бахтин в беседе с В. Дувакиным. — Он человек очень деятельный. Его не удовлетворяет писание только. Ему хочется действовать, играть какую-то роль в жизни. Не карьеру делать, нет, он не карьерист совсем!.. Он — ему деятельность, деятельность ему нужна» (Бахтин М. М. Беседы с В. Д. Дувакиным. М.: Прогресс, 2002. С. 247).

1442

Стоит внимания рассказ А. Суконика о том, что шаферами на свадьбе К. и еврейки Е. Ермиловой были сам А. Суконик и Ю. Алешковский, а после ресторана вся компания поехала «к небезызвестному профессору литературы Эльсбергу, другу семьи Ермиловых», причем по дороге к ней присоединился будущий диссидент П. Литвинов (Суконик А. Вадим сквозь призму времени // Знамя. 2007. № 8).

1443

Красухин Г. Тем более что жизнь короткая такая. С. 307.

1444

Неосторожный и необходимый // Наш современник. 2002. № 1. С. 12.

1445

Переиздано в 1963 году под названием «Проблемы поэтики Достоевского».

1446

Книга М. Бахтина, — сказано в подписанном С. Михалковым представлении в Комитет по премиям, — замечательный, оригинальный вклад в обширную литературу, созданную усилиями многих известных исследователей жизни и творчества знаменитого французского писателя. М. Бахтин ярко и убедительно раскрыл народные, демократические основы творчества Ф. Рабле, непреходящую ценность его сатирических произведений (цит. по: Огрызко В. А судьи кто. С. 289).

1447

Цит. по: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 4. С. 254.

1448

Вадим Кожинов: Сто рассказов о великом русском. С. 36.

1449

Там же. С. 59.

1450

По воспоминаниям С. Бочарова, в 1956 году Кожинов был либералом, антигосударственником и говорил: «Ну, уж в патриотизме меня никто не сможет упрекнуть!». «А в 1968 году события в Чехословакии он воспринимал уже иначе и на эту тему обычно молчал» (цит. по: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2021. № 3. С. 262).

1451

Вадим Кожинов: сто рассказов о великом русском. С. 36.

1452

Суконик А. Вадим сквозь призму времени // Знамя. 2007. № 8.

1453

«Я не считаю, что кровь что-то определяет. Это перенесение из мира животных», — сказал К. в одном из поздних интервью. И дальше: «Кстати, жена у меня еврейка, но она совершенно православная. Это кстати к вопросу о моем якобы антисемитизме. Сорок лет живем. Если так сравнить, то получится большая антисемитка, чем я. Она возмущается некоторыми вещами, которые я пишу, когда я пишу положительно о евреях. К тому же я с ней спорю. Она считает, что сейчас пришло очередное еврейское иго на Русь. Я с этим спорю».

1454

«В Вадиме, — свидетельствует А. Суконик, — не было ни на йоту конкретного неприязненного чувства ни к конкретным евреям, ни даже к чему-либо специфически еврейскому, будь то кухня, быт или искусство. Напротив, скорей была одна симпатия, но штука в том была, что он — как и все мы, шестидесятники — принадлежал к поколению, целиком вычитавшему себя из книг и идей прошлого и ставившему это вычитанное выше нашей жалкой и обанкротившейся реальности. В том числе выше самих себя, своей собственной натуры» (Суконик А. Вадим сквозь призму времени // Знамя. 2007. № 8).

1455

Другими рекомендателями стали В. Шкловский, В. Озеров и Б. Сучков.

1456

In Memoriam: Вадим Маркович Козовой // Новое лит. обозрение. 1999. № 5 (39). С. 198.

1457

По этому делу, кроме Л. Краснопецева и К., проходили также М. Гольдман, В. Меньшиков, Н. Обушенков, Н. Покровский, Л. Рендель, М. Семененко, М. Чешков, причем Н. Обушенков был до ареста секретарем партийного бюро кафедры.

1458

In Memoriam: Вадим Маркович Козовой // Новое лит. обозрение. 1999. № 39. С. 191.

1459

Зенкин С. Твой нерасшатанный мир: Памяти Вадима Козового: [Рец.] // Знамя. 2002. № 12.

1460

In Memoriam: Вадим Маркович Козовой // Новое лит. обозрение. 1999. № 39. С. 195.

1461

Зенкин С. Твой нерасшатанный мир // Знамя. 2002. № 12.

1462

Козовой В. // Очень короткие тексты: В сторону антологии. М.: Новое лит. обозрение, 2000.

1463

Кондратович А. Нас волокло время // Знамя. 2001. № 3. С. 184.

1464

Там же. С. 181.

1465

Там же.

1466

Там же. С. 190.

1467

Наш дорогой капитан. С. 321.

1468

Там же. С. 124–125.

1469

«Однажды, — рассказывает К., — Никита Хрущев встретил, кажется, императора Эфиопии и повел его в цирк. На Маргариту Назарову, с тиграми. После представления Маргарита принесла в правительственную ложу тигрят. Хрущев растрогался и говорит: у нас-де такая женщина замечательная, такие тигры, а кина нету. И по всем киностудиям страны был брошен клич: немедленно сделать фильм про Маргариту Назарову. Директорат — на дыбы. Стали искать сценарий. Я кое-какие потом читал. Один драматург поместил тигра в коммунальную квартиру. Сказали: очернение действительности. Другой накатал про колхоз, в котором такая зажиточная жизнь, что они свой зоопарк открыли. Ему отвечают: „лакировка“». И тут К. вспомнил случай, когда их судно с острова Врангеля перевозило на материк трех белых медведей и один зверь выбрался из клетки. Правда, медведей переделали в тигров, и на свет при помощи опытного Алексея Каплера появился сценарий «Полосатого рейса».

1470

В конце 1963 года из-за пристрастия к алкоголю он даже попал в пятое наркологическое отделение Бехтеревской больницы, среди узников которого неожиданно встретил поэта Г. Горбовского (см.: Горбовский Г. Остывшие следы. С. 304–305).

1471

Наш дорогой капитан. С. 216.

1472

Там же. С. 243.

1473

Слово пробивает себе дорогу. С. 220.

1474

Акулова Т. Материалы к биографии Виктора Конецкого // http://baltkon.ru/about/material_biografii.

1475

Цит. по: Хнук В. Парня в море тяни, рискни // https://jewish.ru/ru/people/culture/189048.

1476

Дорогой наш капитан. С. 321.

1477

Там же. С. 225.

1478

Там же. С. 11.

1479

Там же. С. 177.

1480

Там же. С. 256.

1481

Астафьев В., Курбатов В. Крест бесконечный. С. 161.

1482

Корнилов В. Бурная и парадоксальная жизнь Льва Копелева // Лехаим. 2001. № 9.

1483

Премьера спектакля по этой пьесе состоялась в Театре на Таганке 17 мая 1966 года: перевод Л. Копелева, перевод стихов Д. Самойлова, музыка Д. Шостаковича, постановка Ю. Любимова, в главной роли В. Высоцкий.

1484

«Несколько лет спустя, — вспоминает К., — я уже стыдился иных страниц — доктринерских пошлостей о Беккете, о Кафке, схоластических умозрений о соцреализме и др. Но эта книга сразу же вызвала нападки бдительных критиков-староверов; сосредоточились они все на одной странице. В статье о романе Г. Грина „Тихий американец“ я доказывал, что понятие „гуманизм“ не требует прилагательных, что определения вроде „буржуазный“, „пролетарский“, „абстрактный“ и т. п. несостоятельны, что гуманизм — то есть человечность, человеколюбие — либо реально существует и независим от идеологий, либо симулируется и тогда прилагательные тоже ни к чему. За эту идеологическую ересь меня ругали в „Литгазете“, в „Иностранной литературе“, в журнале „Коммунист“ и др. А я удивлялся больше, чем огорчался. Ведь мне казалось, что я лучше моих критиков отстаивал социалистический реализм» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 46–47).

1485

Корнилов В. Бурная и парадоксальная жизнь Льва Копелева // Лехаим. 2001. № 9.

1486

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 239.

1487

Старшинов Н. Лица, лики и личины. С. 80.

1488

Старшинов Н. Лица, лики и личины. С. 83, 84.

1489

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 1. С. 483.

1490

«Стихи, которые я тогда писал и печатал, <…> как я и теперь полагаю, были на уровне этой тогдашней „хорошей“ литературы. <…> Мысленно составляя для себя в декабре список написанного за год, такую свою печатную продукцию я просто не учитывал. Она была фактом моей биографии, а не творчества. Мне надо было получить доказательство, что я умею. <…> Но однажды (уже в „Социалистической Караганде“) я зарифмовал речь Сталина на XIX съезде КПСС, отнесся к этому как к экзерсису — прельстила сложность задачи. Цинизм ли это? Не знаю. Но мимикрия точно. <…> Цинизм в этом случае был спасительным, антисептическим снадобьем» (Там же. Т. 2. С. 561).

1491

Там же. Т. 1. С. 561.

1492

https://korzhavin.poet-premium.ru/

1493

Там же.

1494

Там же.

1495

Зорина-Карякина И. Наш Эмка // Знамя. 2016. № 6.

1496

Зорина-Карякина И. Наш Эмка // Знамя. 2016. № 6.

1497

Королева Н. Встречи в пути. СПб.: Журнал «Звезда», 2010. С. 220.

1498

Корнилов В. Белый стих. Из цикла «Занимательное литературоведение». Беседа двадцатая // Литература (приложение к газете «Первое сентября»). № 23. 2001. 21 июня.

1499

Владимир Корнилов. Поэт молчаливой автономии // 45-я параллель: Альманах. № 1 (349). 2016. 1 января. https://45ll.net/vladimir_kornilov/.

1500

Королева Н. Встречи в пути. С. 220.

1501

Там же. С. 227.

1502

«Вышла милая, талантливая книжка Володи Корнилова „Пристань“, — 26 марта 1964 года записал в дневник А. Гладков. — Вместе с „Корабликом“ Н. Матвеевой ставлю ее выше всех стихотворных книг последнего времени» (Новый мир. 2014. № 2. С. 132).

1503

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 107.

1504

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 349.

1505

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 520.

1506

Сарнов Б. Памяти Владимира Корнилова // Лехаим. 2002. № 118.

1507

Шеваров Д. 29 июня поэту Владимиру Корнилову исполнилось бы 90 лет // Российская газета — Неделя. 2018. 27 июня. № 138.

1508

Косырева Н. Путь к «Авроре» (биографические заметки) // Аврора. 2013. 19 декабря. http://holsto-mer.ru/index7234.php?page=136&news=403.

1509

Косарева Н. Быть трибуном не только в стихах // Известия. 1963. 23 мая.

1510

Как Бродского уговаривали устроиться на работу // Online.812. 2015. 19 июня. http://online812.ru/2015/06/19/016.

1511

Цит. по: Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1. С. 161. Яков Гордин в личном письме составителю утверждает, впрочем, что «косаревский вариант разговора с Бродским — вранье. Инициатором этой встречи был Борис Вахтин. Он добился, чтобы Косарева Бродского приняла. Борис присутствовал и потом рассказал мне о том, что там было. Никаких предложений устроиться на работу и тем более обещаний помощи не было. И быть не могло. Косарева знала, что все уже решено. Встреча была вполне бессмысленная. Кроме того, Бродский вряд ли сделал столь безвкусное заявление. Он к тому времени уже немало поработал физически. Это начальственные мифы».

1512

Цит. по: Михеев М. Александр Гладков… С. 219.

1513

Клепикова Е. Ленинград: хождение по мукам // Новый континент. 2020. 23 августа. https://nkontinent.com/leningrad-hojdenie-po-mukam/.

1514

«Ему, — сказано там же, — давали подзаработать редкими статеечками на злободневные рабочие темы».

1515

Там же.

1516

С опальным поэтом, — рассказывает сотрудница «Авроры» Людмила Региня, — был даже заключен договор, и «формально в таких случаях автор имел право на какой-то процент от суммы в договоре. Обман имел благородный оттенок. Бродский бедствует. Ему надо помочь» (цит. по: Как Бродского уговаривали устроиться на работу // Online.812. 2015. 19 июня).

1517

А вот что об отношениях Бродского с «Авророй» рассказывает сама К.: «Позже, когда уже вышел из ссылки своей Бродский, он к нам… мы его позвали к нам. Чтобы что-то опубликовать из его произведений. <…> Он нам приносил свои публикации… свои рукописи, но мы читали буквально всей редакцией. И отобрали очень небольшое количество его стихов, очень небольшое. Ну, можно нас судить, как угодно, поняли мы, не поняли, но тем не менее было коллективное мнение всей редакции, что мы можем взять небольшое количество его стихов. <…> То есть мы готовы были его публиковать, но с его стороны вот такого желания сотрудничать с редакцией, как мы испытывали от других авторов, которые приходили к нам, просили, предлагали, настаивали на чем-то, такого со стороны Бродского не было. Вот мы пригласили его один раз, он пришел, принес нам эти рукописи и больше к нам не появлялся, не приходил и печататься желания не изъявлял» (Как Бродского уговаривали устроиться на работу // Online.812. 2015. 19 июня. http://online812.ru/2015/06/19/016).

1518

Цит. по: Турков А. Валерий Косолапов. Столетие на ладони: [Рец.] // Знамя. 2011. № 2.

1519

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 46.

1520

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 55.

1521

«„Бабий Яр“ был моментально переведен на все языки мира. Крупнейшие газеты мира дали сообщение о „Бабьем Яре“ на первых страницах — „Нью-Йорк таймс“, „Монд“, „Таймс“… Западный мир, в котором отношение к евреям стало пробным камнем цивилизации, пришел в восторг. <…> Хотя за год до этого поэт объездил множество стран, читал стихи в США, Франции, Англии, Африке, только скромная публикация в „Литературной газете“ 19 сентября 1961 года сделала Евтушенко суперзвездой» (Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. С. 33).

1522

«Вопрос, — как написал К. Поздняев А. Дымшицу, — был предметом обсуждения в очень высоких кругах. Сказано, что В. Ал. <Косолапов> проявил политическую незрелость, что выступление Е. Е. носило явно провокационный характер. В. Ал. схлопотал выговор» (цит. по: Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 394).

1523

Сарнов Б. Скуки не было. С. 639.

1524

«В течение двух дней, — рассказывает Ф. Светов, — на редакционном совещании выступали один за другим сотрудники литературного отдела, утверждая невозможность для газеты промолчать о романе Кочетова. Это было своеобразным действом: лавина аргументации, блестящего анализа, иронии, демагогии, тактического политиканства. У каждого свое амплуа: от вкрадчивой, проливающей бальзам на душу начальства чуть ли не лести до бурного словоизвержения, не оставляющего камня на камне не только в романе Кочетова, но и в позиции литературного начальства, замалчиванием потворствующего безнаказанности этой очевидной литературной диверсии. <…> В какой-то момент, оглушенное всем этим словоизвержением, начальство дрогнуло, а один из самых прожженных и продажных литературных функционеров, что-то просчитав, предложил себя в авторы критической статьи. Это было выходом, типичным для газеты, ее любимым ходом: „правые“ ругают „правых“, „левые“ — „левых“, поддержав „Новый мир“, нужно сразу же расхвалить „Октябрь“ — так называемая консолидация, сделавшая беспринципность знаменем своей литературной позиции. Но это было тем не менее выходом — не вызовет возражений в ЦК, а стало быть осуществимо. Он предложил себя, тут же передумал, но было поздно, вокруг него жужжал хор голосов: восхищались его мужеством, дарованием, значимостью того, что он сделает, от него не отходили ни на шаг на протяжении нескольких дней, пока он писал статью, пока она правилась, сокращалась, втискивалась в газетный лист. Его не оставили одного и потом, он был способен снять статью уже в полосе, под прессом — вся газета гудела, каждый шаг продвижения статьи фиксировался и находился под контролем.

Никто не уходил из газеты до полуночи, пока из типографии не принесли оттиснутые первые экземпляры номера; сидели на полу в коридоре. Конечно, это казалось победой, делом, способным чему-то помочь и на что-то иметь влияние» (Светов Ф. Опыт биографии. М.: Общество «Мемориал»; Звенья, 2006. С. 305–306).

1525

Цит. по: Огрызко В. Без пыли и лишнего шума // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

1526

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 9.

1527

Цит. по: Турков А. Валерий Косолапов. Столетие на ладони: [Рец.] // Знамя. 2011. № 2.

1528

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 175.

1529

Литературная газета. 2010. 9 июня.

1530

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 166.

1531

Алексей Евграфович Костерин // https://mounb.ru/aleksej-evgrafovich-kosterin/.

1532

В то пору заведующий отделом прозы «Нового мира».

1533

Дневник Нины Костериной // Новый мир. 1962. № 12. Стоит обратить внимание, что эта публикация состоялась через месяц после появления солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича» в ноябрьской книжке журнала.

1534

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 321.

1535

Записка заместителя председателя КГБ Банникова в Отдел культуры ЦК КПСС от 2 сентября 1967 года // ЦХСД. Ф. 89. Оп. 67. Д. 14. Л. 1.

1536

Писатель-диссидент Костерин Алексей Евграфович по материалам КГБ // https://1917.ixbb.ru/viewtopic.php?id=168.

1537

В писательской среде эта история, разумеется, бурно обсуждалась. См. например: «Наровчатов эпически отвечает на мои вопросы о Костерине.

— Исключил секретариат… Московский… По докладу Ильина… Один воздержавшийся — Розов… Почти не обсуждали… Исключили по первому пункту устава…Нет, не посмертно… За несколько дней… Документы такого содержания, что…» (Самойлов Д. Поденные записи. Т. 2. С. 42–43 (запись от 18 ноября 1968).

1538

Как рассказывает А. Храбровицкий, «на венках от них были надписи: „Борцу за национальное равноправие — от крымско-татарского народа“, „От крымских татар, проживающих в Средней Азии“, „От крымских татар, проживающих в Краснодарском крае“. Были также венки с надписями: „Борцу против сталинизма — товарищи по тюрьмам и лагерям“, „Борцу за права человека“, „Писателю-большевику — друзья-коммунисты“, „Отцу Нины Костериной“» (Храбровицкий А. Очерк моей жизни. С. 157).

1539

Там же. С. 322.

1540

Памяти соратника и друга. Выступление П. Григоренко на похоронах А. Е. Костерина в Московском крематории 14 ноября 1968 года. http://www.belousenko.com/books/grigorenko/grigorenko_crazy.

1541

По воспоминаниям А. Пирожковой, «произошло это так. Я пришла в издательство „Художественная литература“ к редактору сборника Бабеля „Избранное“, чтобы забрать из представленной туда рукописи все то, что редакция не взяла в сборник. И когда я уже собиралась уходить, ко мне подошел молодой человек волевой наружности и робко спросил, не соглашусь ли дать что-нибудь в безгонорарный номер „Звезды Востока“, издаваемый в пользу пострадавших от землетрясения в Ташкенте. Я сказала: „Берите все что хотите, из того, что не взяли в сборник“. И он с живостью схватил все. Мне было смешно, потому что я решила: прочтет и ничего не возьмет. И вдруг оказалось, что опубликовали все, что он взял» (Пирожкова А. Я пытаюсь восстановить черты… С. 512).

1542

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 168.

1543

Шафранская Э. Благотворительный номер «Звезды Востока» // Знамя. 2017. № 6.

1544

Там же.

1545

Ср. с письмом К. Реннера Сталину от 15 апреля 1945 года: «Красная армия застала меня и мою семью во время ее наступления в моем местожительстве Глоггниц (вблизи Винер-Нойштадта), где я вместе с моими товарищами по партии, преисполненный доверия, ожидал ее прихода».

1546

«От природы имея литературную фамилию, зачем-то выдумал себе польский псевдоним!» — изумляется Д. Бобышев; см.: Бобышев Д. Я здесь: Человекотекст. М.: Вагриус, 2003. С. 236.

1547

Бобышев Д. Я здесь: Человекотекст. С. 237.

1548

Горбовский Г. Остывшие следы: Записки литератора. Л.: Лениздат, 1991.

1549

Там же. С. 238.

1550

Семенов Г., Хмельницкая Т. Говорить друг с другом, как с собой. С. 580.

1551

Золотоносов М. Гадюшник. С. 381.

1552

Из доклада секретаря парткома ЛО ССП Н. Луговцова на закрытом партсобрании ленинградских писателей 4 января 1957 года. Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 241.

1553

«Обыск, — вспоминает К., — был произведен халтурно: прославленные чекисты не заметили ни книг, которые значительно бы увеличили список отобранной литературы, ни, что самое смешное, нехитро спрятанного „Вальтера“ с двумя обоймами к нему (уже после моего ареста жена утопила его в канале Грибоедова; пистолета этого мне жаль до сих пор: он был взят в бою)».

1554

Заслуживает внимания, что последняя в СССР книга К. — повесть «Если мы живы» вышла в серии «Библиотека военных приключений» в аккурат тогда, когда он находился под следствием.

1555

В основу приговора легли показания друзей — романиста (тогда еще мариниста) В. Пикуля, фантаста С. Гансовского, критика А. Павловского, иных завсегдатаев пирушек в доме К.

1556

«В его картотеке 3500 слов блатного языка», — 28 мая 1965 года пометил в дневнике А. Гладков (Новый мир. 2014. № 3. С. 148).

1557

Фильм И. Хейфица «Большая семья» по этому роману получил на Каннском фестивале 1955 года премию за лучший актерский ансамбль.

1558

Цит. по: Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 329.

1559

«Кто из писателей вошел как друг и близкий человек в какую-нибудь рабочую семью или семью инженера, новатора производства, партийного работника завода. Считанные единицы. Иначе Журбиных открыли бы в Москве значительно раньше, чем Кочетов в Ленинграде» (XX съезд Коммунистической партии Советского Союза 14–25 февраля 1956 года: Стенографический отчет. Ч. 1. М.: Госполитиздат, 1956. С. 582).

1560

Цит. по: Золотоносов М. Гадюшник. С. 445.

1561

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: Документы. С. 235–240.

1562

Лазарев Л. Шестой этаж. С. 60.

1563

Твардовский А. Дневник. С. 365.

1564

Кашин О. Один против мирового сионизма: В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли» // Русская жизнь. 2007. 7 декабря.

1565

Отдельные издания романа вышли при жизни автора только в Минске (1970) и, как ни странно, в Риме (1970).

1566

Даугава. 2001. № 6. С. 114.

1567

Уфлянд В. Поэтический кружок «Филологическая школа» // Слово вокруг Петербурга. 2001. 28 августа. http://www.art.spruden.com/archive_2001/16.html.

1568

К. Кузьминский и В. Уфлянд (в некоторых своих эссе) утверждают, впрочем, что это событие произошло 1 декабря 1951 года, когда К., как и Ю. Михайлов с Э. Кондратовым, были еще первокурсниками.

1569

Лосев Л. Меандр. С. 231.

1570

Гарбузов С., Давидьянц А. Трое с гусиными перьями // Комсомольская правда. 1952. 11 декабря; То же: Даугава. 2001. № 6. С. 83–84. Л. Лосеву, автору очерка «Красильников», эта статья отчего-то запомнилась под названием «До следующего пришествия…».

1571

Коншин Г.-А. Страницы воспоминаний // Рижский альманах. № 5(10). 2014.

1572

Филологическая школа // У голубой лагуны: Антология новейшей русской поэзии. Т. 1. https://kkk-bluelagoon.ru/tom1/philolog.htm.

1573

Как уточняет историк Дмитрий Козлов, «до Дворцовой не дошли — их задержали на стрелке Васильевского острова (по материалам следственного дела МК). Но легенда про демонстрацию слишком красива, поэтому в памяти и останется, сколько ни приводи документальных свидетельств».

1574

«У Довлатова, — напомнил в блогосфере Александр Даниэль, — есть совсем замечательная версия лозунга, который Красильников нес на демонстрации 7 ноября 1956: „Позор врагам мирового империализма!“. Будто бы с этим лозунгом он прошел через всю Дворцовую площадь, и никто его не остановил.

Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

1575

Лосев Л. Меандр. С. 233.

1576

Там же. С. 234.

1577

Там же. С. 237.

1578

Там же. С. 234.

1579

Кривицкий А. Не забуду вовек. М.: Воениздат, 1964. Цит. по: http://militera.lib.ru/memo/russian/krivitsky_au/01.html.

1580

Ефимов Б. Он заикался, но его внимательно слушали // Лехаим. 1997. № 5.

1581

«Что до меня, то я много лет работаю вместе с ним и просто не вижу для себя лучшего заместителя редактора или ответственного секретаря», — сказано в докладной записке К. Симонова руководителю Агитпропа ЦК Г. Ф. Александрову от 1 сентября 1946 года (Симонов К. Т. 12: Письма. С. 37).

1582

Кривицкий А. Елка для взрослого. Мужские беседы. С. 41.

1583

Там же. С. 40.

1584

Там же.

1585

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 145.

1586

Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 141.

1587

Там же.

1588

Кривицкий А. Елка для взрослого. Мужские беседы. С. 34.

1589

См.: Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 531–532.

1590

Шапорина Л. Дневник. Т. 2. С. 230.

1591

Возможно, именно эту историю имеет в виду А. Кривицкий, когда говорит, что «эта перемена не внесла ровно никаких изменений в наши отношения» (Кривицкий А. С. 157).

1592

Чуковская Л. Отрывки из дневника // Пастернак Б. Т. 11: Воспоминания современников. С. 412.

1593

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 147.

1594

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 331.

1595

Золотусский И. Переделкино и русская литература // Литературное Переделкино. 2020. С. 63.

1596

Цит. по: Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 80.

1597

Лобков Е. Учитель рисования // Зеркало. 2007. № 29.

1598

Гулин И., Толстова А. «Это был такой форпост поколения»: Лианозовская группа в стихах, картинах и воспоминаниях // КоммерсантЪ Weekend. 2017. 20 июля. https://www.kommersant.ru/doc/3360663.

1599

Там же.

1600

Там же.

1601

Там же.

1602

Кропивницкий Е. // У голубой лагуны: Антология. Т. 1. https://kkk-bluelagoon.ru/tom1/kropivnitsky.htm.

1603

Лимонов Э. Книга мертвых. С. 93.

1604

Баскин Л. Имя на поэтической поверке. Евгений Кропивницкий // https://stihi.ru/2020/09/06/2858.

1605

Русская мысль. 1979. 8 февраля.

1606

Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Л.: Сов. писатель, 1989. С. 446. «Трудно сказать, сколько процентов шарлатанства было в его сочинениях, — может быть, 99 %, — десятилетия спустя записал в дневник и А. Гладков. — Но к нему же иногда недурно относились такие люди, как Маяковский и Пастернак. <…> Мир его праху! Это была по-своему яркая и занятная фигура» (Звезда. 2015. № 1).

1607

Маяковский В. Собр. соч.: В 13 т. М.: Худож. лит., 1955. Т. 1.

1608

И дошли, например, до Б. Пастернака. По свидетельству Вяч. Вс. Иванова, «как мне потом рассказали, именно Ольге Всеволодовне <Ивинской> как-то звонил Крученых, когда подошел Пастернак и прогудел: „Алеша, мне такое о тебе говорили, что я не могу сказать по телефону: мне сказали, что ты работаешь нельзя сказать где… ну, что ты работаешь у них… в органах, ну понимаешь, в НКВД — ГПУ“» (Иванов Вяч. Вс. Перевернутое небо // Звезда. 2010. № 2. С. 112).

1609

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 27, 26.

1610

Гладилин А. Улица генералов. С. 120.

1611

Кузнецов А. Литературный разбой // Литературная газета. 1960. 2 июля. Оказавшись на Западе, К. так прокомментировал эту историю: «Я ясно отдавал себе отчет в том, что произошло. Переводчик, отец Шалей, просто счел ненужным переводить те оптимистические главы, которые были вставлены в повесть помимо меня. Он их кратко резюмировал, пояснив, что они более низкого качества, чем остальные. Он меня вполне точно понял… Искажение моей книги было совершено в России, а я был принужден заявить, что искажением явился перевод, сделанный аббатом Шалей. Мой протест появился в „Литературной газете“ в России и в „Летр франсэз“ во Франции, а также был воспроизведен в ряде газет» (Толстой И. Цена отречения: Случай Анатолия Кузнецова // https://www.liveinternet.ru/users/feigele/post368395452).

1612

Минутко И. Возвращение Анатолия Кузнецова // Вопросы литературы. 1995. № 4.

1613

Гладилин А. Улица генералов. С. 125.

1614

Матвеев П. И ад следовал за ним. С. 77.

1615

«Я, — говорит он в интервью для Би-би-си, — придумал совершенно фантастическую вещь. Я сказал, что вот затевается тайный журнал, который будут делать Олег Ефремов, Аркадий Райкин, Евгений Евтушенко, Василий Аксенов и Анатолий Гладилин. Вот такой тайный литературный антисоветский журнал, который они хотят сделать рукописно и подпольно распространять. Я перечислил имена, что называется, от фонаря. И если литераторов еще как-то можно было объединить, то при чем тут Райкин, при чем Олег Ефремов? <…> И я знаю, мне сказали, что у людей, про которых я написал, у них какие-то неприятности. Во всяком случае, я знаю, что Гладилина уволили из „Фитиля“, а Аксенова и Евтушенко вывели из редколлегии „Юности“» (Гладилин А. Улица генералов. С. 130).

1616

Цит. по: Матвеев П. И ад следовал за ним. С. 81.

1617

«Из-за меня, — рассказывает К., — у служащих „министерства правды“ было много работы: одних книжек „Родная речь“ для первого класса, где лет пятнадцать печатался мой рассказик „Деревцо“, — сколько миллионов! Миллионы моих книг, журналы и сборники с рассказами и статьями, чтецы-декламаторы, календари, энциклопедии, учебные программы, кинофильмы, каталоги. Убрали, вычистили. Был? Нет. Не было» (Кузнецов А. Я дошел до точки… // Новый мир. 2005. № 4).

1618

Новое русское слово. 1970. 6 апреля.

1619

Феликс Кузнецов: «Я был знаком с внебрачным сыном Сталина» // Свободная пресса. 2015. 13 апреля.

1620

Там же.

1621

«Без малого 40 лет нас связывала дружба и единомыслие» // https://vologda.bezformata.com/listnews/kruga-posvyashen-feliksu-kuznetcovu/91500390/.

1622

Кузнецов Ф. «…О судьбе поседевшей Руси» // https://rubtsov-poetry.ru/Memories/kuznetsov.htm.

1623

Дорошенко Н. Критик в роли политика, политик в роли критика: К 70-летию Феликса Кузнецова // http://pereplet.ru/text/feliks.html.

1624

Завтра. 1995. № 9.

1625

Ерофеев Вик. Время «Метрополя» // http://antology.igrunov.ru/after_75/periodicals/metropol/1087390559.html.

1626

К. редактировал, в частности, газету «Молодой сталинец», заведовал отделом агитации и пропаганды Тамбовского обкома КПСС.

1627

См.: Огрызко В. Не тот материал // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

1628

Гордон А. Не утоливший жажды: Об Андрее Тарковском. М.: Вагриус, 2007.

1629

Куницын В. Отец // Сибирские огни. 2012. № 6.

1630

Фомин С. Тарковские: жертвоприношение (часть 40) // https://sergey-v-fomin.livejournal.com/tag/Георгий%20Куницын.

1631

Куницын Г. Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 9.

1632

Там же.

1633

Михайлов Ал. Цэкист-расстрига: Человек, который не уступил Власти // http://www.whoiswho.ru/old_site/russian/Password/journals/21999/kunicyn.htm.

1634

Куницын Г. Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 9.

1635

Куницын В. Отец // Сибирские огни. 2012. № 6.

1636

Богомолов К. В сослагательном наклонении // Урал. 2020. № 1.

1637

Красухин Г. Круглый год с литературой. Квартал первый — 27 // https://zotych7.livejournal.com/3152280.html.

1638

Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 290.

1639

См., например, короткий отзыв на книгу Б. Ромашова «Драматург и театр» в апрельском номере журнала за 1954 год.

1640

Как рассказывает Л., «заведовал отделом — сначала Ю. Бондарев, тогда молодой автор двух нашумевших военных повестей, а потом — еще более молодой и пока заметно не отличавшийся в критике Ф. Кузнецов. <…>

Состав отдела был занятный: поэзией заведовал Булат Окуджава, чьи песни тогда лишь начинали петь. В критике работали Б. Сарнов, С. Рассадин, И. Борисова. Но особенно забавно сейчас вспомнить состав наших так называемых „консультантов“, получавших небольшую плату за ответы на письма читателей и все время околачивавшихся в редакционных коридорах. Это были покойные ныне ученики Паустовского — Борис Балтер и Лев Кривенко, а также Владимир Максимов и Наум Коржавин. <…> То и дело забегали к нам „на огонек“ Ф. Искандер, В. Аксенов, А. Вознесенский — вся тогдашняя молодая литература» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 46).

1641

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 10 (Дневниковая запись от 30 ноября 1970 года).

1642

Твардовский, — как вспоминает А. Солженицын, — уже в начале 1960-х мечтал «иметь „первое лицо в редакции“ — такого знающего и решительного заместителя, который безошибочно управлялся б и сам. (Это будущее „первое лицо“ уже состояло в редакции и уже возвышалось — Лакшин.)» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 100).

1643

Как утверждает Л. Левицкий, при выборе наиболее достойного кандидата на эту роль «Лакшин ловко отвел кандидатуры Лазарева и Туркова». По свидетельству И. Виноградова, пост заместителя предлагался и ему, однако «конечный расклад обозначился уже таким образом, что Володя стал исполняющим обязанности первого зама. Алексей Кондратович формально первым замом остался, а фактически был вторым замом» (Виноградов И. О том, как попасть в «Новый мир» Твардовского // https://oralhistory.ru/talks/orh–1875.pdf).

1644

«От подобной статьи чувствуешь — как бы и сам умнеешь», — 4 февраля 1964 года написал ему Солженицын, в недолгую пору своего сотрудничества с «Новым миром» ценивший Л. чрезвычайно высоко. «Вообще, — это уже из более позднего письма (1968) — я считаю Вас критиком первого ранга, независимо от перегородок между столетиями (XIX–XX). Ваши статьи особенно ценны и приятны тем, что каждую строчку, абзац, читаешь с наслаждением, как художественное произведение». Цит. по: Лакшин В. Солженицын и колесо истории. М.: Вече; Аз, 2008. С. 245.

1645

Там же. С. 309–310 (запись от 4 августа 1966).

1646

Лакшин В. Солженицын, Твардовский и «Новый мир» // Там же. С. 171.

1647

Солженицын назовет эту позицию Твардовского «молчаливым горделивым устоянием против верхов», а сам этот день — днем духовной смерти «Нового мира» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 235.

1648

Как сказано в лакшинском письме Солженицыну от 27 апреля 1970 года, «с охотой пожертвовал бы я и теперь мучительной для меня, призрачной службой в „Иностранной литературе“, если бы видел в этом хотя бы какой-то идейный смысл. А так — не все ли равно? Деньги платят, чтобы прокормить семью, и ладно» (Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 434).

1649

Оклянский Ю. Предводитель // Вопросы литературы. 2001. № 2.

1650

Симонов А. Парень с Сивцева Вражка. С. 333.

1651

Там же. С. 306.

1652

Мандельштам Н. Собр. соч. Т. 2. С. 983.

1653

Симонов А. Парень с Сивцева Вражка. С. 325–326.

1654

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 59.

1655

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 59.

1656

Солженицын. Бодался теленок с дубом. С. 39.

1657

И еще одна дневниковая запись К. Чуковского, на этот раз 4 мая 1965 года: «Заговорили о С. С. Смирнове. Оказывается, Вл. Сем. и ему дал „путевку в жизнь“, помог обнародовать „Брестскую крепость“» (Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 409).

1658

Там же. С. 385.

1659

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 60.

1660

Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 241.

1661

Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 412–413.

1662

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 110.

1663

Рыцарь поэзии. С. 15.

1664

Там же. С. 65.

1665

Сергеев А. Omnibus. С. 307.

1666

Войнович В. Автопортрет. С. 241.

1667

Эренбург И. О стихах Бориса Слуцкого // Литературная газета. 1956. 28 июля.

1668

Рыцарь поэзии. С. 10.

1669

Сергеев А. Omnibus. С. 307.

1670

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 240.

1671

Памяти Леонида Черткова. С. 6.

1672

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 240.

1673

Сарнов Б. Скуки не было. М.: Аграф, 2004. С. 200.

1674

Корнилов В. Один из нас, случайно выживший… // Лехаим. 2001. № 6.

1675

Цит. по: Левин К. «Я был не лучше, не храбрее…» / Подгот. текста и вступ. заметка В. Орлова // Знамя. 2015. № 5.

1676

Корнилов В. Один из нас, случайно выживший // Лехаим. 2001. № 6.

1677

Там же.

1678

Ваншенкин К. Писательский клуб. М.: Вагриус, 1998. С. 80.

1679

Т. Левченко добавляет к списку писателей-доносчиков еще и Ф. Ваграмова.

1680

Эткинд Е. «Тихой сапой». С. 366.

1681

О том, в какой атмосфере проходили эти собрания, рассказывает его студент Б. Сарнов в своей книге «Скуки не было» (Т. 1. С. 351–352).

1682

Эткинд Е. «Тихой сапой». С. 368.

1683

Рунин Б. Записки случайно уцелевшего. С. 215.

1684

Эткинд Е. «Тихой сапой». С. 369.

1685

История прижизненных непубликаций Л. обстоятельно прослежена в работах Т. Левченко (см., например: Наше наследие. 2015. № 115).

1686

Цит. по: Гомберг Л. Юрий Левитанский. С. 203.

1687

Там же. С. 116.

1688

Там же. С. 118.

1689

Там же. С. 102.

1690

Нельская-Сидур Ю. «Время, когда не пишут дневников и писем…» С. 119.

1691

Гомберг Л. Юрий Левитанский. С. 212.

1692

Он и скончался на одном из таких собраний в мэрии Москвы, где кремлевские пропагандисты пытались объединить творческую интеллигенцию вокруг Б. Ельцина, выдвигавшегося на второй президентский срок.

1693

Левицкий Л. Термос времени. С. 555.

1694

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 196. Аналогичные воспоминания оставил и К. Зелинский, тоже присутствовавший на этих обедах (https://zelinski.org/vospominaniya/).

1695

Лобанов М. Оболганная империя. С. 267.

1696

По воспоминаниям И. Шевцова, Л., случалось, рассказывал, «как однажды в тридцатых годах он с Фадеевым и еще с каким-то <…> писателем сидели в доме А. М. Горького у Никитских ворот в компании пьяного тогда всесильного палача Игуды (Ягоды). Разговор был беспредметный, ни о чем. <…> Вдруг он уставил на Леонида Максимовича налитые кровью пьяные глаза и сквозь зубы процедил: „Леонов, когда ты перестанешь задевать моих евреев?“ Леонид Максимович внутренне сжался и волнуясь проговорил: „Да что вы, Генрих Григорьевич… никогда не задевал. Мне ничего не надо, кроме карандаша, бумаги и чтоб крыша была над головой“.

— Вам трудно это понять. А мне было страшно. Меня предупреждал палач, жаждущий крови. С тех пор я стою в стороне, от греха подальше, — говорил Леонид Максимович» (Шевцов И. Тля. Соколы. С. 437).

1697

О том, что этот роман был заслан в набор до чтения и обсуждения редколлегией, и вообще обо всей истории его публикации рассказывается на основе архивных разысканий в статье «Надавить на Леонида Леонова ни у кого не получилось» (Огрызко В. Приказано не разглашать. С. 336–348).

1698

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 156.

1699

Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 723–729.

1700

Беляев А. Литература и лабиринты власти. С. 151.

1701

Жирнов Е. «Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет» // Коммерсантъ-Власть. 2009. 28 сентября.

1702

Прилепин З. Леонид Леонов. С. 413.

1703

Цит. по: Гордин Я. Рыцарь и смерть. С. 55–56.

1704

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1.

1705

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 119.

1706

Сколько можно судить, журналист Матвей Наумович Берман, печатавшийся под этим псевдонимом, собственно и был непосредственным автором текста фельетона. Его воспоминания о своей роли см. в фильме «Дело Иосифа Бродского» (1991). В историю ленинградской литературной жизни он вошел, впрочем, еще раньше — фельетоном «Смертяшкины», в том же «Вечернем Ленинграде» (1.12.1956) бичующим самиздатский студенческий журнал «Ересь».

1707

Бегунов Ю. Правда о суде над Иосифом Бродским.

1708

Яков Гордин ставит под сомнение и достоверность этого письма, и то, что оно было написано в 1965-м, а не в гораздо более поздние годы.

1709

Лесючевский Н. О стихах Заболоцкого // Литературная Россия. 1989. 10 марта. № 10. С. 10. О Корнилове там же.

1710

Из письма Ю. Оксмана Г. Струве от 20–21 декабря 1962 // Из архива Гуверовского института. С. 36–37.

1711

Берзер А. Черная яма.

1712

Цит. по: Романова Р. Александр Твардовский. С. 427. Стоит, однако же, внимания, что в 1963 году при директорстве того же Л. эта поэма (в новой редакции) все-таки была издана в «Советском писателе».

1713

Литературная газета. 1958. 1 ноября. С. 3.

1714

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 83.

1715

Оно так, и в подтверждение слов Л. не обязательно обращаться к литературно-критическим статьям тех лет. Достаточно вспомнить, как А. М. Горький еще в статье «Литературные забавы» 1934 года аттестовал Павла Васильева: «Нет ничего грязнее этого осколка буржуазно-литературной богемы. Политически (это не ново знающим творчество Павла Васильева) это враг».

1716

Как в своем блоге подтверждает И. Ковалева, работавшая тогда в издательстве, Л., «когда пришел его час, был похоронен в хорошо знакомом нам старом костюме, другого у него не было, в нынешние времена поверить этому трудно, но вот кабинет у него на высоком старинном этаже был просто министерский, с огромной приемной».

1717

Каледин С. Аллея Руж // Огонек. 2013. № 1 от 14.01.

1718

Там же.

1719

Твардовский А. Из «Рабочих тетрадей» // Знамя. 2000. № 11.

1720

Липкин С. «Тем, кого я переводил, я часто советовал, что убрать, где расширить»: Беседовала Е. Калашникова // Русский журнал: Круг чтения. 2002. 7 мая. http://old.russ.ru/krug/20020507_kalash.html.

1721

Там же.

1722

«…Угль, пылающий огнем». С. 123.

1723

На книге «Стихотворения» (1961) Ахматова сделала дарственную надпись: «С. Липкину, чьи стихи я всегда слышу, а один раз плакала. 6 июня 1961». Плакала Ахматова при чтении «Техника-интенданта».

1724

Симонов К. Парень с Сивцева Вражка. С. 325–326.

1725

См. его Открытое письмо в секретариаты Союза писателей и в редколлегии литературных газет («…Угль, пылающий огнем». С. 175–180).

1726

Там же. С. 120.

1727

Лифшиц М. Из автобиографии идей (Беседы Мих. А. Лифшица) // http://www.hrono.ru/statii/2007/liphshiz_auto.html.

1728

Лифшиц М. Из автобиографии идей (Беседы Мих. А. Лифшица) // http://www.hrono.ru/statii/2007/liphshiz_auto.html.

1729

Лифшиц М. Диалог с Эвальдом Ильенковым. М.: Прогресс — Традиция, 2003. С. 20.

1730

Лунгина Л. С. 143–144.

1731

Лифшиц М. VARIA. М.: Grundrisse, 2010. С. 116.

1732

Померанц Г. Записки гадкого утенка. С. 31.

1733

В том далеком ИФЛИ. С. 9–10.

1734

Лифшиц М. Диалог с Эвальдом Ильенковым. С. 14.

1735

Лифшиц М. Почему я не модернист? М.: Искусство — XXI век, 2009. С. 604.

1736

Лифшиц М. Два взгляда на произведения Солженицына: «Один день Ивана Денисовича», «В круге первом» // Вопросы литературы. 1990. № 7. С. 75–83.

1737

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 24, 109.

1738

Лунгина Л. Подстрочник. С. 243.

1739

Первоначально это программное сочинение Л., написанное в 1963 году, появилось на чешском языке в пражском журнале Estetica.

1740

Лунгина Л. Подстрочник. С. 243.

1741

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 424.

1742

Лифшиц М. Искусство и современный мир. М.: Изобразительное искусство, 1978. С. 85.

1743

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 92.

1744

Лобанов М. Оболганная империя. С. 32.

1745

Лобанов М. Оболганная империя. С. 33.

1746

Литературная газета. 1964. 20 августа.

1747

Лобанов М. В сражении и любви. С. 98.

1748

Там же. С. 72.

1749

«Меня, — написал Виктор Астафьев Александру Макарову, — всегда поражали надменность и высокомерие в статьях Лобанова, но тут он превзошел сам себя и опустился до методов старшины Приходько, который иначе воспитывать вверенного бойца не может, как поставить его перед строем и высмеивать его пороки, явные и старшиной Приходько придуманные. Главное, чтоб рота смеялась, чтоб унижен был боец и чувствовал себя мальчишкой, и чтоб его, старшины, хохлацкое самодовольство удовлетворено было» (Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 74).

1750

Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2021. № 2. С. 189.

1751

Лобанов М. Оболганная империя. С. 121.

1752

Там же. С. 18.

1753

Там же. С. 34.

1754

«Моя статья, как и статья А. Дементьева, — рассказывает А. Яковлев в книге „Омут памяти“, — была выдержана в стиле марксистской идеологии. Я обильно ссылался на Маркса и Ленина, и все ради одной цели — в острой форме предупреждал общество о нарастающей опасности великодержавного шовинизма, местного национализма и антисемитизма».

1755

Лобанов М. Оболганная империя. С. 175.

1756

Там же. С. 29.

1757

Там же.

1758

Как вспоминал Л., «уже во времена перестройки, находясь на пенсии, Михаил Васильевич просил сына передать мне, чтобы я не обижался на него за то судилище над моей статьей, потому что „все шло от Юры“, как назвал он по старой комсомольской привычке Юрия Андропова, давшего ему добро на проработку…» (Там же. С. 30).

1759

Там же. С. 139.

1760

Там же. С. 182.

1761

Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 11. С. 246.

1762

Цит. по: Лобанов М. Оболганная империя. С. 216.

1763

Азадовский М., Оксман Ю. Переписка 1944–1954. М.: Новое лит. обозрение, 1998. С. 204.

1764

Лотман Л. Мои воспоминания о брате Юрии Михайловиче Лотмане: Детские и юношеские годы // Лотмановский сборник. М.: ИЦ-Гарант, 1995. <Вып.> 1. С. 144.

1765

Лотман Ю. Не-мемуары // Там же. С. 40, 41.

1766

Лотман Ю. Двойной портрет // Там же. С. 56.

1767

По материалам учебного курса 1960/1961 года.

1768

Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М.: Гнозис, 1994. С. 256.

1769

Цит. по: Березин В. Виктор Шкловский. С. 402.

1770

По сообщению Б. Успенского, этот термин был предложен В. Успенским «отчасти потому, что термин „семиотика“ мог вызвать ненужные ассоциации» (Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. С. 275).

1771

Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. С. 285.

1772

В начале 1970-го в квартире Л. даже провели обыск по делу Н. Горбаневской, но, слава Богу, обошлось. Тогда. Однако внимание к профессору-вольнодумцу «компетентных органов» и неустанное разоблачение структуралистской ереси чиновниками от литературоведения в конце концов возымели административные последствия. В январе 1977 года Л. «был вынужден подать заявление об освобождении его от должности заведующего» кафедрой, вскоре перемещен на место профессора, «а с 1 сентября 1980 г. и вовсе переведен на кафедру зарубежной литературы. Он невесело шутил, что высылка Солженицына на Запад может объяснить, почему профессор по русской литературе работает на зарубежной кафедре» (Киселева Л. Ю. М. Лотман и Тарту. С. 275).

1773

Седакова О. «Вечные сны, как образчики крови…»: О Юрии Михайловиче Лотмане и структурной школе в контексте культуры 70-х гг. // Лотмановский сборник — 1. С. 262.

1774

«Есть серьезное дело, — 29 сентября 1970 года писал он Б. Успенскому. — Мы думали-думали и решили, что грех нам, что Бахтин так живет. Мы прикинули, что для того, чтобы, если он согласится, снять ему с женой хорошую комнату в Тарту и организовать медицинское и бытовое обслуживание, нужно:

а) Инициатива и желание — это у нас есть. И, главное, чувство, что иначе стыдно.

б) Деньги. Это, как мы прикинули, тоже потянем. Хотя очень желательно было бы, если бы несколько москвичей присоединились, добровольно отяготив себя сбором 10 р. в месяц» (Лотман Ю. Письма. С. 512).

1775

Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. С. 465.

1776

Лотман Ю. Письма. С. 80.

1777

Наровчатов С. Поэт и русалка // День поэзии 1979. М.: Сов. писатель, 1979. С. 224.

1778

Прилепин З. Непохожие поэты. С. 283.

1779

Книга, так названная, впервые вышла в 1930-м, чтобы с неизменным успехом издаваться и в 1931, 1933, 1934, 1937, 1948 годах.

1780

Цит. по: Прилепин З. Непохожие поэты. С. 288.

1781

Гладков А. Попутные записи // Новый мир. 2006. № 11. З. Прилепин в своей биографии Л. (с. 303) отчего-то приписывает эту оценку сталинскому лауреату-романисту Ф. Гладкову, ни в каких антиправительственных настроениях не замеченному.

1782

К маю 1937 года «из всей редколлегии журнала „Знамя“ на свободе осталось четыре человека: Вишневский, Новиков-Прибой, Луговской и Исбах», — сообщает Н. Громова (Узел. С. 318).

1783

Эта награда так и осталась у Л. единственной.

1784

Прилепин З. Непохожие поэты. С. 358.

1785

Луговской В. Раздумья о поэзии. М.: Сов. писатель, 1961. С. 261.

1786

По другим данным, Л. родился в 1922 году и, — как говорит А. Волин, сценарист и сопродюсер 3-серийного фильма «Осведомленный источник в Кремле» (2010), — «будучи маленьким ребенком, он остался без родителей, они умерли, он года два провел в детском доме, в Сталинске, это сейчас Новокузнецк. Затем его бабушка, которая жила в Москве, забрала его из детского дома, привезла в Москву и устроила помощником повара в ресторан „Метрополь“» (https://www.svoboda.org/a/1945778.html). «К 1947-му он успел поработать помощником повара британского посольства (хлебное, надо сказать, место) и курьером новозеландского», — поправляет А. Хреков в беллетризованной биографии Л.

1787

А. Волин и Д. Маркиш, встречавшийся с Л. в конце 1950-х годов, называют его Левиным.

1788

Кеворков В. Виктор Луи — человек с легендой. М.: Семь дней, 2010.

1789

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 424.

1790

Маркиш Д. Виктор Луи: Вопросы без ответов // Лехаим. 2002. № 9.

1791

Гладилин А. Улица генералов. С. 287. Важно отметить, что в известных базах данных о жертвах политических репрессий нет ни Л., ни его предполагаемого отца.

1792

Фрид В. 58 1/2: Записки лагерного придурка. М.: ИД Русанова, 1996. Стукачом уверенно называет Л. и А. Белинков (см. Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 427).

1793

Стивенс, — по рассказу А. Волина, — «еще в 1934 году приехал в СССР и работал здесь сначала как сотрудник советских информационных агентств, потом он стал корреспондентом американских газет, на какое-то время возвращался в США, потому что после войны он достаточно резко выступал с критикой режима Сталина. Но после смерти Сталина он снова приехал в СССР, ему был выделен МИДом отдельный особняк в Гагаринском переулке, принадлежавший УпДК. И там существовал вполне официальный салон, где в неформальной обстановке могли встретиться представители западного дипкорпуса, иностранных разведок с советскими официальными лицами и также с представителями советской интеллигенции» (https://www.svoboda.org/a/1945778.html).

«Не надо забывать, — указывает и М. Золотоносов, — что Эдмунд Стивенс, который, кстати, тоже жил в Москве в собственном доме и русская жена которого держала салон, был агентом НКВД еще с довоенных времен. И Луи образ жизни, вернувшись из лагеря, скопировал именно со Стивенса. В чем-то его превзошел».

1794

Утверждают, в частности, что в его загородном саду было несколько работ Э. Неизвестного.

1795

Воробьев В. Враг народа: Воспоминания художника. М.: Новое лит. обозрение, 2005. С. 294–295.

1796

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 115.

1797

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 217.

1798

«Кроме Луконина, никто из нас не прорвался в журналы», — спустя десятилетия вспоминал об их общей молодости С. Наровчатов (Литературная газета, 19 июля 1978 года).

1799

Воспоминания о Михаиле Луконине. С. 14.

1800

Звезда. 1949. № 3. С. 184–185, 189.

1801

Синельников М. Игра в снежки: Главы из воспоминаний // Вопросы литературы. 2002. № 5. С. 242.

1802

Воспоминания о Михаиле Луконине. С. 230.

1803

Там же. С. 221.

1804

Луконин М. Товарищ Поэзия. С. 48.

1805

Воспоминания о Михаиле Луконине. С. 117.

1806

«Не семь, конечно, а три тысячи строк, но и эта цифра впечатляет», — уточнил Л. Аннинский во вступительной статье к изданию Л. в Большой серии «Библиотеки поэта» (Л., 1985. С. 33).

1807

Воспоминания о Михаиле Луконине. С. 187.

1808

Там же. С. 141.

1809

Синельников М. Игра в снежки // Вопросы литературы. 2002. № 5. С. 242.

1810

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Т. 1. С. 27.

1811

Там же. С. 213.

1812

Виноградов Л., Любимов Б. Николай Любимов: «У меня есть Господь, молитвы отца Георгия и великая русская литература» // Правмир. 2012. 20 ноября. https://www.pravmir.ru/nikolay-lyubimov-u-menja-est-gospod-i-velikaja-literatura/.

1813

Российская газета. 2012. 19 ноября.

1814

«Я думаю, — комментирует эту эпиграмму Б. Любимов, — что когда он это переводил, он чувствовал себя актером, играющим в пьесе, которая ему не нравится» (там же).

1815

Ответно благодаря Л. за «чудесный перевод», М. Бахтин писал 24 июля 1962 года: «Вы сделали огромное дело. Рабле до сих пор был нам, в сущности, совершенно чужд. И этот серьезный пробел ощущается повсюду. Этим в значительной мере объясняется известная односторонняя серьезность всей нашей культуры и литературы. Мы не получили прививки раблезианского смеха (и стоящей за ним великой карнавальной культуры). Отсюда, в частности, и узкое, мелко-сатирическое понимание Гоголя (и однобокое развитие гоголевской традиции в литературе). Отсюда и господствующее y нас какое-то хмурое истолкование Пушкина, „веселый разум“ которого сродни Рабле (Пушкин существеннее всего связан с традициями карнавальной культуры романских народов). Я глубоко убежден, что Ваш Рабле в этом отношении сыграет очень большую и плодотворную роль» (Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М.: Рус. словари, ЯСК, 1996–2012. Т. 4 (2). С. 639–640).

1816

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Т. 2. С. 471.

1817

Макаров А. Идущим вослед. М.: Сов. писатель, 1969. С. 7.

1818

«Первый же год учебы (1934–35), — пишет М. в одной из автобиографий, — обнаружил всю хилость моего поэтического дара, и я был переведен на отделение критики» (цит. по: Огрызко В. Ценители и ниспровергатели писателей. С. 464).

1819

«Меж тем, — не скрывая не обиды даже, а изумления говорит Д. Данин, — он с искреннейшим дружелюбием относился к нам обоим» (Данин Д. Бремя стыда. С. 497).

1820

Огнев В. Фигуры уходящей эпохи. С. 77.

1821

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 311–312.

1822

«Не знаю, — рассказывает К. Симонов, — может быть, я поступил неправильно, но тогда мне казалось, что я делаю верно. Поговорив с Сашей по душам, я посоветовал пойти ему работать в другое место, в журнал, и в меру своих сил помог ему перейти в „Знамя“» (цит. по: Астафьев В. Зрячий посох. С. 267).

1823

Турков А. Что было на веку… С. 169.

1824

Бушин В. Я жил во времена Советов. М.: Алгоритм, 2014. С. 169.

1825

Астафьев В. Зрячий посох. С. 144.

1826

Литературная газета. 1957. 19 декабря.

1827

Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 14.

1828

Там же. С. 15.

1829

Л. Аннинский. Предисловие // Астафьев В. Зрячий посох. С. 7–8.

1830

Там же. С. 32.

1831

Там же. С. 238.

1832

Это именно о М., и о таких, как М., правоверных коммунистах О. Берггольц написала, что «те, кто возвращались, — шли сначала, / чтоб получить свой старый партбилет».

1833

Как сообщает В. Авченко, Фадеев в ответ на запрос военной прокуратуры в 1955 году написал: «Не вижу оснований к тому, чтобы подозревать И. Макарьева в двойственности, и считаю его политически честным человеком», — а уже реабилитированный М. в ноябре того же года откликнулся благодарственным письмом: «Дорогой Саша! На днях я вернулся оттуда, откуда не все возвращаются… Сам я не тот уже Ванька Макарьев, которого ты знал, а больной и искалеченный старик. Ну да ладно, все бывает в этом лучшем из миров!» (цит. по: Авченко В. Фадеев. М.: Молодая гвардия, 2017.

1834

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 49–50.

1835

«Наше поколение (говорю про себя, Леопольда <Авербаха>, Кирша <Киршона>, людей, которым сейчас по 30 лет) входило в жизнь, формировалось в полосу военного коммунизма. Время было хорошее, и вообще мы — счастливые люди, что подростками вошли в революцию», — еще 9–10 января 1934 года М. писал Горькому из Сталинграда.

1836

РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1.

1837

Берггольц О. Запретный дневник.

1838

Как сообщает Ст. Рассадин, «<…> по версии, поведанной мне (существовали, как я слыхал, и другие), когда он был бригадиром каменщиков, бригада его, протестуя против какой-то несправедливости, что-то с расценками, не вышла на работу, и его как организатора забастовки арестовали и судили» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 231).

1839

Там же. С. 230–231. Хотелось бы, кстати, знать, кто здесь напутал с отчеством — Ст. Рассадин или сам М.

1840

«Путь молодого писателя был нелегким, — 16 ноября 1962 года сказал в интервью „Комсомольской правде“ Вс. Кочетов. — С повестью „Жив человек“ его выпроводили за порог не одной редакции. И не от избытка внимания к себе вынужден был талантливый молодой писатель пойти печататься в сборнике „Тарусские страницы“».

1841

«Ему, — 25 февраля в письме Василисе и Варваре Шкловским-Корди откликнулась на эту публикацию Н. Мандельштам, — действительно место в „Октябре“. Он просто нашел свой орган. Это была грубейшая ошибка всех моих знакомых. В борьбе за себя и за свое место в журнале (именно в этом) он шалил. Скоро перестанет» («Посмотрим, кто кого переупрямит…» С. 159).

1842

Впрочем, — комментирует В. Аксенов, — тогда «пребывание Максимова в редколлегии „Октября“ казалось хоть и странным, но не противоестественным» (http://chtoby-pomnili.net/2017/11/06/page/239).

1843

Вот запись в дневнике В. Лакшина от 19 ноября 1963 года: «В ЦДЛ на днях подошел ко мне Владимир Максимов. Рассказал, что Кочетов, опубликовавший его повесть, во 2-м номере будущего года планирует напечатать „Двор посреди неба“. Редактирует роман „сам“ Дмитрий Стариков. Максимов пытался попрекнуть меня, что „Новый мир“ его отверг. Но, впрочем, сам же рассказал, что зам. Кочетова по „Октябрю“ П. Строков говорил, соблазняя его: „В `Новом мире` вы никогда этого не напечатаете, цензура не даст, даже если редакция согласится. А у нас — пожалуйста“» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 170).

1844

Войнович В. Автопортрет. С. 548.

1845

Матвеев П. Чужая судьба // Этажи. 2021. 21 мая. https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/1153-chuzhaja-sudba.html.

1846

Розанова М. «Я люблю своих врагов»: Беседовал А. Мирошкин // Книжное обозрение. 2007. 1 сентября.

1847

Михайлов И. И наступает «банализация зла» // Литературная газета. 2005. № 11.

1848

Сведений о Виталии Ивановиче Мамлееве в известных базах данных о сталинских репрессиях обнаружить, однако же, не удалось.

1849

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 41.

1850

Там же. С. 39.

1851

Ровнер А. С. 83–84.

1852

Там же. С. 86.

1853

Свои знали, что раньше он назывался Большим Палашевским, а «такое имя, — напоминает М., — он получил потому, что в допетровские времена в этом месте жили палачи» (Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 12).

1854

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 59.

1855

Ровнер А. С. 84.

1856

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 44.

1857

Там же, с. 61.

1858

«Это был очень крупный и странный писатель»: Памяти Юрия Мамлеева // Сноб. 2015. 26 октября. https://yandex.ru/turbo/snob.ru/s/selected/entry/99824/. Сам же М. говорит, естественно, по-другому: «Роман „Шатуны“ не был книгой отчаяния. Но в нем содержалось указание на то, что даже в самой экстремальной человеческой ситуации необходимо, с одной стороны, дойти до дна, до глубокого, сюрреалистического падения и, с другой стороны, обнаружить в этой тьме возможность каких-то необычайных духовных прорывов. Это был поиск Бога в аду. Ведь в аду все человеческие критерии — как душевные, так и духовные — сдвигаются, и образуется некое новое мировоззрение. Этим адом мы, представители неконформистского мира, считали жизнь в XX веке. Мы полагали, что так живет весь мир» (Мамлеев М. Воспоминания. С. 85).

1859

Там же. С. 64.

1860

Там же. С. 105.

1861

Там же. С. 254–255.

1862

«В. М. Жирмунский, — напоминает Л. Гинзбург, — был оппонентом на защите Н. Я. Мандельштам кандидатской диссертации. Он много сделал, добиваясь ее утверждения. Это было трудно, поскольку Н. Я. Мандельштам числилась вдовой „врага народа“. Н. Я. получила кандидатский диплом в 1957 г.» (цит. по: Переписка Н. Я. Мандельштам с Л. Я. Гинзбург (1959–1968) // Toronto Slavic Quarterly. 2018. № 64).

1863

«Это типичная „моча в норме“, — как 27 ноября 1961 года ответила она Н. Берковскому на похвалы. — Я его написала левой ногой, потому что без очерков не прошел бы весь сборник. <…> Стоит все это три гроша. Меня заставили писать очерки, потому что не было очеркистов. Так запрягли меня и Фриду Вигдорову. Больше запрягаться я не собираюсь» (Надежда Мандельштам и Фрида Вигдорова // Октябрь. 2016. № 1).

1864

Чуковская Л. Дневник — большое подспорье. С. 25.

1865

По делу 1934 года он был реабилитирован только в 1987 году — «за отсутствием в его действиях состава преступления».

1866

Их срок означен с 19 июля 1957 по 19 июля 1972 года (Toronto Slavic Quarterly. 2018. № 64).

1867

«Решением секретариата СП СССР создана комиссия по литературному наследию О. Э. Мандельштама в составе А. Ахматовой, Н. Мандельштама (так! — С. Ч.), З. Паперного, А. Суркова, Н. Харджиева, Е. Хазина, И. Эренбурга» (Московский литератор. 1957. 16 июня).

1868

Цит. по: Огрызко В. Восславим, братцы, сумерки свободы // Лит. Россия. 2016. 10 марта.

1869

В вечере под председательством И. Эренбурга участвовали Н. Чуковский, Н. Степанов, А. Тарковский, В. Шаламов, прочитавший свой колымский рассказ «Смерть поэта». Стихи Мандельштама читали студенты, и среди них НЯ особо выделила выпускника истфака В. Борисова, который спустя десятилетия станет доверенным лицом А. Солженицына в России и заместителем главного редактора (1988–1991) журнала «Новый мир» (см.: Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге. С. 605, а также: Михеев М. Александр Гладков о поэтах-современниках — и о себе. С. 176).

1870

«Сам вечер, — как вспоминает В. Шаламов, — собирался с тысячью предосторожностей и хитростей. Дату сменили на более раннюю, но по квартирам звонили, что вечер не состоится. Тех, кто приезжал на вечер без приглашения, встречали у входа студенты, вели к вешалке, лифту, передавая друг другу, доводили до аудитории, которая всякий раз запиралась организатором вечера на ключ» (Шаламов В. Новая книга. С. 696–697).

1871

Цит. по: Мандельштам Н. Об Ахматовой. С. 96.

1872

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 70.

1873

Шаламов В. Новая книга. С. 734–740.

1874

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 163.

1875

Паперно И. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. М.: Новое лит. обозрение, 2021. С. 55.

1876

Твардовский А. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 125.

1877

Панченко Н. «Какой свободой мы располагали…» // Мандельштам Н. Воспоминания. Кн. 1. С. 468.

1878

Бродский И. Некролог Надежде Мандельштам // https://diletant.media/articles/44885419/.

1879

Устинов А., Лекманов О. «Я вспомнил одну из немногих моих встреч с О. М…»: Письма Л. Е. Пинского к Г. П. Струве // Новое литературное обозрение. 2018. № 6. С. 165.

1880

Роскина И. Из семейного архива: Переписка Л. З. Копелева и Р. Д. Орловой с Н. А. Роскиной // https://www.chayka.org/node/8488?f.

1881

Письма Надежды Яковлевны Мандельштам к Лидии Яковлевне Гинзбург // Звезда. 1998. № 10.

1882

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 422.

1883

Данин Д. Бремя стыда. С. 292.

1884

Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 28.

1885

Марков А. Русь всегда за нами // Москва. 2000. № 3.

1886

«Считаю долгом сигнализировать…» // Источник. 1994. № 4. С. 86, 87.

1887

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. С. 119.

1888

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы.

1889

Липкин С. Квадрига. С. 546.

1890

Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 454.

1891

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 351.

1892

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. С. 297.

1893

Двадцатый век в эпиграммах. С. 20.

1894

Воспоминания о Леониде Мартынове. С. 42.

1895

Липкин С. Квадрига. С. 310.

1896

Реабилитирован посмертно 17 апреля 1989 года.

1897

Старшинов Н. Лица, лики и личины. С. 4.

1898

Дремов А. Об одной вредной тенденции // Советская Сибирь. 1946. 20 сентября.

1899

Иванов Вс. В дебрях Эрцинского леса // Омская правда. 1946. 28 сентября.

1900

Самойлов Д. Памятные записки. С. 489.

1901

По словам Б. Слуцкого в пересказе С. Липкина, «кандидатура Мартынова нравилась парткому потому, что Мартынов был беспартийным, талантливым и негосударственным. Было известно, что Пастернак его ценил. Мартынов нехотя согласился…» (Борис Слуцкий: Воспоминания современников. С. 214).

1902

«Соперничество было одностороннее. Пастернак его не замечал», — сказано Д. Самойловым (Памятные записки. С. 489).

1903

Единственное известное исключение — письмо с осуждением преступной деятельности академика А. Д. Сахарова, где фамилия М. неожиданно возникает в одном ряду с фамилиями безусловно не близких ему А. Алексина, А. Ананьева, С. Васильева, С. Викулова, А. Рекемчука, В. Тельпугова.

1904

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 235.

1905

«Ходила, — вспоминает Н. Белинкова, — пародия на рассеянного с улицы Бассейной:

Проводивши на вокзал,

Чуковский Маршака лобзал,

А, покинувши вокзал,

„Вот так сволочь!“ — он сказал.

Имена действующих лиц, заметьте, легко переставляются» (Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 300).

1906

См. ее статьи: Книга, которую разоблачили // Наступление. 1932. 16 и 22 марта; О детской литературе // Литературный Ленинград. 1936. 5 октября; За героику в детской книге // Литературный Ленинград. 1936. 11 ноября).

1907

Друскин Л. Спасенная книга. С. 65.

1908

Мао Цзе-дун. Восемнадцать стихотворений. М.: Правда, 1957 (Б-ка ж-ла «Огонек»).

1909

Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. С. 238–239.

1910

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 56.

1911

Это не вполне так. Вот и поэт-эмигрант Д. Кленовский, 5 декабря 1970 года обращаясь к архиепископу Иоанну (Шаховскому), написал: «Я думал, что имя „Новелла“ плод родительской изобретательности, а оказывается оно есть в святцах, и дочь писателя Чирикова зовут тоже Новеллой» (Архиеп. И. Шаховской. Переписка с Кленовским. Париж, 1981. С. 261).

1912

См. свидетельство ее племянника П. Калугина, приведенное Г. Красниковым в очерке «Кто тайное в явном откроет…» (Наш современник. 2020. № 10. С. 228).

1913

См.: Сходненская затворница // https://www.zelenograd.ru/story/novella-matveeva-i-shodnya.

1914

Шеваров Д. Свет падает, откуда хочет: Беседа с Новеллой Матвеевой // https://godliteratury.ru/articles/2016/09/05/svet-padaet-otkuda-khochet.

1915

«При моем согласии, — вспоминает Вик. Бушин, — Давид четко определял наши роли. Он остается первооткрывателем Новеллы Матвеевой. Я же становлюсь, по мысли Давида, ее „крестным отцом“ по выведению поэтессы в большую литературу и оказанию всяческой помощи Новелле в лечении, через ЦК комсомола — в устройстве ей жилья-бытья в Москве, опять же через ЦК, и, конечно, главное — в скорейшей публикации ее стихов в „Комсомольской правде“» (Бушин В. Как начиналась Новелла Матвеева // Комсомольская правда. 2016. 15 октября).

1916

Там же.

1917

В. Огрызко, впрочем, уточняет, что на разведку в Чкаловскую предварительно съездила корреспондент газеты Н. Завьялова (Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 223), но это уже, конечно, неважно.

1918

Гладилин А. Улица генералов. С. 109. Заметим кстати, что М. в это время было то ли 25, то ли 29 лет, но и это неважно.

1919

Васильева Л. Время Новеллы Матвеевой // Наш современник. 2009. № 1. С. 3.

1920

Единственное исключение — подписав одно из заявлений в связи с «процессом 4-х», 20 мая 1968 года М. «за политическую безответственность» была вместе с В. Кавериным, Ю. Казаковым и М. Рощиным «предупреждена» Союзом писателей.

1921

Красников Г. «Кто тайное в явном откроет…» // Наш современник. 2020. № 10. С. 229.

1922

https://bujhm.dreamwidth.org/269797.html.

1923

Корнилов В. Были мы с войной на «ты»… // Лехаим. 2001. № 7.

1924

Цит. по: Огрызко В. Приказано не разглашать. С. 459.

1925

Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 318.

1926

Цит. по: Огрызко В. Приказано не разглашать. С. 460–461.

1927

Цит. по: Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 369.

1928

Литературная газета. 1946. 7 сентября.

1929

Винокурова И. «Всего лишь гений…» С. 369.

1930

«Словами Якова Полонского, подхваченного Николаем Глазковым», — уточняет М. Синельников (Стих расхожий // Дружба народов. 2011. № 5). Встречена эта книга, кстати сказать, была без особого энтузиазма: Б. Рунин побранил молодого поэта за «неумение создать целостный облик своего современника и сверстника, живущего в стране социализма» (Новый мир. 1947. № 12), а Н. Вильям-Вильмонт дал своей рецензии название «Еще не найденная дорога» (Литературная газета. 1948. 11 февраля).

1931

«…Написано это стихотворение было вроде бы по заказу, — уже в зрелости написал М. — Ныне покойный поэт Павел Шубин заведовал тогда в журнале „Знамя“ отделом поэзии и предложил мне написать что-либо ко Дню Красной Армии, а я, вспоминая о тех, кто жертвовал собой, выполнил заказ журнала как умел и как мог. Вот и вся история этого стихотворения» (цит. по: Велихова З. Веяние идеала // Знамя. 2012. № 8).

1932

«Когда я в Гослитиздате издавал Библиотеку Всемирной Литературы, где было два тома советской поэзии, Саша пришел ко мне и попросил не включать туда стихотворение „Коммунисты, вперед!“, на что я сказал:

— Ну уж нет, Саша! Ваше имя навсегда связано с этим стихотворением» (Грибанов Б. И память-снег летит и пасть не может // Знамя. 2006. № 9).

1933

См., например: Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 366.

1934

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 2. С. 45. Этими особенностями мышления и поведения М. Самойлов наделил гротескных персонажей своих поэм — Мерзилова (глава «Последних каникул», не включенная в прижизненные публикации) и Заикина («Канделябры»). О напряженном отношении Самойлова к М. свидетельствуют как многочисленные поденные записи разных лет, так и дошедшие до нас фрагменты их переписки 1970–80-х годов; см.: Давид Самолов: Мемуары. Переписка. Эссе. М.: Время, 2020. С. 259–269.

1935

Евтушенко Е. Десять веков русской поэзии.

1936

Синельников М. Стих расхожий // Дружба народов. 2011. № 5.

1937

Евтушенко Е. Десять веков русской поэзии.

1938

Самойлов Д. Поденные записи. С. 1. С. 228.

1939

Немзер А. Умер Александр Межиров // http://www.ruthenia.ru/nemzer/mejirov.html.

1940

См.: Первое слово правды: Доклад Комиссии ЦК КПСС Президиуму ЦК КПСС по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде партии. 9 февраля 1956 г. М.: Музей истории ГУЛАГа, РГАСПИ, 2020.

1941

Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Кн. 2. С. 178.

1942

Микоян А. Так было. С. 589, 591–592. В конечном итоге в состав комиссии, чьи записки позднее лягут в основу доклада «О культе личности и его последствиях», вошли секретари ЦК КПСС П. Н. Поспелов (председатель) и А. Б. Аристов, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, заместитель председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П. Т. Комаров (Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 167).

1943

Правда. 1956. 18 февраля. С. 4.

1944

Микоян А. Так было. С. 594.

1945

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 2. С. 703.

1946

Из дневников С. С. Дмитриева // Отечественная история. 2000. № 1. С. 165.

1947

Микоян А. Так было. С. 598.

1948

Во всяком случае, в июне 1962 года именно он (вместе с Ф. Р. Козловым) отдал приказ о расстреле взбунтовавшихся новочеркасцев.

1949

Микоян А. Так было. С. 633.

1950

Микоян А. Так было. С. 633.

1951

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 11.

1952

Донков И. Верный ленинец // Огонек. 1975. 22 ноября. № 47. С. 6.

1953

Микоян Н. Своими глазами с любовью и печалью. М., 2018. С. 175.

1954

Плисецкая М. Я, Майя Плисецкая… С. 176.

1955

Вишневская Г. Галина. С. 230.

1956

Сталин и космополитизм. М., 2005. С. 390.

1957

См.: Огрызко В. Министры советской культуры. С. 146–150.

1958

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 413, 415.

1959

Там же. С. 406.

1960

Музыка вместо сумбура. С. 519–521.

1961

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 150–171.

1962

Из письма заместителя директора Госизоиздата И. Горелова секретарю ЦК КПСС Д. Шепилову от 5 марта 1957 года. Цит. по: Огрызко В. Министры советской культуры. С. 160.

1963

Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 426.

1964

Знавшие М. смолоду утверждают, что ему только «слабое зрение закрыло путь в Армию» (https://dondanillo.livejournal.com/103502.html).

1965

Литературная Россия. 2001. 10 августа.

1966

Добрую память о нем М. сохранил и в старости: «Я, — сказано в одном из поздних интервью, — могу назвать человека, которого называл своим другом. Я любил его. Он был проклят всей либеральной интеллигенцией… Он писал доносы. Но он много сделал в Институте мировой литературы для нас, тогда аспирантов. Это Эльсберг Яков Ефимович. Его все поносили, исключили под улюлюкание из Союза писателей» (https://document.wikireading.ru/78048).

1967

Литературная Россия. 2001. 10 августа.

1968

Комитетчики с ним вроде бы профилактически беседовали, но, — как уверяет М., — безуспешно. «Единственным неудобством, какой доставлял мне мой друг — КГБ, было то, что в течение многих лет я оставался невыездным», — сказано в «Вещей мелодии судьбы».

1969

Она даже стала предметом разбирательства на секретариате правления СП СССР, где с критикой М. выступили В. Щербина, Д. Еремин, Г. Бровман, Н. Глаголев, К. Зелинский, В. Кожинов, В. Друзин и А. Сурков.

1970

«Я тогда совершенно не знал всех кровожадных подробностей, — вспоминает О. Михайлов. — Меня очень огорчило то, что один из самых талантливых сотрудников Института мировой литературы оказался в ситуации, когда ему ни много ни мало грозила тюрьма. Тогда я не читал „зарубежных“ произведений Андрея Донатовича, но то, что всякая „осетрина второй свежести“ могла оставаться в институте, а талантливый человек погибал, и подтолкнуло меня поставить свою подпись» (цит. по: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 11. С. 196).

1971

«Однажды, — рассказывает друживший с ним И. Золотусский, — в ЦДЛ Олега прижали к стене протестные интеллигенты, сунули в руку бумагу, которую он должен был подписать в защиту неведомых ему диссидентов. Он без сопротивления подписал» (газета «Слово». 2022. № 12).

1972

Цит. по: Огрызко В. Одним — пряник, другим — кнут // Литературная Россия. 2018. 26 октября.

1973

См.: Петелин В. Счастье быть самим собой. М.: Голос, 1999. С. 194–195.

1974

Семанов С. Байки дедушки Олега // Русская народная линия. 2009. 2 октября. https://ruskline.ru/monitoring_smi/2009/10/02/bajki_dedushki_olega/.

1975

С. Семанов острил, что его «творческий путь сложился под влиянием таких писателей, как Иван Бунин, Семен Шуртаков, Владимир Набоков, Иван Чигринов» (цит. по: Боровиков С. Единомышленники // Знамя. 2021. № 2).

1976

Там же.

1977

Там же.

1978

https://moskva.bezformata.com/listnews/pisatel-danila-dubshin-oleg/11417984/.

1979

Михайлов О. Я прожил жизнь, которой не было // Юлис О. Прозрачные звезды: Абсурдные диалоги. Цит. по: https://document.wikireading.ru/78048.

1980

«Через несколько дней, — добавляет важные детали Н. Михалков, — отца вызвали в ЦК ВКП(б) к ответственному товарищу Динамову.

— Товарищу Сталину понравились ваши стихи, — сказал Динамов. — Он просил меня встретиться с вами и поинтересоваться условиями, в которых вы живете» (цит. по: Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 321).

1981

Михалков С. «Я — настоящий советский писатель»: Беседа с В. Бондаренко // Завтра. 2003. 20 мая.

1982

Цит. по: Громова Н. Распад. С. 110.

1983

Новикова Л. Орел нерушимый // Коммерсантъ Власть. 2003. 10 марта.

1984

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. С. 79.

1985

Войнович В. Автопортрет. С. 463.

1986

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 699.

1987

Солженицын А. С Борисом Можаевым // Литературная газета. 1997. 26 февраля.

1988

Там же.

1989

См.: Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 209.

1990

«У него, — рассказывает Е. Чуковская, — вообще было замечательное сочетание юмора, артистизма и симпатичной хитрости — не той хитрости, чтобы себе урвать, а хитрости в смысле артистичного и художественного подхода к действительности» (Независимая газета. 2001. 2 марта. http://boris-mojaev.narod.ru/index.files/chykovska.htm).

1991

«Ему удалось показать, как человек, вопреки идиотским ограничениям, бессмысленным препятствиям, постоянно воздвигаемым на его пути, все-таки живет, отстаивая себя. А с какой веселой балагурской интонацией рассказывается о злоключениях неугомонного Федора Кузькина. Если любознательные люди будущего станут спрашивать, как мы выжили, пусть почитают Можаева» (Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 95).

1992

См., например: Ткаченко А. Переделкинские прогулки. М., 2002; Огрызко В. Приказано не разглашать. С. 487–488. Любопытно, кстати, что, судя по мемуарам А. Микояна, и он был пламенным защитником «Живого» на Таганке, и вот надо же: мнение таких влиятельных лиц ничем не помогло театру.

1993

Астафьев В., Курбатов В. Крест бесконечный. С. 104.

1994

Огрызко В. Приказано не разглашать. С. 481.

1995

Едва ли не единственным исключением можно считать рецензию Н. на первую московскую книгу Юрия Казакова: Свое и чужое // Дружба народов. 1959. № 7.

1996

Нагибин Ю. Дневник. С. 7.

1997

Там же.

1998

Солженицын А. Двоенье Юрия Нагибина // Новый мир. 2003. № 4.

1999

«Это в нем от матери. Сказалась дворянская кровь», — в одном из интервью заметила Алла Григорьевна, последняя из шести его официальных жен (Плейбой нашего времени // Московский комсомолец. 2004. 17 июня).

2000

Юрий Нагибин: «Счастье в любимой женщине…»: Беседовал С. Рыков // http://izbrannoe.com/news/lyudi/yuriy-nagibin-schaste-v-lyubimoy-zhenshchine-//.

2001

Впрочем, — как рассказывает вдова писателя, — эта повесть «более 30 лет <…> пролежала зарытой в саду. В 87-м году он уехал в Италию, и я вытащила второй ее экземпляр из дальнего ящика стола и отнесла в „Юность“. Главный редактор Андрей Дементьев был в отъезде. Я понимала, что играю с огнем. Юра мне говорил однажды: „Моя жизнь будет прожита нормально, если я напечатаю эту повесть. Тогда я выполню свое предназначение“. Я знала, если будет напечатана повесть, он станет самым счастливым человеком на свете» (Плейбой нашего времени // Московский комсомолец. 2004. 17 июня).

2002

«Значит, — комментирует в блогосфере М. Золотоносов, — тогда арестовывать Нарицу еще не хотели».

2003

«В то время, — вспоминает Л. Лунгина, — был немыслимой красоты парнем — такой голубоглазый викинг — и писал очень хорошие стихи» (Лунгина Л. Подстрочник. С. 133).

2004

И стал даже героем эпиграммы Н. Глазкова: «От Эльбы до Саратова, / от Волги до Курил / Сережу Наровчатова / никто не перепил», — а также персонажем фельетона А. Лациса «Рифмы ради…» о вконец «спившемся» и «разложившемся» Н. Глазкове (Литературная газета. 1954. 31 августа).

2005

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 323.

2006

Там же. Т. 2. С. 43.

2007

Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 232.

2008

Цит. по: Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 99.

2009

Это некоторое преувеличение, так как имя Н. есть среди литературных генералов, подписавших открытое письмо в связи с «антисоветскими действиями и выступлениями А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова» (Правда. 1973. 31 августа).

2010

Тевекелян Д. Интерес к частной жизни. С. 277.

2011

Самойлов Д. Памятные записки. С. 180.

2012

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 537.

2013

Как утверждает Е. Ржевская, в 1970 году «Наровчатов отказался занять предложенное ему место Твардовского в дни ликвидации старого „Нового мира“. Ифлийцы были горды тогда его поступком» (Новый мир. 1988. № 11. С. 224).

2014

Тевекелян Д. Интерес к частной жизни. С. 210.

2015

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 182.

2016

Самойлов Д. Памятные записки. С. 169.

2017

Тевекелян Д. Интерес к частной жизни. С. 283.

2018

В сдвоенном номере 8–9 прямо перед началом публикации некрасовской повести на с. 3–37 помещен текст постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“».

2019

Сарнов Б. Как это было: К истории публикации романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» // Вопросы литературы. 2012. № 6. С. 45–46.

2020

Некрасов В. Через сорок лет… // Некрасов В. Записки зеваки. М.: Вагриус, 2003.

2021

Как замечают В. и О. Твардовские в комментариях к дневниковой записи их отца от 18 ноября 1962, «Кира Георгиевна» «явилась первым в советской литературе произведением о человеке, вернувшемся из лагеря, о его разрушенной жизни. <…> А. Т. считал ее недооцененной» (Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 555). Солженицын же, согласно комментируемой записи, говорил Твардовскому: «Ужасно, что Некрасов пишет целую повесть про стерву, которая… Не с таких начинать…» (Там же. С. 130).

2022

По свидетельству Б. Сарнова, «с этого момента во всех своих письмах вместо подписи Вика рисовал шляпу и тросточку: это стало чем-то вроде его фамильного герба» (Сарнов Б. Красные бокалы. М.: АСТ: РЕШ, 2013. С. 58).

2023

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 468–469.

2024

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 157.

2025

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 328.

2026

Там же. С. 352.

2027

Войнович В. Автопортрет. С. 465–466.

2028

1 сентября 1987 года. Как сообщает В. Кондырев, пасынок писателя, «журналистка „Радио Свобода“ Фатима Салказанова успевает прочесть эту статью умирающему Виктору Платоновичу». (https://nekrassov-viktor.com/Xronika/Xronika-Kondirev/).

2029

Конецкий В. Эхо. С. 114.

2030

«Как раз в год окончания Потемкинский институт упразднили, слили с Ленинским», — вспоминал Н. (Живем словом. С. 72).

2031

«Не стал сдавать государственные экзамены и защищать выпускную работу, чтобы не загреметь по распределению куда-нибудь подальше от Москвы» (Там же. С. 80).

2032

«Живем словом». С. 275.

2033

Там же. С. 104.

2034

https://rvb.ru/np/publication/sapgir2.htm#29.

2035

«Живем словом». С. 103.

2036

Там же. С. 106.

2037

Айзенберг М. Второе дыхание // Октябрь. 1990. № 11.

2038

«Живем словом». С. 253.

2039

Там же. С. 120.

2040

«Никем быть — что может быть милее? Я знаю, я сам никто. Где-то. Никто, так и не лезь никуда. Казалось. Да как бы не так. На самом деле никем быть ох как непросто. Еще, может, труднее всего» (Там же. С. 179).

2041

Фаликов И. Плюсквамперфектум // Арион. 1999. № 1.

2042

«Живем словом». С. 44.

2043

Мандельштам Н. Об Ахматовой. М.: Новое издательство, 2007. С. 294.

2044

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 669.

2045

Козловская Г. «Мангалочий дворик…» // Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Сов. писатель, 1991. С. 390.

2046

Мартынов Л. Царская дочь // Арион. 2014. № 2.

2047

Козловская Г. «Мангалочий дворик…» С. 390.

2048

Цит. по: Сергеев А. Omnibus. С. 312.

2049

Мартынов Л. Царская дочь // Арион. 2014. № 2.

2050

Мандельштам Н. Об Ахматовой.

2051

Цит. по: Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 668.

2052

Цит. по: Громова Н. Ташкентские вавилоны // Звезда. 2015. № 8.

2053

«Была поэтесса Ксения Некрасова, — сказано в пришвинском дневнике. — У Ксении Некрасовой, у самого Розанова, и у Хлебникова, и у многих таких души на месте не сидят, как у всех людей, а сорваны с места и парят в красоте».

2054

Цит. по: Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 669.

2055

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 207.

2056

Был, впрочем, — как указано в дневнике Н. Бялосинской, — и В. Ильин, генерал-майор госбезопасности, оргсекретарь Московской писательской организации.

2057

Служенье Пушкину не терпит суеты: Беседа В. Выжутовича с В. Непомнящим // Российская газета. 2009. 3 марта.

2058

Служенье Пушкину не терпит суеты: Беседа В. Выжутовича с В. Непомнящим // Российская газета. 2009. 3 марта.

2059

«Исключение, — спустя десятилетия вспоминает Н., — было большим счастьем: я получил свободу, сбросил с шеи камень, каким тогда уже был для меня партбилет».

2060

Пушкинист Валентин Непомнящий: «Невыносимо видеть плебеизацию русской культуры» / Беседу вел В. Выжутович // Российская газета. 2009. 3 марта.

2061

Между корыстью и совестью: Интервью с литературоведом В. Непомнящим вел Л. Виноградов // Православие. ру. 2003. 28 января. http://pravoslavie.ru/guest/030128113154.htm.

2062

Там же.

2063

Есипов В. Встречи и прощания. С. 102–103.

2064

Басинский П. Уход Непомнящего — ошеломляющая новость и страшная потеря // Российская газета. 2020. 20 сентября.

2065

Между корыстью и совестью // http://pravoslavie.ru/guest/030128113154.htm.

2066

«Уж не помню, — рассказывает Ф. Левин, — как именовалась ее должность — то ли ответственный секретарь, то ли заведующий редакцией или как-то иначе, — но она была „деловой душой“ издательства. Я редко встречал такую энергичную женщину, знавшую свое дело во всех тонкостях. Она превосходно разбиралась в сортах бумаги, в шрифтах и всей технике типографского дела, сама могла набирать, знала работу технического редактора, художественного редактора, была влюблена в свое издательство и трудилась в нем неутомимо. Замечу, что после слияния она еще долго руководила Ленинградским отделением „Советского писателя“» (Левин Ф. Юрий Тынянов в моей памяти // Левин Ф. Из глубин памяти: Воспоминания. М.: Сов. писатель, 1984).

2067

Вспоминая Михаила Козакова // Радио Свобода. 2001. 5 мая. https://www.svoboda.org/a/24093030.html.

2068

Вспоминая Михаила Козакова // Радио Свобода. 2001. 5 мая. https://www.svoboda.org/a/24093030.html.

2069

Кацева Е. Мой личный военный трофей // Знамя. 2002. № 1.

2070

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 154.

2071

Пичурин Л. Дата в истории: к столетию со дня рождения писательницы Галины Николаевой // https://kprf.ru/rus_soc/87940.html. По свидетельству биографа, Н. в день похорон Сталина написала матери, что, к сожалению, ни разу лично не встречалась с Иосифом Виссарионовичем, но знает о том, как он в свое время помог ей, и очень сожалеет, что так и не успела поблагодарить его.

2072

Быков Д. Галина Николаева // Дилетант. 2013. № 9.

2073

Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 219.

2074

«А за мною шум погони…» С. 158.

2075

Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9. С. 170.

2076

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 10. С. 402.

2077

Там же. С. 401.

2078

См.: Николаева Г. Я люблю нейтрино! // Наука и жизнь. 1968. № 4.

2079

«Однажды, — вспоминает А. Вознесенский, — мне спас жизнь редактор одного толстого журнала, назовем его здесь тов. Н. <…> Непроглядная, затягивающая дыра казалась единственным выходом <…> Я написал два предсмертных письма. <…> Наутро <…> мне вдруг позвонили от Н.: „Старик, нам нужно поднять подписку. У тебя есть сенсация?“ Сенсация у меня была. В редакции попросили убрать только одну строку. У меня за спиной стояла Вечность. Я спокойно отказался. Бывший при этом Солоухин, который знал ситуацию, крякнул, но промолчал. Напечатали» (Вознесенский А. Собр. соч. Т. 5. С. 125, 127).

2080

Лобанов М. На передовой // Наш современник. 2004. № 3.

2081

Тем не менее в МГУ «после статьи Лобанова Турбина прорабатывали на собрании и чуть не выгнали с факультета», — сообщает А. Латынина, ссылаясь на рассказ самого Турбина (Латынина А. Комментарии. С. 42).

2082

В. Ганичев, бывший в то время заместителем Н., вспоминает, как в 1965 году их вызвал С. Павлов: «Можем мы сделать так, чтобы молодежь снова гордилась своими отцами? Ведь при Никите мы их заплевали» (цит. по: Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2021. № 2).

2083

Наш современник. 1997. № 8. С. 200.

2084

См.: Сегень А. «Русский писатель не может не быть православным»: Беседа с писателем Валерием Ганичевым // Православие. Ru. 2014. 1 августа. http://www.pravoslavie.ru/72660.html.

2085

Рассказав в мемуарах о том, что «Корин, правда, не очень жаловал наше патриотическое движение. Кабы чего не вышло, что могло бы испортить его карьеру уважаемого советского художника!», и о том, что Леонов при упоминании его имени предостерегал: «Не слушайте Глазунова, он заведет не туда», — Илья Глазунов добавляет: «Интересный факт: когда мы готовили статью <…> за подписями Корина, Леонова и Коненкова, они ставили подписи с тяжким вздохом. „Деточка, подпиши статью, — убеждала Сергея Тимофеевича его супруга Маргарита Ивановна, — и ребята правильно пишут. И Коненков подписал“» (Глазунов И. Россия распятая. Т. 2. С. 727–728).

2086

Лобанов М. Просвещенное мещанство // Молодая гвардия. 1968. № 4.

2087

«<…> Перемены в „молодогвардейской“ редколлегии, — комментирует М. Лобанов, — в какой-то мере были, можно сказать, маленьким идеологическим 1937 годом, когда журналу с его новым, русским направлением предстояло очиститься от чуждых ему элементов в преддверии решающих событий „холодной войны“, которая на этот раз окончилась для нас поражением» (Лобанов М. На передовой // Наш современник. 2004. № 3).

2088

Там же.

2089

Там же.

2090

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 2.

2091

«Иван Зиновьевич, — вспоминает встретившийся с героем романа Н. в лагере В. Шаламов, — редко удостаивал соседей рассказами о Распутине и Питириме. Он застенчиво улыбался, шутил, переводил разговор на что-либо другое — следствие Иван Зиновьевич запомнил хорошо. Но на прямой вопрос: — А как тебя, Иван Зиновьевич, поймали? — поднял белесые брови — Иван Зиновьевич был „альбинос“ — и высоким тенором ответил:

— Да всё этот подлец Никулин. „Адъютанты Господа Бога“. С этого романа все и началось…» (Вторжение писателя в жизнь // Русский репортер. 2013. № 24 (302). 20–26 июня).

2092

И даже написал для него тексты нескольких песен, в том числе «Ты уходишь в далекие страны…» и «Возвращенье».

2093

Первое издание этой книги вышло в 1962 году.

2094

Вот пример. «Слышал, — рассказывает А. Храбровицкий, — что всемирно известный ученый А. Л. Чижевский обвинял в своем аресте Никулина. Они ехали в эвакуацию в одном купе. Чижевский был откровенен, а потом эти откровения оказались у следователей (Чижевский был арестован в Челябинске 22 января 1942 года, получил 8 лет). Слышал также, что после реабилитации Чижевский, встретив Никулина в Москве на улице, избил его палкой, после чего Никулин лежал в больнице» (Храбровицкий А. Очерк моей жизни. С. 171).

2095

Свирский Г. На Лобном месте. С. 309.

2096

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 2.

2097

Никулина О. Лаврушинский, 17. С. 126.

2098

Носик Б. С Лазурного Берега на Колыму. Русские художники-неоакадемики дома и в эмиграции. https://document.wikireading.ru/69530.

2099

Ардов М. Все к лучшему… С. 76.

2100

Ваксберг А. Моя жизнь в жизни. Т. 1. С. 412.

2101

Приведем существующую во многих вариантах эпиграмму, авторство которой М. Ардов приписывает Э. Казакевичу: «Никулин Лев, стукач-надомник, / Весною выпустил трехтомник. / Рекою мутной, в три струи / Его творения текли / И низвергались прямо в Лету, / И завонялась Лета к лету» (Ардов М. Легендарная Ордынка. С. 384).

2102

Е. С. Ласкина, заведующая отделом поэзии в журнале «Москва».

2103

Мандельштам Н. Собр. соч. Т. 2. С. 983. Подборка стихов О. Мандельштама в «Москве» все-таки появилась (1964. № 8). Что же до Н., то, — по словам Н. Мандельштам, — «он не может не сделать в подходящую минуту идеологического доноса. Он натренирован на эту деятельность всей своей жизнью. Благодаря ей он пользовался всеми благами жизни, содержал жену и взрастил двух добродушных дочерей. Эта привычка стала второй натурой и чем-то обязательным и неизбежным, как условный рефлекс. Старику ее не преодолеть, даже если б он этого захотел, а у Никулина таких желаний, наверное, и в помине нет».

2104

Кондратович А. Нас волокло время… // Знамя. 2001. № 3.

2105

Мандельштам Н. Собр. соч. Т. 2. С. 43.

2106

«Относились ко мне тут хорошо, — сказано в автобиографии, — хвалили за смелость, но мне работа не нравилась и при первой возможности я собирался уехать.

Подработав денег и слегка экипировавшись, я опять переехал в Иркутск, где работал чернорабочим в горкомхозе и кочегаром, а затем в губернской газете „Власть труда“» (цит. по: Кардин В. Подробности жизни: Этюды о Павле Нилине // Вопросы литературы. 1984. № 7).

2107

Литературная газета. 1946. 14 сентября.

2108

Нилин А. Станция Переделкино. С. 84.

2109

Там же.

2110

Там же. С. 72.

2111

«Отец потом спрашивал Вадима Кожевникова (он тоже жил в Переделкине):

— Вадик, а как ты решился меня напечатать?

Вадим изображать смельчака не стал — подмигнул: „Я кое-что уже знал“» (Там же. С. 91).

2112

«Вскоре Сурков говорил кому-то, кто продавал свою машину: „Вы предложите купить ее Нилину, у него сейчас денег много“» (Нилин А. Станция Переделкино. С. 73).

2113

Впрочем, ненадолго. «Это ему не очень подходило — читать чью-либо рукопись ему всегда бывало затруднительно. Он сам говорил, что читает по складам, медленно, не всегда хватает терпения дочитать до конца даже понравившуюся ему книгу» (Там же. С. 151).

2114

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 510.

2115

Твардовский А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5. С. 282–283.

2116

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 174.

2117

Черниченко Ю. Учитель // Овечкин В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. С. 9.

2118

Овечкин В. Собр. соч. Т. 3. С. 318.

2119

Виноградов И. О том, как попасть в «Новый мир» Твардовского // http://oralhistory.ru/talks/orh–1874.pdf.

2120

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 175.

2121

Овечкин В. Из записных книжек // Горенка. 2022. 5 июня. https://gorenka.org/6206-ovechkin-v-v-iz-zapisnykh-knizhek-i-dnevnikov/.

2122

Огнев В. Амнистия таланту. С. 120.

2123

Цит. по: Огрызко В. Раздражитель для номенклатуры // Литературная Россия. 2017. 3 февраля.

2124

Огнев В. Амнистия таланту. С. 205.

2125

Козлов Ю. Забывая о субординации и политесе // Литературная газета. 2017. 1 марта.

2126

«Конечно, я подписывал все письма в защиту преследуемых, хотя и это делал скорее из чувства корпоративной солидарности людей чести, нежели из веры в то, что это поможет Солженицыну, Синявскому или Даниэлю», — говорит О. (Амнистия таланту. С. 172).

2127

См.: Огрызко В. Раздражитель для номенклатуры // Литературная Россия. 2017. 3 февраля.

2128

Литературная газета. 2002. 27 марта — 2 апреля.

2129

В составленном Е. Эткиндом сборнике «323 эпиграммы» (Париж, 1988. С. 122) она приписана М. Исаковскому, тогда как на самом деле ее автором был З. Паперный (см.: Зиновий Паперный: Homo ludens).

2130

Кацева Е. Мой личный военный трофей // Знамя. 2002. № 1.

2131

Литературная газета. 2002. 27 марта — 2 апреля.

2132

Кацева Е. Мой личный военный трофей // Знамя. 2002. № 1.

2133

Непомнящий В. Служенье муз не терпит суеты // Российская газета. 2009. 3 марта.

2134

Кацева Е. Мой личный военный трофей // Знамя. 2002. № 1.

2135

Ковский В. Уплывающие берега. С. 329.

2136

Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 464.

2137

Гладилин А. Улица лейтенантов.

2138

Семенова О. Юлиан Семенов. С. 66.

2139

«Уже позже, — вспоминает А. Дементьев, — мне стало известно, что некоторые литераторы очень не хотели, чтобы после Б. Н. Полевого главным назначили меня. Против моей кандидатуры была и жена Озерова — Мэри Лазаревна, которая еще со времен Катаева заведовала отделом прозы. И хотя у нас с ней сложились нормальные деловые отношения, и я очень ценил ее опыт и умение работать с авторами, эту первоначальную недоброжелательность я иногда все-таки чувствовал» (Дементьев А. И все-таки жизнь прекрасна. М.: АСТ, 2019).

2140

Причина обращения О. из иудаизма в христианство объясняется тем, что в 2013 году С.-Петербургский университет не имел возможности «зачислять в студенты лиц иудейского вероисповедания, так как общее количество студентов-иудеев по отношению к общему числу всех студентов превышает 3 %» (Сальман М. К биографии Ю. Г. Оксмана // Slavica Revalensia III. С. 138).

2141

Пушкинист, вып. 2 (1916); Пушкин и его современники, вып. XXVIII (1916–1917); Нива (1917. № 1); газета «День» (27 января 1917 года); Голос минувшего (1917. № 5/6).

2142

В дальнейшем к их числу прибавились Н. Мордовченко, Е. Купреянова, В. Орлов, Г. Бялый, Б. Мейлах, иные многие историки литературы (Письмо П. Беркову от 8 июля 1960 года // Русская литература. 2004. № 2. С. 218–219).

2143

«Книга о Пушкине, на которую потратил несколько лет работы, остается неоконченной, — писал он Л. Гроссману в 1932 году. — Примерно в таком же положении у меня две книги о декабристах, вчерне законченные еще в 1927–1928 г. <…> А годы идут, невыпущенные исследования гниют на корню, становятся почти чужими» (цит. по: Огрызко В. Сердца горестные заметы: Юлиан Оксман // Литературная Россия. 2013. № 17).

2144

В докладе академика-секретаря АН СССР 20 мая 1937 года в числе вредителей были названы Н. И. Бухарин, Л. Б. Каменев, Ю. Г. Оксман (см.: Пугачев В. В., Динес В. А. Историки, избравшие путь Галилея. С. 12).

2145

«Нельзя, — 18 июня 1939 года обращался, например, В. Каверин к Л. Берии, — без глубокого сожаления думать, что этот ученый, который мог бы принести огромную пользу своей стране, должен бездействовать, занимаясь непосильной для него физической работой. Прошу Вас обратить внимание на это дело, судьба которого имеет бесспорное значение для развития нашей литературной науки» (цит. по: Огрызко В. Сердца горестные заметы: Юлиан Оксман // Литературная Россия. 2013. № 17).

2146

Цит. по: Устинов А. Оклеветанный, посаженный, но не сдавшийся // Радио Свобода. 2015. 13 сентября.

2147

«Ваша книга, — пишет ему в феврале 1959 года К. Чуковский, — вершина вершин советского литературоведения, <…> это в полном смысле слова энциклопедия по Белинскому, <…> вся она — творческая, — ибо каждой своей страницей она создает художественный образ учителя, героя, бойца. Не можете Вы скрыть от себя, что написана она языком воздушным и свободным, что каждая статья Белинского, каждое письмо (его и к нему), каждый связанный с ним документ излагаются Вами так мастерски, так изящно и просто, что вызывают в читателе (во мне, например) горячее восхищение и зависть» (Оксман Ю. — Чуковский К. Переписка. С. 95).

2148

«Вам это может показаться странным, — адресуется О. к одному из своих зарубежных корреспондентов, — но для нас издание Краткой литературной энциклопедии — это очень важный эпизод, потому что можно вернуть в литературу многих из тех, кто был арестован, расстрелян, кто пострадал во времена террора, во времена закрытых процессов» (цит. по: Устинов А. Оклеветанный, посаженный, но не сдавшийся // Радио Свобода. 2015. 13 сентября).

2149

«Я горжусь тем, что воспитал в свое время Н. И. Мордовченко, который является вашим учителем», — писал он Ю. Лотману 2 января 1961 года (Егоров Б. Оксман и Тарту // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 365).

2150

«Искренне Ваш Юл. Оксман»: Письма 1914–1970-х годов // Русская литература. 2003. № 3. С. 141.

2151

Объясняя слова «лукавый царедворец», которыми Ю. Лотман однажды характеризовал О., Б. Егоров пишет: «Лотман преувеличил, лишь в отдельных случаях ради издательских и научных дел Ю. Г. мог смирить себя и лукаво выдвигать на первый план достоинства вельможи, впрочем — реальные; таково, например, было его отношение к противоречивому В. Г. Базанову» (Егоров Б. Ю. Г. Оксман и Тарту // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 192).

2152

Юлиан Григорьевич Оксман в Саратове. С. 25.

2153

Из письма М. Штерн, датированного февралем 1962 года. Цит. по: Чудакова М. О., Левин М. В., Тоддес Е. А. К вопросу о поколении 1890-х годов и его месте в современной отечественной культуре: биография и творчество М. Б. Вериго // Четвертый Тыняновский сборник. С. 110–111.

2154

Эта публикация была представлена как перепечатка из лондонского журнала «Encounter». Однако, поскольку в архиве британского журнала такой текст не обнаружен, можно согласиться с предположением А. Устинова, высказанным в «Живом журнале», что перед нами red herring, то есть типичный ложный след или отвлекающий маневр.

2155

Републиковано в журнале «Русская литература» (2005. № 4. С. 161–163).

2156

«Необходимо, — говорит Л. Флейшман, — принять во внимание также, что „дело Оксмана“ начато было параллельно с расследованием обстоятельств публикации за рубежом произведений Абрама Терца — сослуживца Ю. Г. Оксмана по Институту мировой литературы А. Д. Синявского (арестованного в сентябре 1965 г.); органы власти заподозрили в N. N. <…> и в Абраме Терце одно и то же лицо» (Из архивов Гуверовского института. С. 70).

2157

Об этом событии подробно рассказано в воспоминаниях ее мужа Л. Фойера и дочери Р. Фойер-Миллер (Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. С. 347–374).

2158

«Предложение, — рассказал О. в письме Г. Струве, — было принято единогласно (иначе у нас не бывает), а отсутствующий на заседании К. А. Федин прислал письмо на имя Маркова о том, что он вынужден согласиться с исключением меня из ССП, хотя он и считает меня одним из самых замечательных советских литературоведов, которого он лично глубоко чтил более 40 лет и рекомендовал много раз в члены-корреспонденты и академики».

2159

Цит. по: Огрызко В. Сердца горестные заметы: Юлиан Оксман // Литературная Россия. 2013. № 17.

2160

Цит. по: Гизатулин М. Булат Окуджава: Вся жизнь в одной строке. С. 214–215.

2161

Кандидатский стаж О. отсчитывается с августа 1955-го, а в августе 1956-го его перевели в полноправные члены КПСС.

2162

«Наверное, я вообще первый, кто открыл Булата, — вспоминает Ю. Левитанский. — Тогда я учился на Высших литературных курсах, а он работал в издательстве „Молодая гвардия“. Случайно там, в издательстве, и познакомились. И хотя в ту пору он еще не был никакой Окуджава, полюбил Булата сразу, с первого взгляда. Стихи Булат писал хорошие (в Калуге вышла небольшая книжка), а из песен сочинил, по-моему, лишь „Девочка плачет: шарик улетел“. Свел его с Твардовским, Светловым, Смеляковым, таскал из дома в дом, „внедрял“» (Сидоровский Л. «Что же из этого следует? Следует жить…»: Вспоминая Юрия Левитанского // Семь искусств. 2020. № 5(121). https://7i.7iskusstv.com/y2020/nomer5/sidorovsky/).

По версии Ст. Рассадина, О. впервые решил спеть свои песни перед узкой компанией (Винокуров, Вознесенский, Казакова) в гостинице «Октябрьская» в дни Всесоюзного совещания поэтов (декабрь 1959). «Второй стала литгазетовская наша компания на Новогодье с того же 59-го на 60-й, тоже не многолюднее, чем два десятка друзей-сослуживцев» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 8).

2163

Быков Д. Булат Окуджава. С. 354.

2164

Там же. С. 355.

2165

Маневич Г. Опыт благодарения. С. 40.

2166

Цит. по: Бакин В. Владимир Высоцкий без мифов и легенд. С. 79.

2167

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 147, 148.

2168

Да и то, — как утверждают, — это письмо было составлено не самим О., а его другом В. Максимовым.

2169

Этот роман под названием «Глоток свободы» вышел в 1971 году в политиздатовской серии «Пламенные революционеры».

2170

Олеша Ю. Книга прощания. М.: Вагриус, 1999. С. 27.

2171

Там же. С. 55.

2172

Там же. С. 37.

2173

Лейдерман Н. Драма самоотречения // Урал. 2008. № 12.

2174

«У меня, — сказано в одном из позднейших дневников О., есть убеждение, что я написал книгу („Зависть“), которая будет жить века. У меня сохранился ее черновик, написанный мною от руки. От этих листов исходит эманация изящества. Вот как я говорю о себе!»

2175

Олеша Ю. Книга прощания. С. 58.

2176

Там же. С. 188.

2177

Воспоминания о Юрии Олеше. С. 392.

2178

См., например, его статью «Фашисты перед судом народа», где, обличая бывших руководителей партии, обвиненных в создании подпольного параллельного троцкистского центра, О. просто заходится от негодования и восторга: «Они покушались на Сталина. На великого человека, сила которого, гений, светлый дух устремлены на одну заботу — заботу о народе. Мерзавцы, жалкие люди, шпионы, честолюбцы, завистники хотели поднять руку на того, кому народ сказал: ты сделал меня счастливым, я тебя люблю. Это сказал народ! Отношение народа к Сталину рождает в сердце такое же волнение, какое рождает искусство! Это уже песня!» (Литературная газета. 1937. 26 января).

2179

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 372.

2180

Цит. по: Шнейдерман Э. Бенедикт Лившиц: арест, следствие, расстрел // Звезда. 1996. № 1. Уместно, должно быть, вспомнить здесь и высказывание В. Катаева, приведенное в мемуарах И. Гофф: «Олеша окружал себя шпаной, ему нравилось почитание… Он был как подсадная утка, — потом их сажали» (Гофф И. На белом фоне: Рассказы. Воспоминания. М.: Совр. писатель, 1993. С. 18).

2181

Огнев В. Амнистия таланту. С. 265.

2182

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 303.

2183

См.: Попов Е. Подлинная история «Зеленых музыкантов». М.: Вагриус, 1999. С. 270.

2184

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 231.

2185

Олеша Ю. Книга прощания. С. 311.

2186

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 162.

2187

Беляков С. Европеец в русской литературе // Урал. 2004. № 10.

2188

Запись от 10 мая 1968 года (Антокольский П. Дневник. С. 94).

2189

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство — СПб, 2002. С. 358.

2190

Цит. по: Огрызко В. На чужих костях // Литературная Россия. 2015. 23 февраля. Как сказано в более поздней автобиографической заметке «Несколько слов о самом себе» Р. Иванова-Разумника (1942), «к семи томам стихов и театра Блока написал до 50-ти печатных листов комментариев (основанных на изучении рукописей), но еще до моего ареста они, уже набранные, сверстанные и отчасти напечатанные, были, по приказу ГПУ, вырезаны из издания и погибли. Впрочем — тоже не совсем. Сменивший меня на посту редактора (после моего ареста) молодой „коммуноид“ Владимир Орлов щедрой рукой черпал из предоставленного ему издательством корректурного экземпляра моих комментариев для последующих изданий Блока. Он оказался достаточно грамотным переписчиком» (Иванов-Разумник Р. Писательские судьбы. Мюнхен, 2005. С. 7).

2191

См.: Азадовский М., Оксман Ю. Переписка: 1944–1954. М.: НЛО, 1998. С. 216.

2192

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 207.

2193

Цит. по: Огрызко В. На чужих костях // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

2194

«Вполне, — к случаю заметил Е. Шварц в „Телефонной книжке“, — сформировавшаяся разновидность советского интеллигента, особенно заметная в литературной жизни. Беспартийность для нее — доходное поручение, выгодное и системе. Ни одна из молча договаривающихся сторон не внакладе».

2195

См.: Антокольский П. Дневник. С. 103–104, 108–109.

2196

«Жаль, очень жаль! — в письме к О. написал А. Твардовский. — Не вдруг найти Лесючевскому такого редактора „Библиотеки“, не только не вдруг, но и вообще не найти. Правда, он и искать не будет… Сожалею, как о самом себе».

2197

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 83.

2198

Егоров Б. С. 408.

2199

Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 146, 147.

2200

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 394.

2201

Там же. С. 223.

2202

Л. Лунгина вспоминает, как О. с Георгием (Юрием) Кнабе, впоследствии известным историком, однажды дежурили по ВОКСу: «Разговорчики какие-то, слово за слово, и Юра говорит: ты такая безумно партийная стала, что тебе завтра партия скажет: надо брать младенцев и убивать их головами об стенку — ты, не задумываясь, будешь это делать. Ну, сказал и сказал.

А через неделю партийное собрание, на котором Юру должны были принимать в партию. И Рая возьми да выложи — мол, нет, мы не можем принять Георгия Степановича в партию, потому что он вот какие себе разговорчики позволяет. <…> И Юру в один день выгнали из ВОКСа» (Лунгина Л. Подстрочник. С. 181).

2203

Пройдут десятилетия, но уже и в эмиграции О. будет мучить мысль о том, что единственная подписанная ею бумага «теперь лежит где-то там, рядом с доносами. <…> Эту страницу жизни вспоминать не хочется» (Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 140).

2204

Там же. С. 7.

2205

Там же. С. 22.

2206

Орлова Р. «Родину не выбирают…» // Знамя. 2018. № 9.

2207

Чупринин С. До звезды // Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 434.

2208

Там же. С. 258.

2209

Существует предположение, что О. родился и детство провел как Моисей Фукс. В. Бушин, называя его Моней, даже поместил в своем дневнике в 1978 году «давно известную», — как он пишет, — эпиграмму:

Жена Толстая, сын Толстой,

Его отечество Россия.

Еще чуть-чуть, и Островой

Пролезет фуксом сам в Толстые.

2210

Вегин П. Опрокинутый Олимп: Записки шестидесятника. С. 234. Здесь не все точно: завтрак в Малеевке был с девяти часов утра, а обед в два часа дня.

2211

Выступая в Литинституте на партийно-комсомольском собрании, О. о стихах К. Левина сказал совсем просто: «…Это чуждые нам, декадентские стихи, которые вызывают чувства недоумения и гадливости» (цит. по: Сергеева Л. «Нас хоронила артиллерия»: Личность и стихи Константина Левина // Знамя. 2020. № 9), — и литературная судьба фронтовика, инвалида войны К. Левина была порушена навсегда.

2212

Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 159.

2213

Киктенко В. Память близких. Лев Ошанин // https://proza.ru/2017/05/26/139.

2214

Интересно, кстати, что среди его учеников, добившихся успеха, прозаиков больше, чем поэтов: В. Белов, А. Приставкин, В. Артемов…

2215

Вс. Кукушкин, автор агиографической книги о П., утверждает, что его дальнейшей — уже партийной — карьере помешало «отсутствие законченного высшего образования, которое и сейчас при любом вопросе кадрового перемещения является важным фактором» (Кукушкин Вс. Лидер. М.: Человек, 2011. https://iknigi.net/avtor-vsevolod-kukushkin/123661-lider-sergey-pavlovich-pavlov-vsevolod-kukushkin/.

2216

XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. С. 145.

2217

Там же.

2218

Павлов С. Творчество молодежи — служению великих идеалов // Комсомольская правда. 1963. 22 марта. «Почему-то, — констатирует А. Кондратович, — на протяжении всей нашей жизни в „Новом мире“ особенно осатанелыми и бессовестными противниками были комсомольские деятели» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 193).

2219

Аппарат ЦК КПСС и культура: 1958–1964. С. 582–584.

2220

Наш современник. 2004. № 3. С. 99.

2221

Вадим Кожинов: сто рассказов о великом русском. С. 170.

2222

Митрохин Н. Русская партия. С. 253.

2223

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 330.

2224

Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова. Т. 3. С. 407–408.

2225

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 419.

2226

После глубокой переработки эта повесть под названием «Евдокия» вышла в альманахе «Ленинград» (1949), была многократно издана, переведена на иностранные языки и экранизирована (1961).

2227

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 169.

2228

Шапорина Л. Дневник. Т. 2. С. 229.

2229

Аппарат ЦК КПСС и культура: 1953–1957. С. 221.

2230

Шварц. Е. Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997. С. 366.

2231

Чуковский К. Т. 15. С. 417.

2232

См.: Золотоносов М. Гадюшник. С. 551, 553.

2233

Ваншенкин К. Писательский Клуб. С. 367.

2234

Там же.

2235

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 436.

2236

См.: Симонов К. Собр. соч. Т. 12. С. 300.

2237

Панова В. Мое и только мое. С. 348–349.

2238

Вера Панова. Жизнь не по лжи // https://www.5-tv.ru/programs/broadcast/502207/.

2239

Там же.

2240

Авторство этих двух строчек, и даже с датой 2.11.1965, приписывается Ю. Даниэлю в редакционном примечании к его книге «Стихи из неволи» (Амстердам: Фонд им. Герцена, 1971. С. 87).

2241

Адамович Г. Собрание сочинений. Литературные заметки. Кн. 1. СПб.: Алетейя, 2002.

2242

Огнев В. Амнистия таланту. С. 123.

2243

Фролов В. Федор Панферов и журнал «Октябрь» // Вопросы литературы. 1990. № 9.

2244

Алешин С. Жизнь на грешной земле.

2245

Уволен П. был постановлением правления ССП, где сказано, что «редакция журнала „Октябрь“ допустила грубую политическую ошибку, напечатав в № 4 за 1954 год примечание П. Вершигоры к его статье „Братья по оружию“, огульно опорачивающее научный труд Академии наук УССР „История Украинской ССР“ и являющееся недостойным выпадом против целого коллектива ученых, работавших над книгой» (Литературная газета. 1954. 2 июня).

2246

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. С. 2. С. 451.

2247

Корнилова Г. Гражданин Паустовский // Знамя. 2017. № 5.

2248

Надежда Мандельштам и Фрида Вигдорова // Октябрь. 2016. № 1.

2249

Быков Д. Булат Окуджава. С. 390.

2250

Кучеровский Н., Карпов Н. Во имя чего и для кого? // газ. «Знамя». 1961. 23 декабря.

2251

http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/text/romantiki/romantiki-pril-4.htm.

2252

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 305.

2253

Паперный З. Несмотря ни на что. М.: Аграф, 2001. С. 232.

2254

Борщаговский А. Записки баловня судьбы. С. 104. Например, — как в августе 1949 года доложили М. Суслову сотрудники Агитпропа, — «статья „Космополиты в кинокритике и их покровители“ была наспех написана сотрудником редакции т. Паперным, но пошла как редакционная» (цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 489).

2255

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 333.

2256

«Организатором и душой его был Зиновий Паперный, — подтверждает Л. Лазарев, — там блистали Анатолий Аграновский, Юрий Ханютин, Никита Разговоров, Валентин Островский, Вадим Соколов, Вера Степанченко. <…> Ансамбль стал важной частью редакционной жизни, ее своеобразными дрожжами» (Лазарев Л. Шестой этаж. С. 39).

2257

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 340.

2258

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 15.

2259

Там же. С. 161.

2260

Зубарев Д., Кузовкин Г. «…не раздувая антисоветской агитации»: Зубоскальство, самиздат и партийные литературоведы // Уроки истории: ХX век. 2019. 13 июня. https://urokiistorii.ru/article/55836.

2261

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 161.

2262

Там же. С. 13.

2263

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 393.

2264

Там же. С. 412.

2265

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 9. С. 555.

2266

Можно было просто «с улицы» позвонить ему, — как это сделала Татьяна Эрастова, тогда еще школьница, — заехать в Лаврушинский, взять на несколько месяцев одну из папок, и он, получая ее назад, спросит:

«— Да, а книгу у вас все время читали, она зря не лежала?

— Ну что вы! Все читали!» (Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 567).

2267

Берлин И. Встречи с русскими писателями. 1945 и 1956 // Там же. С. 501–502.

2268

Ивинская О., Емельянова И. Свеча горела… С. 186–187.

2269

Именно здесь в апреле 1954 года были опубликованы «Стихи из романа» и здесь же в сентябре 1956-го появилась пастернаковская подборка «Новые строки».

2270

«Роман „Доктор Живаго“ долго лежал у меня в редакторском столе, — в беседе с Л. Копелевым вспоминает Г. Владимов, с августа 1956 года работавший в отделе прозы „Нового мира“. — Начальство колебалось: печатать — не печатать, давайте подождем. Ну, в конце концов вернули Пастернаку» (Копелев В., Владимов Г. Литература существует как двуконь // Знамя. 2019. № 7).

2271

Д’Анджело С. Дело Пастернака. С. 13.

2272

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 472.

2273

Там же. С. 229.

2274

Правда. 1958. 2 ноября.

2275

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 620.

2276

О единственном исключении напоминает Г. Арбузова, падчерица П.: «В 1946-м, когда вышли „Далекие годы“ (первая часть „Повести о жизни“), их разгромили в „Известиях“. Был такой критик Ермилов, они с Паустовским жили в одном подъезде, как-то раз даже встретились на лестнице, и Ермилов долго хвалил Константина Георгиевича. А на следующий день вышла его разгромная статья… После этого все газеты страны написали отрицательные рецензии, Паустовского обвинили в воспевании царской России и перестали печатать» (Арбузова Г. Он старался быть подальше от власти // Огонек. 2017. 29 мая).

2277

http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/bio/avtobiografiya–1966.htm.

2278

Конецкий В. Эхо. С. 415.

2279

Кирпотин В. Ровесник железного века.

2280

Твардовский А. Собр. соч. Т. 6. С. 94.

2281

Цит. по: Свирский Г. На Лобном месте. С. 321.

2282

Казаков Ю. Поедемте в Лопшеньгу // Воспоминания о Константине Паустовском.

2283

См.: Дитрих М. Азбука моей жизни. С. 227–228.

2284

Дружбинский В. Константин Паустовский, каким его помню // http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/mesta/druzhbinskij.htm.

2285

Арбузова Г. Он старался быть подальше от власти // Огонек. 2017. 29 мая.

2286

Казак В. С. 309.

2287

Арбузова Г. Он старался быть подальше от власти // Огонек. 2017. 29 мая.

2288

Константин Паустовский входил в число кандидатов на Нобелевскую премию в 1967 году // ТАСС. 2018. 2 января. https://tass.ru/kultura/4855460.

2289

Рассадин С. Книга прощаний. С. 17.

2290

На посту. 1924. № 1. Републикована в сборнике: Б. Л. Пастернак: pro et contra. СПб.: РХГА, 2012. Т. 1. С. 152–159. «Она, — вспоминал П. десятилетия спустя, — была абсолютно необходимой для меня, хотя сравнительно скоро, прочитав новые произведения Пастернака, я понял ее односторонность» (Советские писатели: Автобиографии. 1972. С. 531).

2291

Жизнь искусства. 1925. 27 октября.

2292

Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 165–166.

2293

Републиковано в сб-ке: Анна Ахматова: Pro et contra. СПб.: РХГИ, 2001. С. 730–732. Однако же Э. Герштейн, преданно любящая Ахматову, и эту рецензию сочла «ругательной» (Герштейн Э. Вблизи поэтов. С. 441), а Б. Пастернак 28 июля 1940 года сочувственно написал Ахматовой: «Тон Перцова возмутил нас всех, но тут думают (между прочим, <А. Н.> Толстой), что кто-нибудь из настоящих писателей должен написать о Вас в журнале, а не в газете» (Пастернак Б. Собр. соч. Т. 9. С. 181). Такая статья не появилась.

2294

Двадцатый век в эпиграммах. С. 248.

2295

Советские писатели: Автобиографии. 1972. С. 527.

2296

Мацкин А. По следам уходящего века. М.: АСЛАН, 1996. С. 105.

2297

Советские писатели: Автобиографии. 1972. С. 538.

2298

«Получается, — в августе 1951 года писала Л. Брик своей сестре Э. Триоле, — не биография, но и не полемика с Перцовым, а как бы суд над Перцовым с обширными свидетельскими показаниями» (Огрызко В. Все его идеи были страшно примитивные // Литературная Россия. 2013. 5 июля).

2299

См. там же.

2300

Огнев В. Амнистия таланту. С. 113.

2301

«Пришла к ней сама в Фонтанный дом, — вспоминает П. — Почему пришла? Стихи ее знала смутно. К знаменитостям тяги не было никогда. Ноги привели, судьба, влечение необъяснимое… Пришла как младший к старшему».

2302

Шалит Ш. «Назначь мне свиданье на этом свете…» // https://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer14/Shalit1.htm.

2303

Белаш К. «Невольная сила» Марии Петровых // Prosodia. 2012. 26 марта. https://prosodia.ru/catalog/stikhotvorenie-dnya/nevolnaya-sila-marii-petrovykh/.

2304

Самойлов Д. Памятные записки. С. 158.

2305

Померанц Г. Записки гадкого утенка. С. 30.

2306

Знамя. 1993. № 7.

2307

Лунгина Л. Подстрочник. С. 116.

2308

Там же. С. 226–227.

2309

См. письмо Н. Роскиной к Р. и Л. Копелевым от 10 марта 1981 года: «Помню, как в 56 году я встретилась с ним у Н. Я. Мандельштам и познакомилась уже не как студентка, а как взрослая; он был только из лагеря и сказал мне, что не жалеет о том, что его не взяли обратно в университет, так как он больше не мог бы лгать студентам („я и при Сталине-то говорил так, что они опускали глаза…“ — да, я это отлично помню!») Роскина И. Из семейного архива. Переписка Л. З. Копелева и Р. Д. Орловой с Н. А. Роскиной. Часть 1 // Чайка. 2017. 12 ноября. https://www.chayka.org/node/8488.

2310

Самойлов Д. Памятные записки. С. 158.

2311

И совсем иначе отнесся П. к ее «Второй книге». Как сказано в письме Г. Струве от 24 декабря 1973 года, «<…> от отвращения я не мог ее дочитать даже до середины» («Я вспомнил одну из немногих моих встреч с О. М. …»: Письма Л. Е. Пинского к Г. П. Струве // НЛО. 2018. № 6 (154). С. 165).

2312

См., однако, комментарий С. Соловьева в блогосфере: «Мнение, согласно которому Пинский помог Шаламову сгруппировать рассказы в циклы, представляется мне сомнительным. Шаламов совершенно точно собрал первый цикл КР до знакомства с Пинским (которое состоялось на свадьбе С. Ю. Неклюдова). Возможно, какие-то советы могли даваться Пинским в связи с оформлением цикла „Левый берег“, но для меня — зная особенности работы Шаламова над своими рассказами — и это представляется маловероятным. А вот для распространения КР в самиздате Пинский очень много сделал — в фонде Шаламова есть том первого цикла КР с дарственной надписью Шаламову от Л. Е. Пинского, такие тома есть и в семейном архиве Пинских».

2313

Самойлов Д. Памятные записки. С. 159.

2314

Решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П51/144 от 5 июля 1937 г. // http://old.memo.ru/history/document/pb-4sir.htm (* внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов).

2315

Пирожкова А. О Бабеле — и не только о нем. С. 419–420.

2316

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 10. С. 40.

2317

Пирожкова А. О Бабеле — и не только о нем. С. 422.

2318

Там же. С. 517.

2319

Советские писатели: Автобиографии. 1959. С. 225.

2320

По свидетельству краеведов, «свои материалы Николай подписывал псевдонимами „Нахичеванец“ или „Николай Скиталец“. Но, прочитав роман Леонида Андреева „Сашка Жегулев“, увлекся одним из героев и очередную заметку подписал „Николай Погодин“. Этот псевдоним остался с ним навсегда» (Незаконнорожденный автор «Кубанских казаков» // https://sibkazak.ru/nezakonnorozhdennyy-avtor-kubanskikh/).

2321

Северцева О. Знаменитый советский драматург, наивный коллекционер и порядочный человек // Устная история. 2012. 16 апреля. https://oralhistory.ru/talks/orh-1417.

2322

Алешин С. Николай Погодин. Нельзя заставлять себя верить // Алешин С. Встречи на грешной земле. https://biography.wikireading.ru/230910.

2323

Там же.

2324

Северцева О. Знаменитый советский драматург, наивный коллекционер и порядочный человек // Устная история. 2012. 16 апреля. https://oralhistory.ru/talks/orh-1417.

2325

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 129–132.

2326

Алешин С. Николай Погодин. Нельзя заставлять себя верить // Алешин С. Встречи на грешной земле. https://biography.wikireading.ru/230910.

2327

Кампов-Полевой А. Интервью // Бульвар Гордона. 2014. № 18 (май). https://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s18_66675/8592.html.

2328

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 200.

2329

См.: Чуковский К. Т. 13. С. 184.

2330

«<…> Предлагается почти не пускать книгу в продажу, а распределить ее в основном по закрытой сети» («А за мною шум погони…» С. 139).

2331

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 57.

2332

Сидоров Е. Необходимость поэзии. С. 333.

2333

Кампов-Полевой А. Интервью // Бульвар Гордона. 2014. № 18 (май). https://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s18_66675/8592.html.

2334

Однажды в 1968-м // Знамя. 2018. № 8.

2335

Довженко А. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков: Фолио, 2013. С. 725.

2336

Второй Всесоюзный съезд советских писателей.

2337

Тимофеев Л. Дневник военных лет // Знамя. 2004. № 7.

2338

Громова Н. Распад. С. 38.

2339

Особенно резко поликарповская «практика администрирования» была оценена в докладе, который А. Чаковский сделал на закрытом собрании парторганизации ССП, состоявшемся 27 марта — 1 апреля 1946 года. И «уже на следующий день, 3 апреля 1946 г. решением Оргбюро ЦК ВКП(б) Д. А. Поликарпов был освобожден от работы ответственного секретаря Союза советских писателей СССР. 9 апреля 1946 г. Политбюро ЦК утвердило решение Оргбюро» (Докладная записка Агитпропа ЦК Г. М. Маленкову о закрытом собрании партийной организации Союза советских писателей СССР 2 апреля 1946 г. // Сталин и космополитизм. С. 42–43).

2340

Здесь ошибка памяти А. Кондратовича, так как из комиссаров Союза советских писателей П. был уволен до постановления 1946 года.

2341

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 175–176.

2342

«<…> Отчитывал он по-особому — получалось как-то так — мол, все ты, дорогой товарищ, сам знаешь и понимаешь, так какого же лешего…» — вспоминал А. Макаров в письме В. Астафьеву (Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 67).

2343

«Против, — отмечает в дневнике А. Кондратович, — был Поликарпов: это было и его постановление, он его тоже сочинял, будучи секретарем Союза писателей в том старом, еще щербаковском смысле, комиссаром Союза, партийным руководителем при беспартийных, не понимающих своей пользы писателях…» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 77).

2344

Антокольский П. Дневник. С. 27.

2345

Недаром ведь Г. Куницын вспоминает, как «у его гроба плакал Твардовский» (Куницын Г. Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 9).

2346

Лазарев Л. Шестой этаж. М., 1999. С. 198.

2347

Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 231, запись от 27 февраля 1964.

2348

Антокольский П. Дневник. С. 27.

2349

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. С. 128.

2350

Аронов М. Александр Галич: Полная биография.

2351

Зубков М. Кубань получила награды за высокие урожаи, когда ее возглавлял Дмитрий Полянский // Российская газета. 2007. 6 декабря. https://rg.ru/2007/12/06/reg-kuban/istoriy.html.

2352

Турков А. Что было на веку… С. 95.

2353

Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 354.

2354

Кашин О. Один против мирового сионизма: В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли» // Русская жизнь. 2007. 7 декабря. Стоит отметить, что в отставку П. был отправлен в возрасте 70 лет и уже после смерти Брежнева.

2355

Померанц Г. Записки гадкого утенка. С. 460.

2356

Там же. С. 84.

2357

Померанц Г. Записки гадкого утенка. С. 106.

2358

Там же. С. 8.

2359

В 2015 году эта диссертация «Некоторые течения восточного религиозного нигилизма» была выпущена в Харькове издательством «Права человека».

2360

Там же. С. 130.

2361

Конечно, сказывалось еще то, что П. был по своей натуре лектором-импровизатором. «Когда-то я заметил, — вспомнил в социальных сетях его слова А. Курчаткин, — что у меня есть способность мыслить прямо во время выступления, причем во время выступления она многократно обостряется. По сути, я могу мыслить, только говоря вслух».

2362

Цит. по: Огрызко В. В поисках искренности // Литературная Россия. 2017. 29 сентября.

2363

Свирский Г. На Лобном месте. С. 91.

2364

Сарнов Б. Бедный лен // Литература. 2002. № 45.

2365

А. Твардовский в жизни и литературе. С. 120.

2366

Как вспоминает Ю. В. Манн, «писали мы эту статью вдвоем с Сергеем Бочаровым, набросав предварительно план; каждый свою половину, а потом все свели вместе». «Письмо в редакцию» (этот подзаголовок, кстати, был добавлен самой редакцией) удалось напечатать благодаря содействию былого однокурсника авторов А. Аджубея, в то время зам. главного редактора «Комсомольской правды». Эта публикация была подвергнута острой критике, и в МГУ даже проведено специальное собрание, на котором с докладом «Об усилении идеологической борьбы…» выступил сам А. Сурков. (См.: Манн Ю. «Память — счастье, как и память — боль…» С. 69–72).

2367

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 206.

2368

Литературная газета. 1954. 14 декабря.

2369

Красухин Г. Мои литературные святцы // Знамя. 2015. № 3.

2370

Вместе, кстати, с Л. Копелевым и А. Кузнецовым, которые окажутся позднее еще худшими клеветниками, чем П.

2371

Уточним все же: на самом деле П. действительно закончил Московский институт инженеров транспорта, но на руководящую работу взят из Всесоюзного электротехнического института.

2372

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 204.

2373

Назвав в письме Сталину от 25 ноября 1938 года Я. Коласа и Я. Купалу «профашистскими писателями» и сообщив, что «Наркомвнудел Белоруссии запросил из центра санкцию на арест Купалы и Коласа уже давно», П. обратился лично к Сталину за советом: «Их нужно или арестовать, или, учитывая обстановку, принять, поговорить открыто, показать, что нам известны все их „ошибки“, если это допустимо так называть, сказать, что они могут искупить свою вину перед Советской властью, призвать их к честной работе, посмотреть, как они будут реагировать, и если в какой-либо мере пойдут на это, то использовать это в целях разложения группы, отрыва наиболее честного и ликвидации остатков нацдемовщины. При разговоре, конечно, не смягчать действительной оценки их роли, но делать это с соответствующим такому щепетильному разговору тактом» (О белорусском языке, литературе и писателях (21 сентября 1938 г.)). Сталин, как известно, выбрал второй вариант, так что Я. Колас и Я. Купала арестованы не были и, более того, уже 31 января 1939 года получили по ордену Ленина.

2374

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 142.

2375

Там же. С. 157.

2376

Забавно, что на следующий же вечер после ареста Берии партийное руководство отправилось в Большой театр на премьеру именно этой оперы.

2377

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 200.

2378

Вишневская Г. Галина. С. 230.

2379

И уж не было ли чем-то вроде смотрин неожиданное появление провинциала П. среди титулованных ораторов полугодом раньше на встрече с руководителями партии и правительства на подмосковной даче 18 мая?

2380

Как сообщает В. Огрызко, за разрешением напечатать в «Москве» этот роман П. впервые обратился в ЦК КПСС еще в феврале 1961 года. И получил отказ — мол, Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР во главе с Н. Казьминым «считает нецелесообразным сейчас рассматривать вопрос о публикации романа И. Бунина „Жизнь Арсеньева“». Но стоило партийной верхушке отправить Казьмина в отставку, П. тут же вновь активизировался и получил разрешение напечатать Бунина у других влиятельных партфункционеров (Огрызко В. Подвиг и трусость Евгения Поповкина // Литературная Россия. 2017. 13 октября).

2381

Вулис А. Вакансии в моем альбоме: Рассказы литературоведа. Ташкент, 1989.

2382

Тевекелян Д. Интерес к частной жизни: Роман с воспоминаниями. М., 2006.

2383

Симонов А. Частная коллекция. Н. Новгород, 1999; Симонов А. Парень с Сивцева Вражка. М., 2009.

2384

Все цитаты здесь по: Огрызко В. Подвиг и трусость Евгения Поповкина // Литературная Россия. 2017. 13 октября.

2385

«Поповкин, — напоминает В. Огрызко, — под его началом работал в конце 40-х — начале 50-х годов в Крыму».

2386

Голубков Д. Это было совсем не в Италии… С. 355.

2387

Неужели и в самом деле член Президиума ЦК КПСС Д. С. Полянский?

2388

Цит. по: Солоненко В. «Мастер и Маргарита» в «Москве» // НГ — Ex Libris. 2016. 8 декабря.

2389

«Начальные опыты Прасолова, — пишет В. Акаткин в предисловии к „Избранному“ 2010 года, — это скорее отклики на официальную литературу, на советскую общественную атмосферу, чем лирическое самовыражение или попытка создать оригинальный образ мира».

2390

К перечню россошанской, новокалитвянской, петропавловской, аннинской, репьевской, кантемировской, терновской, хохольской районных газет биографы П. прибавляют еще месяцы, которые он пробыл рабочим сцены в Воронежском музыкальном театре и завхозом в Россошанском Доме культуры.

2391

Литературная Россия. 2000. 17 ноября.

2392

Рассказ «Друзья», правда, был напечатан в альманахе «Литературный Воронеж» (1955), а стихи появились в коллективном сборнике «В добрый путь!» (1959), но кто же эти публикации заметил?

2393

Белов Вик. «Твой прах не здесь, а в солнечной степи…» // Наш современник. 2006. № 4. И еще одна версия ничем не краше: «Прасолову, — говорит его приятель, — впаяли четыре года, поскольку он с похмелья разбил стекло у соседа, залез на кухню и закусил лежащими на столе сырыми яйцами».

2394

«Редкий, — вспоминает И. Ростовцева, — случай: поэт одновременно читал — иногда впервые — классические книги и книги своих современников и писал свое, не заимствуя, не подражая, не подпадая под влияние, а стратегически точно выстраивая свой образ поэта мысли…» (Взгляд сквозь время: Диалог Инны Ростовцевой и Павла Глушакова // https://textura.club/vzglyad-skvoz-vremya-ch–2).

2395

«Значит, — как П. 21 июля 1964 года напишет И. Ростовцевой, — А. Т. тоже поверил в мое сущее и нашел в нем то, что мы с тобой так трудно и трепетно вкладывали в строчки, — поверил если не в Сказку человеческую, то в то, что ее рождает. А это победа…» (Литературная газета. 2016. 15 декабря).

2396

Об их разговоре П. расскажет в мемуарном очерке «Строгая мера»: «Судьба дала мне встречу с одним лишь поэтом. Но им был Твардовский». И напишет стихотворение «Как ветки листьями облепит…» (1970), посвященное Твардовскому.

2397

Колобов В. «Поеду в Воронеж — встретимся…» // Подъем. 2016. 28 ноября. https://podiemvrn.ru/poedu-v-voronezh-vstretimsya.

2398

Нестеров А. Листая дни назад // Петровский мост. 2010. 2 февраля. https://petrmost.lpgzt.ru/aticle/7066.htm.

2399

Абрамов А. Об Алексее Прасолове // https://proza.ru/2014/04/12/1988.

2400

Лагерев С. Я умру на рассвете… // Свободная пресса. 2015. 5 сентября. https://svpressa.ru/culture/article/131129/.

2401

Нестеров А. Листая дни назад // Петровский мост. 2010. 2 февраля. https://petrmost.lpgzt.ru/aticle/7066.htm.

2402

Астафьев В. Нет мне ответа…

2403

По свидетельству Л. Железнова, ответственного секретаря журнала, «когда Катаев был назначен главным редактором „Юности“, он еще не был членом партии. Как-то его заместитель Сергей Николаевич Преображенский сказал: „Валентин Петрович, а вы не думаете вступить в партию?“ Он ответил: „Да, я давно собираюсь это сделать. Только не знаю, с чего начать!“ Ему с радостью дали рекомендации. Вскоре он был принят в ряды КПСС» (Юность. 1987. № 6. С. 74–75). И произошло это только в 1958 году.

2404

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 56.

2405

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 326–327. С менее живописными подробностями, но об этом же Е. Евтушенко рассказывает и в предисловии к посмертной книге стихов Н. Злотникова «Почерк» (М.: Время, 2010. С. 7–8).

2406

Алексин А. Перелистывая годы.

2407

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 56.

2408

Сидоров Е. Аксенов в «Юности» // Знамя. 2012. № 7.

2409

Гранин Д. Причуды моей памяти. С. 112.

2410

Гранин Д. Все было не совсем так. С. 294.

2411

Гордин Я. Из личного письма автору.

2412

«Собрание это было чрезвычайно любопытно тем, что напоминало по развитию сюжета падение Хрущева <…> К левым, которые были глубоко оскорблены ролью Прокофьева в деле Бродского, с восторгом присоединились правые, которым Прокофьев, при всем своем консерватизме, тоже не давал особенно разгуляться» (Гордин Я. Рыцарь и смерть. С. 94–95).

2413

В их названии перефразировано название статьи Маяковского «Только не воспоминания…».

2414

Рита Ковалева: «Мое дело придираться» // https://pgpb.ru/news/detail/765/.

2415

Выразительна сценка из «Соло на ундервуде» С. Довлатова: «Когда-то я был секретарем Веры Пановой. Однажды Вера Федоровна спросила:

— У кого, по-вашему, самый лучший русский язык?

Наверно, я должен был ответить — у вас. Но я сказал:

— У Риты Ковалевой.

— Что за Ковалева?

— Райт.

— Переводчица Фолкнера, что ли?

— Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.

— Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?

— Без всякого сомнения.

Панова задумалась и говорит:

— Как это страшно!..»

2416

«Возможно, у Риты Яковлевны эта привычка осталась от того прошлого поколения, где матерились эмансипированные женщины хорошего воспитания», — говорит Ирина Роскина в мемуарной заметке «О Рите Яковлевне Райт», 7 сентября 2020 года опубликованной в сетевом журнале «Чайка» (https://www.chayka.org/node/11217).

2417

Роскина И. О Рите Яковлевне Райт // https://www.chayka.org/node/11217.

2418

Уместно вспомнить примечание к книге лагерных писем Ю. Даниэля, где сказано: «Когда началось „дело Синявского и Даниэля“, Р. Я. Райт-Ковалева прекратила общение с семьями арестованных. Случайно встретившись с Л.<арисой> Б.<огораз>, она высказала резкое неодобрение литературной деятельности Терца и Аржака: по ее словам, из-за таких людей ужесточаются цензурные ограничения и становится труднее „пробивать“ в печать прогрессивные публикации» (Даниэль Ю. «Я всё сбиваюсь на литературу…» С. 741).

2419

«…Я, — рассказывает Р., — попал в промежуток между двумя главными редакторами, в период относительного безвластия: журнал уже покинул его основатель Катаев, а Борис Полевой пока даже не подразумевался. Во главе дела был, бесплодно надеясь на утрату пресловутой приставки „ИО“, похожей на ишачий крик, Сергей Николаевич Преображенский» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 56).

2420

Там же. С. 179.

2421

«Интересно, что бы я там редактировал?» (Там же. С. 181).

2422

Там же. С. 77.

2423

Исторической справедливости ради скажем, что впервые это слово появилось в июньском номере «Юности» за 1955 год, где Р. Зернова в очерке о старшеклассниках написала, что эти ребята будут шестидесятниками XX века, напоминая, как затем и Р., о шестидесятниках века XIX-го. По сообщению М. Золотоносова, сам Р. (под легко расшифровывающимся псевдонимом Станислав Борисов) впервые упомянул о «шестидесятниках» в журнальном обозрении «Сверстники» (Литературная газета. 1960. 11 июня).

2424

Имеется в виду коллективное письмо «Против чего выступает „Новый мир“?», подписанное М. Алексеевым, Ю. Бондаревым, С. Ворониным, В. Закруткиным, Ан. Ивановым, С. Малашкиным, А. Прокофьевым, П. Проскуриным, С. В. Смирновым, В. Чивилихиным, Н. Шундиком, но на самом деле написанное творческим коллективом, в который входили В. Чалмаев, М. Лобанов, О. Михайлов, Н. Сергованцев, В. Петелин (Огонек. 1969. 26 июля).

2425

Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 73.

2426

Там же. С. 391.

2427

Там же. С. 351.

2428

Там же. С. 392.

2429

В студии Станислав Рассадин: Беседа с В. Шендеровичем // Радио «Свобода». 2004. 29 августа. https://www.svoboda.org/a/24203614.html.

2430

Рассказывают, что уже в студенческие годы Р. был знаменит пародийными стихами, которые писал вместе с Е. Мартюхиным под общим псевдонимом «Братья Рассартюхины».

2431

«Вы знаете, — сказано с беседе с В. Шендеровичем на радио „Свобода“, — я даже не шучу, я давно уже, не только сейчас, не испытываю потребности, лично, — это, может быть, мое глубокое заблуждение и мой порок, — не испытываю потребности в современной литературе. Почему я должен обязательно читать про своих соседей? <…> Вот это к вопросу о сверхзадаче, которую нам задали. Почему нельзя читать Чехова? Я его сейчас в основном перечитываю или читаю мемуары. <…> Почему я должен чувствовать себя неполноценным от того, что я читаю это, а не Виктора Ерофеева?» (В студии Станислав Рассадин: Беседа с В. Шендеровичем // Радио «Свобода». 2004. 29 августа. https://www.svoboda.org/a/24203614.html).

2432

Тарощина С. Профессия — Рассадин // Газета. ru. 1012. 20 марта. https://www.gazeta.ru/column/taroschina/4098941.shtml.

2433

…Везде у нас почет. Почетные граждане города Березняки // Иная газета. 2005. 7 июля. http://www.beriki.ru/2005/07/07/vezde-u-nas-pochet-pozetnye-grashdane-goroda-berezniki?page=0,3.

2434

Гашева Н. Тень кружки // Юность. 1994. № 1.

2435

Астафьев В. Под одной крышей // https://web.archive.org/web/20160304073857/http://fanread.ru/book/1751691/?page=1. Впервые опубликовано в областной пермской газете «Звезда» (1968. № 8).

2436

Решетов А. Собр. соч. Т. 2. С. 8.

2437

Юность. 1994. № 1.

2438

Дозморов О. Ото всех в сторонке: Алексей Решетов // Арион. 2015. № 3.

2439

«Больше чем поэт» // http://www.rogdestvenskij.ru/16.html.

2440

Гладилин А. Улица генералов. С. 36–37.

2441

Рождественский Р. Удостоверение личности. М.: Эксмо, 2007.

2442

«Все поэты тогда носили свои эти фиги в кармане, — вспоминает В. Аксенов. — Поэтам уже неудобно было выходить на эстраду, не припася несколько таких фиг. Поженян говорил о какой-то елке рождественской, которую срубили… Окуджава пел про кота… Не говоря уже о Евтушенко, который вечно предлагал шарады. Когда умер Пастернак, Евтушенко написал стихотворение о трех соснах над могилой, и это был явный адрес к Пастернаку, а Пастернака тогда нельзя было упоминать совсем, поэтому он посвятил это стихотворение недавно умершему Луговскому. Посвящение Луговскому, а стихи написаны Пастернаку» (Рождественский Р. Удостоверение личности. С. 142–143).

2443

Мамедова М. «Мы совпали с тобой»: Беседа с А. Киреевой-Рождественской // Труд. 2001. 16 ноября.

2444

Соловьев Б. Смелость подлинная и мнимая // Литературная газета. 1956. 14 мая.

2445

Розов В. Удивление перед жизнью. С. 36.

2446

Там же. С. 211.

2447

«Но я и не скрываю: я сентиментален», — признавался Р. (Там же. С. 264).

2448

Там же. С. 327.

2449

Там же. С. 239.

2450

Приняв это приглашение, Р., — как он вспоминает, — в первые минуты «растерялся оттого, что к тому времени еще только-только проклевывался в литературу и чувствовал себя литературным птенцом, и вдруг такая честь — пригласил сам Катаев, который для меня был одной из вершин нашей литературы. И редколлегия была такая мощная: Самуил Маршак, Ираклий Андроников, Николай Носов, Григорий Медынский, художник Виталий Горяев. Всех я знал раньше, любил. Какие же интересные были наши заседания редколлегии! Свежие, бурные — время-то было замечательное…» (Там же. С. 88–89).

2451

Козаков М. Актерская книга. С. 116.

2452

Тогда же, в 1943-м, — рассказывает Р., — «я отнес пьесу в ЛИТ, где получил милый отказ. Старичок — работник ЛИТа — сказал: „Читал, товарищ Розов, вашу пьесу, плакал, но запрещаем“. Я ушел довольный, так как старичок плакал» (Розов В. Удивление перед жизнью. С. 384). И публикация в журнале «Театр» (1956. № 2), и первые постановки «Вечно живых» в Костромском театре, московском театре имени Ермоловой и ленинградском театре имени Комиссаржевской прошли относительно малозаметно, а вот спектакль «Современника» стал действительно событием, и не только в театральной жизни.

2453

Бондаренко В. Радостный бунтарь // Свободная пресса. 2013. 21 августа. https://svpressa.ru/blogs/article/72880/.

2454

Розов В. Удивление перед жизнью. С. 489.

2455

Цит. по: Неверов А. Виктор Розов: «Финал этой драмы опасно открыт» // Литературная газета. 2019. 8 октября.

2456

Каверин В. Эпилог. С. 351.

2457

См.: Ивинская О., Емельянова И. Годы с Пастернаком и без него. С. 266–267.

2458

Литературная газета. 1957. 16 мая.

2459

Левицкий Л. Термос времени. С. 513–514.

2460

См.: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 239.

2461

Рунин Б. Записки случайно уцелевшего. С. 6.

2462

Именно она, — как указано в предисловии к посмертной книге Р., — «впоследствии познакомила русского читателя с Чингизом Айтматовым: „выудила“ из „самотека“ „Нового мира“ подстрочник повести „Джамиля“ и стала на долгие годы его переводчиком, редактором и советчиком» (Там же. С. 3–4).

2463

Мацкин А. По следам уходящего века. М.: Аслан, 1996. С. 258.

2464

Там же.

2465

Громова Н. Именной указатель // Знамя. 2017. № 6.

2466

Волков С. Разговоры с Анатолием Рыбаковым // Дружба народов. 2000. № 1.

2467

«Кортик», — уточняют близкие Р., — писался не в «дальней деревне», а в Филях, тогда действительно похожих на деревню, где он снял домик или полдомика.

2468

Рыбакова Т. «Счастливая ты, Таня!» С. 268.

2469

Волков С. Разговоры с Анатолием Рыбаковым // Дружба народов. 2000. № 1.

2470

«Там, — объясняет Л. Лосев, — был только минимум агитпропа — хорошие комсомольцы, чекисты, плохие белогвардейцы, а остальное — роман тайн по испытанным формулам. На такие книги был голод. Рыбаков стал популярен и получил привилегированный статус официального писателя» (Лосев Л. Меандр. С. 109).

2471

Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 158.

2472

«Роман, — вспоминает Анатолий Рыбаков, — планировался на 1965 год, но в октябре 1964-го Хрущева сняли, Твардовский понял, куда все повернется, и перенес публикацию на декабрь 1964-го. Антисталинский пафос романа ему нравился» (Там же. С. 244).

2473

Там же. С. 257.

2474

«Я прочел рукопись за одни сутки, — сказал мне Твардовский, когда я через какое-то время пришел в редакцию, — от нее невозможно оторваться… Вы нашли свой золотой клад. Этот клад — ваша собственная жизнь…», — вспоминает Р. (Волков С. Анатолий Рыбаков и «Дети Арбата» // Чайка. 2001. № 2(2). 16 мая. https://www.chayka.org/node/4075).

2475

Рассказ М. С. Горбачева о его участии в судьбе «Детей Арбата» Р. считает ошибкой памяти: «Я ему ничего не посылал. Я вообще никогда не обращался к нашим вождям. Ни по какому вопросу, никогда не искал встречи с ними. Я считаю, что человек, который пишет, должен быть далек от политики и политиков» (Там же).

2476

«Уклонились от письменного отзыва, кстати, только двое», — напоминает Нат. Иванова, невестка писателя (Дорогой наш капитан: Книга о Викторе Конецком. С. 225).

2477

Волков С. Анатолий Рыбаков и «Дети Арбата» // Чайка. 2001. № 2(2). 16 мая. https://www.chayka.org/node/4075.

2478

См.: Лазарев Л. Шестой этаж. С. 19–20, 38.

2479

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 444.

2480

См.: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 718.

2481

Фома Заморский. Биография писателя: Чугунов Константин Алексеевич // https://proza.ru/2003/03/28-123.

2482

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 636.

2483

Утверждение А. Смелянского о том, что С. «был единственным, кто воздержался, когда А. Солженицына изгоняли из Союза писателей» (Литературная газета. 1995. 20 сентября), не более, увы, чем ошибка памяти. А. Солженицына в соответствии с уставом СП из своих рядов в ноябре 1969 года исключила Рязанская писательская организация, и это решение утвердил секретариат правления СП РСФСР, в который С. не входил, так что ни голосовать, ни воздерживаться он не мог.

2484

Не очень понятно, правда, почему его ратная служба была отмечена только медалью «За Победу над Германией» (1945), а в 1985 году, когда по случаю 40-летия Победы раздавали награды всем фронтовикам, он остался без ордена Отечественной войны хотя бы 2-й степени, который получила его жена Р. Бейлис-Салынская, служившая под началом С. в той же редакции.

2485

Советские писатели: Автобиографии. С. 407.

2486

Семяшкин Р. «Каждая эпоха слагает своего героя» // Правда. 2020. № 81. 8–9 сентября.

2487

Его дебютной публикацией стал, собственно, стихотворный фельетон «Разные характеры» в «Крокодиле» (1941. № 7).

2488

«Стихи, — тогда же записал С. в дневник, — довольно банальны по замыслу, но свежи ритмически и являют собой попытку перевести ряд политических убеждений в ряд поэтических ощущений» (Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 237).

2489

Первое упоминание в подписи под стихотворением «Наш земляк», написанным в соавторстве с С. Наровчатовым (Московский комсомолец. 1946. 23 ноября). Опробовался, надо думать, но был отставлен и псевдоним «С. Давыдов» — так подписано стихотворение в газете «Московский большевик» (30 апреля 1948).

2490

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 303.

2491

Там же. С. 304, 351.

2492

Там же. С. 361.

2493

«Ко мне, — вспоминает Вяч. Вс. Иванов, — подошел вечно улыбчивый и ироничный Давид Самойлов, один из самых близких друзей. Он сказал, что уедет из Москвы, чтобы не участвовать в готовившемся на этих днях собрании всех московских писателей по поводу Пастернака. А на случай, если его перехватят и нужно будет участвовать в голосовании, он перевяжет руку: не могу, мол, ее поднять. Все это говорилось с усмешкой. Но становилось жутко — это была реакция одного из самых достойных молодых писателей и человека взглядов, мне достаточно близких» (Иванов Вяч. Вс. Пастернак. С. 171–172).

2494

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 301.

2495

Там же. Т. 2. С. 39.

2496

Там же. С. 28.

2497

Там же. С. 8.

2498

Бениамин Файвышевич, отец поэта, переименовал себя во Владимира Павловича Сапгира, а старший брат С. прожил и умер Меером Бениаминовичем Сабгиром, и достойно внимания, что подаренная Б. Слуцкому в 1959 года машинописная подборка стихов была подписана Генрихом Сабгиром (см. Фаликов И. Борис Слуцкий. С. 335).

2499

По утверждению Э. Лимонова, «Сапгир говорил, что он из караимов, небольшого племени в Крыму. Исповедующие свою религию, хотя и близкую к иудаизму, караимы во время оккупации немцами Крыма сумели доказать, что они не евреи, и тем спаслись» (Лимонов Э. Книга мертвых. С. 98).

2500

«…Я просто очень рано начал читать. И читал, читал. Читал очень быстро, вряд ли понимая все, что пробегало перед моими глазами. Читал все быстрее, увлекаясь самим процессом мгновенного чтения. В местной библиотеке серая мышка-библиотекарша с удивлением смотрела, как я набирал целую стопку книг по трем абонементам: мама и два взрослых брата-студента. И пусть все мешалось в моем мозгу, это не мешало мне быть вместилищем самых неожиданных знаний, удивлявших моих друзей и домашних…» (Сапгир Г. Из неопубликованного: Стихи. Заметки. Интервью // Новое лит. обозрение. 2018. № 5 (153)).

2501

«Все места вокруг — и парк, и берег Клязьминского водохранилища мы исходили с ним, беседуя об искусстве, о жизни, о любви — обо всем. Это была настоящая Долгопрудненская Академия. Под соснами, в орешнике и кустах бузины», — вспоминает С. в «Автобиографии» (Там же).

2502

Там же.

2503

Там же.

2504

И барский ямб, и птичий крик: Генрих Сапгир беседует с Евгением Перемышлевым // Новое лит. обозрение. 1992. № 1. С. 323.

2505

Степанова А. След: О книге Вл. Саппака «Блокноты 1956 года» // Петербургский театральный журнал. 2012. № 1.

2506

Саппак Вл. В 7 40 у телевизора. — Свободин А. В 7 40 на Шаболовке // Театр. 1958. № 11.

2507

В анонимном доносе, — рассказывает С., — эта фраза была подана в несравненно более опасном виде: «Я ненавижу классиков марксизма-ленинизма за то, что они понаписали всю эту муру, которую я теперь вынужден учить!» Еще строже к С. отнесся Московский горком ВЛКСМ, исключая его «за неоднократные антисоветские высказывания, за наглую вражескую вылазку, выразившуюся в акте злостного политического хулиганства, за глумление над основополагающими партийными документами» и т. п. (Сарнов Б. Скуки не было. Т. 1. С. 211, 222–223)

2508

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. С. 99.

2509

«И в литературе, и в политике, и в частной жизни определяющей для него всегда была этическая оценка. <…> То есть, в отличие от распространенного ныне в художественной среде представления, он безоговорочно принимал фундаментальную пушкинскую формулу из „Моцарта и Сальери“: „Гений и злодейство — две вещи несовместные“», — отмечает один из близких друзей С. (Есипов В. Встречи и прощания. С. 157).

2510

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 99.

2511

Сарнов Б. Угль пылающий и кимвал бряцающий // Вопросы литературы. 1968. № 1.

2512

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 1.

2513

См. об этом: Каверин В. Эпилог. С. 401.

2514

Вот характерная оценка современного исследователя: «<…> Сразу оговоримся, что исключаем из нашего рассмотрения посвященную теме „Сталин и писатели“ эссеистику Бенедикта Сарнова и, в частности, его тексты о Мандельштаме и Пастернаке, аккумулировавшие все возможные при разборе этой темы несуразности и бездоказательные гипотезы» (Морев Г. Поэт и царь. С. 16).

2515

В писательских кругах его называли «Сартаков-Щедрин» (Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 279).

2516

Как вспоминает С., живший тогда в Енисейске: «Мы маршировали по двору военкомата, разбирали и собирали винтовку, рыли окопы и строили блиндажи на окраине города».

2517

«И вот, — рассказывает Григорий Бакланов, — в издательстве „Художественная литература“, в „Роман-газете“ печатается очередной его роман под названием „Козья морда“. „Роман-газета“ в те времена выходила с фотографией автора на обложке. И представил себе зрительно директор издательства Косолапов, как это будет выглядеть: резко сужающееся к подбородку лицо Сартакова, а под фотографией — „Козья морда“…

Летели мы с Косолаповым в Болгарию, и он, смеясь, рассказал, как звонил автору: мол, прочел ваш роман, прочел, огромная в нем философская глубина, хорошо бы, чтоб и в названии это как-то отразилось… И вместо „Козьей морды“ назван был роман „Философский камень“, так и подписано было под фотографией» (Бакланов Г. Входите узкими вратами).

2518

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 59.

2519

См.: Фадеев А. Письма. 1916–1956. М.: Сов. писатель, 1973. С. 639–640.

2520

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 201–202.

2521

Любопытно, что С. расследовал эту историю с корреспондентским удостоверением «Известий». Однако обнародовать его очерк в «Известиях» не рискнули, и он 25 июля 1965 года вышел в «Комсомольской правде».

2522

Панкин Б. Та самая эпоха. С. 254–255.

2523

«В редакции по этому поводу невиданный ажиотаж, — 3 февраля 1978 года записывает в дневник Лев Левицкий. — Во вторник налетело восемь телевизионщиков с аппаратурой, а вечером вторым кадром в программе „Время“ беседа с Козьминым <в ту пору заместителем главного редактора>, который держался именинником. Позавчера киношники оккупировали наровчатовский кабинет и снова сняли доблестного Мстислава <Козьмина>. Видимо, для хроники. Раньше она называлась „Новости дня“. Звонят из посольств. Просят экземпляры второго номера. Редколлегиальная компашка на седьмом небе» (Левицкий Л. Термос времени. С. 6).

2524

Книггерами, или литературными рабами, обычно называют безымянных авторов, пишущих статьи и книги за сановных или богатых «титульных» персон.

2525

Его дядя Илья Сац был известным в свое время композитором, а двоюродная сестра после 17 лет пребывания в сталинских лагерях стала создательницей первого в мире детского музыкального театра.

2526

Эрлихман В. Красный говорун // https://rg.ru/2015/10/06/rodina-govorun.html.

2527

Войнович В. Автопортрет. С. 376.

2528

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 24.

2529

Лифшиц М. Памяти друга // Луначарский А. Об искусстве: В 2 т. Т. 1. М.: Искусство, 1982. С. 48.

2530

См.: Тименчик Р. Д. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Slavica Revalensia. Vol. VI. Tallinn, 2019. С. 208.

2531

Справка ГУГБ НКВД СССР для И. В. Сталина о поэте М. А. Светлове // ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 262. Л. 93–96.

2532

Сарнов Б. Перестаньте удивляться! Непридуманные истории. М.: Аграф, 2006. С. 81.

2533

Язвина Ю. А. То, что сохранила память… М., 2004. С. 147.

2534

Липкин С. Квадрига. С. 278.

2535

https://tareeva.livejournal.com/113633.html.

2536

Шаламов В. Разговор с Михаилом Светловым // Шаламов В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 4. М.: Терра — Книжный клуб, 2005. С. 588.

2537

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 334.

2538

Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 42.

2539

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 2.

2540

«В тридцатые годы он преподавал историю в Московском университете на Моховой улице и однажды сказал кому-то, зашедшему к нему в кабинет: „Смотри, у меня окно выходит прямо на Кремль. Если пушку сюда поставить, можно убить Сталина“. На него донесли, он был арестован и обвинен в разных преступлениях против советской власти, в том числе в покушении на Сталина» (Войнович В. Автопортрет. С. 360).

2541

Любопытно, что, откликаясь в «Новом мире» на многое, С. отрецензировал там и книгу своего отца Цви Фридлянда «Дантон» (см.: Книга о трибуне Французской революции // Новый мир. 1966. № 3).

2542

Кардин В. Как поезда с откоса // Лехаим. 2004. № 4.

2543

«Дюссо» — открытый еще в конце 1830-х годов один из самых дорогих ресторанов С.-Петербурга (Большая Морская, 11), где собирались чиновники, в том числе цензурного ведомства, крупные предприниматели, банкиры и… писатели. «У Дюссо готовят славно юбилейные столы; там обедают издавна триумфаторы-орлы», — восторгался Н. А. Некрасов. А С., сопоставляя «Новый мир» Твардовского с некрасовским «Современником», с возмущением написал в «Опыте автобиографии»: «Что напечатали Некрасов и Щедрин после обедов у Дюссо, проигрывая цензорам в карты и отдавая журнальные страницы бездарным сочинениям их родственников? <…> Стоили ли чего-то еще десять журнальных номеров, что бы в них не напечатали, если страницы их были в жирных пятнах соусов от Дюссо?»

2544

Свирский Г. На Лобном месте. С. 260. Текст этого выступления опубликован (Горизонт. 1990. № 3).

2545

Цит. по: «Цензура обрела власть необъяснимую…» // Вопросы литературы. 1994. № 6.

2546

Там же. С. 282.

2547

Там же. С. 297.

2548

Сарнов Б. Красные бокалы. С. 162.

2549

Выразительна сцена из книги «Встречи с русскими писателями» И. Берлина, побывавшего в Москве в 1946 году: «В разговор вмешалась Лидия Сейфуллина, довольно известная писательница, уже немолодая женщина; она как раз вошла во время монолога Пастернака: „О себе я могу сказать то же самое. В энциклопедии обо мне сказано: ‘Сейфуллина в настоящее время переживает психологический и творческий кризис’. Эти слова остаются неизменными уже двадцать лет, для советского читателя я как бы пребываю в вечном кризисе. Мы с вами, Борис Леонидович, похожи на жителей Помпеи, которых на полуслове засыпал пепел. А как мало мы знаем! Мне, например, известно, что Метерлинк и Киплинг умерли. А Уэллс, Синклер Льюис, Джойс, Бунин, Ходасевич — живы ли они еще?“» (Пастернак Б. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 492–493).

2550

Письмо И. Л. Сельвинского от 11 января 1964 г. // Письма И. Л. Сельвинского К. Л. Зелинскому (1924–1967). Цит. по: https://zelinski.org/neopublikovannyie-pisma-i-dnevniki/pisma/pisma-i.selvinskogo-1924-1967/.

2551

Там же.

2552

Полонский В. Моя борьба на литературном фронте // Новый мир. 2008. № 6.

2553

Самойлов Д. Памятные записки. С. 153.

2554

Турков А. С. 84.

2555

Почта Ильи Эренбурга. С. 331–332.

2556

«Еще в конце 1937 года секретарь президиума ССП В. П. Ставский направил Мехлису донос о деятельности „Литературного центра конструктивистов“, созданного в 1926 году якобы по указанию Троцкого „через его племянницу“ поэтессу В. М. Инбер, которая организовала тогда встречу с ним в Главконцесскоме творчески близких ей Сельвинского, К. Л. Зелинского и А. К. Воронского» (Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 268).

2557

Берестов В. Избр. произведения: В 2 т. М., 1998. Т. 2. С. 217.

2558

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 250.

2559

Там же. Т. 2. С. 38.

2560

Б. Пастернак: Pro et contra. С. 175.

2561

Курортная газета. 1958. 31 октября.

2562

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 377.

2563

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 2. С. 38.

2564

Лосев Л. Меандр. С. 248–249.

2565

«Жизнь за столом складывается так…»: Переписка Т. Ю. Хмельницкой и Г. С. Семенова (1966–1970) / Вступ. заметки Я. Гордина и Л. Семеновой // Звезда. 2014. № 1.

2566

Иоффе Е. Житие простое и неистовое: О Глебе Семенове // https://proza.ru/2017/06/24/1325.

2567

«Глеб Сергеевич, — свидетельствует Я. Гордин, — много лет работал в Союзе писателей референтом. От нужды — литературных заработков у него было немного. Он служил в учреждении, которое презирал. Только близкие люди знали, чего стоила ему эта служба, эта необходимость ежедневно встречаться с людьми, цену которым он знал, подавать им руку. Этот горестный мотив есть и в его письмах» («Жизнь за столом складывается так…» // Звезда. 2014. № 1).

2568

Довлатов С. Мы начинали в эпоху застоя // Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. СПб., 2000. Т. 4. С. 256–257.

2569

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. С. 10.

2570

Мочалов Л. Глеб-гвардии Семеновского полка // Нева. 2004. № 8.

2571

См.: Стратановский С. Глеб Сергеевич // Звезда. 2018. № 4.

2572

«Жизнь за столом складывается так…» // Звезда. 2014. № 1.

2573

Первая публикация: журнал «Пионер». 1959. № 2–5.

2574

Гладилин А. Улица генералов. С. 286.

2575

Неизвестный Юлиан Семенов. С. 465.

2576

Там же.

2577

Семенова О. Юлиан Семенов. С. 86.

2578

Там же.

2579

Волков С. Разговор с Анатолием Рыбаковым // Дружба народов. 2000. № 1.

2580

Там же.

2581

Неизвестный Семенов. С. 235.

2582

Медведев С. Местный автор // Кто главный. 2018. № 136. 19 февраля. https://kg-rostov.ru/history/histori_cult_person/mestnyy-avtor/.

2583

Там же.

2584

Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. С. 261–262.

2585

«Все это, — комментирует А. Гладков, — писал и Ермилов о Платонове когда-то и все прочие почти о всем правдивом и талантливом, что появлялось у нас в лит-ре» (Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 3).

2586

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 83.

2587

Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. С. 27, 34.

2588

Медведев С. Местный автор // Кто главный. 2018. № 136. 19 февраля. https://kg-rostov.ru/history/histori_cult_person/mestnyy-avtor/.

2589

Виталий Семин в воспоминаниях, письмах и литературной критике. С. 125.

2590

Там же. С. 148.

2591

Там же. С. 41.

2592

Там же. С. 45.

2593

Правильно, конечно, Андреевичем.

2594

Н. Иванова в книге «Борис Пастернак: Времена жизни» (М., 2007) напоминает, что впервые Пастернака со свиньей сравнил М. Луконин: «Пастернак удовлетворялся и дорожил только тем, что его признавал заграничный выродившийся хлам. Его подбирали наши враги, чтобы противопоставить нам же. Всю жизнь он был свиньей под дубом» (Звезда. 1949. № 3. С. 184–185).

2595

Семичастный В. Беспокойное сердце. С. 72–73.

2596

Там же. С. 73.

2597

Там же. С. 170.

2598

Там же. С. 209.

2599

«Этот процесс является единственным спорным случаем жестких действий против инакомыслящих, когда КГБ под моим руководством отказался от профилактики с помощью убеждения и разъяснения, воздав им должное по закону» (Там же. С. 254).

2600

Там же. С. 255.

2601

Там же. С. 376.

2602

Храбровицкий А. Очерк моей жизни. Дневник. Встречи. М.: Новое лит. обозрение, 2012. С. 218.

2603

Леонов Б. История советской литературы: Воспоминания современника. М., 2008.

2604

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 168–169.

2605

Гавриленко Н. Письма Тихона Семушкина // Сура. 2015. № 1.

2606

Сергеев А. Omnibus. С. 257.

2607

Там же. С. 292.

2608

Там же. С. 297.

2609

Там же. С. 294.

2610

Памяти Леонида Черткова. С. 9.

2611

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 63.

2612

Сергеев А. Omnibus. С. 426. «И вот 3 января 1964 года Иосиф Бродский приехал к нам домой на Малую Филевскую улицу», где будет в дальнейшем останавливаться при своих приездах в Москву, — подтверждает Л. Сергеева, в ту пору жена С. (Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 142).

2613

Уникальную коллекцию античных монет греческого Причерноморья по завещанию С. после его смерти передали в Государственный Исторический музей.

2614

Сергеев А. Omnibus. С. 335–336.

2615

http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/sergeev-a/

2616

Фаликов И. Плюсквамперфектум // Арион. 1999. № 1.

2617

Ерничая, Корней Чуковский назвал эту книгу «Севастопольской эстрадой» (Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 425, запись от 28 декабря 1965 года).

2618

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 562. Следовало бы добавить, что ее отец был в это время членом Реввоенсовета 13-й армии.

2619

Тартыкова-Сокольникова Г. Г. Моя мать — Галина Серебрякова // Альтернативы. 2010. 3 марта. https://www.alternativy.ru/ru/node/1149.

2620

Дудинцев В. Между двумя романами. С. 98.

2621

Цит. по: Огрызко В. Дело о чести советской литературы // Литературная Россия. 2020. 10 декабря.

2622

В. Кожевников, — как пару лет спустя свидетельствовал К. Чуковский, — «сообщил, что черносотенка Серебрякова потерпела позорный крах: она нашла ход к m-me Хрущевой, и „Нина Петровна“ выхлопотала для нее согласие мужа на то, чтобы Серебрякова посвятила ему свою книгу. Она посвятила. Хрущев стал эту книгу хвалить. Она со своей стороны расхвалила роман „Тля“ и теперь оказалась в луже» (Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 401).

2623

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 200. Запись от 1.12.1963.

2624

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 401.

2625

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 293. «В этой связи, — меланхолически констатировал В. Семичастный, — заслуживает внимания бытующий среди некоторых литераторов тезис о том, что если хочешь пустить свои рукописи по рукам, сдай их в какую-либо редакцию» (там же).

2626

На русском языке этот роман впервые был издан в составе коллективного сборника «„Дело №…“ Летопись горького времени: повести, рассказы, статьи, очерки и стихи» (Алма-Ата: Жазушы, 1989. С. 6–64).

2627

Их стойкость С. сохранила до 1970-х годов, откликнувшись по предложению АПН на «Архипелаг ГУЛАГ» темпераментной статьей «Банкротство», где Ленин от солженицынских обвинений защищен, чекисты двадцатых, как должно, воспеты, а про книгу сказано, что она, «написанная плохим языком, в напыщенно-вычурном стиле, — это кредо человека с малюсеньким историческим кругозором, ошалевшего от честолюбивых завихрений и бессильной ярости» (Литературная Россия. 2020. 23 декабря).

2628

Тартыкова-Сокольникова Г. Г. Моя мать — Галина Серебрякова // Альтернативы. 2010. 3 марта. https://www.alternativy.ru/ru/node/1149.

2629

Рунин Б. Записки случайно уцелевшего. С. 137.

2630

Данин Д. Бремя стыда. С. 493.

2631

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 1. С. 671.

2632

«Новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя. <…> Если бы с такой недоброжелательностью и озлобленностью говорил о нашем обществе какой-нибудь буржуазный трубадур, тогда было бы понятно. Но слышать подобное от советского писателя — недопустимо!» — сказано в докладной записке начальника Главного политического управления Советской Армии и Флота генерала армии А. Епишева (Беляев А. На Старой площади // Вопросы литературы. 2002. № 3).

2633

Орлова Р. «Родину не выбирают…»: Из дневников и писем 1964–1968 годов // Знамя. 2018. № 9.

2634

Реабилитация. Т. 2. С. 491.

2635

Кремлевский самосуд. С. 32–35.

2636

Статья С., написанная по просьбе АПН и адресованная не советским, а зарубежным читателям, опубликована в кн.: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 289–290.

2637

«Симонова, — свидетельствует А. Кондратович, — нашли на Кавказе. Он рассказывал А. Т., что его разыскали по телефону. Сказали о смысле письма, и Симонов вначале схитрил, сказал, что он в понедельник приедет в Москву, прочитает письмо и потом уже подпишет. А после разговора подумал, что ведь все равно не подпишет, и послал телеграмму об отказе» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 294).

2638

Белая Г. Я родом из шестидесятых… С. 213. А вот та же сцена в пересказе Дмитрия Голубкова: «Во время травли Б. П<астернака> Синявский, только что написавший положительную статью о нем, был спрошен — не то отдельно на ученом совете, не то на партсобрании — Какого мнения вы о поступке Б. П.? — Я писал о нем, не читая романа. Когда я прочту роман, видимо, мнение мое изменится. — Но сейчас, когда наши газеты уже четыре дня пишут об этом — должно же быть у вас хоть предварительное мнение? (вопрос Щербины). Синявский (на ходу, сухо): — Именно потому, что оно только предварительное, я его и не стану высказывать» (Голубков Д. Это было совсем не в Италии… С. 348–349).

2639

По свидетельству Л. Сергеевой, «это именно Марии Васильевне <Розановой-Синявской> пришла в голову идея пустить ищеек по ложному следу — передавая рукописи за границу, Синявские просили Элен Замойскую, она же Элен Пельтье, не отдавать тексты ни в какие русские эмигрантские журналы. И Элен придумала: впервые Абрам Терц был напечатан в польском эмигрантском журнале Kultura…» (Сергеева Л., с. 299).

2640

Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта»: изменение советского литературного поля // Новое лит. обозрение. 2005. № 1.

2641

«И вот, — рассказывает Г. Белая, работавшая тогда вместе с С. в Институте мировой литературы, — нас вызывает директор <И. И. Анисимов> и говорит: „Знаете, на Западе вышла статья ‘Что такое социалистический реализм’. Написал эту статью филолог, эта статья против социалистического реализма, и вы должны знать об этом. Это профессионал, это кто-то среди нас, и вы должны признаться, кто это среди вас есть“. Мы очень смеялись: ну кто среди нас может написать статью на Запад и вообще быть против советской литературы?» (цит. по: Огрызко В. Советский литературный генералитет. С. 111–112).

2642

«Простое умственное любопытство»: Из переписки Омри Ронена с Ю. К. Щегловым // Звезда. 2017. № 7.

2643

«Представьте, — веселится Терц в романе „Спокойной ночи“, — уже в Париже, информированное лицо нас клятвенно заверяло, что в США своими ушами слышало от какого-то сенатора, будто лицензию на Терца в КГБ приобрели по сговору у американской разведки, — за параметры новой советской подводной лодки. Тут уж мы с Марией взбеленились. Сбавьте гонорар! Имейте совесть! На такой культурный обмен и КГБ не пойдет. <…> Ведь она, небось, на атомном ходу, с двумя боеголовками? Нет, так высоко, на уровне подводной лодки, даже я себя не ценю… Но было дело, если память не изменяет. Рассказывали…»

2644

Как пишет А. Комароми, «однотомнику Пастернака, вышедшему в июне 1965 года, незадолго до ареста Синявского, была суждена эфемерная и в то же время славная история. Выпав из официального оборота после ареста автора вступительной статьи, экземпляры книги фактически функционировали как явление самиздата: продавались за большие деньги на „черном рынке“, ксерокопировались и т. п.» (Новое лит. обозрение. № 1(71). 2005).

2645

«Арест Синявского не был неожиданностью ни для нас, ни для него самого», — говорит И. Голомшток, ближайший друг С. (Голомшток И. Занятие для старого городового. С. 128).

2646

Абрам Терц (Андрей Синявский). Собр. соч. Т. 2. С. 340.

2647

Запись в дневнике А. Твардовского от 15 сентября: «Из Цензуры позвонили: снимайте статью Синявского — он арестован. Кондратович звонил Меньшутину: „Обыск был?“ — „Был“. — Все ясно. Потом уже непроверенные сведения: распространение антисоветской зарубежной литературы (?)» (Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1965. С. 388). По настоянию А. Твардовского, вопреки советам некоторых членов редколлегии, рецензия А. Д. Синявского на стихи Е. Долматовского (№ 3) однако же осталась в указателе содержания журнала за 1965 год (№ 12).

2648

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 129.

2649

И не только паника: в День Советской Конституции 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади в Москве состоялся первый в истории «митинг гласности», одним из требований которого было обеспечение гласности суда над арестованными.

2650

«Странно, — говорит М. Золотоносов, — что после арестов в первой половине сентября зарубежные корреспонденты никак не реагировали больше месяца» (Золотоносов М. Как с ареста Синявского и Даниэля началось диссидентское движение в СССР и какую роль в этом играл КГБ // Город 812. 2015. 25 сентября).

2651

См.: Огрызко В. Охранители и либералы. С. 269–272.

2652

Микоян А. Так было: Размышления о минувшем. С. 9.

2653

Цит. по: Комин В., Прищепа В. По ступеням лет. Кн. 2. С. 402.

2654

«На нашу записку, — рассказывает В. Семичастный, — одобрительно ответили завотделом культуры ЦК КПСС В. Шауро, заместитель завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС А. Н. Яковлев и заместитель завотделом административных органов ЦК КПСС Н. Савушкин. Они создали специальную пресс-группу (Мелентьев, Ситников, Беляев, Кузнецов, Волков и от КГБ — Бобков) для подготовки официальных сообщений и просмотра корреспонденции о ходе судебного процесса» (Семичастный В. Беспокойное сердце. С. 253).

2655

Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 403.

2656

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 177.

2657

Из переписки Ю. Г. Оксмана // Четвертые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига: Зинатне, 1988. С. 112.

2658

Там же.

2659

Абрам Терц (Андрей Синявский). Собр. соч. Т. 2. С. 345–346.

2660

М. Синельников запомнил ее «моложавой дамой с сияющими голубыми глазами, прелестной» (Синельников М. Однажды в «Знамени»… // Знамя. 2001. № 1).

2661

Корнилова Г. Однажды в «Знамени»… // Знамя. 2001. № 1.

2662

Аннинский Л. Однажды в «Знамени» // Там же.

2663

Шаламов В. Собр. соч. Т. 4. С. 308.

2664

«Надо, — говорит С., — было только раз увидеть Лилю Юрьевну, чтобы туда тянуло уже, как магнитом. У нее была поразительная способность превращать любой факт в литературу, а любую вещь в искусство. И еще одна поразительная способность: заставить тебя поверить в свои силы. Если она почувствовала, что в тебе есть хоть крохотная, еще никому не заметная, искра Божья, то сразу возьмется ее раздувать и тебя убедит в том, что ты даровитей, чем на самом деле. Лиля сказала мне: „Боря, вы — поэт, теперь дело за небольшим. Вы должны работать, как вол. Писать и писать. И забыть про все остальное“. И я ей поверил. Только ей — и Осипу Максимовичу <…>, который уверил меня в том же» (цит. по: Винокурова Е. «Всего лишь гений…» С. 172). А. Немзер в письме к автору напомнил, впрочем, и стихотворение «Претензия к Антокольскому», где сказано: «Ощущая последнюю горечь, / выкликаю сквозь сдавленный стон:/ виноват только Павел Григорьич! / В высоту обронил меня он» (опубликовано в книге «Неоконченные споры», 1978; в трехтомнике — Т. 3. С. 224). Не забыть и о том, что в ученики юный С. пошел к Сельвинскому — ярому (взаимно) ненавистнику не только Маяковского, но и слитных с ним Бриков.

2665

Слуцкий Б. О других и о себе. С. 182.

2666

Стенограмма общемосковского собрания писателей. С. 169. Так, во всяком случае, полагает Д. Сухарев, утверждая, что «хронически бездомный Слуцкий имел основания считать неэтичным поступок обласканного советским государством переделкинского дачника, который передал рукопись своего романа зарубежному издателю, спровоцировав тем самым неприятный для страны международный скандал» (Сухарев Д. Долгий путь к подлинному Слуцкому // Иерусалимский журнал. 2017. № 57–59).

2667

Огнев В. Амнистия таланту. С. 207. Несколько по-иному излагает эту сцену Д. Голубков: «Евтушенко бросил ему в лицо 100-рублевку: — Вот, я вам должен был, Борис Абрамыч!» (Голубков Д. Это было совсем не в Италии… С. 332).

2668

Самойлов Д. Памятные записки. С. 199.

2669

Мнацаканян С. Ретроман. С. 52.

2670

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 232.

2671

Самойлов Д. Памятные записки. С. 227.

2672

Советские писатели. 1972. С. 20.

2673

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 676.

2674

Евгений Винокуров… С. 281.

2675

Белоконь А. Три «путешествия» Ярослава Смелякова // Литературная Россия. 2015. 11 июня.

2676

См. там же.

2677

«Незадолго до начала войны, — указывает В. Субботин, — всех писателей призвали и аттестовали, дали всем звания. Смелякова, как судимого, не аттестовали, а весной сорок первого рядовым послали служить на Север, в Петрозаводск» (Субботин В. «Все, что я значил и зачем я жил» // Вопросы литературы. 2002. № 3).

2678

«Единственное, что меня огорчает, это разлука с матерью, ее страдания, — сказано в одном из смеляковских писем того времени. — А что касается меня самого, это все ерунда, были бы чернила да то, что этими чернилами можно излагать: ведь моим истинным увлечением всегда были и будут одни стихи, и хорошие стихотворения делают меня счастливым вопреки всему остальному» (Овчинников Д. Вспоминает город в тишине… // https://proza.ru/2017/06/30/1787).

2679

Субботин В. «Все, что я значил и зачем я жил» // Вопросы литературы. 2002. № 3. Над этой общеизвестной слабостью С. подтрунивали — см., скажем, опубликованную в печати эпиграмму С. В. Смирнова:

Ярослав, маститый дядя,

громко буркнул, грудь горой: —

В поэтической плеяде

первый я,

а ты — второй!

2680

Там же.

2681

Воспоминания о Михаиле Луконине. С. 188.

2682

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 5. С. 676.

2683

Евгений Винокуров… С. 291.

2684

Самойлов Д. Памятные записки. С. 453.

2685

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 224.

2686

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 251.

2687

История одной фальшивки (Эпизод борьбы вокруг «Теркина на том свете»): Стенограмма обсуждения / Публ. и коммент. В. и О. Твардовских // Вопросы литературы. 2007. № 1.

2688

Уточним все-таки, что С. был в Воениздате не рядовым редактором, а начальником отделения художественной литературы и из армии в 1950 году его уволили в звании подполковника.

2689

Кондратович А. Нас волокло время… // Знамя. 2001. № 3.

2690

Литературная газета. 1954. 1 июля.

2691

Литературная газета. 1954. 28 августа.

2692

«С Брестской крепостью он как будто потрудился во благо, — сравнивая опыт С. с собственным, комментирует А. Солженицын. — Только я прикидывал: а как бы он эту работку сделал, если б нельзя было ему пойти на развалины крепости, нельзя было бы подойти к микрофону всесоюзного радио, ни — газетной, журнальной строчки единой написать, ни разу выступить публично, ни даже — в письмах об этом писать открыто, а когда встречал бы бывшего брестовца — то чтоб разговаривать им только тайно, от подслушивателей подальше и от слежки укрывшись; и за материалами ездить без командировок; и собранные материалы и саму рукопись — дома не держать; — вот тогда бы как? написал бы он о Брестской крепости, и сколь полно?..» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 135–136).

2693

Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9. С. 158. Стоит внимания, что, когда Пастернак умер, С. будто бы «отдал строжайший приказ, дабы его сотрудников не видать было у гроба того, чьим исключением из ССП <…> он руководил два года назад на собрании московских писателей» (Рассадин Ст. Книга прощаний. С. 54).

2694

Розенблюм О., Тендрякова М. «Наше поколение богато примерами солдатского мужества и почти совсем не знало гражданского…»: В. Тендряков об Э. Казакевиче // Знамя. 2019. № 7.

2695

Самойлов Д. Памятные записки. С. 465.

2696

Светов Ф. Опыт биографии. С. 321–322.

2697

Цит. по: Огрызко В. Без пыли и лишнего шума // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

2698

См.: Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 9.

2699

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 181.

2700

Тендряков В. На блаженном острове коммунизма // Новый мир. 1988. № 9.

2701

Первоначальная идея назначить главой Оргкомитета СП РСФСР Константина Федина, одобренная успевшим с тех пор проштрафиться Д. Т. Шепиловым, поддержана не была. Как отмечено в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС от 29 июля, «на московском собрании писателей т. Федин подвергался критике за либеральное отношение к имеющимся в Московской писательской организации серьезным идейным недостаткам», и в этом смысле гораздо предпочтительнее кандидатура Л. Соболева, «беспартийного писателя, стоящего на правильных позициях» (цит. по: Огрызко В. Так захотели партия и российские литераторы // Литературная Россия. 2018. 30 ноября — 6 декабря. С. 9).

2702

Письмо В. Овечкину от 31 мая 1965 года // Книжное обозрение. 1990. № 35. 31 августа.

2703

Владимиров Л. Россия без прикрас и умолчаний. С. 172–173.

2704

Митрохин Н. Воспоминания работников аппарата ЦК КПСС об Александре Солженицыне: Фрагменты интервью // Новое лит. обозрение. 2012. № 3 (запись Н. Митрохина).

2705

Там же.

2706

Истогина А. Валентин Соколов // Континент. 1998. № 98.

2707

См. о быте и нравах «образцово-показательной» дубровлаговской политзоны той поры в автобиографическом повествовании Л. Бородина «Без выбора» (М.: Молодая гвардия, 2003).

2708

Осипов В. Слово о Валентине ЗК // Осипов В. Корень нации: Записки русофила. М.: Алгоритм, 2008.

2709

Сазонов Т. Мученик поэзии // Крестьянин. 2018. 29 ноября. https://www.krestianin.ru/articles/58818-muchenik-poezii.

2710

Цит. по: http://vokrugknig.blogspot.com/2018/04/blog-post_18.html.

2711

Бондаренко В. Последние поэты империи. М.: Мол. Гвардия, 2005. Цит. по: https://lit.wikireading.ru/28641.

2712

«С Вадимом Кожиновым я просто дружу, — заметил С. в беседе с А. Иванушкиным. — У нас с ним дружба человеческая, а не литературная. Конечно, мы имеем какие-то общие взгляды на литературу, но имеем и расхождения. Я против групповщины. Мне кажется, что она мешает работать, отбирает много сил» (Литературная Россия. 2017. 23 февраля).

2713

Никогда не вступая в публичную полемику с ревнителями метафизической, переусложненной и «темной» лирики, с обновителями инструментария поэтического языка, С. неизменно утверждал, что «цель поэзии — поэзия. А не поэтика» (цит. по: https://lit.wikireading.ru/28641).

2714

Сперва не хотел никому, кроме Л., показывать. Разрешил мне <…>, — вспоминает Р. Орлова. — Составили список (кому показать) — еще 6 человек. О. <Л. С. Осповат> сказал: «Это гениально!» Летом 61-го года мы все же осторожно вышли за пределы списка. Несколько самых близких друзей прочли у нас дома (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 76–77).

2715

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 27.

2716

«Мы были почти уверены, что рукопись, пролежав некоторое время в редакции, естественно, проникнет в самиздат» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 77).

2717

Вот пример: «У нас с Сережей Чудаковым, — рассказывает А. Гинзбург, — был такой приятель, который ныне идеолог русского национализма, Вадим Валерьянович Кожинов, зять Ермилова. <…> Я ему позвонил, а он говорит: „Приходи срочно!“ Я прихожу. Он сует мне пачку бумаги и говорит: „Прочти и немедленно верни!“ Это был „Один день Ивана Денисовича“. Это был не ноябрь, это был июль 1962 года» (цит. по: Орлов В. Александр Гинзбург. С. 143).

2718

Известно, что Твардовский обращался еще и к А. Суркову, К. Федину, К. Паустовскому, но они письменных отзывов не оставили, а И. Эренбург, — по словам В. Лакшина, — вообще «в этой повести мало что понял: сказал „неплохо, но ничего особенного, форма традиционна, а сцена кладки стены, труда Шухова — прямо в традициях социалистического реализма“» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 56).

2719

Странно, но это постановление Президиума ЦК в архиве не сохранилось, хотя сохранилось аналогичное решение о публикации евтушенковских «Наследников Сталина» в «Правде», так что сослаться можно только на воспоминания самого Никиты Сергеевича: «Тогда при обсуждении раздавались разные голоса. Вернее, один голос — Суслова. Он один скрипел „против“, придерживался полицейской точки зрения: держать и не выпущать. Нельзя, и все! Почему? Он не доверял народу. Боялся, как народ воспримет? Как он поймет?! Народ поймет правильно. Народ всегда правильно поймет. Хорошее от плохого он отличит всегда, сможет разобраться! Чтобы не допустить повторения преступлений, их надо заклеймить, в том числе заклеймить в литературе» (Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 278). Ссылаясь на слухи, о том же заседании рассказывает и С.: «Достоверно мне не известно, но кажется все-таки члены политбюро согласия не проявили. Многие отмалчивались („Чего молчите“ — требовал Никита), кто-то осмелился спросить: „А на чью мельницу это будет воду лить?“ Но был в то время Никита „я всех вас давишь!“… И постановление было — печатать „Ивана Денисовича“. Во всяком случае, решительного голоса против не раздалось…» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 41).

2720

Их разговор подробно пересказан в дневнике Твардовского (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 123).

2721

«Повесть „День ЗК“ будут печатать в „Новом мире“, — уже 22 октября записывает в дневник, например, Д. Самойлов. — Это большое событие в нашей литературе на пути к правде. Через месяц автор повести станет писателем с мировым именем» (Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 306). Информированность Самойлова, кроме прочего, обусловлена тем, что в том же номере «Нового мира» печатался его перевод из Межелайтиса.

2722

«Посмеялись, — 20 ноября записывает в дневник Г. Глёкин свой разговор с А. Ахматовой, — по поводу статьи К. Симонова — наипридворнейшего поэта Иосифа <Сталина>. Ах, Коська, Коська! Первым вылез! Еще и журнала-то в продаже нет, а он — на тебе! — уже тут» (Глёкин Г. Что мне дано было… С. 198).

2723

«Сегодня прочел Солженицына в „Новом мире“, — осенью 1962 года из Перми пишет В. Астафьев А. Макарову. — Потрясен. Радуюсь. За литературу нашу радуюсь, за народ наш талантливый и терпеливый» (Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 32).

2724

По свидетельству А. Солженицына, «с трибуны пленума Хрущев заявил, что это — важная и нужная книга (моей фамилии он не выговаривал и называл автора тоже Иваном Денисовичем). Он даже жаловался пленуму на свое политбюро: „Я их спрашиваю — будем печатать? А они молчат!..“ И члены пленума „понесли с базара книжного“ — две книжечки: красную (материалы Пленума) и синюю (11-й номер „Нового мира“). Так, смеялся Твардовский, и несли каждый под мышкой — красную и синюю» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 46).

2725

Лакшин В. Открытая дверь. С. 202.

2726

«Это, — говорит С., — уже давало гарантию, что не задержит цензура набираемые в „Новом мире“ „Кречетовку“ и „Матрену“» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 71).

2727

«Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного „Тихого Дона“…» (Шолохов М. Письма. С. 390).

2728

«Дорогой Дмитрий Дмитриевич! <…> Вы, вероятно, часто видите Евгения Александровича. Передайте, пожалуйста, ему, что я с глубокой симпатией слежу за его новыми стихами, очень радуюсь, что он держится так принципиально, надеюсь, что нам еще удастся познакомиться с ним не так на лету, как это было в первый раз» (цит. по: Комин В., Прищепа В. По ступеням лет. Кн. 2. С. 378–379).

2729

Лакшин В. Солженицын и колесо истории. С. 190.

2730

В «Теленке» С. пересказывает слух, кажущийся ему достоверным, что «Н. П. Хрущева жаловалась одному генералу-пенсионеру: „Ах, если бы вы знали, как нам досталось за Солженицына! Нет уж, больше вмешиваться не будем!“» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 110).

2731

Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 723–729. «Когда он, — говорится в позднейших воспоминаниях Хрущева, — написал вторую книжку — „Матренин двор“, она мне не понравилась. Это тоже дело вкуса, и дело настроения, а это то субъективное, что зависит от душевного состояния человека, когда он читает или слушает произведение. Надо терпимее относиться, не препятствовать. Пусть люди читают, пусть люди судят. Главный судья — читатель, то есть народ» (Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 279).

2732

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 91.

2733

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 309.

2734

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 223.

2735

Можно предположить, что неуспех попыток В. Шаламова напечататься в «Новом мире» сказался на его позднейшем отношении и к С., и к журналу. «Это, — сказано в шаламовском письме И. Эренбургу от 28 апреля 1966 года, — журнал конъюнктурный, фальшивый, враждебно относящийся к интеллигенции» (Почта Ильи Эренбурга. С. 609).

2736

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 104.

2737

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 359.

2738

См.: Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 7.

2739

Вскоре там же окажется «Раковый корпус». Оба сочинения выйдут в свет на Западе осенью 1968 года.

2740

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 113.

2741

Кремлевский самосуд. С. 29–35.

2742

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 62.

2743

«Всего, — рассказывает С., — на весь Советский Союз у Главлита было менее 1500 сотрудников. Поэтому один цензор обычно читал несколько газет или журналов или контролировал целиком издательство. <…> Отдел политической цензуры просматривал всю общественно-политическую и художественную литературу, выходившую в издательствах, а также телевизионную информацию, кроме оперативной» (С. 317).

2744

Изюмов Ю. Воспоминания о «Литературной газете» // http://izyumov.ru/Vospominaniy_LG/kuratori.htm.

2745

См., например, выразительную запись в дневнике Л. Левицкого от 11 января 1967 года: «Цензура свирепствует. Помимо Симонова из журнала вылетела повесть Николая Воронова. <…> Говорят, цензура высадила из готовящихся номеров „Москвы“ и „Октября“ романы Бондарева и Елизара Мальцева. Поговаривают, что запрещен даже роман Бабаевского за слишком суровую критику хрущевского правления» (Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 102).

2746

Конецкий В. Эхо. С. 164.

2747

«Убежден, что работал на стабильность государства…»: Интервью В. А. Солодина, интервьюер Н. А. Митрохин // «Исключить всякие упоминания…»: Очерки советской цензуры. Минск; М., 1995.

2748

Гущин Л. Идущие на смерть приветствуют тебя, цензор // Огонек. 1997. 29 июня. https://www.kommersant.ru/doc/2285129.

2749

Как заметил П. Гутионтов в комментарии к публикации этой новеллы в блогосфере, «в 1993 на неполную неделю была возвращена предварительная цензура газет, и начальником над ней назначили — Солодина. Отличиться ребята не успели: единодушный протест журналистов заставил решение отменить. Но в Российско-американском пресс-центре (был и такой!) успели провести пресс-конференцию Солодина; я сидел рядом с ним и спросил: „А откуда людей-то взяли, специалистов?“ Солодин в ответ достал телефонную книжку, сказал, что обзвонил бывших подчиненных и уже через два дня (!) все они стали под ружье. Я содрогнулся».

2750

Цит. по: Владимов Г. Собр. соч. Т. 4. С. 273.

2751

Рекомендации В. Ажаева, А. Софронова, В. Захарченко, С. Михалкова, С. В. Смирнова.

2752

А. Твардовский в письме И. Соколову-Микитову от 7 декабря 1957 года «Владимирские проселки» назвал «прелестными», прибавив, что «за последнее время ничего подобного попросту не читал в журналах» (Твардовский А. Письма о литературе. С. 111).

2753

Горизонт. 1988. № 9. С. 61. Вспоминая спустя 30 лет об этом выступлении, С. написал: «Удивлю, но скажу, что острого желания каяться и „отмываться“ я никогда не испытывал, не потому, что я тогда, выступая, был уж очень умен и хорош, а потому, что не чувствую за собой особенного греха» (Солоухин Вл. Пора объясниться // Советская культура. 1988. 6 октября. С. 5).

2754

«Свидетельствую, — сказано в книге „Последняя ступень“, — что я не кривил душой, когда писал свою статью „Лицо доброе и озабоченное“. Я так думал».

2755

«Отвел от присуждения Ленинской премии своими выступлениями Николай Матвеевич Грибачев», — вспоминает В. Солоухин в книге «Последняя ступень».

2756

См. вступительную статью Л. Леонова к солоухинским «Лирическим повестям» (1961).

2757

См., например: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 580–581.

2758

Цит. по: Владимов Г. Собр. соч. Т. 4. С. 273. См. также: Перстень и партбилет: Сказка о том, как один монархист пятьсот коммунистов обманул // Новое лит. обозрение. 1997. № 1 (23). С. 169–173.

2759

«Можно было, — вспоминает М. Лобанов, — даже любоваться его важностью, барством: вот какими можем быть мы, русские!» (Лобанов М. На передовой // Наш современник. 2002. № 3).

2760

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 2. С. 373.

2761

Вознесенский А. Собр. соч. Т. 5. С. 297.

2762

Дивизии, — уточняет А. Арьев (Русская литература XX века: Биобиблиографический словарь. Т. 3. С. 413).

2763

«Я все время воюю»: Виктор Соснора о языке, русских поэтах и снайперской стрельбе // Критическая масса. 2006. № 3.

2764

Однако же, — как сообщает А. Арьев, — пойдя служить в армию «по собственной инициативе», С. «был вычислителем в артиллерийских и минометных частях на границе с Финляндией» (Русская литература XX века: Биобиблиографический словарь. Т. 3. С. 414).

2765

Из личного письма, датированного 22 февраля 2022 года.

2766

Гордин Я. До полной гибели, всерьез: Возвращение к Виктору Сосноре. Попытка // Знамя. 2021. № 11.

2767

Там же.

2768

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7.

2769

Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 1. С. 214.

2770

Там же. С. 212.

2771

«Надо сказать, что это был, пожалуй, единственный у него срыв. Больше никогда ничего подобного не происходило», — замечает Я. Гордин (Гордин Я. До полной гибели, всерьез // Знамя. 2021. № 11), тогда же в сборнике «Молодой Ленинград-65» язвительно откликнувшийся на эту поэму.

2772

— И вот, — вспоминает С., — я сижу в своей коммуналке, после рабочей смены (я зарабатывал на хлеб на заводе). Звонок. В трубке: «Говорит Асеев! — (как „Говорит Москва!“) Это был октябрь 1959-го. — Немедленно приезжайте в Москву. Я занимаюсь вашим „Словом“» (Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7).

Чуть позже состоялась и встреча Н. Асеева с несколькими молодыми поэтами, во время которой, — говорит Е. Кумпан, — «все читали Асееву стихи, но когда прочел Витя, то Асеев, как мне рассказывали, коротко врезал: „Поняли, как надо писать стихи? Ну и марш по домам!..“, а Витю обласкал, и началась сумасшедшая карьера Сосноры, связанная с сестрами Брик, Парижем и прочим везением. Но, разумеется, Витя все это вполне заслуживал» (Семенов Г., Хмельницкая Т. Говорить друг с другом, как с собой. С. 595). И весь литературный Питер облетела фраза, которую Н. Асеев будто бы сказал Б. Слуцкому: «Все — очень интересные, а Соснора — Лермонтов» (Звезда. 2007. № 9).

2773

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7.

2774

Королева Н. О Викторе Сосноре и его стихах // Звезда. 2007. № 9.

2775

Письма Николая Асеева к Виктору Сосноре // Звезда. 1998. № 7.

2776

«Но мне кажется, всех бьет сейчас поэт Виктор Соснора, — писала Брик Эльзе Триоле 29 апреля 1962 года. — Вот-вот должна выйти его книжка. Он ленинградец, слесарь, работает на заводе — прелестный, очень тонкий, очень настоящий человек. Ему 25 лет. <…> Его папа-мама: Володя, Хлебников, Цветаева, но он очень индивидуален» (цит. по: Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 289).

2777

Этот вечер состоялся в связи с выходом в издательстве Seghers двуязычной антологии русской поэзии под редакцией Э. Триоле и с предисловием Р. Якобсона.

2778

«Вити в это время просто не было в Ленинграде. Он бы наверняка подписал наше письмо», — уточнил Я. Гордин в письме автору словаря от 29 марта 2022 года.

2779

Новиков Вл. Стратегия Сосноры и будущее современной поэзии // http://novikov.poet-premium.ru/texts/387/.

2780

Соснора В. Лучшего времени у нас еще не было: Интервью // Россия. 1991. № 33 (14). 24–30 августа. Цит. по: http://www.ruthenia.ru/60s/sosnora/rossija.htm.

2781

Соснора В. Изгнанник из жизни // Новое лит. обозрение. 2019. № 6 (160).

2782

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 167.

2783

Огнев В. Амнистия таланту. С. 277.

2784

Цит. по: Кузьмичев И. Жизнь Юрия Казакова: Документальное повествование. СПб.: Ж-л «Звезда», 2013. https://biography.wikireading.ru/292294.

2785

Зиновий Паперный: Homo ludens. С. 314.

2786

Цит. по: Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 342.

2787

Турков А. Что было на веку… С. 94.

2788

Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 168.

2789

«Кругом, как папиросный дым, разговоры о погромных статьях Софронова», — 10 декабря заносит в дневник Лидия Чуковская (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 272).

2790

Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года // Горизонт. 1988. № 9. С. 167.

2791

«Получили решение ЦК с разрешением на выпуск романа в свет» / Интервью Е. Жирнова с А. Беляевым // Коммерсантъ-Власть. 2009. 28 сентября.

2792

Быков Д. Софронов и его тайна // Быков Д. Календарь-2. Споры о бесспорном. М.: Астрель, 2012. Цит. по: https://culture.wikireading.ru/39023.

2793

323 эпиграммы. С. 70. Автор — З. Паперный.

2794

Огнев В. Амнистия таланту. С. 113.

2795

Янская И. Однажды в «Знамени» // Знамя. 2001. № 1.

2796

По сообщению В. Огрызко, «первоначально он свой материал назвал „По поводу одного фальшивого стихотворения“. Но потом слово „фальшивый“ критик изъял» (Литературная Россия. 2015. 23 февраля).

2797

Вайль П., Генис А. 60-е: мир советского человека. С. 33.

2798

Двадцатый век в эпиграммах. С. 311.

2799

По сообщению биографов АБС, сотрудник Совинформбюро Лев Петров «может считаться соавтором идеи, но к тексту он не прикасался. Аркадий Натанович работал над повестью в одиночку» (Володихин Д., Прашкевич Г. Братья Стругацкие. С. 24).

2800

Стругацкий Б. Комментарий к пройденному.

2801

Еще две рекомендации С. написали их друзья — японист, автор шпионских романов Р. Ким и редактор, историк фантастики К. Андреев.

2802

Цит. по: Огрызко В. Факты без ретуши. С. 577.

2803

Из дневника О. Берггольц от 23 марта: «Ну а как же все-таки не пить после такой статьи, как сегодня в „Культуре“ — о Пастернаке?! Хорошо, если еще только запьешь — а ведь надо бы вешаться! <…> Если бы это были частные мысли Суркова: нет, это правительственная травля чудеснейшего и, в сущности, глубоко-безобидного поэта. Его травит наш мудрейший ЦК…» (цит. по: Громова Н. Ольга Берггольц: Смерти не было и нет. С. 249.

2804

Гладков А. Встречи с Борисом Пастернаком. С. 182.

2805

Турков А. Что было на веку… С. 84. Выразительны и воспоминания Ф. Левина: «Молодцом вел себя Алексей Сурков. В разгар борьбы с космополитизмом он, тогдашний редактор „Огонька“, собрал у себя собрание сотрудников. Был сделан доклад об антипатриотах и космополитах. В то время, как я уже говорил, все старались и у себя разыскать какого-нибудь космополита. Как же, ведь они всюду проникли, и если ты не нашел космополита, значит, у тебя не хватает бдительности, ты либерал, беспечный ротозей и т. п. Однако Сурков сказал: „Товарищи, у нас в журнале космополитов нет. Предлагаю доклад принять к сведению“. — И это было принято, и собрание на том и закончилось» (цит. по: Левченко Т. Не стоит село на праведниках: К. Симонов и Ф. Левин // Наше наследие. 2015. № 115).

2806

Там же.

2807

Дроздов И. Оккупация. СПб., 2000.

2808

Каверин В. Эпилог. С. 365.

2809

«А за мною шум погони…» С. 157. Важно, кстати, отметить, что именно С. «отобрал стихи» для первого посмертного сборника Б. Пастернака «Избранное» (М., 1961), в выходных данных которого составитель вообще не был указан (см.: Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 311).

2810

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 56.

2811

«Поэт и литературный начальник Сурков был, — как вспоминает протоиерей М. Ардов, — истинным благодетелем Ахматовой. Разумеется, благодеяния его не выходили и не могли выходить за пределы дозволенного. Он, например, был неизменным автором предисловий и составителем тех жалких сборничков, которые выходили у нее после смерти Сталина.

По этой причине, сколько я себя помню, на Ордынке все время были телефонные звонки от Суркова и к нему, разговоры с его секретаршей — Елизаветой Аветовной и с женою — Софьей Антоновной» (Ардов М. Всё к лучшему… С. 191).

2812

Турков А. Что было на веку… С. 87.

2813

Интересно, что, когда пьеса «Далеко от Сталинграда» уже широко шла по театральным подмосткам, в «Новом мире» был опубликован роман В. Ажаева с «рифмующимся» названием «Далеко от Москвы», и тоже, как утверждают, подвергшийся существенной редакторской переработке.

2814

Обширный свод вариантов этого текста представлен в интернете: https://korob-kov.livejournal.com/19042.html.

2815

В Президиуме правления СП СССР // Правда. 1954. 6 мая.

2816

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 73.

2817

Аксютин Ю. «Кащей развитого социализма» // Россия XXI. 2010. № 2.

2818

Гладков А. Дневник // Новый мир. 2014. № 2.

2819

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 296.

2820

Шевцов И. Тля. Соколы. С. 516.

2821

Медведев Ж. Секретный наследник Сталина // https://mirsegodnya.com/index.php?statia=190.

2822

«Все идеологические вопросы в конечном счете замыкались на Суслове» (Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 81).

2823

Сумароков Л. Штрихи к личностному портрету Суслова // http://old.nasledie.ru/persstr/persona/symarokov/article.php?art=28.

2824

Шолохов помнил наверняка, что это С. в январе 1954 года сообщил ему об отказе в публикации второй книги «Поднятой целины» на страницах «Правды», а в декабре того же года, на II съезде советских писателей, поручил Ф. Гладкову резко выступить против «смутьянской» шолоховской речи.

2825

Там же.

2826

Романов А. Нашумевшие страницы Холодной войны // https://alumni.mgimo.ru/page/adaptive/id43711/blog/264634/?ssoRedirect=true.

2827

Огрызко В. Творец аппаратной политики: Беседы с Ричардом Косолаповым о Михаиле Суслове и о руководителях ЦК периодов Леонида Брежнева, Юрия Андропова и Константина Черненко // Литературная Россия. 2020. 19–25 июня.

2828

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 181.

2829

Романов А. Нашумевшие страницы Холодной войны // https://alumni.mgimo.ru/page/adaptive/id43711/blog/264634/?ssoRedirect=true.

2830

Цит. по: Мартынов Г. Т. 3. С. 179–180. Имеется в виду редакционная статья «Когда отстают от времени…» (Правда. 1967. 27 января), по поводу которой В. Лакшин оставил в дневнике запись: «Еще прежде на разного рода совещаниях говорилось, что „Новый мир“ и „Октябрь“ — это две зловредные крайности. „Новый мир“ пытается сделать далеко идущие выводы из критики „культа личности“, „очерняет“ действительность, замахивается на „легенды“, а „Октябрь“ вздыхает о прошлом, восстанавливает в правах фигуру Сталина и его идеологию». На принципе равновесия ударов — «направо» и «налево», принципе, отработанном в самые суровые годы борьбы с оппозициями, была основана теперь и критика двух журналов. «Христа тоже распинали вместе с разбойником», — невесело шутил по этому поводу Александр Трифонович (Лакшин В. Твардовский в «Новом мире». С. 31).

2831

Михаил Андреевич Суслов // БГ-Знание. Ру. https://web.archive.org/web/20101006142239/http://www.bg-znanie.ru/article.php?nid=9343.

2832

«Он один скрипел „против“, придерживался полицейской точки зрения: держать и не выпущать. Нельзя, и всё! Почему? Он не доверял народу! Боялся, как народ воспримет! Как он поймет?!» (Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 278).

2833

Микоян А. Так было: Размышления о минувшем. С. 9.

2834

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Т. 2. С. 475.

2835

Срок отбывал в Карлаге, а его первая жена — актриса МХАТа Елизавета Маевская, проходившая по тому же делу, в Воркутлаге. Как на основании слухов утверждает Б. Грибанов, «в тюрьме он вел себя плохо, трусливо — потянул за собой жену, любовницу. Один литератор рассказал мне, что он оказался с Сучковым в одной камере и на допросах понял, что Сучков служил „подсадной уткой“» (Грибанов Б. И память-снег летит и пасть не может // Знамя. 2006. № 9).

2836

Кожевникова Н. Незавещанное наследство. С. 103.

2837

Вознесенский А. Однажды в «Знамени» // Знамя. 2001. № 1.

2838

Кожевникова Н. Незавещанное наследство. С. 103.

2839

Цит. по: Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман: Литературная биография. С. 79–81.

2840

Хранить вечно // Приложение к «Независимой газете». 1998. 6 февраля.

2841

Имеется в виду роман «Иосиф и его братья», не включенный в собрание сочинений Манна (1959–1961), изданный с предисловием С. лишь в 1968-м, ограниченным по тем временам тиражом (50 000, при 150 000 собрания сочинений).

2842

Лазарев Л. Шестой этаж. С. 366.

2843

Увы, но объяснению самого С. большой веры нет: «Отказавшись от трех весьма лестных предложений — в том числе от работы в Союзном Контрольном Совете по Германии, — поехал по путевке ЦК комсомола в старинный областной город Владимир, где начала выходить молодежная газета „Сталинская смена“. Никогда потом не жалел о своем решении» (Сырокомский В. Загадка патриарха // Знамя. 2001. № 4).

2844

Сырокомский В. Загадка патриарха // Знамя. 2001. № 4.

2845

Там же.

2846

«А отношение к „Литгазете“, — вспоминает С., — было у меня едва ли не презрительное: ведомственное издание Союза писателей с ничтожным тиражом в Москве. В „Вечерке“, всегда гнавшейся за оперативностью, я ввел правило: если какая-нибудь центральная газета раньше нас даст важную информацию о московской жизни, заведующий отделом, прозевавший новость, наказывался. На „Литгазету“ это правило не распространялось, нас она почти никогда не опережала, а если даже и давала первой интересную информацию, то кто же ее читал…» (Там же).

2847

Там же.

2848

Там же.

2849

Там же.

2850

Борин А. Моя «Литературка» // Знамя. 2014. № 7.

2851

Там же.

2852

Красухин Г. Тем более что жизнь короткая такая. С. 317.

2853

Чаковский С. Баек больше не надо! // Литературная газета. 2021. № 11. 17 марта.

2854

Сырокомский В. Загадка патриарха // Знамя. 2001. № 4.

2855

Там же.

2856

Млечин Л. Пленники прошлого.

2857

Жизнь искусства. 1918. 1 ноября. Републиковано: Гумилев Н. Письма о русской поэзии. М.: Современник, 1990. С. 208.

2858

Его поэма «Аврора» была издана посмертно (Пг., 1922) с проникновенным предисловием Ю. Тынянова, товарища Маслова по Пушкинскому семинарию С. Венгерова (см.: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 136–138); см. также: Маслов Г. Сочинения в стихах и в прозе: Материалы к биографии. Омск, 2020).

2859

Цит. по: Огрызко В. Мне ничего ни от кого не надо // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

2860

«Никаких вещей в Саратов, — уточняет в письме к составителю М. Сальман, — Чуковские ей не посылали, но, когда узнали (К. И. и Н. К.) ее саратовский адрес от Оксмана, то прислали ей 1000 р. (1955 г.), на которые она смогла одеться».

2861

Огрызко В. Мне ничего ни от кого не надо // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

2862

Шапорина Л. Дневник. Т. 2. С. 331.

2863

Воспоминания Т. о Мандельштаме впервые были в 1964 году без упоминания имени автора опубликованы в первом томе собрания сочинений Мандельштама в Вашингтоне.

2864

Этот факт косвенно подтверждает и записка Ф. Левина, хранящаяся в личном архиве Т. Левченко: «Вера Панова в свое время плохо относилась к ныне покойной Елене Михайловне Тагер, вернувшейся после многолетнего сидения в лагере и ссылки. Тагер хотела издать сборник своих рассказов (не „Зимний берег“, а других) и Панова решительно была против. Я этого не понимаю. Даже если ее рассказы не нравились, надо же было учесть судьбу Тагер».

2865

Звезда. 1990. № 9. С. 52. Очень привлекательным, хотя и не подтвержденным выглядит пересказанное С. Довлатовым свидетельство В. Пановой о том, что при голосовании за исключение Б. Пастернака в октябре 1958 года «не все голосовали за. Леля Тагер голосовала против исключения. Она подняла руку, на нее зашикали, и ее голос, конечно, не был принят во внимание. Но и в тюрьму ее за это никто не посадил» (Новое русское слово. 1988. 18 ноября).

2866

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 322.

2867

См. Огрызко В. Мне ничего ни от кого не надо // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

2868

Шапорина Л. Дневник. Т. 2. С. 402.

2869

https://skif-tag.livejournal.com/3726039.html.

2870

Иванов Б. Место в истории // Новое лит. обозрение. 2008. № 6 (94). С. 298.

2871

Там же. С. 301.

2872

Горбовский Г. Остывшие следы. С. 274.

2873

У голубой лагуны: Антология новейшей русской поэзии. Т. 1 // https://kkk-bluelagoon.ru/tom1/taygin.htm.

2874

Коносов М. Пять лет без Бориса Тайгина // Литературный Санкт-Петербург. 2014. 31 марта. http://litgazeta.dompisatel.ru/archives/164.

2875

Тарковская М. Неизвестный Тарковский // Арион. 1996. № 4.

2876

Наиболее подробно этот сюжет изложен в воспоминаниях М. Синельникова «Игра в снежки» (Вопросы литературы. 2002. № 5).

2877

«Я жил и пел когда-то…» С. 29.

2878

Как заявляет известный конспиролог Гр. Климов, «оказывается, Валерий (бывший Вениамин) Яковлевич Тарсис является сыном Якова Ароновича Тарсиса, брат которого, Иосиф Аронович, был известен в русской революции под псевдонимом Пятницкий. Этот Пятницкий был ближайшим сотрудником Ленина по ввозу в Россию подпольной литературы и оружия, а затем был одним из руководителей Коминтерна. <…> Во время Великой Чистки в 1937 году отец В. Я. Тарсиса, Яков Аронович и его брат Иосиф Аронович Тарсис-Пятницкий были ликвидированы, как враги народа». По свидетельству Т., его отец погиб в концентрационном лагере в 1942 году. Возможно и так, хотя его имя в сводных списках жертв политических репрессий обнаружить не удалось.

2879

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 610. Как указывает Р. Кожухаров, подготовивший к изданию «Собрание сочинений» В. Нарбута (М., 2020), основаниями для такого рода подозрений могут служить свидетельства родственников тех, кто в 1937 году проходил по тому же делу «украинских националистов — литературных работников», что и В. Нарбут.

2880

Данин Д. Бремя стыда. С. 448–454.

2881

Кинематограф оттепели. 1998. С. 71.

2882

Данин Д. Бремя стыда. С. 454.

2883

Палата № 7 / Вступ. заметка Л. Лазарева // Вопросы литературы. 1996. № 2. С. 293.

2884

«И если люди постарше, поопытней обходили Тарсиса стороной, то молодежь от него не вылезала», — вспоминает В. Буковский (Буковский В. Возвращается ветер. М.: Захаров, 2007. С. 227).

2885

Лебедь. 2006. № 489. 20 августа.

2886

Процитируем В. Батшева: «У меня к вам две просьбы, — сказал я Тарсису. — Дать в журнал короткий рассказ. Пожалуйста!

Он согласно кивнул и отобрал небольшой.

— И вторая просьба, — я смущался. — Можно поставить вашу фамилию на обложке? Как редактора журнала! Для солидности — вы же понимаете…

Он расцвел. Сразу согласился. Ему так хотелось быть с молодежью!» (Батшев В. СМОГ: поколение с перебитыми ногами. С. 152).

2887

Палата № 7 // Вопросы литературы. 1996. № 2. С. 293–294.

2888

Там же. С. 297. Записка Р. Руденко и В. Семичастного от 2–4 октября 1965 года.

2889

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 февраля 1966 года «О лишении гражданства СССР Тарсиса В. Я.» будет отменен Указом Президента СССР от 15 августа 1990 года.

2890

Панкин Б. Та самая эпоха. С. 254–255.

2891

Твардовский А. Новомирский дневник. 1967–1970. С. 640.

2892

Батшев В. СМОГ: поколение с перебитыми ногами. С. 248–249.

2893

См.: О книге А. Твардовского «Родина и чужбина» (Стенограммы обсуждений) // Вопросы литературы. 1991. № 9/10. С. 190.

2894

Отдельной книгой «Родина и чужбина» вышла, впрочем, только в 1960 году.

2895

О книге А. Твардовского «Родина и чужбина» (Стенограммы обсуждений) // Вопросы литературы. 1991. № 9/10. С. 196.

2896

Правда. 1949. 22 декабря.

2897

Закс Б. В «Новом мире» // Время вспоминать. Иерусалим: Достояние. Вып. 7. С. 38.

2898

РГАЛИ. Ф. 2533. Оп. 1. Д. 467.

2899

См.: Бианки Н. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». С. 34.

2900

Твардовский А. Дневник. С. 237; запись от 19 сентября 1956 года.

2901

«А за мною шум погони…». С. 157. Его запротоколированное отсутствие на этом заседании ставит под сомнение рассказ К. Ваншенкина о том, как вел себя Т. в кулуарах позорного судилища (см.: Ваншенкин К. Писательский Клуб. М.: Вагриус, 1998. С. 369–370).

2902

Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2004. № 10.

2903

Побегайло Е. Тендряков Владимир Федорович // Чтобы помнили. 2016. 22 сентября. https://www.liveinternet.ru/users/stewardess0202/post398699592.

2904

Полноправным членом ВКП(б) он стал уже студентом Литинститута в 1948 году.

2905

Побегайло Е. Тендряков Владимир Федорович // Чтобы помнили. 2016. 22 сентября. https://www.liveinternet.ru/users/stewardess0202/post398699592

2906

В этом же ряду и повесть «Ухабы» (Наш современник. 1956. № 3), роман «За бегущим днем» (Молодая гвардия. 1959. № 10–12).

2907

В книжном издании и при экранизации эта повесть получила название «Тугой узел».

2908

Письмо С. Липкину от 3 августа 1956 года // Знамя. 2016. № 6.

2909

https://ozhegova-slovar.ru/russkij-yazyk/tendryakov-biografiya.html.

2910

«Вчера, — 23 апреля 1965 года, записывает в дневник Л. Чуковская, — в Доме журналистов на диспуте „Мораль и суд“ выступал Тендряков и сказал, что дело Бродского волнует людей во всех углах страны, что он читал запись Вигдоровой и, если это правда, — надо судить суд…» (Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. С. 249).

2911

См. Кинематограф оттепели. 1998. С. 49–52.

2912

Тендряков В. Собр. соч. Т. 1. С. 5.

2913

«В своих произведениях я высказываю не чьи-то мысли, не чьи-то ощущения, а только свои. Именно для их выражения я и призываю на помощь литературных героев, как разделяющих мои взгляды, так и отвергающих их» (Тендряков В. Покушение на миражи. Т. 1. С. 56).

2914

См.: https://biography.wikireading.ru/hejk5HCUGp.

2915

Публикация «Чудотворной» предполагалась еще в 3-м, так и не вышедшем из печати выпуске альманаха «Литературная Москва» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 15).

2916

Левитин-Краснов А. Куда ты идешь, Володя? // http://www.odinblago.ru/levitin_dialogi/3.

2917

Виноградов И. Оптимистическая трагедия Родьки Гуляева // Новый мир. 1958. № 9.

2918

Тендряков В. Покушение на школьные миражи. Т. 1. С. 239.

2919

Там же. Т. 2. С. 333.

2920

Цит. по: Николаев Г. Перечитывая Тендрякова в XXI веке // Звезда. 2008. № 12.

2921

Юность. 1989. № 9.

2922

Громова Н. Узел. С. 83.

2923

Цит. по: Фрезинский Б. Судьбы серапионов. С. 147.

2924

Троцкий Л. Литература и революция. М., 1991. С. 39.

2925

Дарственная надпись Н. Гумилева Н. Тихонову на книге «Шатер» (Севастополь, 1921) // https://gumilev.ru/gallery/img/385/.

2926

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского дома. СПб., 1998. С. 154.

2927

Цит. по: Фрезинский Б. Серапионовы братья. С. 137.

2928

Там же. С. 137.

2929

Там же. С. 140.

2930

Там же. С. 140.

2931

Пастернак Б. Собр. соч. Т. 5. С. 141.

2932

Каверин В. Эпилог. С. 171.

2933

Громова Н. Узел. С. 302.

2934

Цит. по: Там же. С. 363.

2935

Мог бы получить и четыре, но, когда 31 марта 1948 года на заседании Комитета по Сталинским премиям рассматривалась сугубо конъюнктурная книга Т. «Стихи о Югославии» (М., 1947), Сталин сказал собравшимся, что «эту хорошую книгу невозможно выдвинуть на премию, потому что „Тито плохо себя ведет“» (Симонов К. Глазами человека моего поколения. С. 150).

2936

Как вспоминает В. Каверин, «напившись на банкете, устроенном по поводу его назначения, он кричал: „Я — Горький! Я — Горький“» (Каверин В. Эпилог. С. 290).

2937

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 661.

2938

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 257.

2939

Утверждение Льва Лосева, что Т. «был начисто лишен литературного дарования», вряд ли все-таки справедливо (Лосев Л. Меандр. С. 125).

2940

Лев Лосев, который в те годы ведал в «Костре» спортивным отделом, вспоминает, что вопрос о публикации «Баллады о маленьком буксире» решался на редсовете, и к такому предложению сотрудники журнала отнеслись настороженно: «Имя Бродского они немножко знали, и уже тогда оно вызывало у них опасные ассоциации». После обсуждения «Баллады» редакция приняла решение включить ее в номер, предварительно сократив примерно на 100 строк (Полухина В. Бродский глазами современников. Т. 1. С. 135–136).

2941

Лосев Л. Меандр. С. 125–126.

2942

Бояшов И. Трагедия второго главного // Аврора. 2019. № 3.

2943

Каплан В. Она дышала Евангелием // Фома. 2009. 29 апреля. https://foma.ru/ona-dyishala-evangeliem.html.

2944

Наталья Трауберг: «Притча легко совпадает с действительностью» / Беседу ведет Наталья Баландина // Искусство кино. 2007. № 6.

2945

Там же.

2946

«Сама жизнь — не только книга»: Интервью Н. Трауберг М. Пешковой // Эхо Москвы. Непрошедшее время. 2009. 18 января. Цит. по: http://trauberg.com/chats/sama-zhizn-ne-tolko-kniga/.

2947

Биргер А. Чудо рядом // http://trauberg.com/memoria/chudo-ryadom/.

2948

Десницкий А. Просто Наталья Леонидовна // http://trauberg.com/memoria/prosto-natalya-leonidovna/.

2949

«Из лагерей возвращались друзья, пели „По тундре…“ и „Таганку“, читали Доктора Живаго, которого Борис Леонидович давал буквально всем, кто приедет», — вспоминает Т. годы ранней Оттепели (Трауберг Н. Сама жизнь. С. 253).

2950

Наталья Трауберг. Из домашних тетрадей / Трауберг Н., Чепайтите М. // Colta.ru. 2014. 15 апреля. Цит. по: http://www.bigbook.ru/articles/detail.php?ID=19030.

2951

Архангельский А. Птичка Божия и свято место // Книжное обозрение. 2009. № 14/15. Цит. по: http://trauberg.com/memoria/ptichka-bozhiya-i-svyato-mesto/.

2952

«Правда, — уточняет С. Бычков, — доминиканская монахиня, вернее сестра — терциарий, это не совсем то, к чему мы привыкли в Православии. В католичестве терциарий — это прежде всего человек, давший обеты и живущий в миру согласно правилам соответствующего ордена» (Бычков С. Преодоление удушья: Воспоминания о Наталье Трауберг // Новый мир. 2010. № 11).

2953

Интервью с Н. Трауберг / Взяла интервью З. Светова // Неприкосновенный запас. 1999. № 4.

2954

Ольга Седакова о Наталье Леонидовне Трауберг // http://os.colta.ru/literature/events/details/9084/.

2955

«По вновь открывшимся обстоятельствам» приговор отменен 16 ноября 1954 года. Реабилитирован В. А. Трифонов был 26 ноября 1955 года.

2956

«За отсутствием состава преступлений» дело прекращено 12 декабря 1955 года.

2957

«…Рассказывали, — процитируем „Записки соседа“, — что на заседании Комитета по премиям, когда обсуждалась моя кандидатура, кто-то сказал: „Он сын врага народа“. Не помню уж кто, то ли Бубеннов, то ли кто другой из этой компании. Была минута ужаса. Сталин присутствовал, и было сказано для его ушей. Но он спросил: „А книга хорошая?“ В самом вопросе уже содержался намек на ответ, и Федин нашел мужество ответить: „Хорошая“. Повесть была выдвинута на вторую премию, ей дали третью» (Трифонов Ю. Записки соседа // Дружба народов. 1989. № 10).

2958

«Сейчас, — уже в 1970-е годы писал Т., — из романа „Студенты“, изданиями которого набита целая полка в моем шкафу, я не могу прочесть ни строки. Даже страшновато взять в руки. Были бы силы, время и, главное, желание, я бы переписал эту книгу заново от первой до последней страницы» (Там же).

2959

В хронике, составленной А. Шитовым, зафиксировано 27 таких выступлений перед читателями только в 1951 году. «Мне, — вспоминает Т. в письме Л. Левину от 26 октября 1970 года, — казалось, что теперь так будет всегда: дискуссии, письма, звонки, премии, деньги и т. п.» (цит. по: Шитов А. Время Юрия Трифонова. С. 425).

2960

«В изображении неостановимой силы нового, — сказано в представлении, подписанном В. Кожевниковым, — непреходящая ценность романа „Утоление жажды“, рассказавшего правду о наших днях» (цит. по: Там же. С. 453).

2961

Первая публикация в январском номере «Дружбы народов» за 1987 год.

2962

Трифонов Ю. Записки соседа // Дружба народов. 1989. № 10.

2963

См.: Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 209.

2964

См. запись в дневнике В. Лакшина от 17 сентября 1970 года: «О Трифонове — зашел говорить, что отдал повесть в „Новый мир“. Трифонов теперь говорит, что А. Т. ему посоветовал печататься у Косолапова — срок большой прошел. А на самом деле А. Т. так передал нам этот разговор: „Я сказал ему — несите Косолапову. Но ведь если повесть не хуже тех, что мы печатали, то он печатать не будет, а если хуже — то не все ли равно, где печатать“» (Дружба народов. 2004. № 9).

2965

Г. Адамович — с того берега — назвал книгу Т. «доморощенным, квази-модернистическим бредом», «игривой нео-футуристической чепухой» (Русская мысль. 1962. 26 июля).

2966

Э. Ильенков, — по словам С. Бочарова, — в дискуссии «буквально размазал Турбина по стенке» (Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 5). Что же касается М. Бахтина, то он 2 июля 1962 года написал В. Кожинову: «Я с наслаждением прочитал Вашу тройственную статью о книге Турбина. Статья очень умная и очень нужная: весьма многие увлекаются книгой Турбина (у нас, например, преподаватели, студенты, актеры), но не умеют отделить в ней пшеницы от плевел. Но статья имеет, конечно, и более широкое теоретическое значение» (Из переписки М. М. Бахтина и В. В. Кожинова (1961–1966) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2000. № 3–4. С. 200). Впрочем, годы спустя Бахтин в одной из бесед с В. Дувакиным назвал книгу Турбина «свежей, оригинальной, живой, написанной прекрасным языком, стилем», хотя и «книгой журналистского типа» (Бахтин М. Беседы с В. Д. Дувакиным. М.: Согласие, 2002. С. 243).

Как вспоминает бывший студент турбинского семинара Ю. Лощиц, «эти (как быстро выясняется, в том числе и по стилю), люди того же поколения, что и наш Турбин, как-то весело, бодро, лихо и не без фельетонной ядовитости разносят в пух и прах турбинскую книгу, находят в ней целую уйму серьезных изъянов, в том числе формализм, модернизм, левачество, а главное, пренебрежение к человеку, как к безусловному объекту любого творчества. Оценки эти и приговоры показались нам настолько несправедливыми, обидными, даже оскорбительными, что мы между собой тут же зачислили имлийскую троицу в ранг старорежимных ретроградов, душителей всякой смелой мысли. А кто-то из „семинаристов“ даже предположил вслух, что такой памфлет можно было написать лишь по заданию с Лубянки» (Куняев С. Вадим Кожинов // Наш современник. 2020. № 5).

2967

Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962–1966) // Знамя. 2005. № 7.

2968

Там же.

2969

«…Считаю, что поломка Вашей прекрасной машины (я уже не говорю о Вашем здоровье) нечто более гораздо серьезное и печальное, чем этот карнавальный жест», — с ироническим сочувствием откликнулся на эту покаянную публикацию М. Бахтин (Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962–1966) // Знамя. 2005. № 7).

2970

Как было и как вспомнилось… С. 114.

2971

Турков А. Что было на веку… С. 34.

2972

Когда его называли фронтовиком, ветераном и уж тем более героем войны, Т. неизменно поправлял: «Я предпочитаю слово „участник“ в данном случае, потому что у меня всего лишь скромная, так сказать, военная биография» (Литературная газета. 2016. 22 июня).

2973

Там же.

2974

Соловьев Б. Так ли надо воспитывать молодежь? // Литературная газета. 1957. 23 июля.

2975

«А дни — как тополиный пух»: Памяти Андрея Туркова // Дружба народов. 2017. № 9.

2976

Губайловский В. Герой второго плана: Памяти Андрея Туркова // Новый мир. 2017. № 12.

2977

Там же.

2978

«А дни — как тополиный пух»: Памяти Андрея Туркова // Дружба народов. 2017. № 9.

2979

Литературная газета. 2016. 22 июня.

2980

Русская литература XX: Биобиблиографический словарь. М.: Олма-Пресс инвест, 2005. Т. 3. С. 528.

2981

Вероника Тушнова и Александр Яшин: горечь последней любви // https://www.liveinternet.ru/users/5342335/post302042576/.

2982

Урин, — как вспоминает его однокашник Б. Сарнов, — входил в пятерку самых знаменитых литинститутских поэтов и был любимым персонажем самых ярких и запоминающихся шуток и эпиграмм. Правда, не всегда для него лестных. Сейчас мне удалось вспомнить только одну из них. Нацелена она была в другого молодого поэта — Владимира Замятина. Но Урин в ней упоминался в весьма почетном ряду. Звучала она так:

Он как Гудзенко некультурен,

Как Шубин пьян, и глуп, как Урин.

Так его тогда обычно и упоминали — рядом с Межировым, Гудзенко и другими звездами тогдашней молодой поэзии (Сарнов Б. Перестаньте удивляться! С. 28).

2983

Там же. С. 31.

2984

Красухин Г. Тем более что жизнь короткая такая. С. 88–91.

2985

Из предисловия к книге У. «Гвоздики под ливнями» (М., 1972).

2986

«Небольшой писатель, имя которого едва ли останется в нашей литературе, он был вознесен на неслыханную административную высоту и занимал в литературе положение, близкое к тому, которое Сталин занимал в стране» (Каверин В. Эпилог. С. 322).

2987

«Я, — рассказывал Ф., — приложился к самогону еще в 16 лет, и после, когда был в партизанском отряде на Дальнем Востоке. Сначала не хотел отставать от взрослых мужиков. Я мог тогда много выпить. Потом я к этому привык. Приходилось. Когда люди поднимаются очень высоко, там холодно и нужно выпить. Хотя бы после. Спросите об этом стратосферников, летчиков или испытателей вроде Чкалова. И когда люди опускаются ниже той общей черты, на которой мы видим всех, тогда тоже хочется выпить…» (цит. по: Зелинский К. А. А. Фадеев. Критико-биографический очерк. М., 1956. С. 75).

2988

Власть и художественная интеллигенция: Документы 1917–1953. С. 475.

2989

Цит. по: Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 342.

2990

Погореловский С. Проблески во тьме // Нева. 1989. № 4.

2991

Гладков А. Встречи с Пастернаком. Париж: IMCA-Press, 1973. С. 50.

2992

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 647.

2993

«В пятьдесят первом, — как Ф. рассказывал И. Эренбургу, — меня вызвал Маленков. „Изобретение в металлургии, которое перевернет все. Грандиозное открытие! Вы окажете большую помощь партии, если опишете это…“»

2994

Александр Фадеев в воспоминаниях современников. С. 196.

2995

Авченко В. Фадеев: перезагрузка // Литературная газета. 2021. 22–28 декабря.

2996

Правда. 1956. 21 февраля.

2997

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 215.

2998

Патриот. 2003. 14 января.

2999

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 124. Об этом же см.: Каверин В. Эпилог. С. 253.

3000

Свирский Г. На Лобном месте. С. 265.

3001

Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 531.

3002

Свирский Г. На Лобном месте. С. 265.

3003

«Накануне его выступления, 11 июня 1957 года, — вспоминает В. Каверин, — К. Паустовский и В. Рудный были у него — в поисках защиты, и он сказал с запомнившейся твердостью: „Литературную Москву“ я в обиду не дам» (Каверин В. Эпилог, с. 368).

3004

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 235.

3005

Там же. С. 285–286.

3006

См.: Там же. С. 217.

3007

Вот хроника этих дней по дневнику самого Ф.: 1 сентября — «Приезжал С<имонов> с письмом к П<астернаку> и днем — в „Нов<ом> мире“»; 2 сентября — «Вставка в письмо»; 3 сентября — «Подписал» (Константин Федин и его современники. Т. 2. С. 132).

3008

Б. Пастернак: Pro et contra. С. 111.

3009

Цит. по: Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 235.

3010

Там же. С. 285–286.

3011

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1963. С. 197.

3012

Федин К. Собр. соч. Т. 12. С. 55.

3013

См.: Каверин В. Эпилог. С. 264.

3014

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 119.

3015

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 457.

3016

Цит. по тому же изданию.

3017

Цит. по дневниковой записи Лакшина от 17 марта 1970 года: Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 9.

3018

Владимир Фирсов: «Считаю Твардовского своим крестным отцом» / Беседовал Валентин Новиков // Завтра. 2000. 13 июня. https://web.archive.org/web/20111104165346/http://zavtra.ru/denlit/041/61.html.

3019

Цит. по: Бондаренко В. Пламенные реакционеры. С. 144–145.

3020

В 1991 году этот журнал получил наименование «Россияне».

3021

Шевцов И. Тля. Соколы. С. 538.

3022

Там же. С. 539.

3023

См.: Малыгина Н. Художественный мир Андрея Платонова. М.: МПУ, 1995. С. 5.

3024

Как рассказывает Н. Микоян, ближайшая подруга Ф., «последней каплей, возможно, стал следующий эпизод. Она сидела в своем кабинете вместе с деятелями кино. Во время заседания, молча, ни у кого ничего не спросив, в кабинет вошел человек в полувоенном френче, отключил внутренний телефон связи и „правительственную вертушку“, взял два телефона и вышел.

Фурцева в состоянии сильнейшего шока села в машину, приехала на дачу и разрезала вены. Ее вовремя обнаружили, доставили в больницу и чудом спасли» (Фурцева: Екатерина Третья. С. 130–131).

3025

Там же. С. 191.

3026

Цит. по: Васянин А. Жизнь в нужном русле. Вышли в свет воспоминания Муслима Магомаева // https://godliteratury.ru/articles/2020/05/19/zhizn-v-nuzhnom-rusle-vyshli-v-svet-vospo.

3027

Как комментирует этот сюжет А. Немзер, «не совсем лично. Быкова (да и спектакль в целом) не желали видеть на сцене мхатовские сановные ветераны. Скандал мог выйти за пределы театра — у „народных“ были свои ходы наверх. Фурцева погасила пожар компромиссом: Быкова сняли, спектакль на сцену вышел. Другое дело, чего это стило Быкову, Зорину, Козакову да и Ефремову (который в итоге сыграл Пушкина)».

3028

См.: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 745–746.

3029

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Пермь: Перм. новости, 1991.

3030

Фурцева: Екатерина Третья. С. 198–199. Вся эта «дачная эпопея» подробно с обширными выдержками из протокола заседания секретариата ЦК КПСС от 18 марта 1974 года изложена в книге В. Огрызко «Министры советской культуры» (М., 2019. С. 217–230).

3031

«Обрадованный автор какой-то фрагмент опубликовал в газете, давал читать рукопись своим друзьям. Ох, уж эти „друзья“ писателей…» — вздыхает А. Беляев, работавший тогда в Отделе культуры ЦК КПСС (Беляев А. На Старой площади // Вопросы литературы. 2002. № 3).

3032

Там же.

3033

Там же.

3034

Бакланов Г. Жизнь, прожитая дважды. С. 335.

3035

Там же. С. 341.

3036

Там же.

3037

Лобков Е. «Страшный мир» Игоря Холина // Зеркало. 2003. № 24.

3038

Холин И. С минусом единица. С. 94.

3039

Там же. С. 88–89.

3040

Игорь Холин / Слово о поэте Генриха Сапгира // Арион. 1999. № 3.

3041

Холин И. С минусом единица. С. 163.

3042

Воробьев В. Друг Земного Шара // Зеркало. 2001. № 17.

3043

Там же.

3044

Как указывают Н. Балашов и Караулов, буква «в» выпала из фамилии при выдаче удостоверения в 1924 году, когда Х. преподавал в школе на кубанской станции Крыловской, и эта ошибка впоследствии закрепилась (Балашов Н., Караулов Ю. Путь русского филолога в ХX веке // Вестник РАН. 2005. Т. 75. № 12. С. 1124).

3045

https://o-proskurin.livejournal.com/41492.html.

3046

См.: Деятели русского искусства и М. Б. Храпченко. С. 8.

3047

Власть и художественная интеллигенция. С. 455.

3048

Там же. С. 629.

3049

Цит. по: Огрызко В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 456.

3050

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 287.

3051

Балашов Н., Караулов Ю. Путь русского филолога в ХX веке // Вестник РАН. 2005. Т. 75. № 12. С. 1127.

3052

https://o-proskurin.livejournal.com/41251.html

3053

Одна только книга «Творческая индивидуальность писателя и развитие литературы» переведена на 13 языков.

3054

Весь четырехтомник переиздан в Китае (1982–2001).

3055

Цит. по: Осипов В. Шолохов. С. 295.

3056

Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 77.

3057

Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. С. 577.

3058

Каверин В. Эпилог. С. 371, 372.

3059

Цит. по: Таубман У. Хрущев. С. 339.

3060

Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 84, 39.

3061

Каверин В. Эпилог. С. 372.

3062

«На очередном заседании политбюро (тогда — „президиума“), — пересказывает А. Солженицын дошедшие до него слухи, — стал Никита требовать от членов согласия на опубликование. Достоверно мне не известно, но кажется все-таки члены политбюро согласия не проявили. Многие отмалчивались („Чего молчите“ — требовал Никита), кто-то осмелился спросить: „А на чью мельницу это будет воду лить?“ Но был в то время Никита „я всех вас давишь!“… И постановление было — печатать „Ивана Денисовича“. Во всяком случае, решительного голоса против не раздалось…» (Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 41). «Тогда, — уточняет отставленный от власти Х., — при обсуждении раздавались разные голоса. Вернее, один голос — Суслова. Он один скрипел „против“, придерживался полицейской точки зрения: держать и не выпущать. Нельзя, и все! Почему? Он не доверял народу. Боялся, как народ воспримет? Как он поймет?! Народ поймет правильно. Народ всегда правильно поймет. Хорошее от плохого он отличит всегда, сможет разобраться! Чтобы не допустить повторения преступлений, их надо заклеймить, в том числе заклеймить в литературе» (Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 278).

3063

Президиум ЦК КПСС. С. 1. С. 723–729.

3064

Хрущев Н. Время. Люди. Власть. Т. 4. С. 39.

3065

Там же. С. 36.

3066

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 289–290.

3067

Лакшин В. После журнала // Дружба народов. 2004. № 11.

3068

«Гордился я этой книжкой больше, чем моим собранием сочинений!» — вспоминает Ч. (Звезда. 1984. № 1).

3069

Ср. письмо, которое 4 декабря 1950 отослал жене А. Вертинский, гастролировавший на Сахалине: «…В магазинах, кроме консервов и спирта — ничего нет. <…> Бедность ужасная, край еще не освоен, а один „псих“ написал книгу „У нас уже утро“… Сады цветут… Гиганты строятся!.. Получил сталинскую премию 3-й степени и, написав, удрал в Москву…» (цит. по: Безелянский Ю. От Рюрика до Ельцина (Календарь российской истории). М., 1993).

3070

Занятно, что в тот же самый день вышел приказ Главлита об изъятии из магазинов и библиотек книги «Это было в Ленинграде», так как в ней действовал руководитель питерских коммунистов Попков, к тому времени расстрелянный по «ленинградскому делу» (см.: Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003. С. 183).

3071

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 458.

3072

См. его слезное письмо Д. Поликарпову, заведующему Отделом культуры ЦК КПСС, от 20 декабря 1962 года (Литературная газета. 2013. № 33/34).

3073

«Я видел, как оскорблен, мало сказать — оскорблен, унижен был <А. Твардовский>, когда по выделенной квоте вместо него „избрали“ в Верховный Совет Чаковского», — вспоминает Г. Бакланов (Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999. С. 308).

3074

Кожевникова Н. Незавещанное наследство. С. 25.

3075

Там же. С. 22–23.

3076

«И однажды в каком-то их разговоре Игорь Сергеевич <Черноуцан> мимоходом сообщил Лазарю Ильичу <Лазареву>, что это именно он, прочитав крамольный роман, отправил на самый верх докладную с предложением арестовать его.

— Ты что? С ума сошел? — воскликнул изумленный Лазарь.

На что Игорь Сергеевич невозмутимо ответил:

— А ты предпочел бы, чтоб его самого взяли?» (Сарнов Б. Как это было // Вопросы литературы. 2012. № 6).

3077

Бабореко А. Дороги и звезды. М., 1993.

3078

Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания.

3079

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 77.

3080

Искусство принадлежать народу // Время новостей. 2005. 1 марта.

3081

Огрызко В. Еще тот спец по Сталину // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

3082

Сергеев А. Omnibus. С. 294. «К официальной литературе, — подтверждает Г. Андреева, — отношение было непримиримое. Как-то Гр. Левин предложил дать мои стихи в какой-то журнал, и Лёня заметил: „А ты подумала, в какой компании ты там окажешься?“» (Памяти Леонида Черткова. С. 9).

3083

Сергеев А. Omnibus. С. 293.

3084

«Со всеми мансардовскими, — рассказывает Л. Сергеева, — тоже беседовали под протокол — пытались шить им групповое антисоветское дело. Но все держались стойко, никого не предали, группового дела не вышло» (Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 56).

3085

В. Хромов суд на Каланчевке вспоминает как «кошмарное событие. В сравнении с ним будущий всем известный суд над Бродским — просто детский сад. Здесь — тихая расправа, там — громкий пиар. <…> Потом распространилось мнение: „Так набирают очки на нобелевку“» (Хромов В. Вулкан Парнас // Зеркало. 2016. № 48). Надо сказать, что и сам Ч. оба процесса сравнивал для И. Бродского нелестно: «Когда я был в лагере, ни одна собака обо мне не вспомнила, а из-за него столько шума» (Андреева Г. // Памяти Леонида Черткова. С. 7).

3086

Стоит внимания, что уже и после отъезда Ч. в эмиграцию безбоязненные редакторы КЛЭ продолжали его статьи печатать, — правда, уже под псевдонимом Л. Москвин.

3087

«В Герценовский он, — замечает Т. Никольская, — перевелся из Тарту, где не смог справиться с латынью» (Никольская Т. Авангард и окрестности. С. 299).

3088

Памяти Леонида Черткова. С. 18.

3089

Тименчик Р. Леня Чертков // Новое лит. обозрение. 2001. № 1 (47). С. 130.

3090

Карась-Чичибабина Л. «Ты и сама б до смерти не забыла» // Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях. http://chichibabin.narod.ru/lilia_semenovna_chichibabina.html.

3091

Он, кстати заметим, дал Ч. рекомендацию в Союз писателей.

3092

Карась-Чичибабина Л. «Ты и сама б до смерти не забыла» // Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях. http://chichibabin.narod.ru/lilia_semenovna_chichibabina.html

3093

В пандан к этому свидетельству О. Михайлова (Наш современник. 1992. № 8) отлично ложится и новелла Е. Евтушенко о том, что Ч. будто бы видел «своими оледеневшими детскими глазами, как уголовники утопили в проруби выкраденного пятилетнего сына лагерницы, заморозили, а потом ели с лезвия финки, как строганину. Да мало ли чего он там навидался, но если рассказывал, то чаще всего начинал с этого» (Новые Известия. 2009. 13 марта). В дальнейшем все ссылки в этом очерке, кроме специально оговоренных, даются с указанием страницы по книге: Сергей Чудаков. Справка по личному делу. М.: Культурная революция, 2014.

3094

Помимо них были, впрочем, разовые публикации и в «Театре», и в «Знамени», и написанная совместно с О. Михайловым обзорная статья о стихах 1959 года в «Вопросах литературы» (1960. № 4).

3095

См.: Чуев Ф. Каганович. Шепилов. С. 310.

3096

Миличевич Ю., Миличевич П. Культура и паскудство. Феликс Иванович Чуев // http://www.nnre.ru/politika/gazeta_svoimi_imenami_8_ot_21_02_2012/p7.php.

3097

Как вспоминает сам Ч., «первый вариант его я написал еще в 1959-м, когда мне было восемнадцать лет. Я учился на втором курсе Московского энергетического института, и оно появилось в подборке моих стихов, вывешенной на факультете — такое практиковалось в те годы неравнодушия к поэзии…

А к стихотворению я вернулся в 1965 году — что-то не давало покоя. Было это по иронии судьбы 21 декабря в день рождения Сталина».

3098

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 2. С. 17.

3099

Чуев Ф. Каганович. Шепилов. С. 313.

3100

По рассказу Ч., на одной из таких проработок «Смеляков председательствовал и сказал в заключение:

— Мне надоело возиться с молодыми: Чуева вести от сталинизма, а Евтушенко к коммунизму!»

3101

Чуев Ф. Шолохов // http://sholohov.lit-info.ru/sholohov/vospominaniya/chuev-sholohov.htm.

3102

Там же.

3103

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 505. Запись в дневнике от 28 июня 1968 года.

3104

В письме от 23 декабря 1985 года она ему даже выговаривала: «А вот что мне обидно, в самом деле, это несколько раз повторенные Галей слова: „Дэзик вас боится“. Какой повод я подавала Вам, или Гале, или кому бы то ни было — меня бояться? Может быть, бояться за меня — это было бы естественнее? Справедливее?» (Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 225).

3105

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 115, 215, 174, 310.

3106

Отвечали ей, надо сказать, полной взаимностью. Вот Н. Мандельштам 29 августа 1943 года пишет Б. Кузину: «Уедет Анна Андреевна, уехали более ни менее все, с кем мы здесь водились… Остается слонообразная дочь Корнея Чуковского. Это омерзительное семейство и дочь, с которой я вместе служу, меня сильно раздражает, главным образом за то, что очень высоко держит знамя русской литературы, чести, доблести и пр., а при этом… Ну ее к черту» (Кузин Б. Воспоминания. Произведения. Переписка. СПб.: ИНАПРЕСС, 1999. С. 715).

3107

Ваксберг А. Моя жизнь в жизни. Т. 1. С. 114.

3108

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 34–35.

3109

Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. С. 105, 177, 184.

3110

Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 154, 205, 89, 49, 58.

3111

Статья «Гнилой зуб», под усмиренным названием «О чувстве жизненной правды» вышла 24 декабря 1953 года в том же номере «Литературной газеты», где были напечатаны сообщения об открытии ГУМа и казни Л. Берии, что дало сатирику А. Раскину прислать ЛК в подарок эпиграмму: «Не день сегодня, а феерия! / Ликует публика московская. / Открылся ГУМ, закрылся Берия / И напечатана Чуковская» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 625).

3112

Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 101.

3113

«Шансов, если рассуждать здраво, никаких. Концепция не та. Но уже то, что я могу дать ее, говорить о ней, править с машинки — уже это — радость. Нумеровать! Все, как на самом деле. <…> Но конечно, не напечатают. Концепция не та. Да и Твардовский меня терпеть не может» (Чуковская Л. «Софья Петровна» — лучшая моя книга // Новый мир. 2014. № 6).

3114

Там же.

3115

Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. С. 203.

3116

Чуковская Л. «Софья Петровна» — лучшая моя книга // Новый мир. 2014. № 6.

3117

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…» С. 343.

3118

Там же. С. 292.

3119

Там же.

3120

Самойлов Д., Чуковская Л. Переписка. С. 192.

3121

Правда. 1944. 1 марта.

3122

Правда. 1946. 29 августа.

3123

«Неожиданно — нисколько о том не заботясь, — я стал зажиточным стариком», — сказано в дневнике.

3124

Тогда же ему, самоучке, исключенному из гимназии, была присуждена степень доктора филологических наук — и тоже honoris causa, без представления и защиты диссертации (см. Лукьянова И. Корней Чуковский. С. 851).

3125

Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 2012. С. 222.

3126

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 232.

3127

Там же. С. 288.

3128

Вознесенский А. На виртуальном ветру. С. 230.

3129

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 270.

3130

Там же. С. 465.

3131

Воспоминания о Корнее Чуковском. С. 393.

3132

В этой книге напечатаны по преимуществу тексты, не входившие ранее в сборник воспоминаний.

3133

Интересно, что первый в его жизни перевод — китчевый «Сын Тарзана» Э. Берроуза (1924) — был выполнен в соавторстве с ЛК, тогда еще 17-летней.

3134

«Квартиры <Елены> Тагер и Н. Чуковского стали местом нелегальных сборищ, — сказано, например, в добытых под пытками показаниях Б. Лифшица. — Наша контрреволюционная организация вела также специальную работу по подготовке новых контрреволюционных кадров. В лекциях участники организации Берзин и Николай Чуковский из современной литературы выхолащивали ее социалистическую целенаправленность. Культ Гумилева, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака, прочно держащийся в ленинградской поэтической среде, немало способствовал обработке молодого поколения в контрреволюционном духе» (цит. по: Никитин Е. Добрая память Николая Чуковского // Чуковский Н. О том, что видел: Воспоминания. Письма. М.: Молодая гвардия, 2005).

3135

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 196.

3136

«Знаете, что все сейчас читают в Саратове? — 15 апреля 1955 года Ю. Оксман пишет К. Чуковскому. — Роман Гранина, „Балтийское небо“ Николая Чуковского и однотомник Ольги Берггольц» (Оксман Ю. — Чуковский К. Переписка. С. 71). «Любовь читателей к его книге „Балтийское небо“ огромна — и библиотекарша, и парикмахерша: „неужели это ваш сын?! Ах, какая прелесть, какой чудесный роман!“» — 21 февраля 1957 года с понятной отцовской гордостью записывает в дневник и сам К. Чуковский (Там же. С. 229).

3137

«А за мною шум погони…» С. 158. Надо, однако же, принять во внимание и свидетельство Д. Н. Чуковского, сообщенное составителю: «Моя <двоюродная> сестра, дочь ЛК <Лидии Чуковской>, вспоминала, как в разгар пастернаковского скандала на даче позвонил телефон и она взяла трубку. Звонила Вера Панова моему отцу. Зная, что он в это время работает, Люша <Елена Цезаревна> предложила Пановой перезвонить вечером. Тогда Панова произнесла фразу подобно паролю: „Я по страшному делу“. Была целая группа единомышленников, а туда входила Панова и НК <Николай Чуковский>, которая считала, что надо перехватить инициативу в назначении наказания БЛ у другой группы, возглавляемой Михалковым. Те требовали лишить Пастернака гражданства, меры, которой больше всего боялся БЛ. Он и писал, и говорил об этом. У Пановой, как и у НК, не было сомнений в том, что „страшное дело“ не может закончиться безнаказанно. Жертва должна быть принесена. Вопрос был в степени приговора. Они считали, что тактически надо исполнить исключение из СП как верхнюю меру. За свою жизнь они приобрели большой опыт, наблюдая за подобными кампаниями расправы. История с врачами или с Ахматовой и Зощенко показала, что надо переждать, и все восстановится по-прежнему. И так же они вернут Пастернаку членство в СП, и это было в их силах. А в случае с лишением гражданства их возможностей не хватило бы. Надо признать, что в результате так и вышло: его исключили, но оставили членом Литфонда. Тем самым была сохранена ему дача. Стихи не печатали, но гонорары за переводы платили. С Ахматовой и Зощенко поступали суровее».

3138

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 270.

3139

Чуковская Л. Дневник — большое подспорье… С. 170.

3140

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 711.

3141

Там же.

3142

Авторство эпиграммы обычно приписывается Михаилу Дудину.

3143

«Стихи очень хороши, очень изящны, очень литературны» (http://dugward.ru/library/rozanov/rozanov_orientalia_marietty.html).

3144

Ходасевич В. Мариэтта Шагинян. Из воспоминаний // Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. Некрополь: Воспоминания. Письма. М.: Согласие, 1997. С. 336–337.

3145

Мандельштам Н. Собр. соч. Т. 2. С. 170. Эту «манеру целовать руку» Ахматовой, Анну Андреевну шокировавшую, подтверждает и Л. Гинзбург (Записные книжки. С. 417).

3146

«Одну из них, „Чудо на колокольне“, — с гордостью говорит Ш., — напечатал А. Блок в своем журнале „Записки мечтателей“» (Советские писатели: Автобиографии. 1959. С. 649). О том, что изданием на самом деле руководил не Блок, а Андрей Белый, будто бы забыто.

3147

«Невская нитка» (1925), «Фабрика Торнтон» (1925), «Зангезурская медь» (1927), «Советское Закавказье» (1931), «Тайна трех букв» (1934), «Дневник депутата Моссовета» (1936).

3148

Написан, по свидетельству Ш., в 1915 году (Советские писатели: Автобиографии. 1959. С. 648).

3149

«Ваша „Перемена“, — написал А. Воронский Ш. в марте 1923 года, — пользуется большим успехом. Да, забыл: знаете, очень Ваши вещи нравятся тов. Ленину. Он как-то об этом говорил Сталину, а Сталин — мне» (цит. по: Литературный факт. 2022. № 1. С. 295).

3150

Адамович Г. <Гидроцентраль Мариэтты Шагинян> // Адамович Г. Собр. соч. Литературные заметки. Кн. 1. СПб.: Алетейя, 2002. С. 582.

3151

Ардов М. Всё к лучшему… С. 225.

3152

Сталин ответил ей любезным письмом, но от просьбы сочинить предисловие, правда, отказался — «ввиду сверхсметной перегруженности текущей практической работой» (цит. по: Морев Г. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии // Новый мир. 2021. № 11). Однако же слух об их особых личных отношениях пошел, что, собственно, и требовалось.

3153

А. Щербаков сообщил В. Молотову в письме от 21 сентября 1935 года: «В беседе со мной Шагинян заявила: „<…> Горького вы устроили так, что он ни в чем не нуждается, Толстой получает 36 тыс. руб. в месяц. Почему я не устроена так же?“…» (https://pro-peredelkino.org/exhibition-umn).

3154

Данин Д. Бремя стыда. С. 430.

3155

Как говорит Г. Морев, «ответным письмом Орджоникидзе от 27 февраля 1936, специальным заседанием президиума правления ССП в тот же день и статьей в „Правде“ на следующий (Осипов Д. (Заславский Д.). Мечты и звуки Мариэтты Шагинян, 28 февраля) Ш. была быстро поставлена на место» (Морев Г. Осип Мандельштам // Новый мир. 2021. № 11).

3156

Там же. Более подробно об этом сюжете см.: Суровцева Е. Мариэтта Шагинян: Переписка с вождями // Филология и лингвистика. 2016. № 2 (4). С. 1–5.

3157

Шварц Е. Телефонная книжка. С. 413.

3158

Советские писатели. Автобиографии. 1959. С. 656.

3159

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 417.

3160

Ардов М. Всё к лучшему… С. 225. Поразительно, но эту же автохарактеристику Ш. приводит К. Федин в дневниковой записи еще от 12 июня 1929 года (Русская литература. 1992. № 4. С. 167).

3161

Кирпотин В. Ровесник железного века. С. 712.

3162

Бурьяк А. Мариэтта Шагинян как воодушевительница // https://proza.ru/2017/07/31/378.

3163

Там же.

3164

Сарабьянова М. Аннотации к переводам: «Лунный камень» Уилки Коллинза // Горький. 2022. 8 января. https://gorky.media/context/annotatsii-k-perevodam-lunnyj-kamen-uilki-kollinza/.

3165

Впрочем… «Если бы я был троцкистом, то был бы давно уничтожен, но и временное прикосновение дало мне несмываемое клеймо», — написал Ш.

3166

По делу 1929 года он был реабилитирован только 12 апреля 2000 года, уже посмертно.

3167

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 13.

3168

«В Москве, — вспоминает Ш., — есть человек, который является как бы дважды моей крестной матерью, Людмила Ивановна Скорино, рекомендовавшая когда-то самый первый мой рассказ „Три смерти доктора Аустино“ — в „Октябрь“ в 1936 в № 1 Панферову, Ильенкову и Огневу — и в 1957 году в „Знамени“ напечатавшая впервые мои стихи — „Стихи о Севере“» (Шаламов В. Собр. соч. Т. 4. С. 308).

3169

Самойлов Д. Памятные записки. С. 418.

3170

Из письма И. Эренбургу от 28 апреля 1966 года // Почта Ильи Эренбурга. С. 609.

3171

Соловьев С. Олег Волков — первый рецензент «Колымских рассказов» // Знамя. 2015. № 2.

3172

Цит. по: Есипов В. Шаламов. С. 254.

3173

В 1966 году Ш. вновь сдал в «Советский писатель» свои рассказы с присовокуплением «Очерков преступной жизни», и рукопись вновь поддержит О. Волков, и О. Михайлов напишет в рецензии, что «это своего рода событие, яркое явление в нашей современной литературе», но после сугубо отрицательного отзыва сталинского лауреата Ю. Лаптева и негативного редакционного заключения и этот сборник, конечно, вернут автору.

3174

Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 363–364.

3175

Цит. по: Есипов В. Шаламов. С. 335.

3176

В годы обучения Ш., тогда еще Яковлевой, институт носил официальное название — С.-Петербургское училище ордена святой Екатерины.

3177

Боровиков С. [Рец.] Л. В. Шапорина. Дневник // Знамя. 2012. № 8.

3178

Экштут С. Весы Фемиды или меч Немезиды // Искусство кино. 2013. № 1.

3179

Фрумкина Р. Дневник цельного человека // Полит. ру. 2011. 29 июля. https://polit.ru/article/2011/07/29/shaporina_diary/.

3180

Степанова М. Дневник, несовместимый с жизнью // Citizen K. 2011. 6 сентября. https://www.kommersant.ru/doc/1767473.

3181

Ш. вышла замуж 26 января 1914 года, и, хотя фактически рассталась с мужем в 1929 году, формальные брачные узы и дружеское общение были сохранены.

3182

Фрумкина Р. Дневник цельного человека // Полит. ру. 2011. 29 июля. https://polit.ru/article/2011/07/29/shaporina_diary/.

3183

Парамонов Б. Сны России // Радио «Свобода». 2016. 18 сентября. https://www.svoboda.org/a/28002412.html.

3184

Степанова М. Дневник, несовместимый с жизнью // Citizen K. 2011. 6 сентября. https://www.kommersant.ru/doc/1767473.

3185

Запись от 22 мая 1930 года.

3186

Заведующий Отделом школ ЦК КПСС Н. Д. Казьмин — ЦК КПСС о постановке пьесы М. Ф. Шатрова «Чистые руки» в Московском театре юного зрителя // https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1025369.

3187

Кашин О. Развал. С. 135.

3188

Цит. по: Млечин Л. Фурцева.

3189

Сергеев А. Лучшее время // Сергеев А. Omnibus.

3190

Шатров М. Стихи 1957–1958 годов // Знамя. 2018. № 8.

3191

«Уважаемая Галина Иосифовна, — сказано в письме Г. Серебряковой от 9 марта 1963 года, — если Вы вспомните Семипалатинск сорок седьмого года, может быть, вспомните и меня, бывавшего у Вас поэта Николая Шатрова. Мне было 17 лет, я громко возмущался тогдашними репрессиями и, вероятно, вызывал у Вас вполне естественные опасения. В ответ Вы спели арию на итальянском языке и не стали поддерживать опасных в то время разговоров. Стихи мои встречались благосклонно. Это обстоятельство внушило мне смелость обратиться к Вам с настоящим письмом и со стихами.

Простите, что не могу лично засвидетельствовать Вам свое уважение» (РГАЛИ, фонд Галины Серебряковой 2594.2.39 Письма разных лиц (фамилии на П — Я).

3192

Антокольский П. Дневник 1964–1968. С. 41.

3193

Рыбаков А. Роман-воспоминание. С. 260.

3194

Как съязвил Г. Куницын, работавший у него заместителем, «Великий немой — кинематограф — в свое время все-таки заговорил, Шауро же создал некий новый загадочный образ аппаратного сфинкса…» (Куницын Г. Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 9).

3195

Цит. по: Фомин В. Кино и власть. Советское кино: 1965–1985 гг. М.: Материк, 1996. С. 151.

3196

Модестов В. Серые кардиналы советский культуры // Вечерняя Москва. 2014. 1 ноября.

3197

Кондратович А. Новомирский дневник. С. 176–177.

3198

Куняев Ст. Возвращенцы. Где хорошо, там и родина. М.: Алгоритм, 2006.

3199

«Я православный, следовательно, русский. Вот и всё», — сказал он однажды (https://ruskline.ru/analitika/2008/11/13/ya_pravoslavnyj_sledovatel_no_russkij).

3200

Мы знали Евгения Шварца. С. 7.

3201

Там же. С. 59.

3202

«Кроме романа, стихов и доносов, я все перепробовал. Писал и повести, и рассказы, и водевили, и передовые, и юмористику, и всякую ерунду, включая сюда комаров и мух для „Стрекозы“», — сказано в чеховском письме А. Н. Плещееву от 14 сентября 1889 года.

3203

Шварц Е. Превратности судьбы. С. 428–429.

3204

Там же. С. 426.

3205

Козаков М. Актерская книга. М., 1996. С. 102.

3206

Впрочем, — говорит Л. Лосев, — «любое мемуарное произведение — это роман, в котором в качестве материала использованы не фиктивные, а реальные события» (Лосев Л. Солженицын и Бродский как соседи. С. 224).

3207

Кашин О. Развал. С. 197.

3208

По сообщению Л. Шевцовой, последней жены писателя, на два года (см. Шевцов И. Тля. Соколы. С. 8).

3209

«Статья, — вспоминает Ш., — была направлена против тех, кто пытался похоронить батальонное искусство, как обветшалое, никому не нужное, поскольку война, мол, закончена и сейчас надо прославлять мир. Назывались и конкретные имена похоронщиков» (Там же. С. 392).

3210

Там же. С. 27.

3211

«Нева» стала выходить только в 1955-м, а С. Воронин и вовсе занял пост главного редактора только в 1957-м.

3212

Источник. 1994. № 4. С. 86, 87. Ш., впрочем, утверждает, что в ЦК этот меморандум отослан не был: «Я написал письмо, принес его Вучетичу, он оставил его в мастерской на столе. И с этого стола его и утащил помощник Вучетича Шейман, такой ужасный прохиндей. Отнес своему другу в „Известия“, тот отдал Аджубею, Аджубей отнес в ЦК Поспелову, у которого настоящая фамилия была — Фойгельсон».

3213

Добренко Е. Поздний сталинизм. Т. 2. С. 331.

3214

Кашин О. Развал. С. 194.

3215

«О событиях оттепели рассказывает добрая половина романа» (Добренко Е. Поздний сталинизм. Т. 2. С. 329).

3216

Шевцов И. Тля. Соколы. С. 11.

3217

Там же. С. 13. Сам Ш. говорит, что во дворе синагоги было сожжено «несколько тысяч экземпляров» (Там же. С. 521).

3218

«Когда меня стала травить почти вся московская печать, — вспоминает Ш., — я первым делом позвонил Анатолию Софронову. И что услышал в ответ? „Ой, Иван, я страшно занят“. Он даже встретиться со мной побоялся. Грибачев — тот хоть что-то вякнул: мол, не расстраивайся и продолжай писать. Но от встречи тоже уклонился. И только Кочетов сразу позвал в гости. <…> Леонов, который не раз передавал мне всякие хорошие слова о моей „Тле“, боялся идти на обострение с космополитами. Он считал, что у них сила» (цит. по: Огрызко В. Дерзать или лизать. С. 119–120).

3219

Цит. по: Огрызко В. Охранители и либералы. Т. 2. С. 490.

3220

Там же. С. 620.

3221

Шевцов И. Тля. Соколы. С. 516.

3222

Там же. С. 515.

3223

Шевцов И. Тля. Соколы. С. 121.

3224

Там же. С. 378.

3225

Русский солдат // Завтра. 2013. 23 января.

3226

Лунгина Л. Подстрочник. С. 129.

3227

См., например, у А. Кондратовича: «Один из студентов, живших с Шуриком в общежитии на Стромынке, рассказывал мне, что как-то ребята, жившие в комнате, начали загадывать свое будущее. Один сказал, что хочет стать поэтом, другой — профессором. Шурик ответил: „Вождем“» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 149).

3228

Цит. по: Огнев В. Амнистия таланту. С. 141.

3229

Бобков Ф. КГБ и власть. С. 174.

3230

Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 345.

3231

В октябрьском деньке,

невысоком и мглистом,

в Москве, окруженной немецкой подковой,

товарищ Шелепин,

ты был коммунистом

со всей справедливостью нашей суровой.

3232

Жуков Ю. С. 468.

3233

Поражение КГБ в «третьем мире» — версия Митрохина // Би-би-си. http://news.bbc.co.uk/hi/russian/russia/newsid_4350000/4350022.stm.

3234

Сюжет рассказа выглядит абсолютно неправдоподобным. Однако М. Золотоносов на сайте ЦРУ (https://www.cia.gov/…/CIA-RDP80T00246A038600550001-3.pdf) обнаружил секретное донесение от 21 ноября 1957 года, где говорится, что исключительный по размеру самородок золота был действительно найден на колымском прииске «Большевик» в 1939–1941 гг. Видимо, слухи об этом происшествии в лагере с 3500 зеками распространились широко и легли в основу рассказа Г. Шелеста. Прибавил он лишь духоподъемную фразу «мы, коммунисты», ибо она в донесении вообще не упоминается, и сказано лишь, что нести самородок было некуда, да и наказание за кражу было очень суровым.

3235

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. С. 43–44.

3236

https://nkvd.tomsk.ru/researches/passional/shelest-nast-malyh-georgij-ivanovich/.

3237

Этот лагерный эпизод тоже, кстати сказать, оказался первым в советском «доперестроечном» кино. И единственным.

3238

Липатов В. Первое прикосновение искусства // Липатов В. Собр. соч.: В 4 т. М.: Молодая гвардия, 1982. Т. 1.

3239

Цит. по: Млечин Л. Фурцева. С. 218.

3240

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 141.

3241

Костырченко Г. Тайная политика Сталина. С. 305.

3242

Как уточнил в блогосфере Г. Бараев, «выйдя из Москвы 7 июля 1941 года рядовым ополченцем, Ш. промаршировал в качестве такового 30 километров до Перхушково, где получил должность в политотделе дивизии, а спустя несколько дней — звание батальонного комиссара (соответствовало армейскому майору). Так что реальное продвижение Ш. в званиях — от майора до генерал-майора, что в условиях войны было неуникальным».

3243

Светлый образ А. А. Жданова с полемической яркостью нарисован на многих и многих страницах «Воспоминаний» Ш.

3244

«Говорил очень убедительно и честно», — вспоминает Н. Лашина об одном из таких выступлений Ш. в издательстве «Правда» (Лашина Н. Дневник русской женщины. Т. 2. С. 247).

3245

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 198.

3246

Турков А. Что было на веку… С. 171.

3247

Интересно, что сам В. Дудинцев считал своим главным врагом именно Ш. — «он у меня в романе вычитал призыв к оружию».

3248

Литературная газета. 1957. 6 июля.

3249

Там же. 9 июля.

3250

В КПСС он был восстановлен в 1976 году, в Академии наук только в 1991-м.

3251

Косырев Д. Советский Кеннеди. С. 24.

3252

Там же. С. 25.

3253

Там же. С. 29.

3254

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 306.

3255

Там, — напоминает А. Немзер, — в это время отбывал срок брат Ш.

3256

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. С. 154.

3257

Белинков А., Белинкова Н. Распря с веком. С. 305.

3258

См.: Громова Н. Узел. С. 363.

3259

Переписка Ю. Г. Оксмана и Н. К. Гудзия (1930–1965) // Русская литература. 2021. № 1. С. 51.

3260

Березин В. Виктор Шкловский. С. 392.

3261

Готхард Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2. Стоит заметить, что А. Ахматова Ш. вообще не жаловала. «Я никогда не видела человека, менее приспособленного для литературной деятельности», — зафиксирует в дневнике ее слова Л. Чуковская (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 144). И К. Чуковский подтвердит: «как Ахматова презирала Шкловского!» (Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 459). И Л. Большинцова припомнит ахматовскую фразу: «Ошибка позднего поколения — даже нашего — Шкловский. Мы принимали его трескотню за остроумие, блеск и воображение» (Известия. 2002. 22 июня).

3262

См.: Катанян В. Распечатанная бутылка. С. 284–285.

3263

Дело Бродского по дневнику Лидии Чуковской // Знамя. 1999. № 7.

3264

Каверин В. Эпилог. С. 394.

3265

Свиридов Г. Музыка как судьба. М., 2002. С. 318.

3266

Шварц Е. Превратности судьбы. С. 278.

3267

Как пишет его биограф, «Шолохов — странно — никогда ничего не вспоминал о своей деятельности в качестве действительного члена Академии наук СССР. Будто и не был академиком. Он действительно не любил посещать собрания академии» (Осипов В. Шолохов. С. 369).

3268

Цит. по: Осипов В. Шолохов. С. 302.

3269

Не рискуя самостоятельно отклонить шолоховскую просьбу, главный редактор «Правды» Д. Шепилов специальным письмом запросил согласие Н. Хрущева и это согласие получил (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 193, 194). Надо сказать, что и А. Твардовский воздержался тогда от публикации этих глав в «Новом мире» (см. его письмо Ш. от 3 февраля 1954 года в кн.: А. Твардовский в жизни и литературе. С. 122), и, — говорит шолоховский биограф, — «горяч вешенец — вышел из редколлегии в знак протеста» (Осипов В. Шолохов. С. 415).

3270

Впервые это произошло после того как впавший в очередной запой Ш. пропустил несколько заседаний XIX съезда партии, и секретарь Ростовского обкома т. Киселев предложил «применить меры принудительного лечения, т. к. меры, принятые обкомом, не оказывают никакого воздействия на писателя» (цит. по: Осипов В. Шолохов. С. 409). Не помогло, и принудительному лечению Ш. подвергали, как минимум, еще трижды: в сентябре 1955-го (см. Костырченко Г. Тайная политика Хрущева. С. 38), в марте 1957-го (см. Бар-Селла З. Литературный котлован. С. 246–247) и в марте 1969 года (см. Мартынов Г. Летопись жизни и творчества Федора Абрамова. Кн. III. С. 539).

3271

Так, еще в 1944 году он уклонился от предложения стать ответственным редактором «Нового мира» (см. Осипов В. Шолохов. С. 353), а в 1956-м даже и рассматривать не стал возможность возглавить журнал «Молодая гвардия».

3272

Литературная газета. 1953. 16 июля.

3273

Правда. 1956. 21 февраля.

3274

https://memorial.krsk.ru/DOKUMENT/USSR/560629.htm (* внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов).

3275

Его кандидатура, выдвигавшаяся в седьмой раз (1948, 1949, 1950, 1956, 1958, 1964), была в этом году номинирована как представителями официального литературоведения — академиками Н. И. Конрадом, В. В. Виноградовым, М. Б. Храпченко, членом-корреспондентом АН СССР И. И. Анисимовым, так и писателями — К. А. Фединым, Л. М. Леоновым, А. А. Сурковым и А. Т. Твардовским.

3276

Цена метафоры. С. 501–502.

3277

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 429.

3278

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. С. 460.

3279

Гладков А. Дневник // Звезда. 2015. № 1.

3280

Литературная газета. 1954. 18 сентября.

3281

«Дорогой Леонид Ильич! Знаю, как тебе сейчас тяжело и трудно, а потому дружески обнимаю и от души желаю бодрости, здоровья и успехов в решении этого муторного дела. Твой полковник М. Шолохов» (Шолохов М. Письма. С. 393).

3282

Яковлев А. Омут памяти. С. 190.

3283

Правда. 1961. 25 октября.

3284

Я жил как жил. С. 38.

3285

Там же. С. 53.

3286

Митта А. Моцарт оттепели // Киносценарии. 1997. № 4.

3287

Кулагин А. Шпаликов. С. 45.

3288

Редактором картины стал, кстати сказать, Ю. Трифонов.

3289

Кулагин А. Шпаликов. С. 163.

3290

Песни на слова Ш. звучат в фильмах «Коллеги» (1962), «Я шагаю по Москве» (1963), «Пока фронт в обороне» (1964), «Рабочий поселок» (1965), «Кто придумал колесо» (1966), «Мальчик и девочка» (1966), «В тринадцатом часу ночи» (1969), «Ждем тебя, парень» (1972), «Трясина» (1977), «В день праздника» (1978), «Культпоход в театр» (1982), «Слезы капали» (1982), «Военно-полевой роман» (1983), «Гений» (1991).

3291

В советском прокате этот фильм провалился, но на I фестивале авторского кино в Бергамо получил премию «Золотой щит». «Как-то звонит мне Михаил Андреевич Суслов, который во главе всего стоял, — вспоминает Г. Куницын, заведовавший сектором кино в Отделе культуры ЦК КПСС, — и говорит: „Вот от вас бумага пришла о том, чтобы выдвинуть на международный фестиваль фильм Геннадия Шпаликова `Долгая счастливая жизнь`. Это же мещанство, как вы пропускаете?“ Я отвечаю: „Я вам скажу, Михаил Андреевич, что он обязательно получит приз на этом фестивале“. Он недовольно хмыкнул, и мне неясно было, поддержал он или нет. Потом я узнал, что он все-таки согласился. И фильм Шпаликова поехал на этот фестиваль и получил там очень крупную премию» (Кинематограф оттепели. 1996. С. 200).

3292

Я жил как жил. С. 397.

3293

См.: Штейн Б. Уходит век: Записки жителя // Дружба народов. 2001. № 6.

3294

Эта пьеса прошла в театрах страны более тысячи раз, а ее экранизация, выпущенная под названием «Суд чести» (1948), стала лидером проката, собрав за год 15,2 млн зрителей.

3295

По свидетельству Л. Левицкого, К. Паустовский, «когда речь зашла о Штейне, сказал, что „Закон чести“ — подлейшая пьеса» (Левицкий Л. Утешение цирюльника. С. 53).

3296

Кожевникова Н. Незавещанное наследство. С. 45–46.

3297

Чуковский К. Т. 13: Дневник. С. 495.

3298

Кожевникова Н. Незавещанное наследство. С. 44.

3299

В. Высоцкий, кстати сказать, в 1968 году написал песни (в том числе знаменитую «Утреннюю гимнастику») для комедии Ш. «Последний парад», поставленной В. Плучеком в Театре сатиры.

3300

Розов В. Удивление перед жизнью. С. 328.

3301

Кожевникова Н. Незавещанное наследство. С. 46.

3302

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 116–117.

3303

«И вспомнился, — говорит В. Белов, — скорбный мартиролог, записанный в рабочую тетрадь режиссера в какой-то короткий промежуток между съемками: „Отец — расстрелян. Дядя Иван — расстрелян. Дядя Михаил — 18 лет отсидел в лагере, погиб на Колыме. Дядя Василий — сидел в тюрьме, попал в четвертый раз. Дядя Федор — умер в тюрьме. Дядя Иван Козлов — погиб на фронте. Дядя Илья — погиб на фронте в Финскую. Дядя Петр — погиб на фронте. Двоюродный брат Иван — убит сыном из ружья. Двоюродный брат Анатолий — трижды сидел в тюрьме, готовится в четвертый раз“. Этот список, как говорил Макарыч, был не полным…» (Белов В. Тяжесть креста: Воспоминания о Шукшине // Сибирь. 2019. № 5).

3304

Варламов А. Шукшин. С. 18.

3305

А. Варламов, биограф Ш., этот факт, впрочем, опровергает (Там же. С. 73).

3306

Заявление Ш. написал очень короткое: «Со всем, что делает Партия, — согласен. И сколько хватит сил и ума, — буду помогать строить коммунизм» (Там же. С. 103).

3307

Там же. С. 118.

3308

«Без лишней скромности скажу — это был знаменательный день для русской литературы, — вспоминает В. Некрасов. — И самая большая моя заслуга в ее истории. Клянусь!» (Некрасов В. Вася Шукшин // https://nekrassov-viktor.com/Books/Nekrasov-Vasia-Shukshin/).

3309

Цит. по: Варламов А. Шукшин. С. 144.

3310

Борисова И. Незащищенность // Лехаим. 2004. № 7.

3311

Чудесна история, рассказанная Ш. в одном из писем к В. Белову: «Живу ничего. Дали мне, ты знаешь, премию (РСФСР) — за „Ваш сын и брат“. Торжественное такое вручение! Куча красивейших дипломов, золотой знак на грудь… Банкет. С банкета я куда-то еще поехал (денег тоже много дали — 1200 р.), ночь… В общем, я все дипломы потерял. Знак на груди остался. Жду последствий: найдутся где-нибудь дипломы, их переправят в Верх. Совет, а там мне скажут: „Вы так-то с государственной премией обращаетесь! Вы член партии?“ Черт знает, что будет. Мне и выговора-то уже нельзя давать — уже есть стр. с занесением в уч. к. Главное, такие штуки долго потом мешают работать» (цит. по: Белов В. Тяжесть креста: Воспоминания о Шукшине // Сибирь. 2019. № 5).

3312

«Вы написали очень хорошую книгу, это неоспоримо, — сказано в горьковском письме Ш. — Читая „Горькую линию“, получаешь впечатление, что автор — человек даровитый, к делу своему относится серьезно, будучи казаком находит в себе достаточно смелости и свободы для того, чтобы изображать казаков с беспощадной и правдивой суровостью, вполне заслуженной ими. Вам — 25 лет, пишете Вы о том, что видели, когда Вам было 12, и, разумеется, Вы не могли видеть всего, что изображается Вами. Но когда читаешь Вашу книгу, — чувствуешь, что Вы как будто были непосредственным зрителем и участником всех событий, изображаемых Вами, что Вы как бы подслушали все мысли, поняли все чувствования ваших героев. Вот это есть подлинное, настоящее искусство изображения жизни силою слова».

3313

По некоторым сведениям, эту статью под псевдонимом написал брат жены Ш., известный журналист Залман Румер.

3314

Герт Ю. Раскрепощение. Алма-Ата: Жазуши, 1990.

3315

Почта Ильи Эренбурга. С. 582.

3316

«Перед Твардовским, — рассказывает Ю. Герт, — Шухов благоговел. В его светлых, немного навыкате глазах появлялось какое-то умиленно-радостное выражение при одном упоминании о нем. Твардовский был для него примером, ободрением, образцом. Воплощением народного начала в литературе. Народным поэтом. В Твардовском чуялось ему нечто близкое, родственное — в крестьянском начале, в отношении к языку, в слиянии понятий „правда“ и „искусство“, в презрительном отношении к самодовлеющему эстетству. Наконец — в понимании особого значения литератора на Руси, где каждый писатель бывал традиционно еще и просветителем, и общественным деятелем, редактором или издателем — Пушкин, Толстой, Достоевский, Горький… Вероятно, принадлежностью к этой — пропущенной через судьбу Твардовского — отечественной традиции Шухов тайком гордился, причастность к ней придавала ему сил» (Герт Ю. Раскрепощение. Алма-Ата: Жазуши, 1990).

3317

«По предложению Комитета госбезопасности…» — уточняет Н. Биккенин, заведовавший тогда сектором журналов в Отделе пропаганды ЦК КПСС (Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 180).

3318

Лакшин В. Три года — и вся жизнь // Щеглов М. Любите людей. М.: Сов. писатель, 1987.

3319

Воспоминания о Эм. Казакевиче. М.: Сов. писатель, 1984. С. 439–440.

3320

М. А. Щеглов: [Некролог] // Литературная Москва. Вып. 2. М., 1956. С. 791. Л. Леонов, которому тоже предложили подписать некролог, отказался наотрез. Как вспоминает О. Михайлов, статья о «Русском лесе» Леонова «очень задела за живое: он через тридцать лет говорил мне о Щеглове и о его статье в самых резких выражениях».

3321

Решение секретариата Московской писательской организации от 27 февраля 1962 года об исключении Я. Эльсберга было, уже после отставки С. Щипачева, отменено 10 июня 1963 года вышестоящей инстанцией — секретариатом правления СП РСФСР.

3322

Глёкин Г. Что мне дано было. С. 206.

3323

Огнев В. Амнистия таланту. С. 142.

3324

Евтушенко Е. // Новые известия. 2007. 9 февраля.

3325

Характерно, что и расправу над В. Гроссманом в эти годы провели без публичной огласки — опасный роман изъяли, а автору под угрозой уголовного преследования приказали помалкивать.

3326

Литературная газета. 1974. 20 февраля.

3327

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 339, 341.

3328

Ю. Семенов даже утверждает, впрочем, без доказательств, что «работу о нем (Щедрине) много лет готовил Каменев. После расстрела в 37 году рукописями Л. Б. завладел с помощью Н. И. Ежова Я. Эльсберг, провокатор и одновременно лит. секретарь Каменева. Он и издал монографию о Щедрине, написанную Каменевым, получил за нее звание доктора филологических наук, титул российского литератора и, кажется, премию Сталина. Такой оборот событий вряд ли мог предвидеть Щедрин» (Неизвестный Юлиан Семенов. С. 307).

3329

Вадим Кожинов: Сто рассказов о великом русском. С. 34–35.

3330

Там же. С. 61.

3331

Ковский В. Уплывающие берега. С. 236.

3332

Кудинова А. Волшебные помощники — 2 // Суть времени. 2013. № 32. 12 июня.

3333

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 339.

3334

Евнина Е. Институт мировой литературы в 1930–1970-е годы. С. 123.

3335

«Искренне ваш Юл. Оксман» (Письма 1914–1970-го годов) // Русская литература. 2005. № 4.

3336

Кардин В. Преданные без лести // Лехаим. № 136. https://lechaim.ru/ARHIV/136/kardin.htm. То, что «молодые люди нового поколения, потом ставшие довольно известными литераторами, такие, как Кожинов, в момент всей этой истории проявляли к нему необычайные симпатии», подтверждает и Л. Лунгина (Лунгина Л. Подстрочник. С. 228).

3337

А. Суконик, вместе с В. Кожиновым в 1960-е годы бывавший у Э., вспоминает, впрочем, «его огромную квартиру, стены которой действительно сплошь в книгах, старинная мебель, резной круглый стол в столовой, на котором огромная ваза, наполненная фруктами, и бутылка французского коньяка: высший класс, совершенно как в заграничных фильмах» (Суконик А. Вадим сквозь призму времени // Знамя. 2007. № 8).

3338

Ковский В. Уплывающие берега. С. 236.

3339

Краткая литературная энциклопедия. М., 1975. Т. 8. С. 883.

3340

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 233.

3341

Евтушенко Е. Поэт в России — больше, чем поэт. Т. 4. С. 177.

3342

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 466–468.

3343

«Эренбург ездит в Европу, разговаривает со всеми и показывает, какая у нас свобода, как все прекрасно. И убежден в том, что знает, по каким правилам надо играть, что где говорить. И все в восхищении от того, что он себе позволяет. Такие люди мне непонятны и неприятны неестественностью положения и двойственностью своей роли» (Пастернак Б. Собр. соч. Т. 11. С. 698).

3344

Надо сказать, что, в отличие от большинства современников, и Э. относился к Солженицыну без пылкого воодушевления. Так, прочтя «Один день Ивана Денисовича» в рукописи, он, — по свидетельству В. Лакшина, — только и сказал: «Неплохо, но ничего особенного, форма традиционна, а сцена кладки стены, труда Шухова — прямо в традициях социалистического реализма» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 56).

3345

Гинзбург Л. Записные книжки. С. 419.

3346

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Т. 2. С. 471.

3347

Мандельштам Н. Собр. соч. Т. 2. С. 41, 42.

3348

Щеглов Ю. Еврейский камень, или Собачья жизнь Эренбурга. М., 2004. С. 231.

3349

Самойлов Д. Памятные записки. С. 313.

3350

Наиболее подробно и со всей необходимой деликатностью о взаимоотношениях Э. и Л. Мэр рассказал Б. Фрезинский в книге «Об Илье Эренбурге: Книги, люди, страны» (М., 2013. С. 860–866).

3351

Быков Д. Илья Эренбург // Дилетант. 2012. № 6.

3352

Зорин Л. Авансцена. С. 348.

3353

Чуковская Л. «Дневник — большое подспорье…». С. 202.

3354

Цит. по: Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге. С. 602.

3355

«Лежа в снегу, обращался в трубу к противнику через линию фронта, писал и разбрасывал с самолета листовки с призывами», — прибавляет красочные подробности И. Толстой (Толстой И. Ефим Эткинд // Радио «Свобода». https://www.svoboda.org/a/163797.html).

3356

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 374.

3357

«По сравнению со мной, — говорит Л. Лосев, — да и по сравнению с большинством из нас, Ефим Григорьевич был филологический миллионер. С несметными богатствам его знаний, его производительностью мало кто мог сравниться» (Толстой И. Ефим Эткинд // Радио «Свобода». https://www.svoboda.org/a/163797.html).

3358

Азадовский К. Портрет незаговорщика на фоне эпохи // Новый мир. 2002. № 1.

3359

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 160.

3360

См.: Золотоносов М. Гадюшник. С. 740.

3361

«…Я, — вспоминает Б. Ф. Егоров, заведовавший тогда кафедрой русской литературы ЛГПИ, — при последующем мрачном голосовании — 8 мая на срочно собранном Гуманитарном совете института, лишавшем Е. Г. степеней доктора и даже кандидата наук, проголосовал против. Это был единственный голос! Я рассказал потом Е. Г. об этом „черняке“, но он, видимо, или забыл, или не хотел наводить волков на овчарню, и в „Записках незаговорщика“ туманно, без цифр, сказал об „единогласном решении“ и на этом Совете» (Егоров Б. С. 410–411).

3362

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 265–266.

3363

Чуковская Е. Беседа о поступлении на химфак, конфликте с Синявским и Эткиндом и потерянной части архива Солженицына / Ведущий Н. А. Формозов // https://oralhistory.ru/talks/orh-1712.pdf.

3364

Членом ВКП(б) он стал уже студентом в 1944 году.

3365

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 226.

3366

11 мая 1959 года газета «Нью-Йорк таймс» даже посвятила ему статью, где сказано: «Одним из результатов советско-американского обмена студентами является то, что в студенческий совет Школы журналистики Колумбийского университета теперь входит советский гражданин, избранный его одноклассниками. Это 24-летний Олег Данилович Калугин из Ленинграда. „Выдающийся“ и „парень с настоящей индивидуальностью“ — типичные выражения, которыми преподаватели и студенты Колумбийского университета характеризуют г-на Калугина». «На следующее утро, — вспоминает О. Калугин в книге „Прощай, Лубянка!“, — я проснулся знаменитым. На улице меня останавливали люди, жали руки, желали всего доброго» (цит. по: Золотоносов М. Диверсант Маршак. С. 252).

3367

Яковлев А. Омут памяти. С. 50.

3368

Куницын Г. Открытые письма «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву // Москва. 2019. № 8.

3369

Биккенин Н. Как это было на самом деле. С. 228.

3370

«Стоп, перестройка!»: Главный редактор «Советской России» Валентин Чикин о лидерах СССР, цензуре и ГКЧП / Беседовал А. Сочнев // Лента. ру. 2015. 16 августа. https://lenta.ru/articles/2015/08/26/chikin/.

3371

http://www.whoiswho.ru/politdnevnik/item/?id=2041. Перечисляя уже в постперестроечные годы свои награды, этот орден Я. обычно не упоминает.

3372

Рассматривая публикацию этой статьи как важный эпизод в подковерной борьбе на самом верху, Г. Ганичев утверждает, что «по слухам, Яковлеву было сказано: ты станешь заведующим, если разгромишь русское движение» (Бондаренко В. Пламенные реакционеры. С. 146).

3373

Яковлев А. Омут памяти. С. 189–190.

3374

Степанов А. «Наш патриотизм шел от Победы»: Беседа с бывшим председателем Союза писателей России // https://ruskline.ru/rnl_tv/2016/dekabr/22/nash_patriotizm_shel_ot_pobedy_beseda_s_rossii_valeriem_ganichevym/.

3375

Сырокомский В. Загадка патриарха // Знамя. 2001. № 4.

3376

Степанов А. «Наш патриотизм шел от Победы» // https://ruskline.ru/rnl_tv/2016/dekabr/22/nash_patriotizm_shel_ot_pobedy_beseda_s_rossii_valeriem_ganichevym/

3377

См.: Яковлев А. Омут памяти. С. 190.

3378

См.: Бондаренко В. Пламенные реакционеры. С. 147.

3379

Псевдонимом стало имя отца, погибшего во время Первой мировой войны.

3380

«Я, — еще в начале 1941 года написал молодой поэт в газете „Северный комсомолец“, — в меру своих сил работал, и сейчас хочется попросить своих старых друзей и товарищей-читателей: если еще сохранилась где-нибудь моя первая книжка, уничтожьте ее. Очень уж она слаба, беспомощна. А я со своей стороны обещаю в ближайшее время отчитаться перед северным комсомолом, перед всеми читателями Севера сборником наиболее удавшихся мне стихов и поэм, написанных за эти шесть лет».

3381

Ваншенкин К. Писательский клуб. С. 228.

3382

Каверин В. Эпилог. С. 357.

3383

Астафьев В., Макаров А. Твердь и посох. С. 214.

3384

Цит. по: Огрызко В. За все отвечать настала пора // Литературная Россия. 2015. 23 февраля.

3385

«Здесь (мать и другие) считали, что меня уже посадили, и оплакивали меня, настолько нагло вели себя всякие газетчики и фотографы, приезжавшие сюда за организацией материала и „сбором сведений“. Родственников буквально допрашивали, — 10 июля 1963 года Я. написал Ф. Абрамову. — У матери требовали даже сведения (почтовые квитанции) о том, часто ли и сколько я перевожу ей денег и перевожу ли вообще. И это какие-то говнюки, которые раньше не посмели бы зайти ко мне. Значит, им дали волю, хамству развязали руки. И это в литературной среде называется идеологическим наступлением! А районные вожди, которые раньше и мою водку пили, постарались сделать все, чтобы я больше не захотел сюда съездить. <…> Вам со стороны может показаться, что все это мелочи. А у меня обидное ощущение полной беззащитности. Абсолютный произвол, хамство и бесстыжая несправедливость коснулись и меня в полной мере» (http://voskres.ru/literature/raritet/yashin.htm).

3386

Цит. по: Сазонов Г. Слуга народа // https://ruskline.ru/analitika/2013/03/27/sluga_naroda/.

3387

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 365.

3388

Цит. по: Шеваров Д. Взойти на угор. Александр Яшин // Год литературы. 2019. 27 марта. https://godliteratury.ru/articles/2019/03/27/vzoyti-na-ugor-aleksandr-yashin–27–03–1913.

3389

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. С. 258.

3390

Цит. по: Книжная полка Дмитрия Шеварова // Новый мир. 2004. № 11.

3391

Он видел жизнь с Бобришного угора. Ч. 4. С. 25.

3392

http://voskres.ru/literature/raritet/yashin.htm. См. также: «Пусть наступающий не будет слишком злым»: К истории письма А. И. Солженицына к А. А. Яшину // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. М.: Русский путь, 2014. <Вып. 3>. С. 236–246.

3393

Выделены лишь те источники, на которые содержатся ссылки в тексте словаря.

Content

Сергей Чупринин
ОТТЕПЕЛЬ
Действующие лица

Предуведомление

А

Абрамов Федор Александрович (1920–1983)

Аджубей Алексей Иванович (1924–1993)

Ажаев Василий Николаевич (1915–1968)

Айги (Лисин) Геннадий Николаевич (1934–2006)

Аксенов Василий Павлович (1932–2009)

Алексеев Михаил Николаевич (1918–2007)

Алексин (Гоберман) Анатолий Георгиевич (1924–2017)

Алигер (Зейлигер) Маргарита Иосифовна (1915–1992)

Аллилуева (урожд. Сталина-Джугашвили) Светлана Иосифовна (1926–2011)

Амальрик Андрей Алексеевич (1938–1980)

Андреев Даниил Леонидович (1906–1959)

Андреева Галина Петровна (1933–2016)

Андропов Юрий Владимирович (1914–1984)

Аннинский (Иванов-Аннинский) Лев Александрович (1934–2019)

Антокольский Павел Григорьевич (1896–1978)

Антонов Сергей Петрович (1915–1995)

Анчаров Михаил Леонидович (1923–1990)

Апт Соломон Константинович (1921–2010)

Арбузов Алексей Николаевич (1908–1986)

Ардаматский Василий Иванович (1911–1989)

Аронзон Леонид Львович (1939–1970)

Асадов Эдуард Аркадьевич (1923–2004)

Асеев Николай Николаевич (1889–1963)

Астафьев Виктор Петрович (1924–2001)

Атаров Николай Сергеевич (1907–1978)

Ахмадулина Белла (Изабелла Ахатовна) (1937–2010)

Ахматова (урожд. Горенко) Анна Андреевна (1889–1966)

Б

Бабаевский Семен Петрович (1909–2000)

Бакланов (Фридман) Григорий Яковлевич (1923–2009)

Балтер Борис Исаакович (1919–1974)

Баранович Марина Казимировна (1901–1975)

Баркова Анна Александровна (1901–1976)

Бахтин Михаил Михайлович (1895–1975)

Безыменский Александр Ильич (1898–1973)

Бек Александр Альфредович (1903–1972)

Белинков Аркадий Викторович (1921–1970)

Белов Василий Иванович (1932–2012)

Беляев Альберт Андреевич (р. 1928)

Берггольц Ольга Федоровна (1910–1975)

Берзер Анна Самойловна (1917–1994)

Бобков Филипп Денисович (1925–2019)

Богомолов Владимир Осипович (1924–2003)

Бондарев Юрий Васильевич (1924–2020)

Бородин Леонид Иванович (1938–2011)

Бочаров Сергей Георгиевич (1929–2017)

Брик Лиля (урожд. Каган Лили Уриевна) (1891–1978)

Бродский Иосиф Александрович (1940–1996)

Бубеннов Михаил Семенович (1909–1983)

Булгакова (урожд. Нюренберг) Елена Сергеевна (1893–1970)

Бурлацкий Федор Михайлович (1927–2012)

Бурлюк Давид Давидович (1882–1967)

Буртин Юрий Григорьевич (1932–2000)

В

Вампилов Александр Валентинович (1937–1972)

Васильев Аркадий Николаевич (1907–1972)

Вигдорова Фрида Абрамовна (1915–1965)

Виноградов Игорь Иванович (1930–2015)

Винокуров Евгений Михайлович (1925–1993)

Вирта (Карельский) Николай Евгеньевич (1905–1976)

Владимов (Волосевич) Георгий Николаевич (1931–2003)

Воеводин Евгений Всеволодович (1928–1981)

Вознесенский Андрей Андреевич (1933–2010)

Войнович Владимир Николаевич (1932–2018)

Волков Олег Васильевич (1900–1996)

Володин (Лифшиц) Александр Моисеевич (1919–2001)

Воронин Сергей Алексеевич (1913–2002)

Воронков Константин Васильевич (1911–1984)

Воронцов Владимир Васильевич (1906–1980)

Высоцкий Владимир Семенович (1938–1980)

Г

Галансков Юрий Тимофеевич (1939–1972)

Галич (Гинзбург) Александр Аркадьевич (Аронович) (1918–1977)

Галь Нора (Гальперина Элеонора Яковлевна) (1912–1991)

Ганичев Валерий Николаевич (1933–2018)

Герман Юрий Павлович (1910–1967)

Герштейн Эмма Григорьевна (1903–2002)

Гинзбург Александр Ильич (1936–2002)

Гинзбург Евгения Семеновна (Соломоновна) (1904–1977)

Гинзбург Лидия Яковлевна (1902–1990)

Гладилин Анатолий Тихонович (1935–2018)

Гладков Александр Константинович (1912–1976)

Гладков Федор Васильевич (1883–1958)

Глазков Николай Иванович (1919–1979)

Горбаневская Наталья Евгеньевна (1936–2013)

Горбовский Глеб Яковлевич (1931–2019)

Гранин (Герман) Даниил Александрович (1919–2017)

Грачев (Вите) Рид Иосифович (1935–2004)

Грибачев Николай Матвеевич (1910–1992)

Григорьян Леонид Григорьевич (1929–2010)

Гроссман Василий Семенович (Иосиф Соломонович) (1905–1964)

Губанов Леонид Георгиевич (1946–1983)

Д

Данин (Плотке) Даниил Семенович (1914–2000)

Даниэль Юлий Маркович (1925–1988)

Дар (Рывкин) Давид Яковлевич (1910–1980)

Дедков Игорь Александрович (1934–1994)

Дементьев Александр Григорьевич (1904–1986)

Демин Михаил (Трифонов Георгий Евгеньевич) (1926–1984)

Демичев Петр Нилович (1918–2010)

Долматовский Евгений Аронович (1915–1994)

Домбровский Юрий Осипович (Иосифович) (1909–1978)

Дорош (Гольберг) Ефим Яковлевич (1908–1972)

Друзин Валерий Павлович (1903–1980)

Дувакин Виктор Дмитриевич (1909–1982)

Дудин Михаил Александрович (1916–1993)

Дудинцев Владимир Дмитриевич (1918–1998)

Дымшиц Александр Львович (1910–1975)

Дьяков Борис Александрович (1902–1992)

Е

Евтушенко Евгений Александрович (1932–2017)

Еремин Дмитрий Иванович (1904–1993)

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965)

Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (1924–2016)

Ефремов Иван Антонович (1908–1972)

Ж

Жигулин Анатолий Владимирович (1930–2000)

Журавлев Василий (Вильгельм) Андреевич (1914–1996)

З

Заболоцкий (Заболотский) Николай Алексеевич (1903–1958)

Закс Борис Германович (1908–1998)

Залыгин Сергей Павлович (1913–2000)

Заславский Давид Иосифович (1880–1965)

Зелинский Корнелий Люцианович (1896–1970)

Зильберштейн Илья Самойлович (1905–1988)

Зимин Александр Александрович (1920–1980)

Злобин Степан Павлович (1903–1965)

Зорин (Зальцман) Леонид Генрихович (1924–2020)

Зотова Людмила Васильевна (1933–2019)

Зощенко Михаил Михайлович (1894–1958)

И

Иванов Валентин Дмитриевич (1902–1975)

Иванов Всеволод Вячеславович (1895–1963)

Ивинская Ольга Всеволодовна (1912–1995)

И. Грекова (Вентцель, урожд. Долгинцева, Елена Сергеевна, 1907–2002)

Ильин Виктор Николаевич (1904–1990)

Ильина Наталья Иосифовна (1914–1994)

Ильичев Леонид Федорович (1906–1990)

Инбер (урожд. Шпенцер) Вера Михайловна (Моисеевна) (1890–1972)

Исаев Егор (Георгий) Александрович (1926–2013)

К

Каверин Вениамин Александрович (Зильбер Вениамин Абелевич) (1902–1989)

Казакевич Эммануил Генрихович (Генехович) (1913–1962)

Казаков Юрий Павлович (1927–1982)

Кардин В. (Аркинд Эмиль Владимирович) (1921–2008)

Карякин Юрий Федорович (1930–2011)

Катаев Валентин Петрович (1897–1986)

Кедрина Зоя Сергеевна (1904–1998)

Кетлинская Вера Казимировна (1906–1976)

Кирпотин (Рабинович) Валерий Яковлевич (Израилевич) (1898–1997)

Кирсанов Семен Исаакович (Кортчик Самуил Ицекович) (1906–1972)

Книпович Евгения Федоровна (1898–1988)

Кобзев Игорь Иванович (1924–1986)

Кожевников Вадим Михайлович (1909–1984)

Кожинов Вадим Валерианович (1930–2001)

Козовой Вадим Маркович (1937–1999)

Кондратович Алексей Иванович (1920–1984)

Конецкий Виктор Викторович (1929–2002)

Копелев Лев Зиновьевич (Залманович) (1912–1997)

Коржавин Наум Моисеевич (Мандель Нехемье Моисеевич) (1925–2018)

Корнилов Владимир Николаевич (1928–2002)

Косарева Нина Сергеевна (1924–?)

Косолапов Валерий Алексеевич (1910–1982)

Костерин Алексей Евграфович (1896–1968)

Костыря Вячеслав Афанасьевич (1921–2005)

Косцинский (Успенский) Кирилл Владимирович (1915–1984)

Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973)

Красильников Михаил Михайлович (1933–1996)

Кривицкий Александр Юрьевич (Зиновий Юлисович) (1910–1986)

Кропивницкий Евгений Леонидович (1893–1979)

Крученых Алексей Елисеевич (1986–1968)

Кузнецов Анатолий Васильевич (1929–1979)

Кузнецов Феликс Феодосьевич (1931–2016)

Куницын Георгий Иванович (1922–1996)

Л

Лазарев (Шиндель) Лазарь Ильич (1924–2010)

Лакшин Владимир Яковлевич (1933–1993)

Ласкина Евгения Самойловна (1914–1991)

Лашина (урожд. Покровская) Нина Сергеевна (1906–1990)

Лебедев Владимир Семенович (1915–1966)

Левин Григорий Михайлович (Герман Менделевич) (1917–1994)

Левин Константин Ильич (1924–1984)

Левин Федор Маркович (1901–1972)

Левитанский Юрий Давидович (1922–1996)

Левицкий (Левинштейн) Лев Абелевич (1929–2005)

Леонов Леонид Максимович (1899–1994)

Лернер Яков Михайлович (1918–1995)

Лесючевский Николай Васильевич (1907–1978)

Липкин Семен Израилевич (1911–2003)

Лифшиц Михаил Александрович (1905–1983)

Лобанов Михаил Петрович (1925–2016)

Лотман Юрий Михайлович (1922–1993)

Луговской Владимир Александрович (1901–1957)

Луи Виктор (Виталий Евгеньевич) (1928–1992)

Луконин Михаил Кузьмич (1918–1976)

Любимов Николай Михайлович (1912–1982)

М

Макаров Александр Николаевич (1912–1967)

Макарьев Иван Сергеевич (1902–1958)

Максимов Владимир Емельянович (Самсонов Лев Алексеевич) (1930–1995)

Мамлеев Юрий Витальевич (1931–2015)

Мандельштам (урожд. Хазина) Надежда Яковлевна (1899–1980)

Марков Алексей Яковлевич (1920–1992)

Марков Георгий Мокеевич (1911–1991)

Мартынов Леонид Николаевич (1905–1980)

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964)

Матвеева Новелла Николаевна (1934–2016)

Межиров Александр Петрович (Пинхусович) (1923–2009)

Микоян Анастас Иванович (1895–1978)

Михайлов Николай Александрович (1906–1982)

Михайлов Олег Николаевич (1932–2013)

Михалков Сергей Владимирович (1913–2009)

Можаев Борис Андреевич (1923–1996)

Н

Нагибин Юрий Маркович (1920–1994)

Нарица Михаил Александрович (1909–1993)

Наровчатов Сергей Сергеевич (1919–1981)

Некрасов Виктор Платонович (1911–1987)

Некрасов Всеволод Николаевич (1934–2009)

Некрасова Ксения Александровна (1912–1958)

Непомнящий Валентин Семенович (1934–2020)

Никитина (урожд. Гацкевич) Зоя Александровна (1902–1973)

Николаева (урожд. Волянская) Галина Евгеньевна (1911–1963)

Никонов Анатолий Васильевич (1923–1983)

Никулин (Олькеницкий) Лев Вениаминович (1891–1967)

Нилин (Данилин) Павел Филиппович (1908–1981)

О

Овечкин Валентин Владимирович (1906–1968)

Огнев (Немец) Владимир Федорович (1923–2017)

Озеров Виталий Михайлович (1917–2007)

Озерова Мария (Мэри) Лазаревна (1920–2003)

Оксман Юлиан Григорьевич (Гершевич) (1895–1970)

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997)

Олеша Юрий Карлович (1899–1960)

Орлов (Шапиро) Владимир Николаевич (1908–1985)

Орлова (урожд. Либерзон) Раиса Давыдовна (1918–1989)

Островой Сергей Григорьевич (1911–2005)

Ошанин Лев Иванович (1912–1996)

П

Павлов Сергей Павлович (1929–1995)

Панова Вера Федоровна (1905–1973)

Панферов Федор Иванович (1896–1960)

Панченко Николай Васильевич (1924–2005)

Паперный Зиновий Самойлович (1919–1996)

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960)

Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968)

Перцов Виктор Осипович (1898–1980)

Петровых Мария Сергеевна (1908–1979)

Пинский Леонид Ефимович (1906–1981)

Пирожкова Антонина Николаевна (1909–2010)

Погодин (Стукалов) Николай Федорович (1900–1962)

Полевой (Кампов) Борис Николаевич (1908–1981)

Поликарпов Дмитрий Алексеевич (1905–1965)

Полянский Дмитрий Степанович (1917–2001)

Померанц Григорий Соломонович (1918–2013)

Померанцев Владимир Михайлович (1907–1971)

Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич (1902–1984)

Поповкин Евгений Ефимович (1907–1968)

Прасолов Алексей Тимофеевич (1930–1972)

Преображенский Сергей Николаевич (1908–1979)

Прокофьев Александр Андреевич (1900–1971)

Р

Райт-Ковалева Рита (Черномордик Раиса Яковлевна) (1898–1988)

Рассадин Станислав Борисович (1935–2012)

Решетов Алексей Леонидович (1937–2002)

Рождественский Роберт Иванович (1932–1994)

Розов Виктор Сергеевич (1913–2004)

Рубцов Николай Михайлович (1936–1971)

Рудный Владимир Александрович (Абрамович) (1913–1984)

Рунин Борис Михайлович (Рубинштейн Борис Моисеевич) (1912–1994)

Рыбаков (Аронов) Анатолий Наумович (1911–1998)

Рюриков Борис Сергеевич (1909–1969)

C

Салынский Афанасий Дмитриевич (1920–1993)

Самойлов (Кауфман) Давид Самойлович (Самуилович) (1920–1990)

Сапгир Генрих Вениаминович (1928–1999)

Саппак Владимир Семенович (1921–1961)

Сарнов Бенедикт Михайлович (1927–2014)

Сартаков Сергей Венедиктович (1908–2005)

Сатюков Павел Алексеевич (1911–1976)

Сахнин Аркадий (Арон) Яковлевич (1910–1999)

Сац Игорь Александрович (1903–1980)

Саянов (Махлин или Махнин) Виссарион Михайлович (1903–1959)

Светлов Михаил Аркадьевич (Шейнкман Мотл Аронович) (1903–1964)

Светов Феликс Григорьевич (Фридлянд Феликс Цвиевич) (1927–2002)

Свирский Григорий Цезаревич (1921–2016)

Сейфуллина Лидия Николаевна (1889–1954)

Сельвинский Илья Львович (Илья-Карл Лейбович) (1899–1968)

Семенов Глеб Сергеевич (1918–1982)

Семенов (Ляндрес) Юлиан Семенович (1931–1993)

Семин Виталий Николаевич (1927–1978)

Семичастный Владимир Ефимович (1924–2001)

Семушкин Тихон Захарович (1900–1970)

Сергеев Андрей Яковлевич (1933–1998)

Сергеев-Ценский (Сергеев) Сергей Николаевич (1875–1958)

Серебрякова (урожд. Красуцкая) Галина Иосифовна (1905–1980)

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979)

Синявский Андрей Донатович (1925–1997)

Скорино Людмила Ивановна (1908–1999)

Слуцкий Борис Абрамович (1919–1986)

Смеляков Ярослав Васильевич (1913–1972)

Смирнов Василий Александрович (1904–1979)

Смирнов Сергей Васильевич (1912–1993)

Смирнов Сергей Сергеевич (1915–1976)

Соболев Леонид Сергеевич (1898–1971)

Соколов Валентин Петрович (1928–1982)

Соколов Владимир Николаевич (1928–1997)

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008)

Солодин Владимир Алексеевич (1930–1997)

Солоухин Владимир Алексеевич (1924–1997)

Соснора Виктор Александрович (1936–2019)

Софронов Анатолий Владимирович (1911–1990)

Стариков Дмитрий Викторович (1931–1979)

Стругацкие Аркадий Натанович (1925–1991) и Борис Натанович (1933–2012)

Сурков Алексей Александрович (1899–1983)

Суров Анатолий Алексеевич (1910–1987)

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982)

Сучков Борис Леонтьевич (1917–1974)

Сырокомский Виталий Александрович (1929–2006)

Т

Тагер Елена Михайловна (1895–1964)

Тайгин (Павлинов) Борис Иванович (1928–2008)

Тарковский Арсений Александрович (1907–1989)

Тарсис Валерий Яковлевич (1906–1983)

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971)

Тендряков Владимир Федорович (1923–1984)

Тихонов Николай Семенович (1896–1979)

Торопыгин Владимир Васильевич (1928–1980)

Трауберг Наталия Леонидовна (1928–2009)

Трифонов Юрий Валентинович (1925–1981)

Турбин Владимир Николаевич (1927–1993)

Турков Андрей Михайлович (1924–2016)

Тушнова Вероника Михайловна (1911–1965)

У

Урин Виктор Аркадьевич (1924–2004)

Ф

Фадеев Александр Александрович (1901–1956)

Федин Константин Александрович (1892–1977)

Фирсов Владимир Иванович (1937–2011)

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974)

Х

Хвалебнова Ольга Александровна (1902–1982)

Холин Игорь Сергеевич (1920–1998)

Храпченко (Храпченков) Михаил Борисович (1904–1986)

Хрущев Никита Сергеевич (1994–1971)

Ч

Чаковский Александр Борисович (1913–1994)

Черноуцан Игорь Сергеевич (1918–1990)

Чертков Леонид Натанович (1933–2000)

Чичибабин (Полушин) Борис Алексеевич (1923–1994)

Чудаков Сергей Иванович (1937–1997)

Чуев Феликс Иванович (1941–1999)

Чуковская Лидия Корнеевна (1907–1996)

Чуковский Корней Иванович (Корнейчуков Николай Васильевич) (1882–1969)

Чуковский Николай Корнеевич (1904–1965)

Ш

Шагинян Мариэтта Сергеевна (1888–1982)

Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982)

Шапорина (урожд. Яковлева) Любовь Васильевна (1879–1967)

Шатров (Маршак) Михаил Филиппович (1932–2010)

Шатров Николай Владимирович (1929–1977)

Шауро Василий Филимонович (1912–2007)

Шварц Евгений Львович (1896–1958)

Шевцов Иван Михайлович (1920–2013)

Шелепин Александр Николаевич (1918–1994)

Шелест Георгий (Малых Егор Иванович) (1903–1965)

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905–1995)

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984)

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984)

Шпаликов Геннадий Федорович (1937–1974)

Штейн (Рубинштейн) Александр Петрович (1906–1993)

Шукшин Василий Макарович (1929–1974)

Шухов Иван Петрович (1906–1977)

Щ

Щеглов Марк Александрович (1925–1956)

Щипачев Степан Петрович (1899–1980)

Э

Эльсберг (Шапирштейн) Яков Ефимович (1901–1976)

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967)

Эткинд Ефим Григорьевич (Гиршевич) (1918–1999)

Я

Яковлев Александр Николаевич (1923–2005)

Яшин (Попов) Александр Яковлевич (1913–1968)

Библиография

Выходные данные

Примечания