Сергей Сергеевич Войтиков

Сталин против Зиновьева

© Войтиков С.С., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Ленин создал целое поколение опытных работников, старых «ленинцев», которые прошли его школу и работают, конечно, хуже, чем сам мастер, но вполне удовлетворительно, как его подмастерья.

Григорий Зиновьев[1]

Какие же у Сталина страсти? Одна, но всепоглощающая, абсолютная, в которой он целиком, – жажда власти. Страсть маниакальная, азиатская, страсть азиатского сатрапа далеких времен. Только ей он служит, только ею все время занят, только в ней видит цель жизни.

Борис Бажанов[2]

Тов. Каменев произнес довольно острую по существу речь очень мирным и мягким тоном. […] Что т. Каменев мастер на такие вещи и что в оппозиции существует разделение труда, это все вы знаете. Когда нужно выпустить боевую фигуру, боевого коня, – выпускают Троцкого, он гремит щитом и мечом, грива по ветру… Когда нужен мир, – выпускают Каменева. А когда нужно слезу пустить – выпускают Зиновьева.

Михаил Томский[3]

Еще в начале 1926 г., когда Зиновьев и Каменев открыто порвали со Сталиным, и в рядах Левой оппозиции обсуждался вопрос, с кем из противников мы могли бы заключить блок, [Сергей Витальевич] Мрачковский, один из героев Гражданской войны, сказал: «Ни с кем: Зиновьев убежит, а Сталин обманет».

Лев Троцкий[4]

По разъяснениям т. Кагановича выходит, что Пленум ставит вопрос не юридически, а политически. Из хода прений вытекает, что речь идет об общей политической оценке таких-то обвиняемых или подозреваемых, а дальше, после решения Пленума, последуют очные ставки, подробный анализ фактов и т. д. Что же такое политическая оценка с этой точки зрения? Она выражается в предложениях резолютивного характера: вывести из состава ЦК, исключить из партии, предать суду и т. д. Это есть (или что-либо другое, дискриминирующее) решение наивысшей партинстанции. Что же тогда остается на долю дальнейшего следствия? Ясно: оправдать во что бы то ни стало обязательное решение, обязательное для следователя, обязательное для судебного следователя, обязательное для судьи (если дело доходит до суда), обязательное – как это ни странно – даже для подсудимого, если он еще член партии. Не может следствие обелить того, кто политически очернен высшей партийной инстанцией.

Николай Бухарин[5]

Введение

Историю внутрипартийной борьбы в 1920‐е гг. никак нельзя признать «белым пятном» отечественной историографии. О ней писали Б.А. Абрамов[6], И.А. Анфертьев[7], Д.И. Апальков[8], Н.А. Васецкий[9], В.П. Вилкова[10], А.И. Вдовин[11], Ю.В. Воскресенский[12], А.В. Гусев[13], М.М. Горинов[14], С.В. Девятов[15], Л.В. Максименков[16], О.Б. Мозохин[17], О.Г. Назаров[18], С.А. Павлюченков[19], В.А. Сахаров[20], Б. Фрезинский[21], В.Н. Хаустов[22], О.В. Хлевнюк[23], С.В. Цакунов[24] и другие исследователи, однако длительное время не уделялось специальное внимание противостоянию двух супертяжеловесов первой половины двадцатых годов ХХ в. – Сталина и Зиновьева.

Единственным исключением стала монография В.М. Иванова, написанная в годы «оттепели» и поставленная в редакционно-издательский план на ее излете (книга вышла в 1965 г., однако из этого факта следует, что она была сдана в издательство максимум в 1964‐м). В.М. Иванов ввел в научный оборот массив документов из фондов Ленинградского партийного архива и частично использовал документы Центрального партийного архива (ныне Российского государственного архива социально-политической истории – РГАСПИ)[25], однако как идеологические установки того времени, так и фрагментарное привлечение источников, хранящихся в РГАСПИ, не позволили В.М. Иванову изучить борьбу за власть в РКП(б) – ВКП(б) Сталина и Зиновьева в полном объеме.

Фигуре последнего из двух названных «коллективных руководителей» Российской коммунистической партии (большевиков) (РКП(б)) не повезло особо. Если Троцкому посвящена многочисленная эмигрантская литература, а в девяностые годы «светлый образ» Льва Давидовича был вознесен на щит на волне критики всего советского, если о Сталине как начали писать при жизни «вождя народов», «корифея всех наук» и прочая и прочая и прочая, так не могут закончить и поныне, то Зиновьев многие годы не был удостоен специальной книги. В этом плане подлинным историографическим прорывом стала биография Зиновьева, написанная крупнейшим специалистом по советской политической истории сталинского периода Ю.Н. Жуковым[26].

В настоящей книге, на основе опубликованных источников и документов двух партийных архивов – Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Центрального государственного архива города Москвы (ЦГА Москвы), а также отдельных материалов Российского государственного военного архива (РГВА), изучено взаимодействие Сталина и Зиновьева в годы Гражданской войны и их борьба за власть в двадцатые годы.

Наиболее сложно анализировать источники по истории фракционной борьбы в ВКП(б) двадцатых годов. Заметим, что основным видом источников остаются показания арестованных и записки в ЦК заподозренных в измене 1935–1936 гг. В целом внутренняя критика источника убеждает в том, что содержащаяся в указанных документах информация о событиях 1928–1931 гг. в основном правдива, о событиях 1932–1933 гг. нуждается в тщательной проверке, о событиях 1934 и последующих годов представляет собой плод воспаленного партийно-чекистского воображения.

Автор выражает благодарность за помощь в работе над книгой коллегам – архивистам и историкам, и лично д.и.н., проф. С.В. Девятову, д.и.н. Ю.Н. Жукову, к.и.н. О.И. Капчинскому, к.и.н. А.В. Крушельницкому, к.и.н. Г.А. Куренкову, д.и.н. А.А. Куренышеву, к.и.н. М.Ю. Морукову, Т.Н. Осиной, к.и.н. И.С. Ратьковскому, д.и.н., проф. М.В. Ходякову.

Глава 1

«Для обсуждения военных вопросов, и в частности, вопроса о военспецах». Зиновьев, Сталин и Троцкий на защите колыбели революции

Вожди большевиков вели перманентную борьбу за власть в партии. Если до Октября и после победы в Гражданской войне ее даже не пытались скрыть, то в годы Гражданской войны вожди демонстративно старались поддерживать иллюзию эфемерного «единства» своих рядов. Это было связано прежде всего с необходимостью организации противодействия внутренней контрреволюции. В 1919 г. к Северной столице приближались части командующего Северным корпусом, позднее Северо-Западной армии генерала Александра Павловича Родзянко – талантливого военачальника, который, несмотря на общее командование на Северо-Западе Николая Николаевича Юденича, обязательно взял бы Петроград, когда бы у него было для этого достаточное количество «людского материала» (выражение Сталина), а также вооруженные силы белой Эстонии.

Организацией обороны колыбели революции занимался по должности председателя Петроградской трудовой коммуны Григорий Евсеевич Зиновьев – член Центрального Комитета РКП(б), кандидат в члены созданного в марте Политбюро ЦК и формальный глава мировой революции (председатель Международного социалистического бюро, позднее переименованного в Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала – Исполком Коминтерна). По иронии судьбы, Зиновьеву оказывали посильную помощь специально командированные в Петроград «товарищи» по высшему руководству – члены ЦК и его Политбюро Лев Давидович Троцкий (председатель Революционного военного совета Республики – РВСР, Реввоенсовета Республики) и Иосиф Виссарионович Сталин (нарком по делам национальностей, нарком Рабоче-крестьянской инспекции). Совместная деятельность на защите Северной столицы – пролог к той борьбе, которая развернулась в РКП(б) на последнем этапе жизни и деятельности основателя партии, председателя советского правительства Владимира Ильича Ленина.[27]

Организацию обороны Петрограда в 1919 г. не обошли своим вниманием исследователи. Первую работу по этому вопросу выпустил в 1929 г.[28] тогда еще достаточно молодой участник Гражданской войны, ленинградский историк Н.А. Корнатовский, попавший впоследствии (1949) за непредвзятое освещение событий под обстрел сталинского идеологического аппарата[29]. Источниковая база этого автора, и в т. ч. документы, опубликованные им в составе коллектива в сборнике о «героической» обороне Петрограда[30], и поныне вполне достаточна для анализа вклада большевистских вождей эпохи Гражданской войны в организацию защиты колыбели революции. При написании главы использовались черновые материалы сборника «Героическая оборона Петрограда в 1919 году», отложившиеся в РГАСПИ. По ним в ряде случаев можно уточнить, как именно по цензурным соображениям были «подправлены» подлинные документы об обороне Петрограда в эпоху «культа личности».

Северо-Западная армия продвигалась к колыбели революции, что называется, «семимильными шагами». Проанализировав факты, Н.А. Корнатовский указал: «Причины столь быстрого и успешного продвижения белогвардейцев к Петрограду кроются, главным образом, в политико-моральном состоянии частей Красной армии и населения Северо-Западного района. Внутреннее положение Советской республики, отягчаемое борьбой с контрреволюционными очагами России, настроение некоторых групп населения, голод и разруха не могли не сказаться на боеспособности Красной армии»[31]. По образному заявлению Корнатовского, «…деятельность антисоветски настроенного командного состава, навербованного из бывших офицеров, послужила ферментом для этой (политико-морального состояния. – С.В.) трансформации»[32].

2 мая высший военно-политический орган РСФСР – ленинский Совет рабочей и крестьянской обороны[33] – издал постановление, согласно которому г. Петроград, Петроградская, Олонецкая и Череповецкая губернии объявлялись на осадном положении, а высшему военному органу – возглавляемому Л.Д. Троцким Реввоенсовету Республики – поручилось принятие «всех тех мер, кои он признает необходимым для защиты» колыбели революции. Петроградской трудовой коммуне (и, соответственно, Г.Е. Зиновьеву как ее председателю) предлагалось «оказывать Петроградскому окружному военному комиссариату и 7‐й армии самое широкое содействие и помощь своим авторитетом и аппаратом»[34].

В развитие постановления Совета обороны Исполком Петросовета принял решение о создании Комитета рабочей обороны в составе Г.Е. Зиновьева, военного комиссара Петроградского военно-окружного комиссара Бориса Павловича Позерна, видных военных партийцев Ивана Петровича Бакаева и Вячеслава Ивановича Зофа, а также одного представителя Петроградского губернского исполкома с «неограниченными полномочиями» в отношении города и губернии. На территории города и губернии подлежали призыву все рабочие, прошедшие курс всеобщего военного обучения[35].

По образному замечанию Владимира Дукельского, весна 1919 г. «… принесла в город тревогу. Кончилось сомнительное и недолгое затишье, когда Петроград работал как город-донор: на все фронты Гражданской войны непрерывно посылал оружие, боеприпасы, корабли, а главное, кровь свою: людей – проверенный и закаленный в боях питерский пролетариат, моряков балтийцев – цвет революции. Сегодня северная столица сама нуждалась в экстренной помощи, так как войска под руководством Юденича, поддерживаемые интервентами, перешли в наступление»[36].

По оценке В.И. Ленина, Григорий Зиновьев не вполне подходил на роль руководителя обороны Петрограда, каковую он играл по должности председателя Комитета обороны г. Петрограда и руководителя советско-хозяйственного механизма Северной столицы. При этом позднее, в июле 1919 г., Г.Е. Зиновьев был официально назначен членом Революционного военного совета 7‐й армии, однако фактически он сам себя назначил таковым задолго до этого. 7‐я армия действовала автономно от Л.Д. Троцкого с его Реввоенсоветом Республики. Подлинный «штаб» 7‐й армии находился в зиновьевском кабинете, что соответствовало сложившейся в Советской России традиции и может быть признано целесообразным с точки зрения стратегии.

15 мая 1919 г. В.И. Ленин ознакомился с рукописным экземпляром проекта ответной телеграммы председателя Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Алексея Ивановича Рыкова председателю Комитета обороны г. Петрограда Г.Е. Зиновьеву с предложением срочно обжаловать в Совете обороны распоряжение командования Западного фронта об эвакуации Северной столицы и ее окрестностей, принятое вопреки постановлению Совета обороны от 13 мая 1919 г. об отмене эвакуации Петрограда. Вождь отредактировал текст и передал его в набор. Просмотрев машинопись, Ленин также написал дополнение к телеграмме, в котором раскритиковал Зиновьева за непринятие решительных мер для выполнения постановления Совета обороны[37]. Правда, уже 26 мая Ленин составил проект шифротелеграммы в тот же зиновьевский Комитет обороны г. Петрограда с предписанием от имени Совета обороны о проведении, на всякий случай, полной эвакуации Петроградской экспедиции заготовления государственных бумаг. На следующий день шифротелеграмма полетела в Северную столицу[38]. Приступа оптимизма у петроградских тыловых крыс подобное распоряжение вызвать не могло по определению.

Ленинский Совет обороны принял решение о кадровом усилении петроградского руководства. 15 мая И.В. Сталину был выдан следующий мандат: «Совет рабочей и крестьянской Обороны командирует члена своего, члена Центрального Комитета Российской коммунистической партии, члена Президиума [ВЦИК] Иосифа Виссарионовича Сталина в Петроградский район и другие районы Западного фронта для принятия всех необходимых экстренных мер в связи с создавшимся на Западном фронте положением.

Все распоряжения т. Сталина обязательны для всех учреждений, всех ведомств, расположенных в районе Западного фронта. Тов. Сталину предоставляется право действовать именем Совета обороны, отстранять и предавать суду Военно-революционного трибунала всех виновных должностных лиц.

Тов. Сталину предоставляется право получать отдельные паровозы для экстренных поездок по всем железным дорогам РСФСР, право вести переговоры по прямому проводу и подачи военных телеграмм вне всякой очереди»[39].

Ленин сделал важный военно-политический ход. Он укрепил нерешительного и склонного к экзальтации (и в военном плане, соответственно, панике) Зиновьева Сталиным, который, будучи равен петроградскому проконсулу в партийном статусе, становился главной направляющей силой на Западном фронте, и в Петрограде в том числе.[40]

19 мая приехавший в колыбель революции Сталин вместе с Зиновьевым побеседовал с Главнокомандующим всеми вооруженными силами Республики Иоакимом Иоакимовичем Вацетисом, командующим фронтом и командующим 7‐й армией. Сталин передал по прямому проводу Ленину: «Выяснено, что фронт прорван набегом кавалерийского полка противника. Со стороны противника оперирует тысячи три-четыре штыков и сабель. Наша пехотная дивизия рассыпалась в пыль, сдав противнику, по сведениям командарма, 26 орудий. Положение в районе Петрограда неустойчиво. И комфронт, и командарм производят впечатление никчемных и лишних для фронта людей. Комиссарский состав неважный. [Адамом Яковлевичем] Семашко недовольны все. Мешает делу глупый сепаратизм эстов и отчасти латышей. Наше несчастье – отсутствие кавалерии. Наш флот в составе двух судов вчера выступал и отогнал суда противника на юг, устранив угрозу Красной Горке. [В.И.] Зоф передает, что скоро, совсем скоро, вступят (так в документе. – С.В.) один броненосец, один крейсер и несколько миноносцев. Дано соответствующее задание. Матросы подтянулись. Суда выходят из ремонта, через неделю будет три подлодки. Флот мог бы выступить более внушительно, но беда в недостатке угля. Приняты следующие меры: 1) отстранен [А.Я.] Семашко; 2) назначены членами реввоенсовета фронта [Б.П.] Позерн и [Владимир Сергеевич] Шатов и направлены с двумя карательными ротами на фронт; 3) [Петр Антонович] Залуцкий – временно уполномоченным Сов[ета] обороны в помощь Шатову и Позерн[у]; 4) вызваны Главкомом с мест тысячи две кавалерии и тысяч восемь пехоты, из коих уже тысячи две подъезжают к Питеру; 5) вызваны два бронепоезда из Москвы, из коих один будет в Гатчине сегодня ночью. Абсолютно необходимо направить обещанных [заместителем председателя Реввоенсовета Республики Эфраимом Марковичем] Склянским курсантов в количестве 500–800 человек с командным составом в Питер. Примите срочные меры к посылке угля лучшего качества. Имейте в виду, что один крейсер пожирает в час 800 пудов угля. Необходимо, кроме северных губерний, отведенных уже Питерскому фронту, отвести еще Новгородскую и Тверскую губернии. Необходимо не только профессионально-партийную, но и волостную мобилизацию в северных губерниях, а также в Тверской и Новгородской отдать Питеру. Я и Зиновьев полагаем, что ЦК должен дать немедля соответствующее распоряжение. Передаю список вызванных в Питер частей с адресами с тем, чтобы Вы всемерно подтолкнули кого нужно в смысле быстроты передвижения. Для меня ясно, что если опоздаем, проиграем. Завтра выезжаю в Старую Руссу»[41].

Н.А. Корнатовский констатировал, что «…на Северо-Западном фронте получили довольно широкое распространение случаи измены командного состава и даже целых частей Красной армии. Стоило только противнику нанести несколько ударов, как все отрицательные стороны организации Красной армии, ее комплектования, военного и политического обучения, обусловленные спешностью», вылились «в целый ряд предательств и переходов на сторону белых»[42].

Около 20 мая в приказе «К войскам, обороняющим Петроград», И.В. Сталин как уполномоченный ленинского Совета обороны дал понять всем, что за измену и трусость будет карать беспощадно: «Семьи всех перешедших на сторону белых немедленно будут арестовываться, где бы они ни находились. Земля таких изменников будет немедленно отбираться безвозвратно, все имущество изменников – [конфисковаться]. Изменникам возврата не будет. По всей республике отдан приказ расстреливать их на месте. Семейства всех командиров, изменивших делу рабочих и крестьян, берутся в качестве заложников (! – С.В.). Только немедленное возвращение на сторону Рабоче-Крестьянской Советской России и сдача оружия избавят перебежчиков от беспощадной кары»[43]. В 1918 г. приказ о заложничестве семей военных специалистов выпустил Л.Д. Троцкий, однако на практике приказ, если и проводился, то крайне редко: ответственное за это подразделение в составе Отдела военного контроля Регистрационного управления Полевого штаба РВСР – Особого отдела ВЧК долгое время находилось в зачаточном состоянии[44]. Сталин железной рукой начал проведение в жизнь приказа Троцкого.

20 мая В.И. Ленин телеграфировал И.В. Сталину: «Надеюсь, что поголовная мобилизация питерцев поведет к их наступлению, а не сидению в казармах»[45].

21 мая ЦК РКП(б) выпустил Обращение ко всем партийным, советским и профсоюзным организациям о мобилизации сил на защиту Петрограда: «Красный Петроград находится под серьезной угрозой. Питерский фронт становится одним из самых важных фронтов Республики. Советская Россия не может отдать Петроград даже на самое короткое время. Петроград должен быть защищен во что бы то ни стало. Слишком велико значение этого города, который первый поднял знамя восстания против буржуазии и первый одержал решающую победу… Скорее на защиту Петрограда»[46].

24 мая И.В. Сталин направил по прямому проводу послание [Л.Д. Троцкому] с просьбой «всю ленту передать в копии т. Ленину»[47] о том, что «ни Главком, ни его наштаб (начальник Полевого штаба, генерал старой армии Федор Васильевич Костяев. – С.В.) не знают отправляемых в Питер частей – отсюда сюрпризы вроде того, что под видом полков 2‐й бригады или кавалерийской бригады из Казани (с Восточного фронта. – С.В.) направляются почти пустые единицы»[48]. Сталин, «как и все питерские товарищи», как и «морские работники», совещание с которыми провел будущий генсек, настаивал «на отклонении предложений Главкома» по сокращению «флота в связи с топливным кризисом». Сталин убедился, что «наш флот…[49] превращается в действительный флот с дисциплинированными матросами, готовыми защищать Петроград всеми силами»[50]. При этом разногласия носили строго рабочий характер. Сталин даже счел необходимым начать диалог с некоего комплимента революционной сознательности Троцкого в деле проведения резолюции Восьмого съезда РКП(б) 1919 г. по военному вопросу, которой удалось окончательно затянуть «узду» (выражение Сталина 1918 года) на шее председателя РВСР: «Нет сомнения, что дело переброски частей теперь поставлено лучше, чем месяца три назад […]»[51].

25 мая В.И. Ленину было направлено очередное послание с резкой критикой центрального аппарата управления РККА. Военный комиссар 10‐й стрелковой дивизии и Псковского боевого участка Ян Францевич Фабрициус писал вождю в частности: «Вновь прибывающие на фронт тыловые полки недисциплинированны, не обучены и политически не зрелы»[52].

25 мая части Красной армии оставили Псков, притом что наступавший на советские позиции белоэстонский отряд даже не подошел к городу. Председатель Псковского губернского исполкома Константин Вениаминович Гей, чуявший своим большевистским нюхом измену за версту, осознал, что главной причиной сдачи города стала подрывная деятельность бывших офицеров, и доложил об этом Президиуму ВЦИК, Наркомату внутренних дел РСФСР и Центральному Комитету РКП(б). «Город не был сдан, – рассказал Гей, – он был предан изменой, что одновременно с бестолковыми распоряжениями командного состава и работой белогвардейских агентов в тылу привело наши части в такое состояние, когда они ни на что более, кроме как на отступление, не были способны»[53]. Вектор поиска ведьм, и прежде всего в рядах военных специалистов, был задан – причем снизу.

Не позднее 28 мая В.И. Ленин телеграфировал в «Петроград, Смольный, Сталину»: «Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предполагать наличность в нашем тылу, а может быть, и на самом фронте, организованного предательства [! – С.В.]. Только этим можно объяснить нападение [белых] со сравнительно незначительными силами, стремительное продвижение вперед, а также неоднократные взрывы мостов на идущих в Петроград магистралях. Похоже на то, что враг имеет полную уверенность в отсутствии у нас сколько-нибудь организованной военной силы для сопротивления и, кроме того, рассчитывает на помощь с тыла (пожар артиллерийского завода в Ново-Сокольниках, взрывы мостов, сегодняшние известия о бунте на Оредеже). Просьба обратить усиленное внимание на эти обстоятельства, принять экстренные меры для раскрытия заговоров»[54]. Это – важный момент. Вождь, отправляя «чудесного грузина» в Петроград, прекрасно понимал, что ему не стоит объяснять всю необходимость борьбы с контрреволюцией в тылу: Сталин еще в 1918 г. показал товарищам по партии, как следует искоренять изменников – кинетических и потенциальных. Тогда зачем Ленин отправил Сталину телеграмму? Ведь данное распоряжение вождя не было рассчитано на тиражирование. На наш взгляд, ответ может быть только один. Ленин прозрачно намекнул своему товарищу по ЦК РКП(б), какого рода сообщение он желает от него получить. А прекрасно понявший прозрачный намек вождя Сталин в лучших традициях четвероногого героя «Собачьего нюха» Михаила Михайловича Зощенко принялся находить измену везде, где только мог. Или, если по Александру Сергеевичу Пушкину, «Впереди молва бежала, Быль и небыль разглашала».

В тот же день был получен ответ И.В. Сталина: «Немедля передайте Ленину или, если его нет дома, Склянскому следующее. Сегодня утром после начатого нами успешного наступления по всему району один полк в 2 тыс. штыков со своим штабом открыл фронт на левом участке под Гатчиной, у станции Сиверская, и со своим штабом перешел на сторону противника. Станция Сиверская была у белых, теперь отбита. Поступившие до сих пор подкрепления не одеты, не обуты, не вооружены. Для приведения их в порядок требуется неделя, а время не терпит. Считаю абсолютно необходимым срочно получить от Москвы один надежный, в полной боевой готовности полк и один бронепоезд»[55].

И.В. Сталин продемонстрировал готовность реализации всех своих суровых предупреждений на практике. 29 мая «на сторону белых, – доложили В.И. Ленину И.В. Сталин и Г.Е. Зиновьев[56], – перебежал 3‐й Петроградский большой полк петроградского формирования [и в 1918 г., и в 1919 г. полки из колыбели революции, вопреки сталинским уверениям в обратном[57], упорно не хотели сражаться. – С.В.] в 2 тыс. штыков. Коммунистов в нем [насчитывалось] не более 90. При перебежке коммунисты перебиты. По точным данным, весь полк вчера пущен в ход против нас. Сегодня он разбит нашими частями, есть пленные, которые подлежат торжественному расстрелу. Расследование начато. […] Семьи перебежчиков арестованы»[58]. Повторимся: именно И.В. Сталин (на пару с Г.Е. Зиновьевым) начал широкую реализацию на практике приказа Л.Д. Троцкого о заложничестве семей военных специалистов. Со своим «небольшим» дополнением – не только военных специалистов, но изменников в целом, и прежде всего из крестьянства (судя по фразе о конфискации земли), поскольку представителей именно этой социальной группы в Красной армии было больше всего.

Заложничество семей в целом стало у большевиков действенным средством обеспечения политической лояльности: по свидетельству литератора Нины Николаевны Берберовой, в 1923 г., когда Виктор Борисович Шкловский «писал свое покаянное письмо во ВЦИК […] жена сидела в тюрьме заложницей, он убежал из пределов России в феврале 1922 г. и теперь просился домой, мучаясь за жену»[59].

Позднейшие сталинские заявления из серии «Сын за отца не отвечает» никакого отношения к репрессивной практике не имели, единственным не митинговым был тезис о том, что «яблоко от яблони недалеко падает». Как справедливо заметил в своем труде о номенклатуре невозвращенец М.С. Восленский, «…в пресловутой статье 58‐й Уголовного кодекса РСФСР бегство за границу или отказ вернуться из заграничной поездки были объявлены “изменой Родине” и карались смертной казнью или многолетним заключением, что в большинстве случаев было равносильно смертной казни. Если же бежал военнослужащий, сталинский закон предусматривал не только многолетнее заключение для всех членов семьи, знавших о подготовке побега, но и ссылку для членов семьи, ничего не знавших. Таким образом, даже по опубликованному закону все члены семьи военнослужащих считались заложниками. На практике это относилось к членам семьи любого беглеца»[60]. Данная практика начала складываться в Советском государстве в годы Гражданской войны.

3 июня 1919 г., отвечая Максиму Горькому, который заступался за арестованных интеллигентов (позднее, в двадцать втором году, Алексей Максимович напишет о том, что «за все время революции» он «тысячекратно указывал советской власти на бессмыслие и преступность истребления интеллигенции в нашей безграмотной и некультурной стране»[61]), Г.Е. Зиновьев заявил: «Арестов производится, действительно, очень много. Но – что делать? Против нас оперируют граф Пален, Бенкендорф, ген. Родзянко, имеющие массу агентов и шпионов в Питере. А кормит и холит их, кон[ечно], Антанта, которая тоже имеет немало здесь агентов. Я сам в такие дни испытываю самые тяжелые чувства. Но – бороться надо во что бы то ни стало»[62]. Налицо вежливый, но решительный отказ в помощи.

Заметим здесь же, что в октябре 1919 г. Г.Е. Зиновьев прочел лекцию «Армия и народ» на собрании военных специалистов Петрограда и Петроградского военного округа во дворце Урицкого. На собрании присутствовало 3 тыс. офицеров. Собравшиеся задали докладчику ряд весьма острых вопросов – о необоснованных арестах бывших офицеров и о заложничестве семей военспецов. После ответа Григория Евсеевича на вопросы столь специфической аудитории все заявления мемуаристов и историков о якобы его трусости можно смело признать банальным оговором. На вопрос, «почему арестовывают офицеров?»[63], – Зиновьев ответил прямо: «Один говоривший здесь товарищ-офицер указывал на то, что он сам просидел четыре месяца безвинно, без допроса, и за это время у него отросла большая борода. Он знает целые группы таких офицеров, которые сидят невинно, и он говорит, что надо их не расстрелять, а освободить. У нас, действительно, это частенько бывает. Я должен сказать – и кто хочет, пусть поверит, а кто не хочет, пусть не верит – для нас нет ничего более трудного и мучительного, чем эти аресты. Но тот из вас, кто вдумается в обстановку, поймет, откуда это проистекает. […] Вы знаете, что не один и не два офицера на Красной Горке, а командный состав целого форта, за ничтожными исключениями, совершили дело черной измены, готовясь предать Красную горку… А раз такие случаи есть, и они не единичные случаи, то каждый должен понять, на кого приходится тут пенять. Приходится пенять на тех Иуд-предателей, которые вступают в наши ряды для того, чтобы предавать целые города, военные училища, целые форты. Вот что иногда принуждает нас к таким мерам, которые в высшей степени мешают нашему сближению с честным кадровым офицерством, которого мы хотим в интересах самой же революции. […] обстановка часто заставляет нас прибегать к тому, чтобы, действительно, производить массовые аресты, и случается, что люди сидят часто без допроса невинные. Да, лес рубят, щепки летят; никакого другого средства тут не придумаешь; все, что можно сделать, однако, для того, чтобы это свести к минимуму, делается»[64].

Не уклонился Зиновьев и от изложения позиции большевистского руководства по вопросу о заложничестве семей военных специалистов: «Если […] атмосфера накалена, понятно, приходится иногда страдать и невиновным. И человеку военному, знающему, что такое война, меньше всего надо жаловаться в этом отношении; он скорее будет мириться с сверхкомплектными неприятностями, которые приходится терпеть, помимо открытой войны с белогвардейцами. Военному человеку, понимающему боевую обстановку, меньше всего надо обвинять нас. Неприятно, когда сидят близкие или друзья безвинно: это отчаянно тяжело. Я допускаю законность раздражения. Но надо понять, откуда это вытекает. Легко жаловаться и критиковать, но совсем не легко налаживать дело в такой трудной обстановке, как сейчас»[65].

Очевидно, примерно в это время состоялось знакомство с Зиновьевым Виктора Сержа (Виктора Львовича Кибальчича). По его мемуарному свидетельству, к которому, впрочем, стоит относиться с изрядным недоверием (воспоминания писал убежденный троцкист, относившийся ко Льву Давидовичу «с восхищением, но без любви»[66], и притом после «капитуляции» Григория Евсеевича), «…Зиновьев, председатель Совета, имел вид чрезвычайно самоуверенный. Тщательно выбритый, бледный, с несколько одутловатым лицом, густой курчавой шевелюрой и серо-голубыми глазами, он просто чувствовал себя на своем месте на вершине власти, будучи самым старым соратником Ленина в ЦК; однако от него исходило также ощущение дряблости и скрытой неуверенности. За границей он пользовался жуткой репутацией террориста, и я сказал ему об этом. “Разумеется, – усмехнулся он, – наши плебейские методы борьбы им не нравятся”. И намекнул на последних представителей консульского корпуса, которые выступали в защиту заложников и которых он послал подальше: “А если бы расстреляли нас, эти господа были бы очень довольны, не так ли?” Разговор перешел к настроениям масс в странах Запада. Я сказал, что назревают крупные события, но слишком медленно, при общем бессилии и несознательности, и что во Франции, совершенно определенно, еще долго можно не ждать революционного подъема. Зиновьев улыбнулся с видом благожелательного превосходства: “Видно, что вы не марксист. История не может остановиться на полпути”»[67].

30 мая в Полевой штаб РВСР прислали требование на боевой полк для снятия с Восточного фронта «Главком Вацетис» и «член Совета обороны Сталин»[68]. Следует заметить, что Иосиф Виссарионович и Иоаким Иоакимович ненавидели друг друга по меньшей мере с зимы 1918/19 г., однако при всей нелюбви друг к другу, при всем недоверии Сталина к Вацетису совместной работы конфликты не отменяли.

30 же мая В.И. Ленин и Феликс Эдмундович Дзержинский, председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии, член ЦК РКП(б), кандидат в члены Оргбюро ЦК и де-факто один из лидеров этого органа после смерти в марте 1919 года Якова Михайловича Свердлова, выпустили в «Петроградской правде»[69] обращение, в котором писали: «Наступление белогвардейцев на Петербург с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе широко развиты организации шпионажа, предательства, взрывы мостов, устройства восстаний в тылу, убийств коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций. Все должны быть на посту. Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их. […] Каждый пусть будет на сторожевом посту – в непрерывной, по-военному организованной связи с комитетами партии, с ЧК, с надежнейшими и опытнейшими товарищами из советских работников…»[70] 31 мая данное воззвание с заголовком «Берегитесь шпионов!» перепечатал Центральный орган партии большевиков – газета «Правда»[71]. 1 июня вслед за В.И. Лениным листовку «Берегись шпионов!» составил и растиражировал политотдел 7‐й армии[72]. Как видим, вождь мировой революции давал сто очков вперед по части подозрительности и Зиновьеву, и Сталину, и более скромным большевистским организаторам в армии.

Наращивая «массовидность»[73] (термин 1918 г.) красного террора, В.И. Ленин не забывал поддерживать строгий баланс между соратниками. В частности, он не чинил препятствий командированию в Петроград представителя Л.Д. Троцкого. Что характерно, выбор последнего пал на ненавистного И.В. Сталину члена РВСР, соратника Свердлова, а затем и Троцкого Алексея Ивановича Окулова, в 1919 г. засыпавшего в качестве члена Реввоенсовета Западного фронта вождя мировой революции жалобами на организаторов обороны Северной столицы.

В конце мая 1919 г., получив очередной окуловский доклад, В.И. Ленин запросил И.В. Сталина, верно ли, что командующий 7‐й армией был превращен в адъютанта Г.Е. Зиновьева, оторван от своего штаба, чем наносится «…вред делу, усиливаются хаос и паника»[74]. На этом запросы вождя не закончились, не позднее 2 июня В.И. Ленин телеграфировал И.В. Сталину: «Окулов указывает на оторванность 7‐й армии от Реввоенсовета Западного фронта, что вносит путаницу и снимает ответственность с работников фронта, лишает их энергии в работе. Петроградский округ (военно-окружной комиссариат. – С.В.), подчиненный Зап[адному] фронту, все свои запасы дает 7‐й армии, не предоставляя их фронту и для остальных армий. […] Окулов предлагает либо полное подчинение 7‐й армии фронтовому командованию, либо выделение ее на особое положение с прямым подчинением Ставке (в данном случае, судя по всему, не Полевому штабу, но Главнокомандующему и члену РВСР при нем. – С.В.).

Зная постоянную склонность Питера к самостийности, думаю, что Вы должны помочь реввоенсовету фронта объединить все армии. Необходимо позаботиться и о других западных армиях, не только о 7‐й. Сообщите, что Вы сделаете.

Надо, чтобы конфликт с Окуловым не разросся. Обдумайте хорошенько, ибо просто отозвать его нельзя [курсив наш. – С.В.].

Сегодня узнал о переходе к врагу еще одного питерского полка и об отказе наступать двух полков. Надо усилить надзор и влияние рабочих»[75].

Что из этого следует? – А.И. Окулов, который активно действовал в качестве представителя Я.М. Свердлова и Л.Д. Троцкого в 1918 г. в Царицыне, доводя до белого каления Сергея Константиновича Минина, Климента Ефремовича Ворошилова и других организаторов обороны города, «большевиков невчерашнего дня», был перекинут в 1919 г. в Петроград для отстаивания интересов Л.Д. Троцкого на Западном фронте, и в частности в 7‐й армии, и объективного информирования вождей мировой революции и Красной армии о сталинско-зиновьевских действиях. Ленин неуклонно поддерживал баланс между Троцким и Сталиным, оставляя себе роль суперорбитра, а по сути – «третьего ликующего». Здесь ничего нового не было, однако теперь во всячески раздуваемый Лениным конфликт Сталина и Троцкого оказался втянут и Зиновьев.

2 июня И.В. Сталин отправил вождю телеграмму: «Командарм[-7] пробудет в Питере еще дней пять: это необходимо для дела, это признано всеми вплоть до Главкома. Карикатурные изображения отношения командарма к Зиновьеву – гнусная сплетня мелких карьеристов, разъезжающих в шикарных вагонах, чуждых делу фронта, способных лишь на мелкую болтовню. Считаю своим долгом констатировать, что Зиновьев своими ежедневными разъездами по фронту [делает] несравненно большее для укрепления фронта, чем наши немощные военные своими стратегическими благоглупостями»[76].

Что главное для нас в этом послании? – Тот факт, что, вопреки заявлениям Л.Д. Троцкого в его бессмертных воспоминаниях и основанным на них историографическим штампам, Г.Е. Зиновьев организовывал оборону Петрограда вполне деятельно и потому направление на защиту колыбели революции то И.В. Сталина, то Л.Д. Троцкого не было попыткой его фактической замены в политическом и военном руководстве Петрограда и 7‐й армии.

В начале июня 1919 г. получивший поддержку ЦК РКП(б) в лице И.В. Сталина Г.Е. Зиновьев направил В.И. Ленину письмо с обоснованием необходимости удержания Петрограда. Зиновьев оценивал возможное падение колыбели революции как «на 30 % общее поражение»[77], но Ленин его опасения явно не разделял[78].

В мае – июне 1919 г. в руководстве Красной армии обострился и без того серьезный конфликт между Главнокомандующим всеми вооруженными силами Республики И.И. Вацетисом, с одной стороны, и командующим войсками Восточного фронта Сергеем Сергеевичем Каменевым – с другой. Каменева поддержал находившийся с ним в прекрасных рабочих и личных отношениях старый большевик Сергей Иванович Гусев, Вацетиса – Троцкий, сумевший весной 1919 г. наладить взаимоотношения с Главкомом. Гусев апеллировал к авторитету Ленина, который поддержал своего давнего товарища по созданию «партии нового типа». На заседании ЦК РКП(б) 3–4 июля был нанесен мощный удар по Л.Д. Троцкому и его группировке.

4 июня находившийся в это время в Петрограде И.В. Сталин в письме В.И. Ленину, утверждая, что Всероссийский главный штаб и Полевой штаб работали на белых, и ссылаясь на участие военспецов в контрреволюционном заговоре в Петрограде, предложил высшему руководству РКП(б) подвергнуть коренному пересмотру всю политику в отношении использования бывших офицеров. Точный текст:

«Посылаю взятый у швейцарцев документ. Из документа видно, что не только Всероглавштаб работает на белых (помните переход 11‐й дивизии на сторону Краснова осенью прошлого года под Борисоглебском или переход полков на Пермском фронте), но и Полевой штаб Рев[воен] совета Республики во главе с [бывшим генералом Федором Васильевичем] Костяевым (резервы распределяются и направляются Костяевым).

Весь вопрос теперь в том, чтобы ЦК нашел в себе мужество сделать соответствующие выводы. Хватит ли у ЦК характера, выдержки?

Разбор материалов продолжается, причем открываются новые “неожиданности”. Я бы написал подробнее, но нет ни минуты свободного времени. Пусть [Яков Христофорович] Петерс (начальник внутренней обороны Петрограда, позднее комендант Петроградского укрепленного района. – С.В.) расскажет.

Мое глубокое убеждение:

1). [Дмитрий Николаевич] Надежный не командующий, он не способен командовать, он загубит вконец [Западный] фронт.

2). Работники вроде Окулова, натравливающие спецов на наших комиссаров (и без того пришибленных), вредны, ибо они деморализуют соки нашей армии.

Сталин»[79].

В тот же день, 4 июня, В.И. Ленин телеграфировал в ответ:

«Петроград, Смольный, Сталину

Шифровку получил.

Рад, что сообщенное мне оказалось неверным. Информируйте возможно чаще шифром и оказиями. Пришлите с надежным человеком карту фронта.

Посольства и иностранцев надо выселить всех. Хорош ли оказался только что прибывший полк?

Ленин»[80].

Как видим, основные сталинские предложения вождь мировой революции на данном этапе предпочел не заметить.

8 июня Г.Е. Зиновьев направил В.И. Ленину очередное письмо, в котором декларировал: «…Питер теперь – ворота к Москве»[81]. Зиновьев усомнился, что основатель партии отдавал «себе отчет»[82], какие последствия могло повлечь за собой оставление Петрограда. В Центральном Комитете-де «привыкли» считать возможную сдачу колыбели революции не великой бедой, а «локальным поражением». Зиновьев убеждал, что «… потеря Питера уже через две недели (если не скорее) поставит Москву в такое же положение, в каком сейчас находится Петроград – иными словами, поставит под вопрос все»[83]. Предвидя, что Ленин спишет филиппики на склонность Зиновьева к панике[84] и его невладение ситуацией на фронтах в целом, а также хорошо известный председателю Совнаркома бюрократизм петроградского советско-хозяйственного аппарата[85], лидер Северной столицы заранее указал: «Все это абсолютные пустяки»[86]. Аргументы Григория Евсеевича: 1) 7‐я армия после падения Петрограда будет «в ужасном положении» (в т. ч. и моральном, хоть об этом Зиновьев и не написал); 2) положение на севере и в Вятке крайне осложнится, что «опять-таки» приведет к прямой угрозе Москве[87]; 3) Антанта не замедлит оказать поддержку белым «в стократном»[88] объеме, а Финляндия получит возможность, «не объявляя России открытую войну, всю свою армию дать белым в качестве хотя бы фактических арьергардов»[89]; 4) измена командного состава Красной армии в условиях военной катастрофы «будет увеличиваться прямо пропорционально»[90] успехам противника; 5) в связи с отсутствием войск между Петроградом и Москвой начнется восстание кулацких элементов в тылу Красной армии; 6) в связи с приближением «самых голодных» месяцев будет нетрудно «разжечь» недовольство на «этой почве»[91]. Добавим, что последнее было задано курсом Свердлова и Троцкого на «Гражданскую войну в деревне» 1918 года.

Из доклада Г.Е. Зиновьева четко следует, что при обороне Северной столицы начала в полном объеме сказываться нехватка петроградских большевиков, сгоревших в 1918 – начале 1919 г. в горниле Гражданской войны. Теперь, в условиях наступления белых, в самом Петрограде ставить под ружье оказалось некого. «Когда был брошен клич “На Юг!”, туда двинулись десятки броневых поездов и машин, десятки полков, сотни лучших работников. То же с Восточным фронтом. А теперь?»[92] – резонно вопрошал Григорий Евсеевич и добавлял, что обещанные Моссоветом большевики до сих пор не прибыли, а подкрепления питерцы получили «ничтожные численно и, главное, гнилые»[93], то есть «нестойкие» и, судя по двум уточнениям («…яблочко с червоточинкой»[94] и «хорошего командного состава нет»[95]), со случаями измены комсостава.

Г.Е. Зиновьев изложил свои предложения по изменению ситуации, в числе которых, помимо вполне логичного требования о направлении в Петроград 10 бронепоездов и 10–15 обстрелянных полков, предусматривались и политические меры, среди которых (очевидно, дополнительно накрученный И.В. Сталиным) Г.Е. Зиновьев не позабыл отметить необходимость чистки центрального аппарата управления РККА:

1 и главное). «Надо всем губерниям центральной России приказать посылать коммунистов сюда. Надо отдать сюда лучших комиссаров и командиров. Надо, чтобы Вы лично и ЦК забили тревогу по поводу Питера»[96]. Зиновьев настаивал на немедленном решении вопроса, «ибо тут промедление в неделю [или на несколько дней] может стать роковым»[97].

«2). […] для разложения противника в возможно более торжественной форме заявить финнам, эстонцам и латышам, а заодно и полякам, и литовцам, что мы готовы с ними заключить мир и признать [их] независимость. Кон[ечно], буржуа не поверят и пр. Но это увеличит разложение у них. И это укрепит наших солдат, среди которых признаки усталости и нежелание воевать растут с каждым днем. Лучше всего сделать это в такой форме: созовите [В] ЦИК и выступите там сами с речью и пошлите одновременно декларацию всем им. В нынешней новой своеобразной фазе интервенции это будет иметь значение.

3). Надо внести поправку к нашему курсу в вопросе о команд[ном] составе. Местами мы прямо создаем ячейки для белых (начвосо, упвосо и пр.). До сих пор для нашего комиссара заповедь была: “Не вмешивайся в чисто воен[ное] дело”. Теперь надо ему сказать: “Учись, готовься заменить специалиста”. Теперь сплошь и рядом комиссар только прикрывает командира перед солдатами в особо тяжелых вопросах и перед нами (снимает часть ответственности). Собственными глазами вижу, как часть наших лучших работников глупеет при “спецах”, частью ассимилируется ими. Надо выправить тут линию. Здесь хватили через край: не принципиально (принцип верен), а [98]при практическом проведении [курсив наш, ни о каком отказе от использования военных специалистов речь не шла. – С.В.]. И не только в военной сфере»[99]. Зиновьев указывал, что вопрос «очень важен» и должен стать предметом обсуждения Пленума ЦК РКП(б) – «как только» его членам «удастся собраться»[100].

С точки зрения организации использования советской властью старых специалистов, и в т. ч. военных, ничего нового в заявлении главного ленинского соавтора не было. Пожалуй, напротив: перед нами – фиксация опасений аппаратного перерождения партии, которое развернулось в полном объеме после «избрания» И.В. Сталина генеральным секретарем ЦК РКП(б) в 1922 г.

Вождь ознакомился с зиновьевским посланием между 8 и 10 июня 1919 г. и направил его «в архив»[101]. Что характерно, без уточнения – «для близкой справки».

8 июня И.В. Сталин и Г.Е. Зиновьев имели беседу с назначенным в мае 1919 г. помощником командующего 7‐й армией Жаном Карловичем Блюмбергом, которого Г.Е. Зиновьев ставил как военспеца достаточно высоко: по оценке петроградского легата Ленина, это был «опытный и свой человек»[102]. Поскольку, невзирая на предпринятые цекистами меры, положение на Петроградском фронте стало еще более тяжелым, чем было раньше, Зиновьев со Сталиным предпочли перестраховаться. Они еще раз обратили внимание товарищей по ЦК РКП(б): «Позовите к себе военного и спросите его мнение [по затронутым вопросам] – только не такого, у к[ото] рого всегда все обстоит благополучно»[103].

9 июня И.В. Сталин телеграфировал В.И. Ленину: «Учитывая положение на других фронтах, мы (у Сталина, когда все было хорошо – “я”, когда плохо – “мы”. – С.В.) до сих пор не просили новых подкреплений, но теперь дело ухудшается до чрезвычайности. Опасность угрожает непосредственно Петергофу. С его падением Питер висит на волоске. Для спасения Питера необходимо тотчас же, не медля ни минуты, три крепких полка. Предлагаем дать их с Архангельского фронта […]. Полки должны быть самые надежные. Из пришедших от Всероглавштаба пополнений ярославского формирования полтора батальона вчера опять сдались по инициативе своих командиров. Недостаток надежных командиров сказывается все время. Подготовка к обороне идет полным темпом. Организована вторая цепь обороны, проходящая через готовые окопы, приготовленные еще при Керенском по линии Петергоф – Гатчина – Виры. Ждем ответа»[104]. Э.М. Склянский тотчас же отдал распоряжение Полевому штабу РВСР направить в Петроград три затребованных И.В. Сталиным полка[105]. Примечательно, что надежные полки вождь предпочел выписать именно с Восточного фронта, то есть попросту отобрать их, вступив по этому поводу в очередную телеграфную переписку с Гусевым[106].

Вдогонку за первым докладом Зиновьева Ленину был направлен совместный доклад Зиновьева со Сталиным об угрожающем положении защищавшей Красный Петроград 7‐й армии. Ознакомившись с документом, вождь набросал проект постановления ЦК РКП(б), которым предусматривалось признание «Питерского» фронта «первым по важности»[107].

10 июня, обсудив доклад Э.М. Склянского о положении на всех фронтах и письмо Г.Е. Зиновьева «…о важности Петроградского фронта для положения всей Советской республики»[108], ЦК РКП(б) по предложению В.И. Ленина постановил: «1). Признать Петроградский фронт первым по важности. Руководиться этим при распределении войск и т. д. 2). Из дивизии, снимаемой с Вост[очного] фронта, дать две трети Питеру, одну треть – Юж[ному] фронту»[109]. Центральный Комитет предложил В.И. Ленину направить в Реввоенсовет Восточного фронта телеграмму с указанием на важность энергичных и быстрых мер для подавления восстания Уральского и Оренбургского казачества[110]. Кроме того, ЦК принял ряд решений, в т. ч. поручил Оргбюро, Совету обороны и Совнаркому «…принять ряд энергичнейших и экстреннейших мер к усилению снятия коммунистов с советской работы (центральной и местной) на военную работу, особенно в глубоком и ближайшем к фронту тылу (борьба с дезертирством, склады, ускоренные мобилизации и т. д.)»[111]; вследствие «…необходимости усилить контроль за военспецами на Петроградском фронте поручить Оргбюро выделить нескольких товарищей, способных к этой работе, в Особый отдел ВЧК»[112], то есть на работу в военную контрразведку. ЦК РКП(б) попросил И.В. Сталина «почаще наезжать» в Реввоенсовет Западного фронта для «проведения действительной централизации управления»[113] фронтом. Последнее было уступкой, поскольку позволяло Сталину поумерить пыл ненавистного ему Окулова.

Рассмотрев отдельным пунктом повестки дня предложение И.В. Сталина и Г.Е. Зиновьева о созыве 15 июня Пленума ЦК РКП(б) «для обсуждения военных вопросов, и в частности, вопроса о военспецах»[114], ЦК постановил «…переслать все решения по военному вопросу» Сталину и Зиновьеву и запросить, «настаивают ли они» по-прежнему на необходимости созыва Пленума. В случае получения положительного ответа ЦК предполагал запросить Л.Д. Троцкого, «возможен ли его приезд»[115].

11 июня командующему 7‐й армией Александру Кондратьевичу Ремезову и в копии начальнику штаба армии и комиссару [Ивану Ивановичу] Лепсе была направлена следующая телеграмма: «Предлагаем от имени реввоенсоварма за надлежащими подписями вновь распубликовать для неуклонного выполнения следующий приказ наркомвоена Троцкого: “Мною отдан был приказ установить семейное положение командного состава на бывших офицеров и сохранить на ответственных постах только тех из них, семьи которых находятся в пределах Советской Республики, сообщить каждому под личную расписку, что его измена и предательство повлечет арест семьи его и что, следовательно, он сам берет на себя таким образом судьбу своей семьи. С того времени произошел ряд фактов измены со стороны бывших офицеров, занимающих командные посты, но ни в одном из этих случаев, насколько мне известно, семья предателя не была арестована, так как, по-видимому, регистрация бывших офицеров не была вовсе произведена. Такое небрежное отношение к важнейшей задаче совершенно недопустимо”. Приказ этот у Вас, несомненно, имеется. Мы просим воспроизвести текст этого приказа полностью и напечатать его в газетах»[116]. Вначале Сталин арестовал семьи бывших офицеров и других дезертиров, а уже потом совместно с Зиновьевым напомнил о приказе Троцкого. Впрочем, суть от этого не меняется. Тот факт, что армию нельзя построить без репрессий, признавали все вожди мудрой партии большевиков. В данном случае, как, кстати, и во многих других (о чем писать как-то не принято), дуэт у Троцкого со Сталиным получился образцовый.

15 июня Пленум ЦК РКП(б) состоялся, но в отсутствие И.В. Сталина: он был занят подавлением вспыхнувших 13 июня контрреволюционных выступлений на фортах Красная Горка, Обручев (принес повинную после разгрома двух других) и Серая Лошадь. Для заострения вопроса об использовании бывших офицеров в Красной армии лучшего повода нельзя было и придумать.

По иронии судьбы аккурат в середине июня 1919 г., по итогам ликвидации восстаний на фортах, советской власти удалось сломать хребет контрреволюции в петроградском тылу Красной армии. По оценке Н.А. Корнатовского, «… восстание на Красной Горке, явившееся одним из крупных результатов деятельности внутренней контрреволюции, объективно способствовало советским органам в деле ликвидации ряда белогвардейских групп, работавших в Петрограде»[117]. 16 июня И.В. Сталин телеграфировал В.И. Ленину: «Вслед за “Красной Горкой” ликвидирована “Серая Лошадь”, орудия на них в полном порядке, идет быстрая [фильтрация] всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие “Красной Горки” с моря опрокидывает всю морскую науку. Мне остается лишь оплакивать т. н. науку. Быстрое взятие “Горки” объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой»[118].

После Пленума ЦК РКП(б), 18 июня, И.В. Сталин категорически выступил против признания Петроградского фронта главным. Легат Совета обороны заявил по прямому проводу В.И. Ленину в 3 часа утра: «Колчак является наиболее серьезным противником, ибо у него достаточно пространства для отступления, достаточно людского материала для армии, богатый хлебом тыл. По сравнению с Колчаком генерал Родзянко – муха, ибо у него нет ни хлеба в тылу, ни пространства для отступления, ни достаточного людского материала. Мобилизация двадцати возрастов, которую он вынужден теперь проводить в двух-трех уездах, в виду недостатка людского материала, призвана превратиться в его могилу, так как крестьяне не выдержат такую мобилизацию и […] неминуемо отвернутся от Родзянко. Поэтому ни в коем случае не следует брать с Вост[очного] фронта такое количество войск для Петро[градского] фронта, которое могло бы вынудить нас приостановить наступление на Вост[очном] фронте. Для того, чтобы прижать Родзянко к эстляндской границе (дальше нам незачем идти), достаточно одной дивизии, взятие которой, по заявлению Троцкого [курсив наш. – С.В.], не сопряжено с приостановкой наступления на Вост[очном] фронте. Прошу обратить на это особое внимание»[119].

Будущий генсек по традиции бомбардировал центр своими посланиями о контрреволюционерах в сердце и мозге Красной армии, тем более что Ильич прозрачно намекнул на желательность совершенно определенного освещения происходящего в Петрограде и губернии. Однако Сталин разошелся во взглядах на военно-политическое положение РСФСР с Гусевым и Лениным, мнение свое о Петроградском и Восточном фронтах высказал уже после состоявшегося решения, да еще и со ссылкой на позицию Троцкого. Между прочим заметим, что при публикации телеграммы в 1941 г. выделенный нами курсивом текст был опущен – без малейших признаков отточий[120]. Сколько еще подобным образом «отредактированных» документов? – Видимо, вполне достаточно для сокрытия простого факта: Троцкий и Сталин (и Зиновьев тем более) в годы Гражданской войны никогда не смешивали борьбу за власть в РКП(б) с судьбой большевистского режима.

Во второй половине июня 1919 г. наметился перелом в пользу красных. 22 июня И.В. Сталин с облегчением телеграфировал В.И. Ленину: «Перелом в наших частях начался. За неделю не было у нас ни одного случая частичных или групповых перебежек. Дезертиры возвращаются тысячами. Перебежки из лагеря противника в наш лагерь участились, за неделю к нам перебежало человек 400 – большинство с оружием. Вчера днем началось наше наступление, хотя обещанные подкрепления еще не получены. Стоять дальше на той же линии, на которой мы остановились, нельзя было: слишком близко до Питера. Пока что наступление идет успешно: белые бегут, нами сегодня занята линия Карново – Воронино – Слепино – Касково. Взяты нами пленные, два или больше орудий, автоматы, патроны. Неприятельские суда не появляются: видимо, боятся Красной Горки (форт, который отстоял Сталин. – С.В.), которая теперь вполне наша. Срочно вышлите 2 млн патронов в мое распоряжение для 6‐й дивизии (двойное подчеркивание Ленина. – С.В.). Смещение командарма приветствую»[121].

23 июня сделавший политическую ставку на Л.Д. Троцкого Э.М. Склянский, пояснив в телеграмме И.В. Сталину причины задержки подкреплений для Петрограда, рекомендовал, «…если впредь будете обращаться по воскресеньям и понедельникам по вопросам снабжения и пополнения к Ильичу […] для скорости посылать копию мне»[122]. (Если бы Эфраим Склянский не утонул в США в эпоху третьего «коллективного руководства», заместитель Троцкого, несомненно, получил бы пулю в сталинских застенках в тридцатые годы.)

Однако тут и у В.И. Ленина, и у И.В. Сталина появился повод для недовольства: 25 июня 1919 г. последний просил вождя ускорить прибытие 2 млн патронов[123]. Выяснилось, что только в этот день по распоряжению Э.М. Склянского выслали 1 млн патронов из Москвы и 2 млн штук в пяти вагонах «экстренным поездом»[124] из Тульского патронного завода.

Что характерно, сталинские заявления о заговорах исчезли тотчас же после улучшения оперативной обстановки.

27 июня Л.Д. Троцкий с гордостью констатировал: «Англо-французское правительство категорически заявляло о близком вступлении генерала Юденича в Петроград. Уже по всей Европе и по всему миру прошла весть о том, что красный Петроград пал. На французской бирже стояло ликование. Но Петроград устоял»[125]. Правда, были несколько преждевременны и такие заявления, поскольку угроза колыбели революции оставалась, мягко говоря, достаточно серьезной.

9 июля Л.Д. Троцкий, в связи с произведенными тогда в Полевом штабе арестами бывших офицеров, с одной стороны, и недоверием Г.Е. Зиновьева и И.В. Сталина к военспецам – с другой, находясь в Воронеже, отдал приказ по Красной армии и Красному флоту: «В связи с предательским заговором части командного состава на Петроградском фронте в печати появляются статьи, которые истолковываются как признак изменения советской политики в военном вопросе, в частности, по отношению [к] военн[ым] специалист[ам]. [Судя] по докладам политработников, такого рода слухи широко распространяются в среде самого командного состава, порождая чувства тревоги и неуверенности. Посему считаю необходимым разъяснить: советская политика в военном вопросе остается неизменной, ибо она представляет собой не продукт вымысла отдельных лиц или групп, а результат коллективного опыта многих сотен тысяч рабочих и крестьян»[126]. К чести председателя РВСР отметим: он делал все, чтобы не допустить вакханалии арестов «бывших».

23 июля ленинский Совет обороны решил «…гор. Петроград и его окрестности радиусом до 15 верст превратить в укрепленный район…»[127] (соответствующий приказ был подписан Реввоенсоветом Западного фронта 5 августа[128]), а 28 июля Комитет обороны г. Петрограда принял постановление о разгрузке Петрограда[129]. При этом 1 августа вождь запросил Реввоенсовет 7‐й армии: «…приняты ли все меры, чтобы удержать Питер во что бы то ни стало?»[130]

11 августа было образовано белогвардейское Северо-Западное правительство, однако враги большевистского режима с созданием нового государственного образования явно торопились[131]. 26 августа на фронте наступило затишье, 31 августа советское правительство предложило мир поддерживавшей Северо-Западную армию Эстонии, 4 сентября был получен ответ – заявление о готовности вести с Советской России мирные переговоры[132], однако Северо-Западная армия не была разбита и большевики вполне допускали, что Петроград все же придется сдать: они отнюдь не отказались от эвакуации города.

В начале осени 1919 г. эвакуация Северной столицы продолжалась – 5 сентября Совет обороны поручил наркому юстиции Дмитрию Ивановичу Курскому выявить виновных в сокращении «вывоза в августе», а также постановил: «б). Потребовать от Эвакома (Эваком – Комиссия по эвакуации Совета обороны. – С.В.) неукоснительного продолжения эвакуации не менее 50 вагонов в сутки; […] г). Поручить Эвакому увеличить норму вывоза грузов из Петрограда по мере возможности; д). Поручить НКПС оставить в районе Петроградского узла необходимое количество порожняка для вывоза самого ценного имущества и людей в момент острой опасности; е). Поручить Эвакому разработать план эвакуации Петрограда и Кронштадта; […] ж). В виду заявления [наркома почт и телеграфов РСФСР В.Н.] Подбельского и [председателя Радиосовета А.М.] Николаева, что можно начать эвакуацию Детско-сельской (совр. Царскосельская. – С.В.) радиостанции без всякого перерыва в перехвате иностранных радио, СО постановляет: эвакуацию Детско-сельской радиостанции начать немедленно. Поручить Наркомпочтель внести в 3‐дневный срок в СО план эвакуации Детско-сельской станции; з). Указать Комитету обороны Петрограда на необходимость удовлетворения в полной мере требований Эвакома Совобороны, на рабочую силу, главным образом, из имеющихся на учете нетрудовых элементов и автогужевые средства. Доклад Эвакома об исполнении постановлений, касающихся разгрузки Петрограда и Кронштадта, назначить на ближайшее заседание СО»[133].

24 сентября по докладу Варлама Александровича Аванесова, заменившего к этому времени И.В. Сталина в Совете рабочей и крестьянской обороны, Совет обороны постановил было обязать заместителя наркома почт и телеграфа и начальника Управления связи Красной армии Артемия Моисеевича Любовича срочно представить в Эвакуационную комиссию Совета обороны план эвакуации Детско-сельской радиостанции, но на том же заседании, выслушав А.М. Любовича и А.М. Николаева, признал представленный в Совет обороны план эвакуации радиостанции обязательным для Эвакома, если он не будет опротестован немедленно, и предложил А.М. Николаеву снестись с членом Совета обороны В.А. Аванесовым «…и выяснить окончательно вопрос о том, представлен ли ему один или два плана эвакуации»[134]. 10 октября Совет обороны предписал Комиссии по эвакуации усилить эвакуацию Петрограда и Кронштадта, доведя отправку до 75 вагонов ежедневно[135]. Кроме того, 17 ноября Совет обороны постановил эвакуировать в Челябинск радиостанцию[136].

Осенью 1919 г., когда Добровольческая армия Антона Ивановича Деникина продвигалась к Орлу, Туле и Москве с юга, обстановка на северо-западе страны вновь осложнилась. Чтобы оттянуть силы Красной армии с Южного фронта, готовился к переходу в наступление на Петроград А.П. Родзянко. В сентябре при помощи Антанты была значительно усилена Северо-Западная армия: она получила боевую технику, оружие, обмундирование, продовольствие, пополнилась личным составом[137].

16—18 сентября были проведены мирные переговоры между РСФСР и Эстонией, сорванные по вине последней[138].

К концу месяца Северо-Западная армия насчитывала свыше 18, 5 тыс. штыков и сабель, 57 орудий, 500 пулеметов, 4 бронепоезда, 6 танков, 6 самолетов. Белогвардейские войска поддерживали белоэстонская армия (около 18 тыс. штыков и сабель) и английская эскадра.

В составе 7‐й советской армии, оборонявшей Северную столицу, на начало октября было около 21 тыс. штыков, немногим более 1 тыс. сабель, 557 пулеметов и 157 орудий. Кроме того, 2433 штыков, 81 пулемет, 190 орудий насчитывалось в приданной 7‐й армии крепости Кронштадт, 17 093 штыка, 653 сабли, 261 пулемет и 213 орудий – в Петроградском укрепленном районе. Оборонявшие Петроград красные части, таким образом, превосходили ударную группу противника по количеству штыков и сабель. Однако они были растянуты на большом фронте, измотаны в предыдущих боях и испытывали недостаток в продовольствии и одежде. Осложнял положение заговор в штабе 7‐й армии, впрочем, своевременно ликвидированный[139]. 28 сентября по войскам 7‐й армии был нанесен отвлекающий удар, 4 октября белогвардейцы перерезали ж.-д. линию Петроград – Псков и заняли станцию Струги-Белая. Попытка 7‐й армии перейти в контрнаступление на Псковско-Лужском направлении успехом не увенчалась. 16 октября белые захватили Красное Село, 17 – Гатчину, 20 – Детское Село и Павловск, подойдя вплотную к Пулковским высотам – последнему оборонительному рубежу на подступах к Петрограду[140].

Еще 4 сентября, осознавая, что вот-вот начнется второе наступление Северо-Западной армии, Военный совет Петроградского укрепрайона принял решение об организации коммунистических отрядов особого назначения (ответственный организатор – Александр Яковлевич Клявс-Клявин). 13 октября Петербургский губернский комитет РКП(б) назначил на 15 октября пробную мобилизацию всех зачисленных в коммунистические отряды большевиков с их временным переводом на казарменное положение[141].

15 октября Политбюро ЦК РКП(б) в составе В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого, И.В. Сталина, Льва Борисовича Каменева, Николая Николаевича Крестинского, а также цекиста Леонида Петровича Серебрякова, «признавая наличность самой грозной военной опасности», постановило «добиться действительного превращения Советской России в военный лагерь», для чего выработало целый ряд мер. В частности, приняло решение: «Петрограда не сдавать; снять с Беломорского фронта максимальное количество людей для обороны Петроградского района; помочь Петрограду посылкой некоторого количества кавалерии; вопрос о Северном и Западном фронтах рассматривать лишь под углом зрения безопасности Московско-Тульского района в первую очередь, Петрограда – во вторую очередь. […] Предложить Троцкому после проведения в Реввоенсовете [Республики] срочных мер съездить на сутки в Петроград»[142]. Кроме того, Политбюро направило Л.Д. Троцкого в колыбель революции для личной организации ее обороны, поставив на карту помимо судьбы города политический авторитет председателя Революционного военного совета Республики, и без того серьезно подорванный в конце 1918 г. – начале 1919 г. дискуссией по военному вопросу в РКП(б).

16 октября Л.Д. Троцкий опубликовал в своей поездной газете «В пути» статью «Петроград обороняется и внутри», в которой предложил позволить Юденичу «…прорваться в самые стены города, ибо Петроград нетрудно превратить в великую западню для белогвардейских войск»[143]. Председатель РВСР, видимо, искренне верил, что «несколько тысяч красных бойцов» могли за два-три дня «уличной борьбы» превратить белогвардейские части «…в запуганное, затравленное стадо трусов, которые группами или поодиночке сдавались бы безоружным прохожим и женщинам»[144].

В тот же день, 16 октября, В.И. Ленин в телеграмме Г.Е. Зиновьеву сообщил о направленных в Петроград подкреплениях и дал ценные указания о том, как их рациональнее использовать. В ночь на 17 октября состоялось внеочередное заседание Совета обороны, на котором обсуждался вопрос о тяжелом положении Петрограда. Совет обороны принял постановление о защите Северной столицы до подхода подкреплений и о подготовке воззвания к рабочим и красноармейцам Петрограда[145].

К вечеру 17 октября левый фланг 7‐й армии находился на расстоянии 15 верст от Николаевской железной дороги; перерыв этой дороги открывал Юденичу ворота в Петроград. (Генерал А.П. Родзянко поставил своим войскам соответствующую задачу 18 октября. Естественно, в бой со стороны Красной армии были брошены «лучшие коммунистические силы»[146].)

17 октября Л.Д. Троцкий прибыл в Петроград (что характерно – не на один день) и вечером принял участие в заседании Военного совета Петроградского укрепрайона, на котором присутствовали Г.Е. Зиновьев и другие видные партийные и военные деятели. Главным вопросом был первый – «Об общих задачах». Военсовет Петроградского укрепрайона утвердил предложенный председателем РВСР проект резолюции, ставивший следующие задачи по обороне Петрограда:

«Ввиду тяжелого положения на Петроградском фронте Военный совет считает необходимым наряду с самими энергичными мерами, которые предпринимаются для поднятия боеспособности [7‐й] армии и для привлечения на фронт наиболее новых боеспособных частей, принять немедленно меры, которые могли бы создать возможность успешной внутренней обороны Петрограда в случае, если бы белогвардейцам удалось проникнуть в его стены.

С этой целью Петроградская организация [РКП(б)] немедленно приступает к организации внутренней обороны. Во главе всей внутренней обороны становится начальник внутренней обороны.

В районах учреждаются районные начальники внутренней обороны. Районы разбиваются на секторы в зависимости от тактических соображений со своими начальниками обороны каждого сектора.

Из среды рабочих и работниц Петрограда выделяются дружины, команды и отряды, которым ставится цель – под общим централизованным руководством встретить огнем и мечом белогвардейцев на улицах и площадях Петрограда.

Такие дружины вооружаются винтовками, наганами, ручными гранатами, пулеметами и располагаются в узловых пунктах обороны в соответствии с организацией инженерной обороны (проволочные заграждения). Вся оборона строится на тесной связи рабочих и работниц с условиями и обстановкой районов и кварталов. Помимо отдельных мелких отрядов создаются главный резерв и главные резервы в распоряжении начальников внутренней обороны. Организуются аппараты связи, общегородской и районный, разведка, авиасвязь, перевозочные средства, санитарная часть и т. п.

Если даже белогвардейцы прорвутся в город, то они окажутся в чуждой им обстановке и вынуждены будут разбиваться на отдельные группы, их положение станет гибельным при условии боевой организации внутренней обороны. Условием успешной обороны является железная дисциплина и беспощадная расправа над всеми теми, кто прямо или косвенно подрывает интересы народной обороны. Борьба с дезертирами, шкурниками, распространителями панических слухов является обязанностью всех учреждений, организаций и отдельных работников»[147]. Мало того, что речь шла об организации вместо частей Красной армии отрядов рабочих – так еще и работниц! Неудивительно, что старые большевики восприняли приказ председателя РВСР, мягко говоря, неоднозначно.

Петросовет, заслушав Л.Д. Троцкого, постановил: «Положение Петрограда грозное. Не может быть никакого места беспечности. Опасность велика. Надо бить в набат. Надо указать всем трудящимся, как велика опасность. Надо поднять на ноги все рабочее население. Надо всем вооружиться. Надо готовиться отстаивать каждую пядь нашей земли, каждый дом и каждую улицу в самом Петрограде. Петроградский совет одобряет учреждение Совета внутренней обороны Петрограда, к которому внутри Петрограда должна перейти вся военная власть»[148]. Естественно, не обошлось без поручения Совету «…учредить специальный трибунал на железных дорогах и всех виновных в затягивании перебросок предавать немедленно суду этого трибунала»[149].

18 октября в приказе по 7‐й армии Л.Д. Троцкий, справедливо отметив численное преимущество Красной армии, разъяснил командному составу, что последнему не следует опасаться обхода частей противником: «Как только наши командиры [7‐й армии] перестанут бояться обхода, армия Юденича перестанет для нас существовать. Каждый его мелкий отряд, нахально оторвавшийся от остальных отрядов, будет раздавлен, ибо наши крупные части будут не уходить от отрядов, а идти на [них]»[150]. Председатель РВСР настаивал на переходе частей в наступление, указав напоследок: «В этом […] залог победы!»[151]

19 октября Л.Д. Троцкий взял на себя смелость повторить заявление, сделанное им в поездной газете, на заседании Петросовета: «…город-лабиринт […] может создать одну сплошную западню»[152].

Естественно, в столь сомнительных условиях Л.Д. Троцкий не забыл предварительно пропеть гимн Г.Е. Зиновьеву, который-де «…лихорадочно работал и лихорадочно будет работать эту ночь, завтра днем и в следующую ночь, и во все эти наиболее критические для него часы, над тем, чтобы свои районы и части этих районов превратить в ряд неприступных фортов, которые по совокупности дадут мощную организацию внутренней обороне Петрограда»[153].

Несмотря на то, что воспоминания – источник ненадежный, приведем все же перед тем, как дать краткую выжимку из доклада о подготовке города ко внутренней обороне, коротенький фрагмент из очерка «Всесокрушающий натиск» помощника командира коммунистических отрядов особого назначения при Петроградском губернском комитете РКП(б) С.С. Терехова: в 1919 г., в рамках всеобщего военного обучения, он находился в постоянной связи с ответственными сотрудниками Смольного. Терехов привел по памяти заявление члена ЦК большевиков, деятеля Оргбюро ЦК Елены Дмитриевны Стасовой: «Надо спешить, спешить с подготовкой. Может быть, нам придется драться на улицах!»[154]

Если перед нами не ошибка памяти, то возможность внутренней обороны колыбели революции активно обсуждалась петроградскими цекистами – как минимум, Г.Е. Зиновьевым и Е.Д. Стасовой, так что никакого откровения Л.Д. Троцкий миру не явил, он просто взвалил на свои плечи груз ответственности за крайне рискованный шаг (присвоил себе удачную, как ему казалось, идею?).

9 декабря начальник внутренней обороны Петрограда Дмитрий Николаевич Авров в своем докладе подробно осветил все основные направления деятельности Совета внутренней обороны. Ограничимся краткой выжимкой:

«…затаенная мысль питерского пролетариата, что Питер нельзя отдать, получила конкретную, реальную форму.

Брошенный лозунг “Защищаться и внутри Петрограда, на каждой улице, у каждого дома” с энтузиазмом был подхвачен рабочими массами. Оборона Питера была отдана в руки хозяина этого города – питерского пролетариата. […]

Дело внутренней обороны Петрограда было поручено Комитету внутренней обороны. Непосредственное же ведение обороны было возложено на начальников внутренней обороны, каковые были назначены и в районах. Районных начальников обороны было предоставлено выбрать районным комитетам партии. Предстояло произвести грандиозную работу по обороне Красного Питера: обстоятельства требовали укрепить город и в течение десятка-другого часов превратить Питер в крепость. Для обороны Питера нужно было создать своеобразный гарнизон. Необходимо было установить режим внутренней жизни соответственно с положением Питера как осажденной крепости, чтобы везде чувствовалась железная рука пролетарской диктатуры, так как контрреволюция, ютящаяся в Питере, чуя приближение своих соратников по грязному делу удушения революции, могла поднять свою хищную голову. Это было учтено, и поэтому все работы по обороне были переданы на места, в районные штабы. Было понятно, что только по инициативе из низов, когда каждый рабочий ясно усвоит, что он должен защищать свой дом, свой станок, свою фабрику, свой завод, может быть проделана эта колоссальнейшая работа в течение нескольких десятков часов. За центром осталось лишь общее руководство, инструктирование и контролирование работ по обороне».

Восемнадцатого же октября штаб укрепленного района переформировали в штаб внутренней обороны. В течение 12–18 часов создали районные штабы: «… работа закипела. Районные штабы оказались центрами, куда перенеслась не только боевая, но и вся текущая жизнь районов. Они управляли всеми советскими учреждениями, организациями, предприятиями, фабриками и заводами районов, направляя их деятельность к одной цели – превратить Питер в крепость со своим гарнизоном.

И действительно, они укрепили Питер – устроили окопы и установили пушки и пулеметы в гнездах и капонирах, приспособили для обороны дома, фабрики, заводы и целые улицы, сделали необходимые сооружения для защиты важнейших советских учреждений и предприятий, наметили удобные дома и квартиры для борьбы ручными гранатами и создали баррикады и искусственные преграды в виде проволочных заграждений и рогаток. Штаб внутренней обороны Петрограда при содействии районных штабов в течение 30–40 часов установил мощную техническую связь со всеми военными учреждениями, имевшими то или иное отношение к обороне. Здесь была использована городская телефонная связь, которая была изъята из сети общего пользования, а районные штабы между собою и со штабом внутренней обороны Петрограда, а также с районными комитетами партии и районными советами были связаны полевыми телефонами. Для усиления технической связи между районными штабами и штабом внутренней обороны Петрограда работал телеграф, налажена была техническая связь с наблюдательными артиллерийскими пунктами, а также пехотными пунктами для наблюдения и командования. И вся эта работа, требующая по меньшей мере месяцев, была проведена в какие-нибудь 48 часов. Связь вполне была налажена, а укрепления имели вид скелета.

Укрепляя Питер, районные штабы обороны создавали одновременно и гарнизон для этой крепости. И в этой области они проделали громаднейшую работу с неимоверной быстротой. Они создали в каждом районе отдельные отряды пехоты из рабочих, положив в основу их коммунистические отряды. Выросли незаметно боевые отряды коммунистической молодежи. Появились партизанские женские отряды.

В отдельную боевую единицу штабом внутренней обороны были сведены городские милиционеры; к ним присоединились и товарищи из [проф] союза водотранспортников. Во всех районах быстро были сформированы специальные команды пулеметчиков, гранатчиков, команды живой связи, а также санитарные отряды. Часть этих отрядов предназначалась и должна была быть использована специально для внутренней обороны; некоторые из них были отправлены на фронт как непосредственная помощь боевым частям армии.

Наличие в Питере каналов и отдельных рукавов Невы выдвинуло необходимость создания речных партизанских отрядов, что и было сделано штабом внутренней обороны Петрограда»[155].

Несмотря на серьезные мероприятия по укреплению Северной столицы и ее подготовке ко внутренней обороне, предложение председателя РВСР, по которому было принято постановление Петросовета, было воспринято значительной частью большевиков как жест отчаяния.

Георгий Александрович Соломон (Исецкий) вспоминал впоследствии разговор со старым товарищем по революционному движению Леонидом Борисовичем Красиным (одним из основателей большевистской фракции РСДРП), состоявшийся после того, как последний был отправлен в Петроград для организации его защиты «от приближающегося Юденича»: «Зиновьев хотел бежать, но его не выпустили»[156], а Троцкий «издал распоряжение, чтобы жители и власти занялись постройкой на улицах баррикад для защиты города»[157], – это против «регулярной и технически хорошо оборудованной армии»[158]. Несомненно, многие большевистские деятели расценили соответствующее воззвание к гражданам Петрограда, подписанное совместно Л.Д. Троцким и Г.Е. Зиновьевым, как «верх растерянности и глупости»[159]. И действительно: единственным оправданием такого поступка мог стать фактор использования белыми танков, сеявших панику в и без того нестройных рядах красноармейцев.

Поскольку становилась все более серьезной угроза разведывательно-подрывной работы противника, 19 октября Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев затребовали из центра члена коллегии ВЧК Я.Х. Петерса, считавшегося во время массового красного террора (Петерс тогда был председателем ВЧК) грозой революционной Москвы и уже успевшего отличиться в ходе первого наступления на Петроград Северо-Западной армии изданием общей «Инструкции по производству осмотра Петрограда» с последующим активным участием в ее проведении[160]. В тот же день было принято решение о возвращении Петерса в Петроград[161]. Как справедливо отмечали советские историки, «…Органы ВЧК очищали город от заговорщиков и шпионов»[162].

21—26 октября в районе Пулковских высот развернулись решающие бои за Северную столицу[163]. 21 октября Военный совет внутренней обороны Петрограда, в русле установок высшего руководства РККА, принял решение вести активную оборону города в случае, если в него ворвутся части Северо-Западной армии[164], но как раз в этот день 7‐я советская армия перешла в контрнаступление[165], а 23 октября отбросила противника от Северной столицы[166].

1 ноября В.И. Ленин телеграфировал Л.Д. Троцкому и Г.Е. Зиновьеву: «Вся военная и политическая обстановка требует быстро сосредоточить под Питером очень большие силы, чтобы раздавить Юденича до конца. Советую провести это [решение] с Главкомом или через Политбюро»[167] ЦК РКП(б).

Испытать Северо-Западную армию на прочность на улицах Петрограда большевикам, к счастью для них и для города, не довелось. Если бы 7‐й и 15‐й советским армиям удалось скоординировать действия, как это предусматривалось директивами, гатчинская группировка противника и вовсе попала бы в окружение. Однако достигнутые успехи и без того сложно переоценить. По мнению советских военных историков, «Северо-Западной армии было нанесено серьезное поражение», имевшее «большое политическое и военное значение. Буржуазное правительство Эстонии вскоре заключило с Советской республикой перемирие. Оно, как и правительство Финляндии, отказалось от военного сотрудничества с русской белогвардейщиной»[168].

Еще 14 ноября, когда 7‐й и 15‐й армиями был занят последний оплот белогвардейцев – г. Ямбург, Н.Н. Юденич обратился с эстонскому главнокомандующему Ивану Яковлевичу Лайдонеру с просьбой принять остатки Северо-Западной армии под покровительство Эстонии[169].

6 ноября Политбюро ЦК РКП(б) с целью завершения разгрома Юденича признало возможным переход Красной армией границы Эстонии, оказывавшей поддержку войскам Юденича. Однако Эстония согласилась на возобновление мирных переговоров с Советской Россией[170], и на следующий день, рассмотрев «Письмо Зиновьева по поводу Эстляндской директивы ЦК», Политбюро сочло возможным согласиться с «доводами т. Зиновьева» и «директиву относительно перехода границы Эстонии отменить»[171]. Надо признать, что в данном случае политическую прозорливость проявил в большевистском руководстве именно Зиновьев. Политбюро также поручило Л.Д. Троцкому отдать «…командованию 7‐й армии новый приказ (это к вопросу о том, в чьем на самом деле подчинении находилась 7‐я армия. – С.В.), в котором указать, что под давлением трудящегося населения Эстляндии ее белое правительство соглашается на возобновление мирных переговоров и, по-видимому, не будет оказывать поддержки Юденичу; что поэтому русские красные войска, верные принципу признания за всеми нациями права на самоопределение, не переходят сейчас границы Эстляндии, но что ввиду полной ненадежности нынешнего эстляндского правительства и возможности предательства с его стороны нашим красным войскам необходимо быть все время настороже и в полной готовности нанести удар Юденичу и в пределах Эстляндии»[172]. Каменеву и наркому по иностранным делам РСФСР Георгию Васильевичу Чичерину «…выработать проект подробного популярного обращения к трудящимся Эстляндии и других угрожающих России мелких государств»[173]. При этом вопрос об опубликовании данного обращения от имени Чичерина, ВЦИК или съезда Советов» Политбюро пока оставляло «открытым»[174].

28 ноября Н.Н. Юденич счел необходимым передать командование Северо-Западной армией генералу Петру Владимировичу Глазенапу, который 1 декабря отдал свой первый и последний приказ по армии. Несмотря на заверения в нем, что он, Глазенап, «… крепко взял в свои руки дело и его не выпустит», уже через несколько дней генерал переехал в Ревель, куда еще в конце ноября перебрался его предшественник. Потрепанная в боях армия отступила на территорию Эстонии. 3 декабря 1919 г. на заседании Северо-Западного правительства Юденич расписался в том, что дело его вооруженных сил – безнадежно. 22 января 1920 г. был издан приказ о полной ликвидации Северо-Западной армии[175].

Несмотря на то что «победителей не судят», решение Л.Д. Троцкого, воспринятое значительной частью старых большевиков как жест отчаяния, осложнило положение «вождя Красной армии» в момент, когда ему требовалось продемонстрировать железную волю. О том, как кадровое решение В.И. Ленина в отношении «двух выдающихся вождей» пролетарской революции воспринималось советской элитой, дают представления воспоминания Г.А. Соломона: если бы около Л.Д. Троцкого не было И.В. Сталина, «человека, хотя и не хватающего звезд с неба»[176], но, «по отзывам всех, лично знающих его, до самозабвения решительного и отважного»[177], Л.Д. Троцкий «давно дал бы тягу (это явное преувеличение. – С.В.) […] Сталин держит его в руках (в действительности – в тонусе. – С.В.) и, в сущности, все дело защиты Советской России ведет он, не выступая на первый план и предоставляя Троцкому все внешние аксессуары власти главнокомандующего. А [председатель РВСР] говорит зажигательные речи, отдает крикливые приказы, продиктованные ему Сталиным (явный перебор. – С.В.), и воображает себя Наполеоном»[178]. В последнем сложно усомниться – именно так воспринимался старыми большевиками Л.Д. Троцкий. Поводов для сплетен и выражения неудовольствия у старых членов РСДРП – РСДРП (большевиков) – РКП(б), державших председателя РВСР с предисловием, только прибавилось.

Вслед за старым партийцем Г.А. Соломоном едва ли покривил душой историк Н.А. Корнатовский, когда написал в 1929 г.: «… несостоятельность плана внутренней обороны г. Петрограда, который следует, скорее, назвать планом не внутренней обороны, а планом постепенного оставления города в руках врага […] является, пожалуй, единственной отрицательной стороной общей деятельности военного руководства по внутренней обороне города»[179].

В 1927 г. И.В. Сталин охарактеризовал расстановку сил 1919–1920 гг. в военно-политических верхах следующим образом: «… Троцкий отзывался с фронта за его ошибки на фронтах Колчака и Деникина. Имеется ряд документов, и это известно всей партии, что Сталина перебрасывал ЦК с фронта на фронт в продолжение трех лет, на юг и восток, на север и запад, когда на фронтах становилось туго. Я хорошо помню, как в 1920 г. требовал от меня ЦК переезда из Харькова в Ростов, где у нас дело обстояло плохо, и когда я настойчиво просил ЦК отменить это решение, указывая на то, что мне пора вернуться в свои наркоматы (в РКИ и в Наркомнац), что в Ростов должен поехать Троцкий, а не я, что мне надоело чистить “чужие конюшни”. Я помню так же хорошо, как в том же 1920 г. ЦК требовал от меня поездки на польский фронт в момент, когда поляки занимали Киев и Ровно, и несмотря на это, даже после освобождения Киева и Ровно ЦК заставил меня остаться на фронте… в самых важных случаях Гражданской войны, когда дело шло об основных врагах (о Деникине и Колчаке), основные вопросы решались у нас без Троцкого, против Троцкого»[180].

В том же ключе высказался в 1929 г. и К.Е. Ворошилов: «В период 1918–1920 гг. т. Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный Комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места. Там, где было относительно спокойно и благополучно, где мы имели успехи, – там не было видно Сталина. Но там, где в силу целого ряда причин трещали красные армии, где контрреволюционные силы, развивая свои успехи, грозили самому существованию советской власти, где смятение и паника могли в любую минуту превратиться в беспомощность, катастрофу, – там появлялся товарищ Сталин. Он […] организовывал, он брал в свои твердые руки руководство, он ломал, был беспощаден – и создавал перелом, оздоровлял обстановку. Сам товарищ Сталин писал об этом в одном из писем в ЦК в 1919 г., говоря, что его “превращают в специалиста по чистке конюшен военного ведомства”»[181].

Разница в датировке заявления о чистке конюшен у самого И.В. Сталина и у К.Е. Ворошилова свидетельствует о том, что заявление это вполне укладывалось во внутрипартийный контекст как 1919‐го, так и 1920‐го гг., однако на документах, видимо, основывался все же К.Е. Ворошилов: генсек никогда не утруждал себя проверкой конкретных мелких фактов, считая таковую нецелесообразной тратой времени. В РГАСПИ отложился сталинский автограф – письмо из Реввоенсовета Западного фронта «… В ЦК партии», непосредственное переданное В.И. Ленину и уже им адресованное руководителю Секретариата ЦК, члену Политбюро и Оргбюро Николаю Николаевичу «Крестинскому для ЦК»[182]. Сталин, как он и вспоминал позднее, заявлял, что ему необходимо большее время уделять делам Наркомата государственного контроля (организационный предшественник НК РКИ РСФСР), коллегию которого в это время резко критиковал «советский вельможа»[183], наиболее близкий соратник Троцкого, Адольф Абрамович Иоффе: «… вы слишком торопитесь со мной, слишком рано хороните меня, друзья мои, в специалиста по чистке конюшен военного ведомства. Во-первых, я немного переутомился – да будет мне позволено на известный период оторваться от бурной, не знающей отдыха, фронтовой работы в опаснейших пунктах и немного сосредоточиться на “спокойной работе” в тылу. (Я многого не прошу, я не хочу отдыха где-нибудь на даче, я добиваюсь только перемены работы – это будет отдых.) Во-вторых, позвольте напомнить вам решение ЦК о временной (на месяц-два) командировке Сталина в воен[ную] работу»[184]. Судя по ленинской резолюции, возвращать Сталина с фронтовой работы вождь мировой революции, мягко говоря, не торопился.

В 1919 г. Зиновьев имел прекрасную возможность поработать как со Сталиным, так и с Троцким. Судя по событиям более позднего времени, с первым отношения сложились лучше, чем со вторым. Не последним фактором можно признать и близость Сталина и Зиновьева к Ильичу. Они прекрасно сплотились вокруг Ленина для оказания противодействия Троцкому – на финальном этапе Профсоюзной дискуссии, поставившем РКП(б) перед угрозой раскола. Близость эта, что было предопределено всей историей «товарищества революционных вождей», явила себя во всей «красе» во времена «позднего Ленина».

Ослабевший вождь, практически прикованный к постели, написал и надиктовал в конце 1922 г. – начале 1923 г. свои последние работы, целью которых было торпедирование Политбюро, в котором Ленин был всегда лишь «первым среди равных», и Секретариата ЦК (руководителем последнего в ноябре 1921 г. – апреле 1922 г. стал Сталин, вначале формально, а затем и фактически – как напишет позднее Ленин, «сделавшись генсеком») и возвращение всей полноты власти Совету народных комиссаров, в коем Ленин был безоговорочным лидером. 4 января 1923 г. Ильич продиктовал «характеристики» товарищей по руководству РКП(б), с помощью которых он, согласно позднейшему признанию Сталина, всех своих наследничков «поссорил». Правда, единственным оргвыводом, который вождь предложил прямо, было снятие Сталина с поста генсека. Ильич всегда избирал «звено», потянув за которое можно было, по его словам, вытянуть всю «цепь».

Поскольку основу антиленинских сил составил блок Сталина с Зиновьевым, вождь попытался вступить в очередной временный тактический блок с Троцким, однако на этот раз не сумел сделать Льву Давидовичу предложения, от которого тот не смог бы отказаться. Ленин потерпел поражение, и Николай Иванович Бухарин, второй после Ильича теоретик РКП(б), при дружеской поддержке (попустительстве) платонически в него влюбленной младшей сестры вождя Марии Ильиничны Ульяновой обозвал последние статьи вождя «духовной», или же «завещанием». Притом что автор «духовной» на момент ее написания и диктовки, вероятно, искренне считал себя «живее всех живых».

Характерно, что Каменев, будучи человеком крайне порядочным, отошел от Ленина и примкнул к Сталину с Зиновьевым только когда стало окончательно ясно, что дни Ильича как политика сочтены.

Глава 2

«Семерка [сокращена] до пятерки». За фасадом сталинско-зиновьевского единства

Итог «дискуссии» вокруг ленинского «Политического завещания» хорошо известен: Л.Д. Троцкий в очередной раз самоустранился от участия в реализации власти. Как заявил 7 августа 1923 г. И.В. Сталин в письме Г.Е. Зиновьеву, «Троцкий оставил бумагу с просьбой не посылать ему даже протоколов Пол[ит]бюро»[185]. В высказанное генсеком предположение, что Троцкий хотел, «видимо, серьезно отдохнуть», Сталин не верил сам: просто Лев Давидович осознал, что на данном этапе сопротивление товарищам по Политбюро бесполезно.

В последний год биологического существования вождя мировой революции (В.И. Ленин умер 21 января 1924 года) было создано некое подобие «коллективного руководства». При этом из Политбюро ЦК РКП(б) как центра, официально носившего статус «центрального учреждения» партии, власть, как считается, была изъята во фракционную «тройку» И.В. Сталина, Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева[186]. Со стороны «тройка» именно так и виделась. По выражению Федора Федоровича Раскольникова, Сталин, Зиновьев и Каменев, «как музыкальное трио… великолепно дополняли друг друга: железная воля Сталина сочеталась с тонким политическим чутьем Зиновьева, уравновешивалась умом и культурой Каменева»[187]. И даже не со стороны. По свидетельству перебежчика Бориса Георгиевича Бажанова, в 1923–1927 гг. технического сотрудника аппарата ЦК РКП(б) – ВКП(б), Политбюро «…решает все важнейшие вопросы управления страной (да и мировой революцией). Оно заседает два-три раза в неделю. На повестке его регулярных заседаний фигурирует добрая сотня вопросов, иногда до 150 (бывают и экстраординарные заседания по отдельным срочным вопросам). Все ведомства и центральные учреждения, ставящие свои вопросы на решение Политбюро, посылают их мне, в секретариат Политбюро. Я их изучаю и составляю проект повестки очередного заседания Политбюро. Но порядок дня заседания Политбюро утверждаю не я. Его утверждает тройка. Тут я неожиданно раскрываю подлинный механизм власти тройки. Накануне заседания Политбюро Зиновьев, Каменев и Сталин собираются, сначала чаще на квартире Зиновьева, потом обычно в кабинете Сталина в ЦК. Официально – для утверждения повестки Политбюро. Никаким уставом или регламентом вопрос об утверждении повестки не предусмотрен. Ее могу утверждать я, может утверждать Сталин. Но утверждает ее тройка, и это заседание тройки и есть настоящее заседание секретного правительства, решающее, вернее, предрешающее все главные вопросы (курсив наш. – С.В.). На заседании только четыре человека – тройка и я. Я докладываю вкратце всякий вопрос, который предлагается на повестку Политбюро, докладываю суть и особенности. Формально тройка решает, ставить ли вопрос на заседании Политбюро или дать ему другое направление. На самом деле члены тройки сговариваются, как этот вопрос должен быть решен на завтрашнем заседании Политбюро, обдумывают решение, распределяют даже между собой роли при обсуждении вопроса на завтрашнем заседании. Я не записываю никаких решений, но все по существу предрешено здесь. Завтра на заседании Политбюро будет обсуждение, будут приняты решения, но все главное обсуждено здесь, в тесном кругу; обсуждено откровенно, между собой (друг друга нечего стесняться) и между подлинными держателями власти. Собственно, это и есть настоящее правительство…»[188]

Однако при этом властная «тройка» как союз Сталина, Зиновьева и Каменева – некая квазиреальность, хотя бы потому, что Зиновьев в основном находится в Северной столице. И на самом деле вроде бы «тройка» сокращается до «двойки», той самой, что была при Ленине. Однако в условиях физической немощи Ильича «двойка» эта представляла собой уже не технический орган Политбюро, а политический центр. В действительности Каменев, который до последнего отказывался предать Ленина, был что в «тройке», что в «двойке», что называется, младшим партнером. Примерно таким, каким в 1918 г. был Троцкий при самопровозглашенном «Председателе ЦК РКП» Свердлове[189].

Как следствие лидером «тройки» становится Сталин. Собственно, отчасти об этом написал и Борис Бажанов, характеризуя триумвиров 1923 года:

«Зиновьев считал, что позиции, которые он сам занимал в Коминтерне и в Политбюро, явно важнее, чем позиция во главе партийного аппарата. Это был просчет и непонимание происходивших в партии процессов, сосредоточивавших власть в руках аппарата. В частности, одна вещь для людей, боровшихся за власть, должна быть совершенно ясной. Чтобы быть у власти, надо было иметь свое большинство в Центральном Комитете. Но Центральный Комитет избирается съездом партии. Чтобы избрать свой Центральный Комитет, надо было иметь свое большинство на съезде. А для этого надо было иметь за собой большинство делегаций на съезд от губернских, областных и краевых партийных организаций. Между тем эти делегации не столько выбираются, сколько подбираются руководителями местного партийного аппарата – секретарем губкома и его ближайшими сотрудниками. Под[берите] и рассадит[е] своих людей в секретари и основные работники губкомов, и таким образом будет ваше большинство на съезде. […] настоящего размаха и настоящей глубины у Зиновьева нет. Трудно сказать почему, но Зиновьева в партии не любят. У него есть свои недостатки, он любит пользоваться благами жизни, при нем всегда клан своих людей; он трус (Бажанов не присутствовал на собрании военных специалистов, на котором Зиновьев выступил в 1919 году. – С.В.); он интриган; политически он небольшой человек; но остальные вокруг не лучше, а многие и много хуже. […] При всем том у него есть общая черта с Лениным и Сталиным: он остро стремится к власти; конечно, у него это не такая всепоглощающая страсть, как у Сталина, он не прочь и жизнью попользоваться, но все же это у него относится к области самого важного в жизни, совсем не так, как у малочестолюбивого Каменева. На свое несчастье, Лев Борисович Каменев находится на поводу у Зиновьева, который увлекает его и затягивает во все политические комбинации. […] Зиновьев втягивает его в тройку, и три года он во всем практическом руководстве заменяет Ленина: председательствует на Политбюро, председательствует в Совнаркоме и в Совете Труда и Обороны (данный орган был создан в 1920 г. на базе Совета рабочей и крестьянской обороны. – С.В.). Человек он умный, образованный, с талантами хорошего государственного работника (теперь сказали бы “технократа”). Если бы не коммунизм, быть бы ему хорошим социалистическим министром в “капиталистической” стране. […] В области интриг, хитрости и цепкости Каменев совсем слаб. Официально он “сидит на Москве” – столица считается такой же его вотчиной, как Ленинград у Зиновьева. Но Зиновьев в Ленинграде организовал свой клан, рассадил его и держит свою вторую столицу в руках. В то время как Каменев этой технике чужд, никакого своего клана не имеет и сидит на Москве по инерции»[190].

Несмотря на тот факт, что Зиновьев уступал Сталину изначально, у Ленина в последний год его биологического существования и в первое время после смерти оказалось два «наследника» – два главных претендента на лидерство в РКП(б) 1920‐х гг. – Зиновьев со Сталиным. Формальным показателем их лидерства стали съезды РКП(б), на двух из которых – Двенадцатом 1923 г. и Тринадцатом 1924 г. – с политическим отчетом ЦК выступал Зиновьев, а с организационным – Сталин. Каменев, председательствуя на заседаниях, выступал с докладами, но по второстепенным вопросам.

При этом осторожный Сталин, как и писал впоследствии Троцкий, в окончательном политическом убиении самого Льва Давидовича был занят тем, что сдерживал импульсивного Зиновьева. Серьезные властные позиции Зиновьева определяли его председательство в Исполкоме Коминтерна, его членство в Политбюро, а также слава блестящего партийного оратора, недюжинные способности к интригоплетению и петроградская «свита». В распоряжении Сталина был Секретариат ЦК, расставлявший и переставлявший преданных людей на ключевые посты в местных парторганизациях, генсек обладал «исключительной памятью»[191] (цитируем Ворошилова), способностью годами ждать подходящего момента для атаки и фантастическим умением сталкивать лбами своих товарищей по партии, а потом и соратников.

Начало демонизации «тройки», как водится, положил Л.Д. Троцкий, который заявил в эмиграции: «…Сталин был теснейшим образом с Зиновьевым и Каменевым. […] Они создали нелегальную организацию в масштабах страны, использовали зашифрованные телеграммы (у каждого из вождей, не исключая Ленина, был свой шифр и во времена Гражданской войны. – С.В.)»[192].

Сталинский соратник А.И. Микоян оставил об узких коллегиях в рамках Политбюро ЦК РКП(б) следующее мемуарное свидетельство (1957): «В 1923 г., когда Ленин был еще жив, Троцкий был в составе Политбюро и он хотел, по существу, прибрать руководство партии к своим рукам. Тогда он выдвинул лозунг внутрипартийной демократии и обратился с ним к молодежи. Он собрал много голосов студенческой молодежи, и была опасность, что он может взять в свои руки руководство партией. Тогда Сталин, Зиновьев и Каменев объединились, выдвинули демократические лозунги от имени ЦК партии и Троцкого изолировали. […] Не надо забывать, что тогда Троцкий был не тем Троцким, каким мы (тогдашние представители второго и третьего эшелона большевистской верхушки. – С.В.) его сейчас знаем, он был тогда членом Политбюро ЦК, он ратовал за внутрипартийную демократию»[193] и вызывал доверие у значительной части молодых коммунистов.

Одно из заседаний Политбюро описал в своих воспоминаниях Борис Бажанов: «Заседание назначено на десять часов. Без десяти десять я на месте, проверяю, все ли в порядке, снабжены ли члены Политбюро нужными материалами. Без одной минуты десять с военной точностью входит Троцкий и садится на свое место. Члены тройки входят через три-четыре минуты один за другим – они, видимо, перед входом о чем-то совещались. Первым входит Зиновьев, он не смотрит в сторону Троцкого, и Троцкий тоже делает вид, что его не видит, и рассматривает бумаги. Третьим входит Сталин. Он направляется прямо к Троцкому и размашистым широким жестом дружелюбно пожимает ему руку. Я ясно ощущаю фальшь и ложь этого жеста; Сталин – ярый враг Троцкого и его терпеть не может. Я вспоминаю Ленина: “Не верьте Сталину: пойдет на гнилой компромисс и обманет”. Но мне еще придется много вещей узнать о моем патроне. То, что члены тройки на заседании сидят в конце стола рядом друг с другом, чрезвычайно облегчает им технику согласовывания совместных решений – обмен записочками, текст которых остальные члены Политбюро практически не видят, и замечаниями вполголоса, взаимная поддержка – пока тройка работает в полном согласии, и механизм ее не имеет перебоев. Каменев не только хорошо ведет заседания, он поддерживает живой тон, часто острит; кажется, этот тон идет еще со времен Ленина. Зиновьев полулежит в своем кресле, часто запускает руку в шевелюру сомнительной чистоты, вид у него скучающий и не очень довольный. Сталин курит трубку, часто подымается и ходит вдоль стола, останавливаясь перед ораторами. Говорит мало»[194]. Заметим по поводу рукопожатия Сталина и Троцкого, что в 1936 г. Михаил Павлович Томский сделал лирическое отступление о «наших внутрифракционных и личных отношениях за все время истории нашей партии»: «Когда мы дрались с Зиновьевым и Троцким (об этом в последующих главах. – С.В.), вы думаете, мы в самый разгар борьбы не разговаривали друг с другом? Мы и говорили, и шутили, и встречались. На Пленумах ЦК образовывались кружки, где люди смеялись, спорили. Лишь в последнее время потребовалась такая принципиальная четкость в отношении этих людей. Ведь все это нарастало постепенно. Вы думаете, что 10–15 лет тому назад требовалось то же, что и сейчас? Нет»[195].

Достойно серьезных размышлений следующее признание (1937) Л.Д. Троцкого: «В период своего союза со Сталиным Зиновьев и Каменев были самыми ярыми моими противниками, Сталин в борьбе против меня вел себя более осторожно (это чистая правда. – С.В.). Но Зиновьев был председателем Петроградского совета, Каменев был председателем Московского совета – это очень важные обстоятельства. Они находились под давлением рабочих, лучших – петроградских и московских – рабочих, наиболее передовых и образованных рабочих. Сталина поддерживала провинция, провинциальная [партийная] бюрократия. Первоначально они – Зиновьев и Каменев, да и другие тоже – не понимали, почему произошел раскол. Но причиной его было давление со стороны рабочих обеих столиц. Давление со стороны рабочих подтолкнуло Зиновьева и Каменева к противостоянию со Сталиным. Речь шла об основах социализма. Объяснить это только личными амбициями и тому подобным невозможно (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Я не отрицаю роли такого фактора, как личные амбиции, но эти амбиции начинают играть роль только будучи движимы социальными связями. Иначе они остаются всего лишь личными амбициями»[196]. На первый взгляд, Троцкий словно расписался в собственной непопулярности и во втором эшелоне большевистской верхушки, и среди основной социальной базы РКП(б) – пролетариата, по крайней мере, обеих столиц. Однако речь на самом деле шла о том, что позиция вождей по вопросу о власти действительно зависела от многих факторов, в которых коллеги по цеху будут разбираться еще долгие годы, прежде всего потратив уйму времени на изучение взглядов и чаяний деятелей второго и третьего эшелона большевистской верхушки, представления о которых в настоящее время никак нельзя признать предметными.

Осенью 1923 г. Зиновьеву, Сталину и их сторонникам пришлось крепить свой временный союз против Левой оппозиции, деятели которой из бывших соратников покойного Свердлова сориентировались после скоропостижной смерти Якова Михайловича от «загадочной испанки» на Троцкого. В наступление на Льва Давидовича «первой, как это бывало и прежде во время принципиальных дебатов в партии», бросилась Петроградская организация РКП(б), к которой присоединились и другие «крупнейшие пролетарские организации»[197].

Надо прямо заявить, что созданием неформальных, никак не зафиксированных в Уставе партии, объединений занимались не только Сталин, Зиновьев и Каменев, но и Троцкий с его сторонниками. Московский и Петроградский троцкистские Центры (правда, не раздутые впоследствии сталинскими чекистами, а до неприличия компактные) были созданы в том же самом 1923 году. Виктор Серж рассказал в своих воспоминаниях об основании ленинградского троцкистского Центра: «С 1923 г. “троцкисты” в расчете на будущее создавали группу, не участвовавшую в текущей политической деятельности. Это был Центр (руководящий) Левой оппозиции [Северо-Западного] региона, и меня пригласили войти в него. Мы собирались в номере “Астории”, обычно у Н.И. Карпова, профессора агрономии, бывшего армейского комиссара. Приходили: два или три рабфаковца, два старых большевика из рабочих, участвовавшие во всех революциях, которые произошли в Петрограде за двадцать лет; К., в прошлом организатор партийной типографии, скромный, не занявший синекуры из-за излишней совестливости, который и десять лет спустя после взятия власти по-прежнему жил в бедности, худой и бледный, в выцветшей фуражке; Федоров, рыжий детина, прекрасно сложенный, с открытым лицом воина-варвара, который работал на заводе и вскоре покинул нас, чтобы, в конце концов, погибнуть вместе с зиновьевцами. У нас было два по-настоящему крупных марксистских теоретика, Яковин и Дингельштедт. Тридцатилетний Григорий Яковлевич Яковин, вернувшийся из Германии, недавно написал превосходную работу об этой стране… Спортивный, с беспокойным умом, красивый парень, записной сердцеед, после нескольких лет изобретательной, дерзкой и рискованной нелегальной деятельности он отправится в тюрьму и исчезнет там в 1937‐м. Федор Дингельштедт в свои двадцать лет вместе с мичманом Рошалем, Ильиным-Женевским и Раскольниковым был большевистским агитатором, в 1917‐м они подняли Балтийский флот. Он руководил Лесным институтом и опубликовал книгу “Аграрный вопрос в Вест-Индии”. У нас он представлял крайне левое крыло, близкое к группе [Тимофея Владимировича] Сапронова (Сапронов в годы Гражданской войны был одним из лидеров группы демократического централизма, после Х съезда РКП(б) с ним осталась очень компактная группа единомышленников, которую не считал целесообразным додушить Ленин. Со временем бывшие децисты, оставшиеся с Тимофеем Владимровичем, начали ориентироваться главным образом на подпольную деятельность. – С.В.), которая считала перерождение режима завершившимся. Лицо Дингельштедта, поразительно и вдохновенно некрасивое, выражало непоколебимое упорство. “Этого, – думал я, – никогда не сломить”. Я не ошибся – он, не выказав слабости, прошел тем же путем, что и Яковин. На наших собраниях обычно председательствовала “Бабушка”. Отяжелевшая, седовласая, с добрым лицом, Александра Львовна Бронштейн была сама верность принципам и здравый смысл. За плечами у нее было около 35 лет революционной деятельности, ссылка в Сибирь; она была подругой первых лет борьбы Троцкого, матерью его дочерей Нины и Зины (обе вскоре погибли…). Теперь ей разрешали лишь преподавать начала социологии подросткам, не достигшим пятнадцати лет, и это продолжалось недолго. Я знал немного таких свободомыслящих марксистов, как Александра Львовна. Николай Павлович Баскаков, невысокий энергичный человек с большим шишковатым лбом и голубыми глазами, считал оздоровление режима проблематичным. Не знаю, что сталось с ним в тюрьмах. Кроме того, Чадаев и я, специализирующийся на международных вопросах. Вот и весь состав Центра»[198].

(Обратим внимание на интересный факт: в своих воспоминаниях Серж вначале «настаивал» на том, что «в Ленинграде никогда не существовало иного Центра Левой оппозиции»[199], однако затем признался, что в Центре были даже «списки» троцкистских «руководителей»[200]. Данная неточность ставит под сомнение и заверения Виктора Сержа в том, что Чадаев был единственным из членов этой фракционной организации, кто, предвидя политические процессы тридцатых годов, «осмелился заговорить о второй партии – в частном порядке»[201].)

Что же касается фракционной «тройки» Сталина, Зиновьева и Каменева, то в процессе «организационной эволюции» она была, по свидетельству Г.Е. Зиновьева, расширена до другого «неофициального фракционного центра, т. н. “семерки”, со включением в число ее председателя ЦКК т. Куйбышева [Валериана Владимировича] и исключением т. Троцкого, подотчетной только пленуму фракции»[202]. Словосочетание «пленум фракции» в тексте партийного «литератора» не случайно, оно выдает изрядную степень формализации деятельности «семерки».

Никита Сергеевич Хрущев не случайно уделил внимание в своем эпохальном докладе 1956 г. «О культе личности и его последствиях», по его определению, «терминологии картежника»[203]. Хрущев заявил о том, что многие вопросы принимались «без коллективного обсуждения», «серьезно принижалась роль Политбюро ЦК, дезорганизовывалась его работа созданием различных комиссий внутри Политбюро, образованием т. н. “пятерок”, “шестерок”, “семерок”, “девяток”»[204]. Данная традиция в партии ведет свое начало со времен РСДРП, когда после Первого съезда 1898 г. двое из трех членов ЦК изменили название партии вопреки воле съезда. Упомянутые неформальные руководящие центры времен «позднего Сталина» ведут свою историю со времен «коллективного руководства» РКП(б) двадцатых годов. История «узких составов ЦК», в частности фракционной «семерки», изучена нами в специальном исследовании об эволюции высшего руководства РСДРП – РСДРП(б) – ВКП(б) – КПСС в 1898–1964 гг.[205] Приведем лишь основные факты, имеющие отношение к теме настоящего исследования.

И в «тройке», и в «семерке» сразу же стал доминировать И.В. Сталин, что было предопределено и его деятельностью в качестве руководителя центрального партийного аппарата, и пребыванием (в отличие от председателя Петроградского совета Г.Е. Зиновьева) в первой столице, где его властные амбиции при всем желании не мог сдержать «покладистый»[206] (в сравнении с большинством других партийных вождей) Л.Б. Каменев, и резким падением зиновьевского авторитета во время третьего, основного, этапа Профсоюзной дискуссии в конце ноября 1920 г. – начале 1921 г.[207]

По справедливому замечанию Г.Е. Зиновьева (1926), «“Семерка” была создана не для борьбы с Троцким, а для того, чтобы приглушить нарастающие разногласия в руководящей группе и руководить партией. Фракция создается не в момент острой борьбы с т. Троцким, а как раз в момент разногласий ЦК со Сталиным. “Семерка” решала и вопросы Президиума ЦКК»[208], которые затем проводил в высшем партийно-контрольном органе член «семерки» В.В. Куйбышев.

Дело в том, что свое «единство» два претендента на власть, а также ближайший товарищ Г.Е. Зиновьева в Политбюро Л.Б. Каменев демонстрировали, лишь в ходе борьбы с Л.Д. Троцким. Еще 22 июля 1923 г. Зиновьев писал из Кисловодска «только»[209] Каменеву, выражая недовольство – пока очень сдержанно: «Получаемые протоколы не содействуют спокойному отдыху.

Зачем “расширительно” истолковали решение Пленума о Гуг…?

Зачем сняли [с поста члена Президиума ВСНХ РСФСР Ивара Тенисовича] Смилгу?

Зачем сняли Иоффе?

Зачем продолжают дергать больного (пишут: две недели не встает) [заместителя секретаря Северо-Западного бюро ЦК Ивана Михайловича] Москвина?

А сколько еще незаписанных постановлений такого же характера!

Эх, не будет добра из всего этого – вот увидишь!

[В Питере] появилась какая-то новая платформа в духе “Р[абочей] правды” (“Рабочая группа РКП(б)” – узкая оппозиционная группа под руководством Гавриила Ильича Мясникова. – С.В.) с “поминовением” тройки. Этих платформ становится что-то слишком много. […]

В инструкторы ЦК по нац[иональному] вопросу назначены, кажется, сплошь свирепые “анти-уклонисты” – [кавалер ордена Красного Знамени Мирзабек Таибекович] Ахундов и etc.

Хорошо ли это?

Напиши подробнее – утешь»[210].

Постскриптум, как водится, был едва ли не важнее основного текста записки:

«Сильно сомневаемся [Зиновьев успел обсудить вопрос с Бухариным и другими набиравшимися сил на водах политиками. – С.В.], чтобы решение подписать проливные конвенции было правильно.

В доброе старое время по поводу такого решения, как отзыв Иоффе, опросили бы всех членов ЦК.

Почему теперь нельзя было опросить членов П[олит] бюро, к[ото] рых по прямому проводу можно добыть в 5 минут? Нужно бы только немножко доброй воли»[211].

«Праведный гнев» Зиновьева по поводу отзыва Адольфа Абрамовича Иоффе свидетельствует о том, что в данный момент времени Григорий Евсеевич всерьез рассматривал возможность вступления во временный тактический союз с Троцким против Сталина: Иоффе был самым давним соратником и личным другом Льва Давидовича.

И.В. Сталин, «сделавшись генсеком», стал вести себя так же, как во второй половине 1918 – начале 1919 г. действовал «председатель ЦК РКП» Я.М. Свердлов. Только 3 января 1919 г., возмущенный произволом Я.М. Свердлова, И.В. Сталин написал записку В.И. Ленину, который мог положить конец единоличному решению вопросов руководителем Секретариата ЦК, а Г.Е. Зиновьев в 1923 г. пожаловался Л.Б. Каменеву, который на решительные действия способен не был (не то что один, но зачастую и в паре с самим Зиновьевым).

Л.Б. Каменев, судя по всему, переговорил с И.В. Сталиным по поводу недовольства их товарищей по большевистскому руководству. Во всяком случае 27 июля генсек направил Г.Е. Зиновьеву письмо, в котором рассказал о событиях в Германии и написал, что он-де «забыл […] написать в первом письме, что мы решили подписать конвенцию о проливах. Я думаю, что это единственно возможное решение. Оно принято в Политбюро единогласно»[212].

Однако аккурат в этот день, 27 июля 1923 г., в Политбюро ЦК РКП(б) И.В. Сталин продемонстрировал, кто в большевистском «доме» (определение В.И. Ленина) новый хозяин. Вопрос, который уже не в первый раз обсуждался и решался в ЦК и его Политбюро, был связан с возобновлением продажи крепких спиртных напитков. Алкоголь в Советской России и в СССР запретили еще 6 декабря 1917 г. В 1923 г. в ЦК РКП(б) был поставлен вопрос о строительстве бюджета на продаже водки, причем в высшем большевистском органе единодушие по этому вопросу отсутствовало начисто. Пленум ЦК принял решение о создании Комиссии для изучения вопроса о сдаче винокуренных заводов в аренду. 12 июля, заслушав заявление секретаря ЦК РКП(б) Вячеслава Михайловича Молотова, Политбюро предложило редакции Центрального органа партии газете «Правда» воздержаться от напечатания статей по вопросу о продаже водки[213]. 15 июля редактор Центрального органа, бывший член ЦК РКП(б) Евгений Алексеевич Преображенский направил в Политбюро ЦК и в копии в Президиум ЦКК заявление о несогласии с решением Политбюро. Преображенский признал постановление «…глубоко вредным для партии»[214], поскольку вопрос о продаже водки взволновал широкие партийные круги. В редакцию Центрального органа РКП(б) поступали соответствующие запросы, в провинциальной печати уже развернулась дискуссия. Евгений Алексеевич справедливо полагал, что отсутствие разъяснений в «Правде» будет «…косвенно поддерживать частное мнение некоторых членов ЦК против законной официальной линии партии до формального ее изменения»[215]. Преображенский считал, что было два варианта развития событий: «1) либо предложение части членов ЦК о разрешении продажи водки снимается, и тогда никто не мешает “Правде” откликнуться на все слухи, запросы и поднятую дискуссию одной-двумя статьями в духе старой, то есть формально не отмененной и единственно законной линии; 2) либо предложение части членов ЦК будет проводиться через соответствующие органы, и тогда является совершенно недопустимым проделывать все это без ведома широких кругов партии и без дискуссии»[216]. По убеждению Евгения Алексеевича, «никакое новое решение в направлении возврата к продаже водки не может быть проведено без всестороннего и публичного обсуждения вопроса и без твердого большинства партии за эту меру»[217]. Сам Преображенский, между прочим, был настроен против продажи водки[218].

И.В. Сталин пришел в ярость, когда прочел последний абзац документа: «Если же решение вынесено с учетом всего сказанного и дабы беспрепятственно и конспиративно провести предложение о продаже водки, не осложняя дело партийной дискуссией, то я никакого участия в замалчивании всего этого вопроса в “Правде” и в содействии пагубному решению принимать не буду и прошу немедленно освободить меня от обязанностей по редактированию “Правды”»[219]. Полагаем, И.В. Сталин припомнил, как Политбюро «поправило» некогда его самого. 14 ноября 1919 г., рассмотрев заявление И.В. Сталина и Л.П. Серебрякова «…относительно подкреплений для Южного фронта и о некоторых личных перемещениях и телеграмму» Сталина с угрозой выйти в отставку в случае, если в Москве не выполнят требования, изложенные в заявлении, Политбюро признало последнее «ультиматумом»[220]. Приняв несколько решений по существу заявления Сталина и Серебрякова, ПБ постановило: «Сообщить т. Сталину, что Политбюро считает абсолютно недопустимым подкреплять свои деловые требования ультиматумами и заявлениями об оставках»[221]. Теперь, в 1923 г., на заседание Политбюро вызвали, по распоряжению сталинского Секретариата ЦК, формировавшего повестку дня заседаний ПБ, Е.А. Преображенского.

27 июля 1923 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) присутствовали помимо генсека члены Политбюро Л.Б. Каменев, А.И. Рыков и И.В. Сталин, кандидат в члены Политбюро Ян Эрнестович Рудзутак (участвовал в голосовании, поскольку на заседании были далеко не все члены ПБ), члены ЦК Георгий Леонидович Пятаков, Карл Бернгардович Радек, Христиан Георгиевич Раковский, Александр Петрович Смирнов, Григорий Яковлевич Сокольников, а также председатель ЦКК В.В. Куйбышев и члены Президиума ЦКК Арон Александрович Сольц, которого прозвали «Совестью партии», и Исаак Израилевич Шварц[222]. Рассмотрев «Заявление т. Преображенского», Политбюро подтвердило решение о нецелесообразности какой бы то ни было дискуссии по вопросу о продаже водки. Кроме того, Политбюро признало письмо Е.А. Преображенского «недопустимым по тону и непозволительным по содержанию»[223], удовлетворило просьбу Е.А. Преображенского об освобождении его от работы в «Правде» и назначило до возвращения из отпуска главного редактора Н.И. Бухарина временную коллегию по руководству Центральным органом партии в составе К.Б. Радека, А.С. Бубнова, С.А. Лозовского, М.Н. Лядова, Н.Н. Попова и Е.М. Ярославского[224]. Что характерно, «Совесть партии» в данном случае (как и во многих аналогичных) промолчала. Через два дня Е.А. Преображенский написал в письме Н.И. Бухарину, что на заседании Политбюро «Ст[алин] сказал ряд грубостей мне (письмо-де граничит с мясниковщиной и т. д.)»[225]. Преображенскому предложили (предложил, судя по всему, генсек, это очень на него похоже[226]) взять назад и письмо, и отставку. Евгений Алексеевич отказался.

Преображенский написал Николаю Ивановичу, что если Бубнов не станет вносить никаких «новшеств», а Ярославский и Радек будут работать в Центральном органе РКП(б), прерывать отпуск обязательно. «Вы меня будете всячески ругать, я знаю, – написал Преображенский. – Но должен Вам сказать, что я, по совести, иначе не мог поступить. Когда готовится крупная политическая ошибка, я, как член партии, не могу не протестовать в интересах того, чтобы внести и свою лепту в продотвращение ошибки»[227]. А далее вскользь Евгений Алексеевич наменул на то, как принимались решения в Политбюро ЦК РКП(б): «В связи с тем, как готовятся к проведению этого архиважного (политически, а не экономически) вопроса, а также в связи с другими аналогичными фактами (назначенные секретари и т. д.) я пробую социологически все это проанализировать, и выводы получаются неутешительные»[228]. Следует заметить, что помимо письма Е.А. Преображенского Н.И. Бухарин получил письмо от М.И. Ульяновой – с вызовом в столицу, где «все бунтуют»[229].

Не позднее 30 июля Н.И. Бухарин написал из Кисловодска, в котором он находился на отдыхе и лечении, в Москву Л.Б. Каменеву: «Это свинство так интенсивно проводить в жизнь свои собственные инструкции! Этим весьма пользуется [нкц] (нарком по делам национальностей, намек на Сталина. – С.В.), который даже меня вывел из терпения […]»[230]. Бухарина, который руководил Центральным органом РКП(б) – газетой «Правда», особенно возмутил тот факт, что И.В. Сталин без согласования с ним заменил в редакции «Правды» опытного редактора Центрального органа партии Евгения Алексеевича Преображенского на Андрея Сергеевича Бубнова. «Так швыряться людьми нельзя, даже если они не правы: мы наживем кучу недовольных, а это терпимо только до поры до времени. В[ладимира] И[льича] – то нет все же. Перестанут верить. Я послал еще кучу запросов (но Сталин их все проигнорировал, и Бухарин задумался о единстве партии сквозь призму поздних ленинских статей. – С.В.), но, кажется, придется ехать в Москву из-за этих делишек. Невредно бы Каменюге иногда сообщать кое-что о делах, а также быть немного храбрее»[231] во взаимоотношениях с зарвавшимся генсеком.

30 июля уже прямой упрек ближайшему товарищу по ЦК и личному другу направил из отпуска и Г.Е. Зиновьев, по мнению которого, Л.Б. Каменев с его авторитетом позволял «Сталину прямо издеваться»[232] над товарищами по руководству РКП(б). Зиновьев указывал на назначения Сталиным на ответственные посты инструкторов ЦК по национальным делам людей, против которых было настроено большинство членов Политбюро и ЦК и руководство Закавказья, куда и должны были отправиться назначенцы, и на единоличное решение генсеком важных политических вопросов – в условиях, когда времени на согласование «было достаточно»[233].

Постфактум Зиновьеву даже показалась мягкой диктатура Ильича, несмотря на то, что, по свидетельству В.М. Молотова, Ленин как политик действовал значительно жестче Сталина. «Ильич когда-нибудь сделал бы такой шаг, не опросив по телегр[афу] членов П[олит] бюро? Никогда! [234] – спохватился старый ленинский соратник, неосмотрительно поддержавший Сталина в начале 1923 года. – Если партии суждено пройти через полосу – вероятно, очень короткую (Зиновьев был “сам обманываться рад”. – С.В.) – единодержавия Сталина – пусть будет так. Но прикрывать все эти свинства я, по кр[айней] мере, не намерен. Во всех платформах говорят о “тройке”, считая, что и я имею в ней не последнее значение. На деле нет никакой тройки, а есть диктатура Сталина. Ильич был тысячу раз прав. Либо будет найден серьезный выход, либо полоса борьбы неминуема. Ну, для тебя это не ново: ты сам не раз говорил то же (курсив наш. – С.В.)»[235]. Сталинская наглость вызвала такое возмущение Зиновьева, что он даже вспомнил о Троцком, мнение которого по Конвенции о режиме черноморских проливов Сталин также запросить не соизволил[236]. Что характерно: на открытое выступление против Сталина Зиновьев не пошел, «стараясь не портить отношений упреками etc.»[237] Как бы там ни было, более остальных товарищи по Политбюро опасались тогда не Сталина, а Троцкого.

Постфактум Ленин стал видеться обоим предавшим его соратникам в розовом свете. Зиновьев даже поинтересовался, «заезжает» ли Каменев «хоть изредка в Горки?»[238] Распространенные в историографии представления об изоляции заболевшего Ленина от товарищей по высшему руководству РКП(б) Сталиным критики не выдерживают: просто мертвого еще при биологическом существовании политика все его, выражаясь языком советских историков, «лучшие ученики», зная, с какой легкостью вождь в свое время ими манипулировал, с радостью предали и мгновенно забыли.

31 июля Г.Е. Зиновьев, наконец, обозначил свою позицию. В письме генсеку он выразил свое недовольство единоличным решением генсеком вопросов от имени Политбюро и даже сослался на январскую диктовку В.И. Ленина с характеристикой на большевистских руководителей и в частности на И.В. Сталина, в которой говорилось о необходимости снятия Сталина с поста генерального секретаря ЦК РКП(б). По сути, выражаясь словами самого Сталина, Григорий Евсеевич попробовал «обуздать»[239] генсека. Но для того, чтобы это действительно удалось, требовалось действовать жестче.

На следующий день, 1 августа, Г.Е. Зиновьев написал Л.Б. Каменеву:

«История с Пленумом выбила из колеи (в связи со сталинским выступлением на курсах секретарей укомов. – С.В.). Ясно, что нужно ехать. Не откладывать же “приятных разговоров” еще на два мес[яца]. Все же ты телеграфируй, обязательно ли ехать.

Здешняя компания цекистов настроена, как мне кажется, очень твердо против “эриванщины” (сталинской политики в национальном вопросе. – С.В.). Даже приехавший [Григорий Яковлевич] Сок[ольников] характеризует всю штуку как поворот “на Льва” [Троцкого], к[ото] рому надо дать резкий отпор. Таковы ауспиции (разновидность древнеримских гаданий духе. – С.В.). Что будет на месте – все же неизвестно»[240].

Несмотря на то, что Зиновьев и сам-то на Пленум ЦК РКП(б), как видно, особо не рвался, он все же написал Каменеву: «[Петр] Залуцк[ий], [Николай] Угл[анов], [Валериан] Куйб[ышев] не хотят ехать: долечиваются. Очень прошу тебя прислать и им телегр[амму], что их приезд крайне необходим»[241].

Конфликт со Сталиным заставил Зиновьева взяться «за талмуд» – за сочинения Ленина: «О “диктатуре” пишу. Нашел абсолютно точные цитаты из Старика, на 100 % подтверждающие нас»[242].

На следующий день, 2 августа, Г.Е. Зиновьев и Н.И. Бухарин отправили Л.Б. Каменеву письмо уже с откровенной иронией в адрес последнего. Цитируем автограф Зиновьева:

«Только теперь получили проток[ол] ПБ от 27/VII с решением против нас за Радека. Гм – да!

Бухарин шутит: в следующ[ем] протоколе мы прочитаем, что [сталинский “друг” и сотрудник Амаяк Маркарович] Назаретян назначен пред[седателем] Коминтерна и что это решение “единогласно”, а Каменюгу мы не будем спрашивать, как он мог голосовать за это…

Если Вы примете обо мне еще хоть одно решение, не вызвав меня [по прямому проводу], не снесшись и т. д. – я немедленно выйду из П[олит] бюро. Имей в виду, что здесь ведется интрига вполне определенная. Теперь Карлушка Р[адек] делает склоку, зачем мы послали частное письмо (не зная В[ашего] постановления от 27/VII) в ответ на его частное письмо. Он пишет нам нахальнейшие письма, посылая копии Тр[оцко] му. По-видимому, храбрость ему придает Ваше постановление. События целиком подтвердили, что К[арл] Р[адек] бил тревогу и разводил панику зря»[243].

Зиновьевская угроза выйти из Политбюро была связана с тем, что Секретариат ЦК РКП(б), без согласования с ним, решал и коминтерновские, и петроградские вопросы. По горькой иронии председателя Исполкома Коминтерна, «ссылка Карлушки [Радека] на единогл[асные] постановл[ения] Президиума ИККИ (к[ото] рые Вы спешите повторять) – жульничество. Из девяти человек четверо здесь: Цеткин, Катаяма, Бух[арин] и я. Суварин и Коларов – тоже в Киеве, итальянец и чех отсутствуют. Остается Карлушка плюс насилуемый им Куусинен»[244]. Не согласовав вопрос ни с Г.Е. Зиновьевым, ни с петроградскими товарищами, генсек снял с ответственного партийного поста секретаря Северо-Западного бюро ЦК РКП(б) члена РСДРП с 1902 г. Б.П. Позерна (помимо этого вопиющего с точки зрения старых большевиков, привыкших к тому, что они «соль партии», произвола генсек также снял с должности директора петербургского завода «Треугольник», за правоту которого в возникшем недавно конфликте высказались все обсуждавшие вопрос петроградские цекисты). Нарастало недовольство действиями Сталина и московских большевиков[245]. Кроме того, на Зиновьева наводили «ужас» попытки Секретариата ЦК закрыть Путиловский завод: «Это поражение для всей республики, для Питера – полный зарез. Политически зарежем себя (прежде всего, Коминтерн. – С.В.). Облетит всю Европу этакое известие. “Хоз[яйственные]” соображения весьма сомнительны. Умоляю не допускать»[246].

Г.Е. Зиновьев настаивал на том, что снятие А.А. Иоффе – «явная ошибка»[247]. И это понятно: с одной стороны, прецедент по нарушению т. н. «внутрипартийной демократии» был поистине чудовищным, с другой – демонстративная поддержка Адольфа Абрамовича могла если и не привести к временной блокировке Зиновьева с Троцким, то во всяком случае заставить Сталина опасаться подобного варианта развития событий.

Н.И. Бухарин приписал сбоку от основного текста: «Только что получили письмо Кобы, в котором нет ничего по существу, но где есть некоторые нотки отбоя. А зато от храброго Каменюги нет ничего. Это – Schweinerei [свинство. – нем.]. Ждем писем»[248].

7 августа, получив послание Г.Е. Зиновьева от 31 июля, И.В. Сталин направил письмо Г.Е. Зиновьеву и Н.И. Бухарину, а в копии своим ближайшим товарищам К.Е. Ворошилову и Григорию Константиновичу (Серго) Орджоникидзе. Генсек заявил: «1. Вы пишете: “Не примите и не истолкуйте разговор с Серго в другую сторону”. Скажу прямо: я истолковал именно “в другую сторону”. Одно из двух: либо дело идет о смене секретаря теперь же, либо хотят поставить над секретарем специального политкома. Вместо ясной постановки вопроса вы оба ходите вокруг да около этого вопроса, стараясь обходным путем добиться цели и рассчитывая, видимо, на глупость людей. Для чего понадобились эти обходные пути, если действительно существует группа и если есть минимальная доза доверия? Для чего понадобились ссылки на неизвестное мне письмо Ильича о секретаре (т. н. “характеристики” из ленинского т. н. “Политического завещания”, в том числе о необходимости снятия Сталина с поста генсека. – С.В.), – разве не имеется доказательств к тому, что я не дорожу местом и, поэтому, не боюсь писем? Как назвать группу, члены которой стараются запугать друг друга (чтобы не сказать больше)? Я за смену секретаря, но я против того, чтобы был учинен институт политкома (политкомов и так немало: Оргбюро, Политбюро, Пленум). 2. Не правы вы, говоря, что секретарь единолично решает вопросы. Ни одно решение, ни одно указание не проходит без оставления в архиве ЦК соответствующих копий. Я бы очень хотел, чтобы вы нашли в архиве ЦК хоть одну телеграмму, хоть одно распоряжение, не санкционированное той или иной (у генсека было пространство для маневра. – С.В.) инстанцией ЦК. 3. Не правы вы, утверждая, что порядок дня Пол[итического] бюро составляется единолично. Порядок дня составляется на основании всех поступивших вопросов на заседании Секретариата плюс Каменев (председательствующий в ПБ) плюс Куйбышев (пред[седатель] ЦКК). Можно[249] только приветствовать, если все члены группы или Политбюро захотят присутствовать при его составлении. Ни один вопрос не может быть “положен под сукно” не только потому, что на это есть инструкция, но и потому, что указанные лица представляют достаточную против этого гарантию»[250].

Как видим, Сталин категорически протестовал против постановки над ним как генеральным секретарем «специального политкома» помимо Политбюро, Оргбюро и Пленума ЦК РКП(б) (вообще-то занесение Пленума ЦК, то есть высшего большевистского органа, в «политкомы» вполне можно было представить как попытку узурпации партийной власти). Приведем для сравнения два факта из партийной истории: 1) 15 апреля 1907 г. цекист-большевик Александр Александрович Богданов в заявлении в ЦК РСДРП высмеял тезис меньшевиков ЦК о том, что «желание контролировать Бюро Центрального КОМИТЕТА в деле организации съезда есть выражение недоверия к нему»[251]. Богданов пояснил: «Это “истинно-русская” точка зрения: мы – в большинстве, у нас – сила, а потому ты не смеешь “не доверять” нам, и мы не допустим тебя контролировать. В демократической организации контроль всегда обязателен – это азбука вопроса, и здесь ни при чем вопрос о “доверии”»[252]; 2) 16 января 1919 г. Я.М. Свердлов не протестовал против постановки над ним и возглавляемым им Секретариатом Организационного бюро.

Летом 1923 г. И.В. Сталин упорно и методично продолжал дискредитацию Г.Е. Зиновьева в его же собственной вотчине – Петрограде, все-таки проведя решение о закрытии Путиловского завода и тем спровоцировав возмущение рабочих[253] и развязав отнюдь не последний конфликт Григория Евсеевича с Бюро Петроградского (позднее, естественно, Ленинградского) губернского комитета РКП(б) и Северо-Западным бюро ЦК РКП(б)[254].

10 августа 1923 г., вместо того чтобы воспользоваться сталинской демонстрацией, вынести вопрос на Пленум ЦК, зачитать письмо генсека, в котором он называет Пленум «политкомом» над Секретариатом ЦК, и добиться со ссылкой на ленинское предложение если не изменения персонального состава Секретариата ЦК, то уж во всяком случае снятия И.В. Сталина с должности руководителя Секретариата, Г.Е. Зиновьев и Н.И. Бухарин выкинули белый флаг[255]. Написали генсеку: «Ильича нет. Секретариат ЦК поэтому объективно», якобы «без злых желаний» своего руководителя, «начинает играть в ЦК ту же роль, что секретариат в любом губкоме, то есть на деле (не формально) решает все»[256]. Якобы Сталин «поневоле» ставил товарищей по высшему руководству РКП(б) «перед совершившим[ися] фактами»[257]. Заметим, что позднее, в 1925 г., когда уже ничего нельзя было изменить, то же самое заявила Надежда Константиновна Крупская: «Один из вопросов, который должен быть продуман съездом, вытекает из того, что в силу нашего Устава у нас есть Оргбюро и Секретариат с громадной властью, дающей им право перемещать людей, снимать их с работы. Это дает нашему Оргбюро, нашему Секретариату действительно необъятную власть»[258].

11 августа 1923 г. Зиновьев направил «дор[огому] тов[арищу] К. Ворошилову»[259] копию «ответа Кобе» с сопроводительной припиской: «Каменюга пишет, что он вполне поддерживает наше предложение и что Коба “после громов” на него тоже согласится. Приезжайте к нам на денек-другой»[260]. Если уж Зиновьев с Бухариным смирились со сталинским самоуправством, то что оставалось интеллигентному Каменеву?

Поняв, что снимать его с ответственного поста «товарищи» по большевистскому руководству не собираются, 19 августа 1923 г. И.В. Сталин разработал и на следующий день передал через личного секретаря Сталина Льва Захаровича Мехлиса К.Б. Радеку, А.И. Рыкову, Л.Б. Каменеву и Я.Э. Рудзутаку написанные в своей неповторимой манере «Замечания к тезисам товарища Зиновьева». Формальный глава мировой революции составил тезисы к совещанию с немецкими товарищами, посвященному революционным событиям в Германии. Изучив зиновьевские тезисы, Сталин написал: «1. Тезисов от имени Коминтерна публиковать не следует. […] Необходимо действовать только через Германскую компартию и от ее имени. 2. Нужно сказать в тезисах, прямо и ясно, что речь идет о взятии власти коммунистами, без социал-демократов. […] 3. Правильно указано в тезисах (интересно, был ли польщен Зиновьев? – С.В.), что основным лозунгом дня должно быть рабоче-крестьянское правительство. Но нужно неустанно разъяснять массам, что правительство будет не органом рейхстага, а органом Советов, ими санкционированным, перед ними ответственным. […] 4. В тезисах ничего не сказано или очень мало сказано о том, удержат ли власть коммунисты в Германии и каковы те главные условия, на основе которых можно рассчитывать на вероятность удержания власти. Тезисы говорят главным образом о том, что нужно и можно взять власть. Между тем вопрос об удержании власти представляет теперь основу всех вопросов Германской революции. В этом главный недостаток тезисов. Известно, что т. Ленин, призывая русских коммунистов к восстанию, всю силу своих аргументов сосредоточил на вопросе о том, “удержат ли власть большевики”. Этот момент должен быть теперь оттенен в еще большей степени ввиду большой сложности переплета в международных отношениях. 5. Нужно сказать в тезисах прямо и отчетливо, что рабочая революция в Германии означает вероятную войну Франции и Польши (а может быть, и других государств) с Германией, или в самом лучшем случае – блокаду Германии (не дадут подвозить хлеб из Америки и проч.), против чего должны быть намечены меры теперь же. 6. Нужно сказать в тезисах ясно и отчетливо, что революция в Германии и наша помощь немцам […] означает войну России с Польшей и, может быть, с другими лимитрофами, ибо ясно, что без победоносной войны, по крайней мере, с Польшей нам не удастся не только подвозить продукты, но и сохранить связи с Германией. […] Если мы хотим действительно помочь немцам – а мы этого хотим и должны помочь, – нужно нам готовиться к войне, серьезно и всесторонне, ибо дело будет идти в конце концов о существовании Советской Федерации и о судьбах мировой революции на ближайший период. В тезисах этот вопрос также затушеван. 7. Нужно разработать конкретную экономическую программу рабоче-крестьянского (советского) правительства Германии. 8. Остальные менее существенные замечания потом»[261].

Несмотря на апелляцию к опыту В.И. Ленина, документ, который мы только что частично процитировали, по сути представляет собой директиву И.В. Сталина товарищам по ЦК РКП(б) и в том числе председателю Исполкома Коминтерна. По сути дела ставился под сомнение безусловный, с учетом физического состояния В.И. Ленина, авторитет Г.Е. Зиновьева как признанного специалиста по международным вопросам в руководстве РКП(б). Причем позднее поражение революции в Германии нанесло серьезный удар по властным амбициям Зиновьева, а Сталин, как и всегда, сумел «отскочить», выйти сухим из воды. Это при том, что генсек в той же самой бестактной манере всерьез обсуждал с Зиновьевым в письменном виде вопрос о возможной помощи Красной армии немецким товарищам[262]. В международном коммунистическом движении провал целиком «списали» на Григория Евсеевича, тем более что он продолжал совершать ошибки, фатальные для дела мировой революции. Виктор Серж написал в своих воспоминаниях: «1 декабря 1924 г., в пять с четвертью утра, 227 эстонских коммунистов, подчиняясь приказам Исполкома Коминтерна, атаковали общественные здания Таллина, чтобы захватить власть. В 9 часов их уже убивали по углам маленькой столицы. К полудню от их натиска осталось лишь немного крови на круглых булыжниках мостовой. […] Как мог Зиновьев развязать эту глупую авантюру? Зиновьев озадачивал нас. Он отказывался признать поражение в Германии. В его глазах восстание всего лишь запоздало, КПГ продолжала идти к власти. Беспорядки в Кракове показались ему началом революции в Польше. Я считал, что ошибочная, впрочем, не глупая, оценка ситуации, приведшая его в 1917 г. к тому, что он высказался против большевистского восстания, ныне лежала на нем тяжким грузом и вела его к авторитарному и преувеличенному революционному оптимизму. “Зиновьев, – говорили мы, – самая большая ошибка Ленина”»[263].

Не ранее 20 августа 1924 г., когда момент для выяснения отношений с генсеком был безвозвратно упущен, Г.Е. Зиновьев собственноручно набросал «Прогр[амму]-миним[ум]» по ограничению сталинской власти. Документ небольшой, приведем его полностью:

«1. Введение в Секретариат и Оргб[юро] – т. Рудзут[ака].

2. Введение в семерку (во фракционную! – С.В.) из кандидатов в члены: Рудз[утака], Сок[ольникова], Калин[ина], Дзер[жинского], Фрунзе, Молот[ова].

3. Первый секретарь Московского комитета РКП(б) Угланов должен в Москве действовать, обо всем договариваясь с Каменевым (состав Бюро [МК] и пр.).

4. К следующему Пленуму подготовить вопрос о более точном разграничении работ Оргбюро и Секретариата, а также взаимоотношениях Секретариата с Политбюро»[264].

Следует заметить, что впоследствии Николай Александрович Угланов будет одним из руководителей правых, но он не войдет в неформальную «тройку» указанной фракции (Бухарина, Рыкова, Томского), занимая во многом самостоятельную позицию. Угланова и его команду, судя по всему, довольно компактную и очень сплоченную, на всем протяжении двадцатых годов отличал крайний радикализм[265]. В 1923–1924 гг., когда Бухарин блокировался то с Зиновьевым, то со Сталиным, Григорий Евсеевич вполне мог рассматривать Угланова как потенциального сторонника своего и Каменева.

Документ содержит ценную информацию. Во-первых, становится понятно, почему И.В. Сталин никогда не вводил в состав узких коллегий Политбюро Я.Э. Рудзутака, а затем его репрессировал (считается, что дело было в постоянных болезнях Яна Эрнестовича). Во-вторых, наводит на размышления о позиции Михаила Васильевича Фрунзе. В-третьих, «семерка» в руководящем ядре РКП(б) уже воспринималась не как неформальный фракционный центр, а как действующий партийный орган, в котором помимо членов были и кандидаты в члены. При этом предложение о введении в «семерку» В.М. Молотова – явная уступка И.В. Сталину.

Механизм реализации политической власти окончательно сложился: все решают кадры, кадры расставляет Секретариат, Секретариат возглавляет генсек. Сталину оставалось «всего лишь» нейтрализовать всех неугодных «политкомов» – от Политбюро до Пленума ЦК РКП(б), введя в состав этих органов исключительно преданные ему кадры. Этот процесс требовал времени, но результат к моменту кончины Ленина уже был вполне предсказуем.

Формально на всем протяжении 1920‐х гг. сохранялась следующая система высших большевистских органов: «Политическая работа ведется Политбюро ЦК, организационная [ – ] Оргбюро ЦК, и дополнением к Политбюро и Оргбюро для текущей организационной и исполнительной работы является Секретариат ЦК. Все важнейшие назначения работников областного масштаба проходят через утверждение Политбюро ЦК»[266]. Однако на практике вся реальная власть постепенно сосредоточивалась в Секретариате и по мере увеличения удельного веса этого органа в советской политической системе рос и «авторитет т. Сталина» как генерального секретаря[267]. Последнее, утопив в рассуждениях о «полновластном» Пленуме ЦК РКП(б) как «высшем» большевистском органе, «о котором иногда забывают (все лидеры, включая генсека. – С.В.)»[268], фактически признал в конце 1925 г. сам Сталин: «Если превращение Секретариата в простой технический аппарат представляет действительное удобство для т. Каменева, может быть, следовало бы и согласиться с этим. Боюсь только, что партия с этим не согласится. Будет ли, сможет ли технический Секретариат подготавливать те вопросы, которые он должен подготавливать и для Оргбюро, и для Политбюро, я в этом сомневаюсь»[269].

Г.Е. Зиновьев исчерпывающим образом поведал XIV съезду РКП(б) – ВКП(б) 1925 г., как летом 1923 г. он и его товарищи по ЦК совместили полезное с приятным: обсудили вопрос о власти Сталина в «пещере» под Кисловодском, находясь на отдыхе. «Все участники совещания понимали, и всем им одинаково было ясно, что Секретариат при Владимире Ильиче – это одно, а Секретариат без Владимира Ильича – это совершенно другое, – констатировал Григорий Евсеевич. – При Владимире Ильиче, кто бы ни был секретарем, кто бы ни был в Секретариате, все равно и тот, и другой играли бы ограниченную служебную роль. Это был организационный инструмент, долженствовавший проводить определенную политику. Без Владимира Ильича стало всем ясно, что Секретариат ЦК должен приобрести абсолютно решающее значение. Все думали, как бы это сделать так […] чтобы мы имели известное равновесие сил и не наделали больших политических ошибок, выходя в первое наше большое политическое плавание без Владимира Ильича в обстановке, гораздо более трудной, чем ныне. Мы жили тогда душа в душу с Бухариным, почти во всем мы были с ним солидарны. И вот тогда у нас возникли два плана. Один план – сделать Секретариат служебным, другой – “политизировать” Секретариат в том смысле, чтобы в него вошло несколько членов Политбюро и чтобы это было действительно ядро Политбюро. Вот между этими двумя планами мы и колебались. В это время назревали уже кое-какие личные столкновения – и довольно острые столкновения – с т. Сталиным. Вот тут возник план, принадлежавший Бухарину […]. План был такой: […] политизировать Секретариат таким образом, чтобы в него ввести трех членов Политбюро, чтобы это было нечто вроде малого Политбюро; раз Секретариат получает такое громадное решающее значение, может быть лучше, чтобы в него входило 2–3 члена Политбюро. В числе этих трех называли: Сталина, Троцкого, меня или Каменева или Бухарина. Вот этот план обсуждался в “пещере”, где были покойный Фрунзе, [Михаил Михайлович] Лашевич, [Григорий Еремеевич] Евдокимов, Ворошилов, где был ряд товарищей совершенно различных настроений, совершенно различных личных связей и т. д. Насколько помню, решения никакого принято не было и не могло быть принято. Помню живо, что Ворошилов возражал, другие склонялись к этому. Было решено, что Серго Орджоникидзе должен поехать в Москву, и ему как другу Сталина поручили сказать последнему, что вот были такие-то разговоры. Было, кажется, и письмо послано через него. […] Серго это подтверждает. Вот обстановка, которая показывает, что никаких элементов, о которых сейчас говорят, что будто бы здесь было начало склоки или интриганства и т. д., – никаких этих элементов здесь не было ни на йоту. Были большие споры по этому вопросу, и многие рассчитывали (в т. ч. и я), что т. Троцкий будет работать с нами и нам совместно удастся создать устойчивое равновесие. На такой план многие соглашались. И вот все мнения подытоживаются, и через т. Серго Орджоникидзе, то есть ближайшего друга т. Сталина, посылается последнему письмо. Тов. Сталин ответил тогда, кажется, телеграммой грубовато-дружеского тона: мол, дескать, вы, ребята, что-то путаете, я скоро приеду, и тогда поговорим»[270].

Возникает вопрос: чем не устраивал Зиновьева с Каменевым Ленин, что они предали его и пошли на союз со Сталиным? – В отличие от Октября 1917 г., никаких принципиальных разногласий у вождей партии не было. Ответ очевиден: соратникам осточертело фарисейство В.И. Ленина, отмеченное в дневниках Евгения Алексеевича Преображенского и позднейшем воспоминании Андрея Матвеевича Лежавы, когда на заседаниях Политбюро вождь мировой революции сам ставил вопросы, сам навязывал свои варианты их решения и сам же закреплял собственные решения в постановлениях «Политбюро» или «Пленума ЦК» по важным вопросам. От Сталина первоначального Зиновьев с Каменевым ничего подобного не ожидали – и серьезно просчитались.

Зиновьевская «пещера» имела следствием несколько раундов переговоров со Сталиным, в ходе которых последний предложил приемлемый для него как руководителя партаппарата вариант ограничения его же прав[271]. Зиновьевские предложения стали известны представителям второго эшелона большевистской верхушки[272].

Как и Зиновьев с Бухариным, Сталин приехал на Кавказ – отдохнуть от трудов праведных. Григорий Евсеевич предложил встретиться. Сталин ответил в субботу 8 сентября 1923 г.:

«Т[ов]. Зиновьев!

До понедельника остаться не смогу, так как в 11 ч утра в понед[ельник] должен принять грязевую ванну.

Могу приехать вечером в понедельник или вторник (как хотите), или можно приехать вам в Эссентуки в любой день (я каждый день свободен после ванны, которая кончается обычно в 1 ч – 1 ½ ч дня).

Если подымем Ильича (откровенная утопия. – С.В.), я готов стать религиозным человеком (следовало бы стать во время обучения в семинарии. – С.В.), поверить в чудо и… перебить нерусских врачей, которые до смерти нас напугали своими резолюциями, будь они трижды прокляты»[273].

После предварительных переговоров на отдыхе (очевидно, уже не в пещере), на Пленуме ЦК РКП(б) 25 сентября было постановлено: «Пополнить состав Оргбюро двумя членами Политбюро – тт. Зиновьевым и Троцким, а число кандидатов Оргбюро – тт. Коротковым [Иваном Ивановичем] и Бухариным»[274]. С учетом фактора индивидуальных особенностей и многочисленных обязанностей вождей результат вполне предсказуем: В.М. Молотов констатировал впоследствии, что была предпринята попытка «изменить фактическое руководство», однако «это не прошло»[275]. По признанию Г.Е. Зиновьева как основного инициатора «пещерных совещаний», сам он «посетил заседание Оргбюро, кажется, один или два раза», а Н.И. Бухарин и Л.Д. Троцкий «как будто не были ни разу. Из этого ничего не вышло»[276]. При этом даже в тех редких случаях, когда Г.Е. Зиновьев посещал заседания Оргбюро ЦК РКП(б), он явно не пытался вникнуть в те вопросы Секретариата, которые на этих заседаниях поднимались. Так, присутствуя в 1923 г. на важнейшем заседании, посвященном организационно-распределительной работе в партии и положившем начало феномену советской номенклатуры, не принял никакого участия в прениях по докладу заведующего отделом ЦК РКП(б) Лазаря Моисеевича Кагановича Г.Е. Зиновьев – даже когда речь шла об утверждении в ЦК редакторов не только центральных, но и региональных газет, хотя решение ограничивало его собственные возможности в случае эскалации конфликта с И.В. Сталиным, поскольку ставило персональный состав карманного печатного органа главного партийного литератора – газеты «Ленинградская правда» – в зависимость от решений Секретариата ЦК и автоматически штемпелевавшего его постановления Оргбюро[277].

Виновны в этом были сами сталинские оппоненты: им следовало вникнуть в работу Секретариата ЦК и упорно и систематично отменять его решения, направленные на кадровые перестановки в руководстве местных партийных организаций и центральном аппарате управления РКП(б). В этом случае Сталину вряд ли удалось бы организовать «выборы» на партийные съезды делегатов, готовых поддержать любой предложенный им проект резолюции по любому вопросу. Сталин, поостыв, пошел на создание необременительного «политкома» над своим Секретариатом, поскольку понимал: Троцкий не снизойдет до систематической работы, Бухарин предпочтет партийную теорию практике, а Зиновьев попросту не сможет разорваться между Москвой и Петроградом, пусть и во многом номинально, но все же руководя к тому же Коммунистическим Интернационалом. Неудивительно в данном контексте, что в состав всех трех центральных учреждений партии: Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК РКП(б) – на первом Пленуме ЦК XIII созыва вновь вошел один Сталин (до него во все три органа полноправным членом входил секретарь – ответственный секретарь ЦК, член Политбюро ЦК Крестинский) [278].

Борис Бажанов справедливо заметил в своих воспоминаниях: «Сталин и Молотов заинтересованы в том, чтобы состав Оргбюро был как можно более узок – только свои люди из партаппарата. Дело в том, что Оргбюро выполняет работу колоссальной важности для Сталина – оно подбирает и распределяет партийных работников: во-первых, вообще для всех ведомств, что сравнительно неважно, и во-вторых, всех работников партаппарата – секретарей и главных работников губернских, областных и краевых партийных организаций, что чрезвычайно важно, так как завтра обеспечит Сталину большинство на съезде партии, а это основное условие для завоевания власти. Работа эта идет самым энергичным темпом; удивительным образом Троцкий, Зиновьев и Каменев, плавающие в облаках высшей политики, не обращают на это особенного внимания. Важность сего поймут тогда, когда уж будет поздно»[279].

Впоследствии, в конце 1925 г., Г.Е. Зиновьеву припомнили частные совещания членов ЦК РКП(б) на отдыхе летом 1923 г., которые в партии окрестили «пещерными совещаниями». И.В. Сталин при каждом удобном случае издевался над «пещерными людьми»[280], не забывая подчеркивать свое якобы неучастие в «комбинациях»[281]. Генсек дошел до представления зиновьевской инициативы как попытки отстранить от руководства партией А.И. Рыкова, М.И. Калинина, М.П. Томского, В.М. Молотова и других членов ЦК РКП(б)[282].

Как справедливо отмечали сами члены высшего руководства РКП(б), по-настоящему «коллективного руководства партией […] и в ЦК, и в Политбюро […] не было»[283] никогда. Если в связи с необходимостью вести бой с тенью (ленинским посланием съезду) и защищать Политбюро от нападок со стороны Леонида Борисовича Красина, Валериана Валериановича Осинского и других представителей «целевой аудитории» ленинского т. н. «завещания», на XII съезде 1923 г. Зиновьев и Сталин еще вынужденно поддерживали друг друга, то уже к XIII съезду 1924 г. от трогательного единодушия осталась только общая ненависть к Троцкому[284]. Когда к XIII съезду из супертяжеловесов остались Сталин с Зиновьевым, уже стало ясно, что, по выражению последнего, наметились разногласия «среди основного ядра большевиков-ленинцев»[285]. Тем более что Политбюро ЦК РКП(б) перестало быть компактным органом и в нем, как к концу 1917 г. в ЦК (большевиков) РСДРП, помимо вождей появились статисты[286].

От вчерашнего властного тандема (чтобы не сказать подковерного сговора двух членов Политбюро) остались только красивые слова, которые, естественно, произносил более слабый «партнер». За зиновьевской декларацией от 27 мая 1924 г. о том, что он солидарен со Сталиным в вопросе «о работе в нашей партии женщин»[287], «как и во всех остальных»[288], скрывалось осознание серьезной политической ошибки: для начала следовало, объединившись с Лениным, снять Сталина с поста генерального секретаря ЦК, как это и предлагал вождь мировой революции в своем т. н. «завещании». Совсем недавно, в феврале 1924 г., Зиновьев уже выражал недовольство решительно всем, особенно позицией Бухарина как руководителя Центрального органа партии, который никак не мог определиться в своих пристрастиях и временно (не в последний раз) перебежал на сторону генсека. Бухарин (отметим, несколько забегая вперед) вернется к Зиновьеву с Каменевым, но ненадолго. На XIII съезде РКП(б) Г.Е. Евдокимов, по свидетельству делегата-выборжца, «не только в выступлениях, но и в отдельных беседах с делегатами съезда (а мы знаем, что т. Евдокимов очень часто говорил то, что думал т. Зиновьев) ставил главным образом вопрос в отношении Троцкого персонально, заявляя, что если мы оставим Троцкого в том же положении, или, вернее, в правах члена Политбюро и председателя Реввоенсовета [СССР], то он нам отвинтит башку»[289][290].

Л.Д. Троцкий вскользь упомянул в своем «труде» о генсеке, что осенью 1925 г. Сталин прекратил заседания «триумвирата»[291] (в это время «семерки»), «привлекая к себе большинство в Политбюро»[292]. По форме это была ошибка, а по содержанию – чистая правда. В ходе сквозного просмотра личного фонда Г.Е. Зиновьева нами был выявлен уникальный документ, содержащий важные данные об эволюции узких руководящих групп в составе ЦК и ЦКК. Не позднее конца октября 1925 г., в преддверии XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) (датируется по упоминанию М.В. Фрунзе) Г.Е. Зиновьев сделал запись о заседании фракционной «семерки», на котором обсуждался вопрос о ее фактическом преобразовании в «пятерку». В записи упомянуты в качестве выступающих Г.К. Орджоникидзе, М.В. Фрунзе и Ф.Э. Дзержинский. Если это не запись собственного выступления Г.Е. Зиновьева, то именно Ф.Э. Дзержинский сделал более чем объективное заявление о если так можно выразиться, арифметической трансформации негласного фракционного руководящего центра:

«Трещинка в трещине […]

ПБ с 7 до 5.

Семерка [сокращена] до пятерки.

Надо доверять друг другу»[293].

В принципе Дзержинский всегда действовал в отношении товарищей по большевистскому руководству по принципу «давайте жить дружно»…

Собственно, к концу года Зиновьев уже не мог решить ни один сколько-нибудь серьезный вопрос без согласования со Сталиным. В качестве иллюстрации – переписка от 4 ноября 1924 г.:

«– Тов. Сталин, очень прошу Вас прочитать корректуру моей статьи, которая должна появиться 7/XI. Если есть места, которые могут вызвать разногласия между нами, я охотно готов все похерить. Захватите, пожалуйста, корректуру завтра с собой на Политбюро. Привет! Г. Зиновьев.

– Тов. Зиновьев! Не имею никаких возражений. И. Сталин»[294].

Подобная переписка – не единичная[295].

Вынужденное продолжение опостылевшего и Сталину, и Зиновьеву «партнерства» было связано с активизацией деятельности Троцкого. 15 сентября 1924 г. Лев Давидович закончил статью «Уроки Октября», с которой началась т. н. «Литературная дискуссия в партии». В данном труде о предыстории Октября Троцкий обрушился с резкой критикой на Зиновьева и Каменева. Последний воспринял статью как личное оскорбление. 18 ноября Лев Борисович прочел доклад «Ленинизм или троцкизм» на собрании Московского комитета РКП(б) с активными работниками Московской парторганизации, 19 ноября – на собрании Коммунистической фракции ВЦСПС, а 21 ноября – на совещании военных работников. В последнем случае Каменев перенес дискуссию в армию[296]. В своем докладе Лев Борисович прямо заявил: «Тов. Троцкий – искусный литератор, и его искусное перо неоднократно служило партии. Здесь же оно служит антипартийным элементам, здесь оно служит не большевизму, а делу разложения и дискредитирования большевизма как идеологии пролетарской революции и как организации боевых элементов пролетариата»[297]. Каменев сделал вывод о том, что Троцкий «…стал тем каналом, по которому мелкобуржуазная стихия проявляет себя внутри партии»[298]. Артиллерийским литературным «огнем» Каменева поддержали Сталин, Зиновьев и другие видные деятели РКП(б). Проанализировав «арабские сказки» Троцкого, «компрометирующие Ленина»[299], Сталин сделал вывод: «Задача партии состоит в том, чтобы похоронить троцкизм как идейное течение»[300]. Зиновьев заявил: большевистская партия должна «…добиться того, чтобы партийная дисциплина была обязательна и для т. Троцкого»[301], и партия этого добьется.

Впоследствии, во времена Объединенной оппозиции (1926–1927), когда Зиновьев и Каменев вступят в тактический блок с Троцким, Лев Давидович задаст Григорию Евсеевичу и Льву Борисовичу прямой вопрос:

– Состоялась ли бы дискуссия против «троцкизма», если бы на свет не появились «Уроки Октября»?

И получит прямой ответ Зиновьева:

– Конечно, состоялась бы.

Григорий Евсеевич пояснил: данная дискуссия была необходима, «тройка» искала «только повода»[302]. Никто из присутствующих при этом зиновьевцев не возражал. Все приняли ответ Зиновьева «как факт общеизвестный»[303]. Весьма характерно, что книге «О марксизме т. Троцкого в теории и политике», написанной 28 января 1925 г. и напечатанной в «Государственной типографии имени т. Зиновьева»[304], члена ЦК РКП(б) Залуцкого справедливо говорилось о необходимости отделения «“троцкизма” как политического направления от Троцкого как личности, от Троцкого как таланта устного печатного слова»[305].

Очевидно, где-то в это время состоялась, как написал Л.Д. Троцкий в своем фундаментальном труде о генсеке, «задушевная беседа Сталина, Дзержинского и Каменева за бутылкой вина на даче. На вопрос, что каждый больше всего любит в жизни, разогретый Сталин ответил с необычной откровенностью: “Наметить жертву, все подготовить, беспощадно отомстить, а потом пойти спать”»[306]. Каменев признался, что «в тройке приходилось быть откровенными друг с другом, хотя личные отношения и тогда уже не раз грозили взрывом»[307]. Если верить Троцкому, Зиновьев говорил ему в 1926 г. о том, что Сталин отдал бы приказ об убийстве Льва Давидовича, когда бы «не боялся в ответ террористических актов со стороны» партийной «молодежи»[308] – тех, кто вступил в РКП(б) в годы Гражданской войны и для кого Троцкий стоял на втором месте после Ленина.

В конце 1924 г. Г.Е. Зиновьев и его ленинградская партийная группировка, а также Л.Б. Каменев потребовали исключения Л.Д. Троцкого из партии, И.В. Сталин и большинство ЦК РКП(б) решительно воспротивились этому[309], однако радикальное предложение было использовано в начале 1925 г. для формального снятия Л.Д. Троцкого с поста председателя РВС СССР (Троцкий уже практически не принимал сколько-нибудь серьезное участие в работе высшего военного коллегиального органа) и его замены на М.В. Фрунзе, у которого были ровные отношения с обеими властными группировками. Позднее генсек пояснял, что «политика отсечения чревата большими опасностями для партии, что метод отсечения, метод пускания крови – а они (Зиновьев и Каменев. – С.В.) требовали крови – опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего»[310].

На провокационный вопрос, «что же у нас останется в партии?» – ответ в 1925 г. был уже очевиден: это «что-то» – сам Сталин. Сравните его выступления в 1925 и 1927 годах: 1) XIV съезд ВКП(б) 1925 г.: «Мы против отсечения. Мы против политики отсечения. Это не значит, что вождям (здесь и далее следует читать – другим вождям. – С.В.) позволено будет безнаказанно ломаться и садиться на голову. Нет, уж извините. Поклонов в отношении вождей не будет»[311]; 2) XV съезд ВКП(б) 1927 г.: «Если просмотреть историю нашей партии [в данном случае – с 1903 г. – С.В.], то станет ясным, что всегда, при известных серьезных поворотах нашей партии, известная часть старых лидеров выпадала из тележки большевистской партии, очищая место для новых людей. Поворот – это серьезное дело, товарищи. Поворот опасен для тех, кто не крепко сидит в партийной тележке. При повороте не всякий может удержать равновесие. Повернул тележку, глядь – и кое-кто выпал из нее»[312].

Именно совместные действия против Троцкого были главной консолидирующей силой союза Сталина с Зиновьевым. После одержанной победы над Троцким Сталин с Зиновьевым стали усиленно готовиться к выяснению отношений друг с другом[313].

Глава 3

Мировая революция или построение социализма в одной стране? Дискуссии вокруг стратегии РКП(б) и мирового коммунистического движения

Конфликт в руководящем ядре РКП(б) между членами ЦК Г.Е. Зиновьевым, Л.Б. Каменевым, М.М. Лашевичем и П.А. Залуцким, а также членом ЦКК Н.К. Крупской, в которой оболочка совершенной «развалины» скрывала «бездну энергии и хорошие острые когти»[314], с одной стороны, и членами ЦК И.В. Сталиным, В.М. Молотовым, А.И. Рыковым, М.И. Калининым, М.П. Томским и Н.И. Бухариным, а также председателем ЦКК В.В. Куйбышевым и членами Президиума ЦКК Е.М. Ярославским и С.И. Гусевым, вылился в расхождение по ряду вопросов: 1) о диктатуре пролетариата; 2) о «союзе» с крестьянством; 3) о современных задачах и работе профсоюзов в СССР; 4) о роли Троцкого в партии; 5) о единоличном или коллегиальном руководстве партией; 6) о роли и месте Ленинградской организации РКП(б)[315]. Расхождения были по большей части лишь формальным поводом к объявлению войны. Не покривил душой генеральный секретарь ЦК РКП(б), когда заявил XIV съезду: «Каменев говорил одно, […] Зиновьев […] другое, […] Лашевич – третье, Сокольников – четвертое (забыл добавить, что Крупская – пятое. – С.В.). Но, несмотря на разнообразие, все они сходились на одном. […] Их платформа – реформа Секретариата ЦК»[316], то есть отстранение генсека от власти.

Зиновьев в черновом наброске (1926) к «Истории наших разногласий» утверждал, что «нападающей стороной» был Сталин, публично выступивший в докладе против формулы Ленина, которую принял XII съезд РКП(б): «Диктатура пролетариата невозможна иначе, как через диктатуру компартии»[317]. По его заявлению, «фракционное совещание членов ЦК (около 25 человек, в т. ч. шесть членов Политбюро) в августе [1924 г.] дезавуировало Сталина, признав его выступление ошибочным, антиленинским, и утвердило статью Зиновьева “о диктатуре пролетариата и диктатуре партии”, напечатанную в “Правде” 24 августа 1924 г. как редакционную. Это выступление Сталина и послужило толчком к фракционному оформлению во время Августовского Пленума»[318]. Генсек поднял брошенную перчатку.

В декабре 1924 г. генсек впервые выступил со своей теорией о возможности «построения социализма в одной стране» (Сталин вынашивал эту идею по меньшей мере с лета 1917 г.). В своей брошюре «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» генсек, по его собственному убеждению, стал глашатаем основанной на ленинском труде «О кооперации» «неоспоримой истины» о том, «что мы имеем все необходимое для построения полного социалистического общества»[319].

15 января 1925 г. в статье о лозунге «Лицом к деревне!» против «неоспоримой» сталинской «истины» косвенным образом (без указания авторства) выступил Зиновьев. Это была уже принципиальная дискуссия о мировой революции и о политике Советского Союза. Баталии были неизбежны, однако на данном этапе от генерального сражения воздержались обе стороны: Сталин не был готов аппаратно, Зиновьеву не хватило решимости вовремя поставить на карту весь свой авторитет в качестве ведущего партийного литератора – для персонализации «стратегической угрозы» и заострения вопроса в ленинских традициях «тотального оппонирования». По более позднему свидетельству Зиновьева, «перед XIV конференцией», состоявшейся 27–29 апреля 1925 г., Зиновьев и Каменев прямо выступили в “семерке” против теории “социализма в одной стране”, и XIV конференцией была предложена компромиссная резолюция»[320]. С Григорием Евсеевичем, правда, не согласился Сталин. По заявлению генсека 1926 г., его формулировка о возможности «построения социализма в одной стране», собственно, «…и легла в основу известной резолюции XIV партконференции “О задачах Коминтерна и РКП(б)”, рассматривающей вопрос о победе социализма в одной стране в связи со стабилизацией капитализма […] и считающей построение социализма силами нашей страны возможным и необходимым»[321]. Пленум ЦК РКП(б), происходивший 23–30 апреля 1925 г., утвердил резолюции, принятые XIV конференцией РКП(б), в том числе и резолюцию «О задачах Коминтерна и РКП(б) в связи с расширенным пленумом ИККИ»[322].

В любом случае с момента выдвижения сталинской теории принципиальное выяснение вопроса стало делом времени: большевистская партия потому и была «большевистской», что длительные компромиссы ее вождей в вопросах стратегии были абсолютно невозможны.

По справедливому замечанию Виктора Сержа, «Зиновьев и Каменев несли ответ за несколько лет бесславной и безуспешной деятельности: две подавленные революции, в Германии и Болгарии, кровавый и глупый инцидент в Эстонии; внутри страны – возрождение классов, почти двухмиллионная безработица, нехватка товаров, скрытый конфликт между деревней и диктатурой, удушение всякой демократии; в партии чистки, репрессии (мягкие, но вызывающие возмущение из-за своей новизны), множащиеся низости по отношению к организатору победы, Троцкому. Было ясно, что Сталин разделял ответственность за все это, но он уклонился от нее, выступив против своих коллег по триумвирату. Зиновьев и Каменев пали буквально под тяжестью своих ошибок, и однако, по большому счету, в тот момент правота была на их стороне, мы это видели. Они выступали против импровизированной теории «социализма в отдельно взятой стране» во имя традиций международного социализма. […] Масса функционеров хотела жить спокойно, ничего больше»[323], и это тонко чувствовал Сталин.

Исходным пунктом этого принципиального противостояния Г.Е. Зиновьева большинству ЦК РКП(б) стала т. н. «стабилизация или частичная стабилизация международного капитализма»[324] (термин «коллективного руководства» 1925 г.) или «равновесие / относительное равновесие»[325] (ленинский термин 1921 г.). На XIV конференции РКП(б), проходившей 27–29 апреля 1925 г., было официально признано отсутствие «непосредственно-революционной ситуации»[326]. Объективно «стабилизация» подрывала курс большевиков на мировую революцию, субъективно – позиции Л.Д. Троцкого как ее главного «певца» (впрочем, его позиции во власти были подорваны уже довольно давно) и – главное для внутрипартийной жизни 1920‐х гг. – Г.Е. Зиновьева как председателя Исполкома Коминтерна. Поэтому естественно, что давний ленинский соавтор был категорически не согласен с заявлениями своих оппонентов о том, что налицо не «временная стабилизация», а «новый период капитализма»[327]. Его аргумент, впрочем, был достаточно веским: из российского опыта парадоксальным образом следовало, что «моменты подъема стачечного движения, сначала экономического, потом перераставшего в политическ[ое], очень часто совпадали как раз с моментами подъема промышленности»[328]. По мнению Зиновьева, «…коммунистическая партия, которая не сумела внедриться в массы в нынешний период затишья, в нынешней особенно тяжелой обстановке, не смогла бы стать во главе революционного движения тогда, когда создастся непосредственно-революционная ситуация»[329]. В своей теоретико-практической работе «Большевизация – стабилизация» Зиновьев декларировал: «Большевизация партий Коминтерна есть использование опыта большевистской партии в трех русских революциях (как и опыта других лучших секций Коминтерна) применительно к конкретной обстановке каждой данной страны»[330].

В январе 1925 г. на XXI Ленинградской конференции РКП(б) большевик Д.А. Саркис обвинил Н.И. Бухарина в синдикализме: «Мы читали в московской «Правде» статью т. Бухарина о рабочих и сельских корреспондентах. Такие взгляды, какие развивает т. Бухарин, в нашей организации не имеют сторонников. Но такие взгляды, можно сказать, взгляды своего рода синдикалистские, не большевистские, антипартийные, имеются у ряда даже ответственных товарищей […]. Взгляды эти трактуют о независимости и экстерриториальности разных массовых рабоче-крестьянских общественных организаций от коммунистической партии»[331]. Результатом стала, как сказал бы И.В. Сталин, «буря в стакане воды». Кончилось дело тем, что, как заявил Г.Е. Зиновьев на заседании фракционной «семерки» 17 февраля, «Саркис выступил уже в печати или имеет выступить на днях, с заявлением об извинении за допущенные им в своей речи на конференции недопустимые в данной партийной обстановке квалификации в отношении т. Бухарина, и о том, что он берет их назад»[332]. Григорий Евсеевич добавил на «семерке»: он, Зиновьев, «не сомневается, что Бюро Ленинградского губкома единогласно выскажется за необходимость такого заявления со стороны т. Саркиса»[333]. Д.А. Саркис действительно открыто покаялся в своей ошибке и дал основание И.В. Сталину как «главмиротворцу» заявить впоследствии: «Инцидент показал, что открытое признание своей ошибки является лучшим способом избе[жать] открытой дискуссии и изжить разногласия в порядке внутреннем»[334].

В апреле 1925 г. Н.И. Бухарин сделал в одном из официальных выступлений оговорку по Фрейду: он выдвинул лозунг «Обогащайтесь!»[335], который можно было трактовать как официальный переход от нэпа не к социализму, а к капитализму. Ошибочность этого лозунга Н.И. Бухарин к XIV съезду РКП(б) – ВКП(б), между прочим, успел признать трижды[336], однако для Г.Е. Зиновьева и ленинградской большевистской верхушки бухаринский лозунг стал формальным поводом для объявления войны большинству ЦК РКП(б). Член РСДРП с 1912 г. Н.К. Антипов намекнул, что Г.Е. Зиновьев «искусно» выбрал «удобный случай для того, чтобы стрельнуть через т. Бухарина в Центральный Комитет»[337]. Л.Б. Каменев «упрекал» И.В.Сталина в том, что он «вряд ли согласен с […] линией» Н.И. Бухарина, однако ее «прикрывал»[338]. Г.Е. Зиновьев обвинял Н.И. Бухарина и его «школу “молодых” профессоров»[339] («молодых бухаринцев»[340], лидерами которых были Александр Николаевич Слепков и Владимир Сергеевич Богушевский) в ревизии ленинизма, угрожавшей «союзу» пролетариата с беднейшим и средним крестьянством[341]. Показательно признание М.П. Томского в том, что вопрос о возможности «строительства социализма в одной стране […] сейчас как будто не является кардинальным»[342]. Однако при этом основания для дискуссии в РКП(б) были: Н.И. Бухарина, с точки зрения правоверных «марксистов-ленинцев», превзошел Иосиф Михайлович Варейкис, который в одной из своих брошюр договорился, по остроумному зиновьевскому замечанию, «до полного возрождения “самобытного” народничества, до утверждения, что община является у нас социалистической ячейкой»[343].

Г.Е. Зиновьев написал и тщательно отредактировал «Проект резолюции об идейных шатаниях», в которой обобщил критику, с одной стороны, Н.И. Бухарина с его лозунгом, с другой – ряда местных организаций РКП(б) за неумение или нежелание проводить жизнь «курс партии в деревенском вопросе»[344], а Л.Д. Троцкого – за «заимствование» наиболее «вредных ошибок у представителей обоих вышеочерченных уклонов»[345]. Общий вывод Зиновьева: «Указание партии на то, что нашим лозунгом не может быть в настоящий момент “разжигание классовой борьбы”, было и остается правильным. Рабочий класс не заинтересован в том, чтобы вызывать новую гражданскую войну в деревне. Партия отвергает разговоры о “новой революции в деревне” как политически ошибочные и вредные. Рабочее правительство слишком сильно для того, чтобы самому бросать сейчас лозунг разжигания классовой борьбы, которая по логике вещей быстро могла бы превратиться в гражданскую войну. Но это не значит, что следует затушевывать классовую борьбу, как это наблюдается в целом ряде выступлений»[346]. Проектом предусматривалось поручение Политбюро «принять все необходимые меры к неуклонной систематической борьбе с отступлениями от партийной жизни и обеспечить правильное толкование партийной линии в партийной печати, в работе агитпроп[агандистских отдел]ов и т. д.»[347].

Раскол в руководящем сталинско-зиновьевском ядре был обсужден на уже упомянутом нами Апрельском 1925 г. Пленуме ЦК РКП(б). 26 апреля Пленум ЦК направил «Закрытое письмо» местным парторганизациям (письмо подлежало возврату), в котором говорилось об имевших место разногласиях по отдельным вопросам – о Троцком и троцкизме, о комсомоле, однако в очередной раз подчеркивалось несокрушимое единство «ленинцев»:

«Пленум ЦК по-прежнему считает, что наша Ленинградская организация РКП является одной из лучших, наиболее сплоченных, наиболее заслуженных организаций, одним из главных оплотов ленинизма, одной из тех важнейших пролетарских организаций, являющихся основными центрами политической жизни страны, на которую всегда опирался и будет опираться наш ЦК.

Перед нашей партией стоят крупнейшие политические задачи. ЦК нашей партии напряженно работал последнее время над разрешением двух групп вопросов: а) вопросы, связанные с нашей крестьянской политикой (коминтерновские вопросы, вопросы сближения наших профсоюзов с английскими профсоюзами и т. д.). Надавние работы расширенного заседания Исполнительного Комитета Коминтерна, как и только что закончившиеся работы Пленума ЦК РКП, подготовлявшие решения по вопросам предстоящей Всесоюзной партконференции, и съездов Советов РСФСР и СССР, показали с полной наглядностью единодушие всего ленинского большинства Центрального Комитета.

По всем без исключения вопросам, стоявшим на очереди, обнаруживалось единодушие, не меньшее, чем то, какое большевизм обнаруживал при прежних поворотных моментах. Никаких существенных разногласий не обнаружено и не предвидится. Если в выступлениях отдельных членов Центрального Комитета в печати и бывали те или иные неизбежные оттенки, то они нисколько не мешали и не могут мешать совместной дружной работе (на всех этапах истории РСДРП – РСДРП (большевиков) – РКП(б) разговоры об «оттенках / оттенках мнений» скрывали обострение внутрипартийной борьбы. – С.В.).

Пленум ЦК призывает всех членов партии еще больше сплотить ряды и дать решительный отпор сеятелям слухов и сплетен, рассчитанных на дробление партии как партии ленинцев. Пленум ЦК уверен, что на основе принятых общепартийных решений подготовка предстоящего XIV съезда нашей партии пойдет особенно дружно и энергично – под знаменем ленинизма»[348].

Если бы «Пленум ЦК РКП(б)»[349] действительно явил миру единство «ленинских» рядов, то и требовать возвращения Закрытого письма в Секретариат ЦК было бы совсем необязательно.

Если для Г.Е. Зиновьева поводом к выяснению отношений явилась оговорка Н.И. Бухарина, то для И.В. Сталина – теоретическое сочинение Г.Е. Зиновьева «Философия эпохи», притом что книжка была согласована Зиновьевым с товарищами по ЦК РКП(б). Сам автор эпохального произведения, резонанс от выхода которого превзошел все ожидания, отвечая оппонентам, рассказал: «Теперь говорят, что вот Зиновьев выступил с платформой перед XIV съездом, дал целую “философию эпохи”. Взял, мол, написал платформу и, ни с кем не посоветовавшись, бах в печать. Позвольте на этом факте остановиться […]. Вот копия записки, которую я послал своему секретарю, когда статья была написана: “Экземпляр прошу послать Молотову, Куйбышеву, Сталину”. В получении статьи от Молотова и Куйбышева имеются расписки. Калинину статьи не дали, так как он куда-то выехал […]. Никого больше из наличных членов руководящего коллектива не было в Москве (Сталин и Бухарин были в отпуску, Томского тоже, кажется, не было в Москве). Налицо были Зиновьев, Каменев, Молотов, Куйбышев; через день приехал Калинин. [Статья] полторы или две недели обсуждалась. Так как часть товарищей в то время отсутствовала, и в частности отсутствовал т. Сталин, который был в отпуску, мне предложено было обождать. […] Я ответил, что подожду приезда, и подождал. Полторы или две недели эта статья лежала у товарищей. Затем на двух заседаниях ее редактировали, причем все предложенные поправки были мною приняты. Теперь говорят, что все в статье неправильно»[350].

Вождь народившейся Ленинградской оппозиции констатировал, что принял «все сделанные поправки» и статья была напечатана «с общего согласия»[351] членов ЦК. Зиновьев справедливо интересовался: «Если все это неправильно, почему же тогда» цекисты «не сказали, что это […] ликвидаторство, пораженчество и т. д.?»[352]

К вопросу о том, кто именно отзывался негативно о зиновьевской «Философии эпохи». И.В. Сталин в заявлении в ЦК РКП(б) на имя В.М. Молотова от 12 сентября 1925 г., раскритиковав книжку Г.Е. Зиновьева, дошел до обвинения товарища по Политбюро в меньшевизме: «Надо говорить не о неопределенном равенстве, а об уничтожении классов, о социализме. Называть нашу революцию “неклассической” – значит скатиться к меньшевизму. Статью надо переделать, по-моему, коренным образом, так, чтобы она не носила характера платформы к XIV съезду (курсив наш. – С.В.)»[353].

Стоит ли удивляться, что открытая дискуссия с определенного момента стала неизбежной? Лишь И.В. Сталин с его фарисейством мог усмотреть «платформу» в тексте, который был детально согласован Г.Е. Зиновьевым с ЦК РКП(б). Зиновьев, по свидетельству Сталина, лишь незадолго до съезда «после борьбы, после трений, после столкновений в ЦК» все же «решился» в докладе по отчету ЦК РКП(б) в Ленинграде «высказаться за лозунг прочного союза с середняком»[354]. (Будучи последователен в собственном фарисействе, генсек позднее застращал съезд угрозой, что ленинградский лидер может по идеологическим соображениям «колебнуться еще разочек»[355].)

17 сентября 1925 г. Г.Е. Зиновьев, судя по дате в предисловии, закончил работу над своей книгой «Ленинизм. Введение в изучение ленинизма», к которой дала «ряд ценнейших советов»[356] Н.К. Крупская. В данной книге была особенно актуальна 14‐я глава «Ленинизм и вопрос о победе социализма в одной стране», в которой со всеми необходимыми ссылками на труды вождя мировой революции делался четкий вывод: «1. Неравномерность и скачкообразность развития капитализма (в особенности, его империалистического периода) создает объективную возможность победоносного выступления пролетариата первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой стране. 2. Эта одна страна обязательно должна принадлежать к числу самых развитых в капиталистическом отношении стран. Возможно такое своеобразное сочетание обстоятельств, когда первая победоносная пролетарская революция происходит в стране, в капиталистическом отношении сравнительно отсталой, – что и доказано историей русской революции. 3. Никакой “ультраимпериализм” не может изменить вышеприведенных двух законов; напротив, он только усугубляет их. 4. Из этого вытекает необходимость для пролетарских революционеров, работая над подготовкой международной революции, не откладывать революционных выступлений пролетариата одной страны (раз только складываются благоприятные обстоятельства для такого выступления) до того момента, пока станет возможным одновременное выступление рабочего класса ряда стран. 5. Одержав победу в одной стране, пролетариат этой страны должен сделать максимум возможного для поддержки и развития революционного движения в международном масштабе, памятуя, что окончательная победа социализма невозможна в одной стране, что окончательная победа социалистического строя над капиталистическим решается в международном масштабе. […] Этого последнего Ленин не забывал ни на одну минуту»[357].

На Октябрьском 1925 г. Пленуме ЦК РКП(б) и в его кулуарах был оформлен раскол внутри «ленинского» (то есть настроенного против Л.Д. Троцкого) ядра партии. По признанию Зиновьева, Пленум стал «важнейшим этапом внутренней борьбы»[358], которому «предшествовали страстные прения (устные и письменные) “четверки” и “девятки” [соотношение цекистов и цекакистов – зиновьевцев и, если так можно выразиться, “сталино-бухаринцев”. – С.В.], главным образом по вопросу о крестьянстве. В апреле 1925 г. раздались лозунги Бухарина “обогащайтесь”, “меньше ограничений кулаку”, “кулак врастает в социализм”. Сталин заговорил о 40‐летней аренде земли. Вокруг этих лозунгов быстро сформировалась школа “молодых [академиков]” и началась проповедь “расширения нэпа в деревне” ([А.Н.] Слепков), “нового этапа нэпа” ([Алексей Иванович] Стецкий), “кулак – жупел” ([В.С.] Богушевский). Ленинградцы выступили против этих извращений ленинской политики. Однако, статьи Н.К. Крупской и Каменева не были напечатаны. Заявление “четырех” объявили платформой».

1 октября Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, Н.К. Крупская и Г.Я. Сокольников направили членам «руководящего коллектива» записку, которая впоследствии именовалась «Платформой 4‐х». Политика ЦК в деревне признавалась в этом документе «политической ошибкой», направленной «в сторону забвения классовой борьбы, в сторону оппортунизма». Кроме того, резкой критике была подвергнута сталинская теория «построения социализма в одной стране»[359].

Обстановку, в которой проходили Пленум ЦК, вполне передает заявление Н.К. Крупской, «с товарищеским приветом»[360] направленное 2 октября «тт. Сталину, Бухарину, Рыкову, Молотову, Куйбышеву, Фрунзе, Томскому»:

«Уважаемые товарищи, вчера т. Бухарин обратился ко мне с предложением поговорить “с нами”. Кто эти “мы”, я не спросила, но само собой ответила согласием.

Через несколько часов я получила отказ в якобы испрашиваемой аудиенции.

При этом я обвиняюсь в том, что я не сделала ни малейшей попытки переговорить со сторонниками большинства ЦК и подписала фракционную платформу, нападающую на ЦК. Вы не читали разве препроводительной записки? Она гласит: “Ввиду ряда споров по принципиальным вопросам, возникшим в последнее время, запрещения печатания статей и т. д., мы считаем абсолютно необходимым изложить перед вами наше мнение по некоторым основным спорным вопросам политики.

Нижеследующее представляет черновую формулировку некоторых основных положений того доклада, который мы хотим сделать вам. Если вы признаете необходимость (как признаем ее мы) официально от имени партии отговориться от наметившихся ошибок, то резолюция должна быть написана, конечно, в иных выражениях (с учетом публикации ее, впечатления на крестьянство и т. д.) и, конечно, без упоминания членов ЦК”.

Из этой препроводительной записки вы видите, что представляет из себя предъявленный вам документ – попытку точно сформулировать пункты разногласий, чтобы лучше сговориться.

Тут есть критика действий отдельных членов ЦК. Но разве члены ЦК непогрешимы, или они так слабонервны, что при каждой попытке сказать им правду впадают в истерику и начинают вопить о фракционности? При такой повышенной чувствительности можно пропасть им по чем зря.

Или вы видете фракционность в том, что заявление подписано мною совместно с другими тремя товарищами? Разве тем, кто долгие годы работал вместе с Ильичем, запрещено между собою говорить о партийных делах и “скопом”, в количестве четырех человек, обращаться в ЦК, а надо говорить по одиночке?

Ну, в одиночку-то я не раз пыталась поговорить, и каким успехом мои переговоры увенчались – я могу подробно рассказать, если угодно. Правда, я говорила с отдельными товарищами из вашей фракционной девятки, о существовании которой я даже не знала до вчерашнего дня, а не со всеми сразу.

Ваши обвинения – либо плод больных нервов, либо недостойный шахматный ход, мелкий прием борьбы. Идти по этому пути – верный способ развалить партию.

Путь запрещения статей членов Политбюро и членов Президиума ЦКК – тоже путь не очень-то целесообразный. Печатать статейки Стецкого с персональынми выпадами можно, а печатать деловой ответ на эти статейки нельзя. Ну порядок ли это?

Вряд ли партии принесет много пользы такой образ действий.

Мне лично приходится видеть достаточное количество рабочих и крестьян, слышать их горькие речи, тревожные вопросы – могу вас уверить, дорогие товарищи, на Шипке далеко не все спокойно. Большинство из вас это прекрасно знает. Время ли заниматься игрой в детские шахматы?

Вы знаете мнение широких рабочих масс? Подите на заводы и по-товарищески, не облекаясь в свои высокие звания, по-честному узнайте их мнение. И тогда вы увидите, правы ли мы, сигнализируя вам опасность.

А все эти вопли “о фракционной платформе, направленной против ЦК”, – ну какая им цена? А не учесть нашу “фракционную платформу” – в той или иной форме – вы не можете, ибо она правильна. А только эту цель она и преследует»[361].

После «прощупывания» противника на Октябрьском 1925 г. Пленуме ЦК РКП(б) развернулась острая борьба. Дело дошло до ухода группы цекистов. А.И. Микоян писал об этом в своих воспоминаниях:

«В то время Зиновьев выпустил книгу-брошюру, где он писал, что “приложил ухо к земле и услышал голос истории”. Это было началом полемики с ЦК в завуалированном виде. Одно из заседаний ЦК было посвящено обсуждению этого вопроса. Тогда собрались члены ЦК, около 50 человек, кроме троцкистов, в зале Оргбюро ЦК. Там был маленький стол для президиума. Председательствовал Рыков, Сталин сидел рядом.

Началась дискуссия вокруг этой книги Зиновьева. В ходе дискуссии Рыков выступил неожиданно очень резко и грубо против Зиновьева и его группы, заявив, что они раскольники, подрывают единство партии и ее руководства. В этом случае, говорил он, чем раньше они уйдут из руководства партии, тем лучше.

Для того времени были еще характерны товарищеские отношения между оппозиционной группой и членами ЦК. Выступление Рыкова прозвучало настолько резко, обидно и вызывающе, что Зиновьев, Каменев, Евдокимов, [Моисей Маркович] Харитонов, Лашевич и некоторые другие – к ним присоединилась и Надежда Константиновна Крупская, которая стала вдруг поддерживать Зиновьева и Каменева, – заявили: “… Если нас так игнорируют, то мы уходим”. И демонстративно ушли с этого заседания.

На всех тех членов ЦК, которые хотели сохранить единство, их уход произвел действие шока. Наиболее чувствительный и эмоциональный Орджоникидзе даже разрыдался. Он выступил против Рыкова и со словами “Что ты делаешь?” бросился из зала в другую комнату. Я вышел за ним, чтобы его успокоить. Через несколько минут мне удалось это сделать, и мы вернулись на заседание.

Рыков и Сталин не ожидали такой реакции Серго и других членов ЦК. Серго, конечно, понимал, что Рыков это сделал не без ведома Сталина. Видимо, они заранее сговорились.

Члены ЦК потребовали послать группу товарищей – членов ЦК – к Зиновьеву с приглашением вернуться на заседание Зиновьеву и всей группе. Была назначена делегация, в которую вошли [Григорий Иванович] Петровский, [М.Ф.] Шкирятов и я.

Зиновьев и другие ушли с заседания возбужденные, удрученные. Я думал, что мы застанем их в таком же подавленном состоянии, обеспокоенными тем, что случилось. Когда же мы пришли (они были все в секретариате Зиновьева в Кремле), то увидели, что они весело настроены, рассказывали что-то смешное, на столе чай, фрукты. Я был удивлен. Мне тогда показалось, что Зиновьев артистически сыграл удрученность и возмущение, а здесь, поскольку сошел со сцены, перестал притворяться. Все это произвело на меня неприятное впечатление. Но, видимо, все же они были очень рады, что мы за ними пришли – сразу согласились вернуться. На этот раз разрыв удалось залатать. Примирились. Договорились не обострять положение, сохранить единство. Но на душе было неспокойно.

Дзержинский, может быть, лучше других видел, что дело идет к расколу. Он не терпел Зиновьева и Каменева, считал их очень опасными для партии и, видимо, предвидел, что дело может кончиться плохо. Он считал, что они играют такую же роль, как это было в условиях кризиса советской власти во время Кронштадтского восстания в 1921 г. (в Кронштадтском мятеже многие – совершенно безосновательно – обвиняли Зиновьева. – С.В.).

Человек эмоциональный, вспыльчивый, Дзержинский на заседании молчал, сдерживая свое возмущение, но чувствовалось, что он мог взорваться в любую минуту. Когда после заседания он в тесной раздевалке оказался рядом с Надеждой Константиновной, то не выдержал и сказал: “Вам, Надежда Константиновна, должно быть очень стыдно как жене Ленина в такое время идти вместе с современными кронштадтцами. Это – настоящий Кронштадт”. Это было сказано таким взволнованным тоном и так сильно, что никто не проронил ни слова: ни мы, ни Надежда Константиновна. Продолжали одеваться и так же молча разошлись в очень удрученном состоянии.

После этого заседания мы зашли к Сталину. В разговоре я спросил, чем болен Рудзутак, серьезна ли болезнь, так как на заседании его не было. Сталин ответил, что Рудзутак фактически не болен. Он нарочно не пошел на это заседание, потому что Зиновьев и Каменев уговаривали его занять пост генсека. Они считали, что на этом заседании им удастся взять верх и избрать нового генсека. По всему видно, что Рудзутак с этим согласился и не пришел на заседание, чтобы не быть в неловком положении, не участвовать в споре ни с одной, ни с другой стороной, сохранив таким образом “объективность”, создать благоприятную атмосферу для своего избрания на пост генсека как человека, входившего в состав Политбюро, а не “группировщика”. Я не уверен, знал ли Сталин это или предполагал. Скорее всего, предполагал такой вариант. Однако в последующем Рудзутак держался старой позиции и поддерживал Сталина, не проявляя колебаний в борьбе с оппозицией. Я не помню, чтобы Сталин когда-либо делал ему упрек по поводу его “дипломатической болезни”, когда он не явился на совещание»[362]. Определенные основания для подозрений у генсека в данном случае, повторимся, были[363].

5—6 октября Ф.Э. Дзержинский, до глубины души возмущенный происходящим, направил И.В. Сталину и Г.К. Орджоникидзе послание для его оглашения «на собрании фракции ленинцев (! – С.В.)»[364]. Ф.Э. Дзержинский припомнил Г.Е. Зиновьеву все, что накопилось за годы общения: «…партии пришлось развенчать Троцкого единственно за то, что тот, фактически напав на Зиновьева, Каменева и других членов ЦК нашей партии, поднял руку против единства партии, то есть только за то, что сейчас взялся Зиновьев с той разницей, что сторонникам Троцкого удалось тогда подготовить для переворота (так в документе. – С.В.) малую часть Московской организации, руководимой тогда Каменевым, а сейчас удалось Зиновьеву предварительно, по-заговорщически, деморализовать всю официальную Ленинградскую организацию и привлечь Надежду Константиновну. Таким образом, в эту драку после драки с Троцким партия вступает не только разоруженной в отношении Зиновьева и Каменева, но и с расколом в среде самого пролетариата»[365]. Что характерно, Дзержинский заявил о своем выходе из узкого фракционного руководства РКП(б): «…не хочу быть участником раскола, который принесет гибель партии»[366].

6 октября «четверка» направила «девятке» следующее заявление:

«1. Четверка согласна сделать все возможное, чтобы избежать открытой дискуссии (Сталин написал слева от текста на полученном экземпляре заявления: “Запретить [открытую дискуссию] безусловно”. – С.В.).

2. Четверка не может, однако, отказаться от убеждения, что проповедь бухаринской точки зрения крайне вредна и влечет за собой ряд практических ошибок.

3. Ввиду этого четверка призывает фракцию со всем вниманием отнестись к этому вопросу, всесторонне изучить его, ибо он неминуемо встанет в ближайшем будущем.

4. А пока четверка настаивает на том, чтобы семерка не солидаризовалась с ошибками бухаринского направления.

5. В этих целях необходимо: а) отменить резолюцию семерки о солидаризации со статьей Стецкого и с мнимой ошибкой т. Каменева; б) статьи Крупской и Каменева напечатать в “Правде” (причем фраза в статье Крупской о том, что учиться у капитализма надо по-ильичевски, а не по-струвовски (от Струве. – С.В.), показавшаяся неудобной, может быть выпущена); в) настаивает, чтобы на страницах “Правды”, “Большевика”, “Комсомольской правды” и пр. не велась систематическая проповедь бухаринской точки зрения – для чего четверка предлагает сговориться, как практически обеспечить выравнивание линии в “Большевике”, “Комсомольской правде” и пр.; г) считает желательным выработку на данном Пленуме совместной политической декларации, делающей невозможной отождествление направления партии с линией Бухарина.

6. Считает необходимым не допускать никаких организационных перемещений сторонников взгляда четверки.

7. Выбрать авторитетную комиссию для разбора организационных трений внутри семерки и с докладом на фракции»[367].

7 октября Зиновьев с Бухариным обменялись записками в ЦК РКП(б) с приложением цитат из высказываний и статей последнего. В целом можно констатировать, что в большей степени правота была на стороне Бухарина, который, как бы там ни было, осуждал «кулацкий уклон»[368]. В тот же день Президиум ЦКК РКП(б) не в первый и далеко не в последний раз доказал, что он полностью разделяет взгляды большинства ЦК РКП(б). В. Куйбышев, Н. Янсон, И. Ильин, Н. Шверник, Н. Лисицын, В. Косарев, С. Чуцкаев, И. Коротков, М. Пастухов, Б. Ройзенман, А. Шотман, М. Шкирятов, А. Сольц, Д. Лебедь и А. Назаретян подписали следующее заявление:

«Члены Президиума ЦКК, ознакомившись с документом “четырех”, с ответом на него большинства руководящего коллектива и с другими материалами, считают, что выявившиеся в этих материалах и документах разногласия могут и должны быть изжиты внутри нашего ленинского большинства ЦК. Члены Президиума ЦКК считают, что открытая партийная дискуссия в настоящий момент грозит бесконечными затруднениями для партии и пролетарской власти и может поставить под угрозу единство нашей партии.

Требования “четырех” перенесения спорных вопросов на открытую дискуссию, от которой они не отказываются полностью и в последующем документе (“Наш ответ девятке”), вынуждают нас, членов Президиума этого органа, который, по замыслу В[ладимира] И[льича], “не взирая на лица”, должен неуклонно охранять единство партии, всеми силами протестовать против этого требования. Независимо от той оценки, которая будет ленинским большинством ЦК дана выступлению четырех, члены Президиума [ЦКК] считают правильным заявление большинства руководящего коллектива в его ответе четверке, что дискуссия не должна быть допущена и единство партии всеми мерами должно быть сохранено»[369].

На следующий день, 8 октября, обеим составляющим сталинско-зиновьевского, «ленинского», ядра ЦК и ЦКК РКП(б) удалось прийти к некоторому временному компромиссу. Сталин, Каменев, Бухарин, Томский и Рыков приняли «сов[ершенно] секретную резолюцию»:

«1. Одобрить проект резолюции семерки “О работе среди деревенской бедноты” (“тезисы т. Молотова”), поручив семерке вести решительную борьбу как с уклоном затушевывания кулацкой опасности (Богушевский, Слепков и др.), так и с уклоном к затушевыванию роли середняка ([Юрий] Ларин и др.), чреватыми опасностью подрыва политики партии в деревне, принятой на XIV конференции.

2. Признать недопустимой открытую дискуссию между лидерами фракции, а равно и полемику в печати против них, обязав семерку следить за тем, чтобы было безусловно обеспечено единство линии ленинцев в подготовительной работе к XIV съезду путем предварительного согласования важнейших выступлений.

3. Признать, что семерка поступила правильно, не допустив открытой дискуссии между лидерами фракции (курсив наш. – С.В.).

4. Поручить семерке дать в “Правду” общую статью без подписи в виде передовицы на основе “тезисов Молотова”.

5. Признать, что лучшим средством дезавуирования лозунга “обогащайтесь” является соответствующее выступление самого т. Бухарина в печати. Принять к сведению заявление т. Бухарина, что на днях он сделает такое выступление…»[370]

10 октября 1925 г., в ходе прений по докладу М.П. Томского о командировке в Великобританию по делам мирового коммунистического движения, в высшем руководстве РКП(б) в полушутливой форме обсуждения нравов, бытовавших в английской коммунистической партии, состоялся обмен мнениями по вопросу о месте и роли генерального секретаря ЦК РКП(б).

Делясь впечатлениями от командировки, М.П. Томский заявил: «Во-первых, после прений, в которых высказались диаметрально противоположные мнения, Центральный Комитет вопрос на голосование не ставит. На мой вопрос: “Почему не ставит на голосование?” – мне ответили: “Мы избегаем голосования, мы почти никогда не голосуем”. – “Почему?” – “Зачем голосовать? Настроение видно и так, это обостряет отношения”. Там даже и коммунисты не заостряют вопросов (не по-ленински. – С.В.). Это не то, что у нас, когда происходит столкновение двух мнений так, что искры летят, потом мы голосуем, потом должно быть зафиксировано, кто голосовал, как голосовал и т. д. Там этого нет: там при обсуждении вопроса стараются добиться единогласного решения без голосования. Это тоже характерная черточка. Индивидуализм там развит в политике чрезвычайно. Он настолько развит, что одним из препятствий к дальнейшему [расширению] Британской коммунистической партии являются вопросы дисциплины. Для англичан чрезвычайно трудно понять, как это так, если я не согласен по тем или иным вопросам, головать я буду против своего убеждения или что я не имею права высказать свое мнение (в Советском Союзе привыкли и к первому, и ко второму. – С.В.). Это чрезвычайно трудный вопрос, который не могли бы понять англичане»[371]. Кроме того, в СССР «для каждого большевика несомненно то, что иногда по некоторым вопросам, независимо от того, в большинстве или меньшинстве он, выгодно бывает перед массами развернуть свою программу (в 1920‐е гг. это было особенно характерно для деятелей оппозиции. – С.В.). Ну, побьют тебе немножко морду, но, по крайней мере, показать, како верующи». В Англии такого не было[372].

Председатель избирался на каждом конгрессе Генерального совета, и у него было одно право: на следующем конгрессе «через год» председательствовать. «На данный конгресс председателя избирает предшествующий конгресс. (Смех. Ворошилов и Каганович: “А в течение года что он делает?” Каменев: “Ждет следующего конгресса”. Смех.). Он председательствует на заседаниях Генерального совета – это его первое право. Второе право: он будет председательствовать на конгрессе – это считается вполне достаточным. […] Никаких политических выступлений он не имеет права делать»[373].

Томский рассказал, что вся практическая работа Генсовета была сосредоточена «в руках секретаря», который «не имеет права голоса на заседаниях Генерального совета» и «не имеет права вмешиваться в вопрос избрания председателя. […] Считается верхом неприличия, чтобы он сказал какое-нибудь мнение, участвовать в каком-нибудь блоке, агитации по выборам председателя. Как будто очень маленькая роль, но на самом деле секретарь имеет право подписывать и посылать документы от имени Генерального совета; секретарь подготавливает вопросы по всякому порядку дня Генерального совета»[374]. И, видимо, не случайно из выступления Томского в ходе внесения в стенограмму правки убрали положение, поразительно напоминавшее реальную расстановку сил в высшем большевистском руководстве: «Члены Генерального совета приходят на заседание Генерального совета голенькими, у них ничего нет в руках по той повестке, все материалы, все подготовленные вопросы, все находится у секретаря, который докладывает, подготавливает резолюции, решения Генерального совета. За это он не имеет права голоса на Генеральном совете (смех), о чем он и не особенно печалится, нужно сказать»[375]. Секретарь Генерального совета Фред Брамли, в отличие от председателя, «не избирается на каждый год, а как он выбран, так он уже и будет секретарем до тех пор, пока он не совершит какого-нибудь душупотрясающего преступления или пока он не умрет»[376]. Сталин, который будет руководить Секретариатом ЦК ВКП(б) – КПСС до марта пятьдесят третьего года, тут же заявил с места, что «секретарь есть выразитель преемственности»[377]. Если секретарь Генсовета брался за проведение какой-либо резолюции, резолюция непременно принималась. «Это очень хитрая механика, – пояснял Томский. – Если вы прибавите к этому, что, например, бой на конгрессе происходит в заранее заготовленных рамках, то вы получите настоящую картину. На конгрессе нельзя вынуть из кармана резолюцию и сказать: “Я предлагаю конгрессу принять такую резолюцию”. Вы не имеете такого права. На конгресс нельзя вносить никакой резолюции, никаких поправок. Авторы резолюции … должны вносить их за 6 месяцев до конгресса, а поправки к ним должны быть внесены за 3 месяца до конгресса, должны быть отпечатаны, разосланы всем профсоюзам. Идентичные резолюции вносятся в одн[у] на согласительной комиссии конгресса, иначе они выступают как конкурирующие резолюции, причем если вы внесли на голосование резолюцию, решили ее согласовать, то автор внесенной резолюции снять ее не имеет права: раз ваш союз вносит резолюцию, там вносят резолюции не индивидуумы, а организации – союзы, то внесенную вами резолюцию вы не имеете права снять, а конгресс решает, можно ее снять или нельзя снять. Когда вы вообразите всю механику, заранее отпечатанные резолюции, поправки к ним и все прочее, то вы поймете все трудности»[378].

Согласно объяснению Томского, в Англии профессиональное движение было построено «по системе лидеров»: определено, что «лидер – так это лидер». На сталинское уточнение с места «На двести лет?» – Томский ответил: «На всю жизнь!»

Для расшифровки всего того, что в действительности обсудили 10 октября 1925 г. цекисты, следует запомнить ключ к стенограмме: когда речь шла о «председателе», имелся в виду председательствующий на заседаниях Политбюро ЦК РКП(б) Л.Б. Каменев, а когда речь шла о «секретаре», то о генеральном секретаре ЦК РКП(б) И.В. Сталине.

Так или иначе, в результате Октябрьского 1925 г. Пленума ЦК РКП(б) удалось «принять резолюцию об организации бедноты» и провести решение о необходимости «дать отпор кулацкому уклону Слепкова – Богушевского в общей статье членов Политбюро», причем Бухарин обязывался «публично взять назад лозунг “обогащайтесь”», а «каждый член Политбюро обязался» отныне «согласовывать свои выступления в “семерке”». Кроме того «…было решено солидарно готовить XIV съезд, не открывая дискуссии». Однако «почти все постановления остались невыполненными. Выступления против кулацкого уклона не было…»[379] Насколько «солидарно» пойдет подготовка съезда, надо полагать, прекрасно понимали и Зиновьев с Каменевым, и Сталин с Бухариным.

19 октября 1925 г. Г.Е. Зиновьев сделал доклад «Рабочий класс и крестьянство» – об итогах Пленума ЦК – на собрании Ленинградского актива. Генсек, ознакомившись с присланным Григорием Евсеевичем в ЦК ВКП(б) экземпляром доклада, сделал на нем синим карандашом весьма характерную помету: «Странная окрошка в теоретической части, удивительная путаница практических [моментов]. И. Ст.»[380]. Стороны готовились к открытому противостоянию и, несмотря на договоренности, достигнутые в «семерке» 8 октября, стали менее тщательно скрывать свои намерения.

Тут самое время указать, что, как и всегда в истории партии (очевидно, любой партии), образовалось «болото», не желавшее признать откровенный разлад в руководящем ядре. По относительной для большевистского деятеля мягкотелости (не зря И.В. Сталин именовал его в разгар репрессий «либералом») в «болото» ушел М.И. Калинин. Выступая 25 октября 1925 г. с заключительным словом по докладу об итогах Октябрьского Пленума ЦК на собрании актива Бауманской организации РКП(б), «всесоюзный староста» сказал надвое: «Не обязательно, чтобы у нас не было разногласий во время выработки резолюции, обязательно, чтобы у нас не было разногласий после принятия резолюций, а когда резолюция принимается, тогда каждый член партии имеет полное право отстаивать свое мнение. До сих пор у нас не было случаев, чтобы кто-нибудь не выполнял директив ЦК: кто-нибудь из членов [ЦК]. До нас доходят разные слухи, говорят так, что вот там, в неопубликованном материале, самое интересное. (Смех.) Товарищи, говорят, что женщины прикрываются платьем для того, чтобы прикрыть самое неинтересное, а всем кажется, что мы прикрываем самое интересное. (Смех.)»[381] Калинин действительно прикрывал в докладе самое интересное: разногласия сталинско-бухаринской группы ЦК с зиновьевско-каменевской. Поступал так искренне: неизбежность свары, связанной с разгромом будущей Новой оппозиции, была для него еще совсем не очевидна. И это несмотря на тот факт, что «единство» т. н. «ленинцев» уже изрядно поколебали два скандала в благородном большевистском семействе. Оба они были так или иначе связаны с Петром Антоновичем Залуцким – членом ЦК РКП(б), сподвижником Зиновьева, занимавшим два важных поста – секретаря Северо-Западного областного бюро ЦК и секретаря Ленинградского губернского комитета РКП(б).

Глава 4

«Охотников фабриковать слухи в Москве много». Комсомольская чистка 1925 г

В 1924 г., оппонируя Л.Д. Троцкому, П.А. Залуцкий писал: «Наша молодежь растет на живом пролетарски-революционном деле. Она учится руководить массовой работой в РКСМ, в профсоюзах; она учится по-пролетарски управлять страной, она учится строить и управлять производством. Это в тысячу раз лучшие условия революционной организации класса, чем те, при которых 50–60‐тысячная организация нашей партии повергла в прах царизм. […] Та партия, которая сумела организовать под своими знаменами все активное, все лучшее, все революционное в рабоче-крестьянской молодежи, которая сумела подчинить своему влиянию молодежь, которая не только сумела через ту часть партии, которая находится в госаппарате, руководить страной, но сумела и усилить свои позиции в рабочем классе, – эта партия не подвержена никаких перерождениям, кроме усиления революционного пролетарского сознания, революционной пролетарской общественности в стране, усиления ее мощности и организованности. Будущее за нашей партией, будущее за пролетарской революцией, за ее пролетарскою революционною молодежью»[382]. Зиновьев, Залуцкий и другие члены ЦК-«ленинградцы» уделяли очень серьезное внимание агитационно-пропагандистской работе среди молодежи и персональному составу Ленинградской губернской организации РЛКСМ, которая «держала» в своих руках ЦК РЛКСМ, большинство членов Бюро ЦК которого они, собственно, и составляли. В 1925 г. развернулся серьезный конфликт в комсомоле, ставший следствием конфликта внутри руководящей группы ЦК и ЦК РКП(б)…[383]

В феврале 1925 г. сталинско-бухаринское ядро ЦК было вынуждено, если выражаться по-сталински, «обуздать» комсомол – ЦК РЛКСМ и Ленинградскую губернскую организацию РЛКСМ, в которых настаивали на серьезных, в духе Зиновьева, оргвыводах в отношении Троцкого.

Позднее, 7 января 1926 г., первый секретарь ЦК РЛКСМ – ВЛКСМ (1924–1928) Николай Павлович Чаплин заявил на пленуме Московского комитета РЛКСМ: «Началось дело с того, что меньшинство ЦК партии, возглавляемое тт. Зиновьевым и Каменевым, попыталось использовать комсомол в целях своей фракционной борьбы внутри партии»[384]. Чаплин напомнил о том, что Зиновьев и его товарищи настаивали на суровых оргвыводах в отношении Троцкого в связи с книгой последнего «Уроки Октября», и констатировал: «…в эти разногласия был втянут комсомол. Нужно сказать, что эти разногласия, которые были внутри ЦК партии, широко на обсуждение партии не выносились. Партия дискутировала вопрос об отношении к троцкизму, партия осудила троцкизм, но какие меры принять против Троцкого, нарушившего партдисциплину, этот вопрос в партии широко не обсуждался»[385]. Чаплин подчеркнул, что ЦК, МК и ЛК РЛКСМ единодушно осудили «Уроки Октября», однако когда перед комсомольским руководством встал вопрос о том, «целесообразно ли ЦК комсомола вмешиваться во внутренние разногласия, имевшие место в ЦК партии, по вопросу о том, быть ли Троцкому членом Политбюро или не быть, мы, бывшие тогда в меньшинстве [члены] Бюро ЦК союза, стояли на точке зрения, что вмешиваться во внутренние разногласия между ленинцами в ЦК партии, которые не выносятся на широкое обсуждение партии, ЦК комсомола вредно и нецелесообразно. Мы считали, что такое выступление ЦК комсомола может повести только к еще большему обострению борьбы внутри ЦК партии (что и произошло. – С.В.) и может повести к еще большим последствиями для ЦК комсомола и всего Союза в целом»[386].

15 января 1925 г. в ходе обсуждения Бюро ЦК РЛКСМ раскололось: пять его членов высказались против выступления, а девять – за. Причем «меньшинство членов Политбюро ЦК партии в лице т. Зиновьева настаивало на выступлении ЦК комсомола, несмотря на то, что уже было известно, что большинство Политбюро ЦК придерживается определенной точки зрения в отношении т. Троцкого»[387]. Это при том, что чуть позднее, 3 декабря 1925 г., Г.Е. Зиновьев многозначительно заметит на XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б), отвечая на ряд записок делегатов с вопросом о причинах снятия с ответственного поста в колыбели революции одного из видных партийных деятелей: «Я думаю, что всякий большевик понимает, что бывают иногда такие организационные трения, которые в интересах партии лучше оставить в пределах узких коллегий»[388].

В Бюро ЦК РЛКСМ, по справедливому замечанию Н.П. Чаплина, «меньшинство стояло на точке зрения большинства партии»[389]. Меньшинство Бюро ЦК РЛКСМ направило в ЦК РКП(б) записку, в которой заявило: «Мы, нижеподписавшиеся члены ЦК РЛКСМ, считаем необходимым в письменном виде изложить те мотивы, которые нас заставили голосовать на заседании Бюро ЦК от 15 января 1925 г. против выступления с мнением ЦК РЛКСМ на Пленуме ЦК РКП(б) по вопросу о мерах партийного воздействия на т. Троцкого в связи с его антиленинским выступлением. Мотивы наши следующие:

1. Вопрос в данном случае не идет о нашем отношении к троцкизму и антиленинским выступлениям т. Троцкого. По этому вопросу наш Союз и его ЦК высказались с полным единодушием и определенностью. В данный момент ЦК РКП(б), подводя итоги дискуссии, в связи с выступлением т. Троцкого, должен сделать выводы о мерах партийного воздействия в связи с выступлением т. Троцкого. В ЦК РКП(б) нет двух принципиальных мнений в отношении Троцкого. Есть разногласия по конкретному вопросу, снимать или не снимать сейчас т. Троцкого из Политбюро, разногласия, которые не выносятся широко на обсуждение партии.

2. При таких условиях выступление ЦК РЛКСМ, поддерживающее ту или другую точку зрения на этот вопрос, существующую в ЦК РКП, без специального запроса со стороны руководящей группы ЦК РКП (! – С.В.) есть вмешательство в дела ЦК РКП в целях обострения борьбы. Высказываясь против специального выступления ЦК РЛКСМ по этому вопросу, считаем нужным заявить, что мы отрицаем самую постановку вопроса о “нейтральности”, ибо имеем в данном случае дело не с двумя фракциями, между которыми, будто бы, [надо выбирать]. Мы боимся, что политика отрицания нейтральности в данном вопросе чрезвата опасностями серьезных осложений внутри РЛКСМ, о чем считаем нужным предупредить ЦК партии»[390].

Как и предполагало меньшинство Бюро ЦК РЛКСМ, с этого момента развернулась «…самая ожесточенная открытая борьба в ЦК комсомола»[391]. Большинство Бюро ЦК РЛКСМ, руководимое, что характерно, «ленинградскими цекистами»[392], обвинило меньшинство в нейтральности. Меньшинство заявило в ответ:

– Мы против «теории нейтральности», когда речь идет о борьбе с мелкобуржуазными уклонами в РКП. Когда выступил Троцкий с антиленинскими взглядами, с ревизией ленинизма, мы были за то, чтобы комсомол сказал свое мнение. Но позвольте: разве сейчас, в данный момент, речь идет о борьбе между двумя фракциями, или речь идет только о частичных разногласиях внутри ЦК партии, между большевиками, между ленинцами; речь идет о вопросах, которые широко в партии не обсуждаются, которые только являются предметом суждения ЦК партии. Поэтому мы отвергаем самую постановку о нейтральности в [э]тот момент.

Большинство продолжало критиковать меньшинство. Среди обвинений, которые посыпались, как из рога изобилия, в адрес Чаплина и его товарищей сам Николай Павлович выделил следующее:

– Ваша мягкая политика по отношению к Троцкому [связана с] влиянием крестьянских настроений[393].

Январский 1925 г. Пленум ЦК и ЦКК РКП(б) сделал оргвыводы в отношении Троцкого, предложенные сталинско-бухаринским большинством руководящей группы ЦК и ЦКК. Вслед за Пленумум ЦК партии состоялся Пленум ЦК РЛКСМ. Перед его открытием большинство и меньшинство Бюро ЦК РЛКСМ договорились «не выносить разногласия на Пленум ЦК и провести Пленум единодушно…»[394]. Однако, вопреки договоренности, большинство перед самым закрытием Пленума внесло предложение о расширении состава Бюро ЦК РЛКСМ. Из Ленинграда предложили ввести секретаря ЛК Андрея Ильича Толмазова, из Украины – секретаря ЦК КСМ Украины Дмитрия Дмитриевича Павлова, а также двух кандидатов в члены ЦК – сторонников большинства. Чаплин со товарищи «сразу поняли, в чем дело»: «Сторонники Зиновьева в ЦК РЛКСМ решили, несмотря на договоренность об единодушном проведении Пленума ЦК, имея большинство в Бюро ЦК, еще более усилить и закрепить свои позиции, вероятно, имея перспективы дальнейшей борьбы»[395].

Чаплин и его команда перешли в контратаку, поскольку «Ленинград был привлечен к работе в Бюро ЦК в изобилии, ибо большинство Бюро ЦК или по крайней мере половина его состояла из ленинградцев»[396]. На самом Пленуме ЦК РЛКСМ 15 человек высказались против расширения Бюро, а 25 – за. Меньшинство внесло предложение о перенесении вопроса на рассмотрение ЦК РКП(б), «…ибо этот вопрос вызывает разногласия и обострения внутри ЦК»[397]. Однако предложение меньшинства было отвергнуто. По признанию Чаплина, «здесь мы имели определенный факт противодействия, уклонения от партруководства, от руководства ЦК партии со стороны большинства, со стороны ленинградцев»[398].

Николай Павлович и его товарищи убедились, «…что те разногласия, которые были по вопросу о Троцком, не исчерпываются решениями Январского Пленума ЦК РКП, что против них организуется новая атака, что раздаются разговоры о том, что ЦК РКП принял решение “соглашательское” по отношению к т. Троцкому, что, дескать, сказалось давление крестьянских настроений и т. п.», «что расширение Бюро ЦК есть шаг к усилению позиции большинства для ведения дальнейшей борьбы против ЦК партии»[399].

После этого Чаплин и его команда решились, вопреки прямому запрету Пленума ЦК РЛКСМ, на апелляцию к ЦК РКП(б).

По выражению Л.М. Кагановича, «фракционно-групповая и кружковая борьба внутри ЦК РЛКСМ вынудила ЦК РКП(б) принять специальную резолюцию с решительным осуждением этой борьбы»[400]. В действительности 12 февраля не ЦК РКП(б), а Политбюро от имени ЦК РКП(б) утвердило «Резолюцию ЦК о положении дел в ЦК РЛКСМ»[401]. Данная резолюция, правда, с незначительными изменениями, на все же подтвердила решение Пленума ЦК РЛКСМ о пополнении комсомольского ЦК. Однако главное состояло не в этом. Во-первых, Политбюро одобрило поведение Чаплина и меньшинства Бюро ЦК РЛКСМ на Пленуме ЦК РЛКСМ. Во-вторых, ЦК РКП(б) отверг заявление Чаплина об отставке, обязав его остаться секретарем ЦК РЛКСМ[402]. В-третьих и в-главных, Политбюро от имени «ЦК РКП»[403] предупредило ЦК РЛКСМ в 7‐м пункте резолюции: «…в случае повторения с чьей бы то ни было стороны шагов, направленных к узкокружковой политике, ставящей под угрозу единство ЦК и Союза в целом, ЦК РКП будет вынужден сделать все организационные выводы, обеспечивающие сохранение единства»[404]. Не успели высохнуть чернила на решении Политбюро ЦК РКП(б), как фракционная борьба в комсомольском руководстве развернулась с полной силой.

Секретарь Бюро ЦК РЛКСМ Яков Семенович Цейтлин начал проводить «явно групповую обработку работников РЛКСМ, приезжающих в Москву»[405]. Он же сделал внутренние разногласия в Бюро ЦК РЛКСМ достоянием широких масс РЛКСМ на комсомольской конференции Василеостровского района г. Ленинграда, сделав прозрачный намек на то, что «кто-то хочет Ленинград “раздавить”, кто-то хочет “оттеснить Ленинград на задний план”»[406]. И наконец, выдал главное:

– Мы не можем допустить, чтобы нас давили крестьянские настроения. […] Кто-то хочет нарушить пролетарское руководство[407].

Вскоре первый секретарь Ленинградского губкомола Андрей Ильич Толмазов направил телеграммы 12 губернским комсомольским организациям (в том числе Воронежской, Владимирской, Орловской, Царицынской, Тверской, Тульской, на Донбасс, Иваново-Вознесенской, Курской, Нижегородской и пяти губернским организациям Северо-Западной области) и Киргизским и Узбекским областным организациям РЛКСМ с приглашением направить своих представителей на Ленинградскую губернскую конференцию РЛКСМ, не согласовав данное приглашение «ни с губкомом партии, ни с ЦК РЛКСМ»[408]. Фактически речь шла о созыве, без санкции Москвы, всесоюзной комсомольской конференции.

Ленинградский губкомол пять раз обсуждал вопросы, связанные с созывом конференции, и при этом ни единого раза не обсудил вопрос о приглашении представителей других организаций РЛКСМ. Список приглашенных организаций составили члены ЦК РЛКСМ и члены Ленинградского губкомола Толмазов и Середохин, причем, по их собственному признанию, список «…не ставился на утверждение ни бюро губкомола, ни губкома партии, ни ЦК РЛКСМ, которым список приглашенных организаций даже не сообщался» [409], хотя все члены бюро губкомола знали о приглашении и рассылке телеграмм другим организациям комсомола.

Бюро ЦК РЛКСМ, заседание которого созвали Чаплин и его команда, не только не осудило данный шаг Ленинградского губкомсомола, но встало на защиту фракционеров[410]. Большинство Бюро заявило:

– Нельзя осуждать такую пролетарскую организацию, как Ленинград[411].

Чаплин и его товарищи парировали:

– Никто не осуждает ленинградскую организацию комсомола, но мы хотим осудить дезорганизаторские поступки Ленгубкомола за то, что он фактически созывает Всесоюзную конференцию в Ленинграде в целях фракционной обработки руководителей союза, в целях проведения в союзе той линии, которая была отвергнута Пленумом ЦК партии, в целях выступления против решения ЦК о Троцком[412].

Большинство ЦК РЛКСМ отвергло предложение Чаплина и меньшнства Бюро[413].

Секретарь Северо-Западного бюро ЦК и секретарь Ленинградского губернского комитета РКП(б) Петр Антонович Залуцкий не принял никаких мер для предотвращения созыва, без санкции сверху, общероссийской комсомольской конференции, несмотря на то, он «…имел на руках постановление Политбюро от 12 февраля 1925 г. и, зная о положении в ЦК РЛКСМ, должен был понимать, что подобный шаг Ленинградского губкомола, предпринятый без ведома и санкции ЦК РЛКСМ, не может не подорвать авторитета ЦК РЛКСМ и единства Союза молодежи»[414].

Хуже того, видный большевик Георгий Иванович Сафаров, ходивший когда-то, не очень долго, в любимчиках у покойного («вечно живого») вождя мировой революции, а теперь руководивший работой Ленинградского губкома комсомола, вообще умудрился «проспать» фактический созыв всероссийской конференции РЛКСМ у себя под носом[415].

25 февраля Политбюро от имени ЦК РКП(б) постановило: «1) огласить резолюцию ЦК РКП(б) от 12/II [19] 25 г. на собрании партийной части Ленинградской [комсомольской] конференции и обязать всех ее членов проводить ее в жизнь; 2) решительно осудить дезорганизаторские выступления Бюро Ленинградского губкомола; 3) поставить на вид Бюро ЦК РЛКСМ его фракционно-групповое отношение к этим дезорганизаторским шагам; 5) назначить комиссию в составе представителя Ленинградского губкома партии, Ярославского (председатель), Кагановича, Угланова, Ильина, Чаплина; 6) поручить этой комиссии расследовать как выступление Ленинградского бюро губкомола, так и отношение к этому выступлению Бюро ЦК РЛКСМ и отдельных его членов. Поручить этой же комиссии выработку соответствующих организационных мероприятий на основании пункта 7‐го резолюции ЦК РКП(б) от 12/II; 7) данную резолюцию вместе с резолюцией ЦК РКП(б) от 12/II [19] 25 г. разослать всем губкомам РКП и РЛКСМ»[416].

Выполняя поручение Политбюро, комиссия в составе Ярославского (председателя), Кагановича, Угланова, члена Президиума ЦКК Ивана Даниловича Ильина и первого секретаря ЦК РЛКСМ Ивана Павловича Чаплина немедленно выехала в Ленинград и приступила к работе. По приезде на место комиссия обратилась к секретарю Ленинградского губернского комитета РКП(б) П.А. Залуцкому «для информирования его о цели приезда комиссии и намечения вместе с выделенным ЛК представителем в комиссию дальнейшего плана работы комиссии»[417]. Ленинградский губком РКП(б) направил в комиссию Николая Павловича Комарова, который согласился с предварительным планом работы комиссии. На первом же заседании комиссии было решено, что на комсомольской конференции, которая уже начала свою работу, выступит Емельян Ярославский с приветствием от имени ЦК и ЦКК РКП(б), затем «комиссия немедленно приступит к опросу»[418], то есть к допросу, «руководящих работой Ленинградского губкома», а вечером огласит постановление Политбюро во фракции ВКП(б) комсомольской конференции.

П.А. Залуцкий предложил созвать в 16 часов Бюро ЛК РКП(б) для обсуждения «в присутствии комиссии вопроса о том, как целесообразнее провести в жизнь постановление ПБ»[419]. Ярославский со товарищи дали свое согласие. Позднее Емельян Михайлович указал, что П.А. Залуцкий и Г.И. Сафаров «с самого начала» взяли «совершенно неправильный тон как в отношении комиссии, так и в отношении ЦК РКП. Делались, например, такие заявления, как заявление т. Залуцкого о том, что он берется доказать, что ленинградские комсомольцы т. Толмазов и Середохин подталкивались кем-то умышленно на рассылку телеграмм с приглашением, что кому-то это было выгодно сделать, чтобы затем обвинить ленинградских товарищей в фракционных замыслах. Т[ов]. Сафаров заявил, что проводится “разложение организации по организационным соображениям”. Члены бюро Ленгубкома заявляли, что они не знали о том, что комсомол рассылает телеграммы по организациям с вызовом представителей на Ленинградскую губконференцию РЛКСМ»[420]. Залуцкий и вовсе сказал, что если бы даже он знал о рассылке телеграмм, то в любом случае возражать бы не стал. Комиссия Политбюро не преминула доложить Политбюро, что Петр Антонович на голубом глазу заявил, что он узнал о намеченной конференции за один день до начала ее работы, а Толмазов и Середохин (члены губкомола – первый секретарь и заведующий организационным отделом) «сообщили комиссии о том, что т. Залуцкого они известили об этом за пять дней до созыва конференции»[421].

Бюро Ленинградского губкома РКП(б) постановило предложить Политбюро пересмотреть свое решение и обратилось к комиссии Политбюро с предложением отложить оглашение резолюции Политбюро до обсуждения его предложения в ПБ, прося комиссию присоединиться к своему предложению. Однако Ярославский со товарищи проявили твердость, согласившись, однако, отложить оглашение резолюции Политбюро на утренее заседание комсомольской конференции 26 февраля и поручить Емельяну Михайловичу запросить по телефону директив из Москвы. В 12‐м часу ночи был получен отказ Политбюро. 26 февраля утром комиссия настаивала перед Бюро ЛК РКП(б) на немедленном созыве фракции ВКП(б) Ленинградской губернской конференции РЛКСМ, с тем чтобы Ярославский огласил резолюцию во время дневного перерыва. Емельяну Михайловичу поручили ответить на вопросы, которые не могли не задать члены РКП(б) – участники конференции. В качестве уступки бюро ленинградских партии и комсомола было разрешено выступить с заявлениями по поводу резолюции Политбюро. Губкомщики еще раз попытались уломать членов комиссии Политбюро, однако Ярославский со товарищи настояли на своем. Позднее они доложили Политбюро: «Собрание партийной части конференции состоялось в 5 часов 26/II, и постановление Политбюро было на нем проведено. Собрание прошло в строгом порядке, при сосредоточенном внимании, и у членов комиссии осталось убеждение в том, что, несмотря на болезненность переживаний отдельными товарищами из руководящих органов в связи с этим постановлением, решение Политбюро будет иметь большое политическое воспитательное значение для членов Ленинградской организации и всей партии»[422]. Фактически Емельян Ярославский стал воспитывать Григория Зиновьева. Пожалуй, для роли Мальвины он был чересчур брутален.

За время своей работы в городе на Неве комиссия Политбюро «… имела беседы с рядом работников Ленинградской комсомольской организации», в ходе которых убедилась в том, что «…организация имеет, несомненно, значительное число чрезвычайно ценных в партийном отношении элементов, что это действительно одна из лучших организаций комсомола и что при правильном, более внимательном, руководстве те болезненные настроения, какие имеются в ее верхушке […] могут быть в короткое время изжиты»[423].

26 февраля, выполнив свою миссию, партийные крестоносцы отправились назад, в Москву, где на следующий день «…имели пятичасовую беседу с членами Бюро ЦК РЛКСМ тт. Чаплиным, Цейтлиным, Файвиловичем [Леонидом Яковлевичем], Гессеном [Сергеем Михайловичем], Каталыновым (так в документе, имеется в виду Котолынов Иван Иванович. – С.В.), Роговым [Владимиром], Матвеевым [Дмитрием Игнатьевичем], Касименко [Владимиром Александровичем], Тарасовым [Иваном Ивановичем], Сорокиным, Мильчаковым [Владимиром Андреевичем] и Пакулиным [Дмитрием Федоровичем]»[424]. По словам Ярославского и его коллег, «почти все товарищи на вопрос комиссии, какой выход из создавшегося положения видят они сами, отвечали, что групповая борьба зашла настолько далеко, что компромиссы невозможны. Точно так же комиссия тщательно выяснила отношение каждого из членов Бюро ЦК РЛКСМ к неверному шагу Ленинградской организации РЛКСМ»[425]. Причем «товарищи из большинства Бюро ЦК РЛКСМ» не считали нужным «…осудить шаг ленинградских товарищей как шаг, нарушающий единство Союза»[426].

Постепенно делались оргвыводы в отношении виновных: Толмазов слетел с поста первого секретаря Ленинградского губкомола, персональный состав Ленинградского губкомола в целом обновили на 50 %[427].

4 марта комиссия Политбюро составила свой отчет, в котором констатировала:

«7. Ошибочность и опасность […] дезорганизаторской линии со стороны Бюро Ленгубкомола не вполне сознается руководителями Ленинградской организации РКП и РЛКСМ, а также и товарищами из теперешнего большинства Бюро ЦК РЛКСМ, прикрытие же этого шага (созыва всероссийской конференции. – С.В.), а иногда и защита его отдельными членами Ленинградского губкомола, а также большинством Бюро ЦК РЛКСМ является опасным шагом, порождающим организационный разброд и ведущим к развалу всего Союза молодежи.

8. Подобный шаг, предпринятый Ленинградским губкомолом без согласования с губкомом партии, также показывает в данном случае недостаточность партийного руководства, и в частности отсутствие этого руководства со стороны т. Сафарова.

9. Почти все члены Бюро ЦК РЛКСМ признают, что склока и конфликты в Бюро ЦК РЛКСМ зашли так далеко, что никакими резолюциями или частичными организационными компромиссами нельзя создать условия для сработанности членов Бюро ЦК РЛКСМ нынешнего состава.

10. Основной причиной нынешнего развала в работе Бюро ЦК РЛКСМ является узкокружковая политика руководителей большинства Бюро ЦК РЛКСМ Цейтлина, Гессена, Файвиловича, Касименко, парализующая всякую положительную работу, питающая и прикрывающая дезорганизаторские шаги вроде расширения Бюро ЦК РЛКСМ без ведома ЦК РКП, созыва Ленинградским губкомолом конференции почти всей центральной России без ведома ЦК РКП и РЛКСМ и т. д.»[428]

Комиссия внесла в Политбюро следующие предложения: указать секретарю Ленинградского губкома РКП(б) П.А. Залуцкому на «недопустимость»[429] прикрытия комсомольских раскольников; предложить Ленинградскому губернскому комитету партии освободить Г.И. Сафарова от курирования комсомольской работы в колыбели революции; немедленно снять с комсомольской работы Цейтлина, Гессена, Касименко и Файвиловича, обязав остальных членов ЦК РЛКСМ «прекратить всякую групповую борьбу»[430], созвать 10 марта «экстренный Пленум ЦК РЛКСМ […] для переизбрания бюро на началах, обеспечивающих нормальную работу ЦК РЛКСМ и всего Союза молодежи»[431]. 5 марта Политбюро приняло постановление «О комсомоле», в котором утвердило доклад Комиссии о положении в Бюро ЦК РЛКСМ и Ленинградской конференции РЛКСМ. Примечательно, что «весь доклад и выводы» Политбюро решило «разослать членам и кандидатам ЦК и ЦКК»[432].

Дискредитация Сафарова и Залуцкого нанесла очутимый удар по авторитету Зиновьева. В местных парторганизациях начали распространяться слухи о разногласиях внутри руководящего ядра ЦК РКП(б). Еще до окончательного решения «комсомольской проблемы» в Северной столице, не позднее 23 февраля, члены Политбюро и Президиума ЦКК КП(б) Украины направили членам РКП(б) письмо, в котором констатировали расширение «трещины» в сталинско-зиновьевском руководящем ядре ЦК и ЦКК РКП(б). В числе прочего старые большевики Г.И. Петровский, Э.И. Квиринг, В.П. Затонский, Д.З. Лебедь и другие написали: «Мы считаем, что конфликт в комсомоле, который привел к попытке отрыва от руководства партии, должен явиться серьезным предостережением тт. Зиновьеву и Каменеву, которые после решения [Январского] Пленума [ЦК] не оказали влияния на большинство ЦК РЛКСМ в пользу прекращения групповых настроений, созданных при голосовании по вопросу о Троцком. Этот случай подводит нас вплотную к вопросу о руководстве партией. Нам сообщают, что тт. Зиновьев и Каменев снова поставили вопрос о сформировании тройки для предварительного решения основных вопросов (кто посеял этот слух? – С.В.). Мы считаем это предложение в корне неправильным и неприемлемым. […] После Ленина нет вождей, которым партия единолично доверяла бы полное руководство, поэтому всякие попытки отдельных товарищей стать по существу единоличными руководителями должны быть отвергнуты. […] Мы не знаем всех подробностей отношений, но мы заявляем (слышали звон, да не знали, где он. – С.В.), что все расширяющие слухи вокруг этого конфликта грозят для партии весьма серьезными потрясениями. Мы не видим никаких причин, которые побуждали бы тт. Каменева и Зиновьева будировать против Сталина и остальных товарищей руководящей группы»[433].

24 февраля Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев, получив письмо «украинских товарищей», пришли в «величайшее изумление»[434]. Зиновьев с Каменевым написали «членам семерки»: «Мы готовы в любой момент дать товарищам украинцам (как и каждому товарищу) возможность удостовериться [в том], что сообщенные им сведения не верны, частью прямо злостно измышлены. Зная прекрасно, что троцкисты ловят каждый слух и усиленно разжигают малейшие слухи, мы считаем вредным разводить “письменность” на эти темы. Мы уверены, что товарищи сами скоро убедятся, что их письмо было опрометчиво. Нет нужды тратить хотя бы одно слово на подтверждение того, что решения ЦК и его органов (разумеется, и семерки) мы считали, считаем и будет считать для себя абсолютно обязательными. Копию (в одном экз[емпляре]) настоящего письма просим послать с нарочным украинским товарищам, подписавшим письмо»[435]. Однако, и на это следует обратить особое внимание, генсек никакой копии «украинским товарищам» не направил. Он распорядился: «Копии не снимать. По прочтении обязательно возвратить в особо секретном порядке»[436]. При этом 27 февраля И.В. Сталин направил четырем авторам (из двадцати одного) послания в ЦК РКП(б) от имени Политбюро ЦК и Президиума ЦКК КП(б) Украины: Г.И. Петровскому, В.Я. Чубарю, Э.И. Квирингу и Д.З. Лебедю – записку, в которой генсек информировал товарищей: «Вы, должно быть, уже получили сообщение тт. Каменева и Зиновьева в ответ на декларацию членов ЦК КПУ. Сообщаю, что заявление это не обсуждалось в семерке и оно послано Вам от лица подписавших товарищей. Пишу это для того, чтобы Вы знали, что семерка тут ни при чем, то есть она ни в какой мере не присоединялась к этому заявлению. Возможно, что дело этим и ограничится»[437].

Следует признать, что на данном этапе сталинско-бухаринское руководство ЦК и ЦКК решило окончательно разделаться с группой поддержки Зиновьева и Каменева в комсомоле. На экстренном Мартовском 1925 г. Пленуме ЦК РЛКСМ с докладом от имени Политбюро ЦК РКП(б) выступили Н.И. Бухарин и А.А. Андреев. 7 марта Пленум ЦК РЛКСМ решительно осудил Бюро ЦК РЛКСМ и Бюро Ленинградского губкомола, внесших своими выступлениями «дезорганизацию в комсомольскую среду и трещину в отношения между партией и комсомолом»[438]. Пленум ЦК РЛКСМ «незначительным»[439] большинством голосов осудил поведение Бюро ЦК старого состава и переизбрал Бюро[440], что нанесло удар по позициям Зиновьева в комсомольском руководстве страны.

2 и 3 апреля об очередной порции слухов, связанной с деятельностью Зиновьева, которая была направлена на раскол руководящей группы ЦК и ЦКК РКП(б), информировали, что характерно, персонально И.В. Сталина секретарь Гомельского губкома А.Л. Гилинский и председатель Тульской контрольной комиссии В.Н. Григорьев.

Гилинский написал «уважаемому т. Сталину»: «Последнее время из Москвы просачивается в провинцию большое количество слухов, очевидно, и кривотолков. Разговоры идут о разногласиях по линии “сталинцы” – “зиновьевцы”, причем эти разногласия будто бы существуют по всем основным вопросам партполитики (не только по вопросу об отношении в дальнейшем к т. Троцкому). Я прошу подумать и изыскать способ правильной информации хотя бы секретарей губкома, к которым обычно направляются все недоумения мест. Может быть, на союзной конференции удалось бы так или иначе информировать [товарищей]. Извиняюсь, что обращаюсь к Вам прямо, другого способа не мог придумать»[441].

Григорьев направил «В ЦК РКП(б) т. Сталину» копию полученного им заявления: «Примерно три-четыре недели тому назад, будучи в Москве, я говорил со своим старым товарищем – С. Садомской. Во время беседы т. Садомская, работающая в Хамовническом райкоме, сказала мне о том, что очень тяжело ей было узнать, будто бы между Зиновьевым и Сталиным существуют расхождения по некоторым вопросам работы. В связи с разногласиями в ЦК РЛКСМ тт. Тетерин, Губарев, Сухотин, работающие в ЦК Союза […] говорили мне […] о том, что однажды Тарасов в задорном духе сказал, что […] “Зиновьев с Каменевым нас поддерживают. […] Если бы Сталин был с нами, тогда мы бы победили”»[442]. Григорьев, как и положено председателю губернской КК, провел расследование, о чем, правда, пожалел, поскольку тем самым только поспособствовал сеянью слухов.

7 апреля А.Л. Гилинскому и В.Н. Григорьеву направил «с товарищеским приветом» ответные записки И.В. Сталин. Тексты записок совпадали, различались только адресаты. Генсек, который своими действиями (или своим бездействием, что в данном случае одно и то же) весьма поспособствовал распространению сплетен, фарисейски заявил: «Никаких разногласий в Политбюро, кроме вопроса о мерах обуздания т. Троцкого, не было и нет, я, по крайней мере, их не вижу. Охотников фабриковать слухи в Москве много, многие из этих “фабрикантов” стараются строить свою карьеру на распространении таких слухов, забегая то и дело к отдельным членам Политбюро и демонстрируя свою “лояльность” и “преданность”, причем таких я обычно гоню от себя, ибо это люди, по-моему, непутевые. То же самое надо сказать в вопросах коминтерновского характера, [так как] никаких разногласий по этим вопросам как в Политбюро, так и в делегации РКП не было и не предвидится»[443].

Сталин был абсолютно прав, когда написал, что «охотников фабриковать слухи в Москве много». Среди этих охотников явно выделялся мастерством тот, кто направил 27 февраля послание украинским партийным руководителям.

26 апреля 1925 г. ЦК РКП(б) в своем Закрытом письме заверил местные организации партии в том, что высшее большевистское руководство приняло «…необходимые меры, диктовавшиеся обстановкой. Ленинградская комсомольская организация признала свою организационную ошибку. Весь эпизод ликвидирован»[444]. Когда бы это было действительно так, ленинградский комсомол не стали бы дополнительно очищать от зиновьевских еретиков в ноябре 1925 г. – январе 1926 г.

26 ноября 1925 г., Секретариат ЦКК РКП(б) рассмотрел «Дело Ленинградской организации: тт. Яролянца, Румянцева, Усова, Барбашева и других»[445]. Дело «…возникло в ЦК РЛКСМ по заявлению т. Яролянца о том, что с разрешения и согласия секретаря Ленинградского губкомола т. Румянцева собраны и отпечатаны аппаратом губкома тенденциозно подобранные статьи для слушателей семинария т. Зиновьева. Причем эти статьи были снабжены членом ВКП(б) т. Барбашевым с ведома секретаря губкомола т. Румянцева анонимными примечаниями в духе указаний на несостоятельность теоретических взглядов отдельных членов ПБ ЦК ВКП(б) в количестве 40 экземпляров с надписью, сделанной Барбашевым: “совершенно секретно на правах рукописи”. Материалы к вопросу о классовой линии партии в деревне, опубликованные в партийной прессе за время с XIV партконференции по Октябрьский Пленум, часть 1‐я, позиция Бухарина, Слепкова, Богушевского и других, “были розданы под расписку слушателям семинария и секретарям губкомитетов РЛКСМ Северо-Западной области. Затем, когда т. Румянцеву стало известно о том, что папка с этим документами т. Яролянцем представлена в ЦК РЛКСМ”, т. Румянцевым отдано было распоряжение об уничтожении всех имеющихся экземпляров и, таким образом, был уничтожен и подлинник, составленный т. Барбашевым, с которого переписывались все остальные копии»[446].

В преддверии съезда дело рассматривалось на XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б)[447], однако оргвыводы в отношении ленинградского комсомола – сплошь зиновьевского – были сделаны уже после разгрома Новой оппозиции. 7 января 1926 г. «Дело Ленинградской организации: тт. Яролянца, Румянцева, Усова, Барбашева и других»[448] стало предметом рассмотрения уже не Секретариата ЦКК, а самой Центральной Контрольной комиссии ВКП(б). ЦКК, опросив всех указанных товарищей и ознакомившись с документацией, установила:

«1. Папка с документами раздавалась в то время, когда по вопросу о классовой линии партии в деревне было вынесено единодушное решение Октябрьского Пленума ЦК ВКП(б).

2. Документы подобраны крайне тенденциозно. Анонимные примечания, сделанные т. Барбашевым к статьям, в том числе к статье члена Политбюро ЦК ВКП(б), пускаемые для обработки молодежи, участвующей в семинарии т. Зиновьева, а также секретарей губкомолов Северо-Западной области, совершенно безответственны и недопустимы по содержанию.

3. Подбор статей, а равно помещение примечаний разрешены секретарем ЛК РЛКСМ т. Румянцевым.

3. Тов. Яролянц являлся лишь техническим исполнителем (как управделами) этого недопустимого шага.

5. Что, ведя такую работу, секретарь губкомола т. Румянцев не поставил об этом в известность ни губкомол в целом, ни губком партии.

6. Что после того, как выяснилась для всех недопустимость подобного шага, поступок этот не только не встретил осуждения со стороны губкомола и губкома партии, но на XXII губернской Ленинградской конференции отдельные товарищи выступали с попытками оправдать его.

7. Что члены ЦК РЛКСМ, работающие в Ленинграде и получившие на руки этот документ, не опротестовали этого шага т. Румянцева, несмотря на то, что они были в курсе всех партийных решений.

8. Лица, виновные в этом, не понесли никакого партийного взыскания и, наоборот, пострадавшим явился товарищ, содействовавший разоблачению этого поступка»[449].

ЦКК сочла: «1. Что этот шаг отдельных товарищей Ленинградской организации РЛКСМ после целого ряда ошибок Ленинградского комсомола, вызвавших трения между руководителями Ленинградского губкомола и ЦК РЛКСМ и после ряда указаний на эти ошибки со стороны ЦК ВКП(б), не может быть способствовать улучшению этих отношений, а наоборот, ухудшает их. 2. Что этот шаг является тем более недопустимым, что он фактически нарушает достигнутое на Октябрьском Пленуме ЦК [Р] КП(б) единогласие по вопросам о работе в деревне. 3. Что этот безответственный шаг свидетельствует о слабости руководства как со стороны губкома партии Ленинградским губкомом комсомола, так [и] в особенности со стороны т. Наумова [И.К.] как члена губкома, ответственного за работу среди молодежи в Ленинграде»[450].

ЦКК объявила секретарю Ленинградского губернского комсомола Владимиру Васильевичу Румянцеву выговор, сняла его с работы и откомандировала в распоряжение ЦК ВКП(б), притом что какие бы то ни было карьерные перспективы у Румянцева теперь уже начисто отсутствовали[451]. Барбашеву был объявлен строгий выговор, его сняли с комсомольской работы и откомандировали в распоряжение ЦК ВКП(б) с примечанием: «… принимая во внимание его партневыдержанность, не поручать ему в течение года ответственной партийной работы»[452] (будто бы без этого примечания у Барбашева были шансы занять какой-либо ответственный пост). Кроме того, ЦКК решила предложить Ленинградскому губернскому комитету РЛКСМ «снять т. Берлина с работы в аппарате Ленинградского губкомола» и, указав «т. Наумову на неправильное руководство им Ленинградской организацией комсомола», просить ЦК ВКП(б) «отозвать его из Ленинградской организации»[453]. ЦК ВКП(б) внял просьбе ЦКК. 11 января 1926 г., заслушав доклад сталинского забойщика М.Ф. Шкирятова, Оргбюро ЦК согласилось с постановлением ЦКК ВКП(б) [454]. Изучив дополнительные обвинения в адрес В.В. Румянцева, Оргбюро усилило ему «меру наказания по совокупности»[455], объявило строгий выговор с предупреждением и, как и Барбашеву, запретило занимать в течение года ответственные партийные посты и откомандировало «в распоряжение ЦК ВКП(б)»[456], то есть сталинского Секретариата ЦК.

Глава 5

«Клеветническое обвинение ЦК партии в оппортунизме и термидорианстве». Контрреволюционная агитация ленинградского цекиста

Дискутируя с Л.Д. Троцким, выдвинувшим лозунг «Молодежь – барометр партии», Г.Е. Зиновьев заявил на заседании Коммунистической фракции 2‐го съезда Советов СССР (съезд проходил в Москве с 26 февраля по 2 февраля 1924 г.): «Никто из критиков не позаботился выяснить и проверить, действительно ли небольшая группа членов партии, которая до 1905 г. составляла два с половиной тысячи, а до 1916 г. – 7 с лишним тысяч, не дает возможности новым слоям выйти на широкую дорогу. Теперь мне удалось собрать некоторые цифровые материалы, которые, я думаю, послужат лучшим аргументом в нашем споре. Посмотрим, например, каков состав пленумов губкомов, которые были главным предметом этих нападок. Посмотрим, верно ли, что в них, в основных органах партии, засела исключительно маленькая группа стариков. Имеющиеся у меня материалы доказывают, что это неверно. Поступивших в партию до 1917 г. среди членов губкомов (во всей партии) только 4,2 %, поступивших в 1917 г. – 24 %, поступивших после 1917 г. – 36 %. Другими словами, поступивших с 1917 г. и позже в губкомах 60 %. Далее, по возрасту: до 25 лет – 8,7 %, от 26 до 35 лет – 49,6 % и остальных только 35 %, то есть другими словами, в возрасте от 26 лет до 35 лет мы имеем 50 % членов губкомов. Можно ли сказать, что это действительно мафусаилов возраст, что там сидят люди, из которых сыплется песочек? Из этих цифр следует как раз обратное, то есть то, что у нас иногда слишком молодой состав. У нас зачастую управляют целыми уездами, обнимающими довольно значительную территорию, совсем молодые товарищи. То же бывает и в губерниях»[457][458].

Зиновьев также привел данные Учраспреда ЦК РКП(б). На учете этого отдела, который подвергся «особой бомбардировке»[459] со стороны Левой оппозиции, состояло 8014 руководящих всероссийских областных, губернских и частично уездных работников. Так вот из них «подпольников»[460] до 1917 г. насчитывалось 1906 человек (21 %), а остальные «вошли в партию после 1917 года»[461]. Григорий Евсеевич, дискутируя с Левой оппозицией, не сказал только одного: распределял эти кадры сталинский Секретариат ЦК РКП(б).

В 1924–1925 гг. оба претендента на единоличную власть – и Сталин, и Зиновьев – целенаправленно и методично ставили свои кадры на руководство местными партийными организациями. Однако возможности Секретариата ЦК РКП(б), с одной стороны, и Северо-Западного бюро РКП(б) и бюро Ленинградского губкома РКП(б), в которых большинство было у Зиновьева и членов его группы – с другой, были отнюдь не равны[462][463]: последний не мог направлять своих людей по городам и весям Советского Союза и «перетасовывал» секретарей лишь подконтрольных районных и уездных комитетов. Секретариат ЦК РКП(б), напротив, активно участвовал в подборе и расстановке кадров в колыбели революции. В этом плане наиболее показательно снятие осенью 1925 г. с поста секретаря Северо-Западного областного бюро ЦК и поста секретаря Ленинградского губернского комитета РКП(б) члена ЦК РКП(б) П.А. Залуцкого. В советской историографии говорилось о том, что ЦК РКП(б) стало известно, что Залуцкий заявил в частной беседе с одним из советских работников, что ЦК стоит перед опасностью термидорианского перерождения[464]. Если Залуцкий действительно говорил с «советским работником», это был по-настоящему серьезный проступок, который следовало бы покарать на основании Уголовного кодекса того времени, приравнивавшего подобные разговоры к «контрреволюционной агитации».

На заседании Оргбюро, состоявшемся 21 сентября, П.А. Залуцкого сняли с ответственного поста секретаря Северо-Западного бюро, по выражению И.В. Сталина, «за его резко антипартийное поведение и за клеветническое обвинение ЦК партии в оппортунизме и термидорианстве»[465], а также по итогам вполне объективной критики его доклада. Впоследствии М.П. Томский говорил: «Дело в том, что у Ленинградской организации по отношению к ЦК существовало уже в то время такое предубеждение: во-первых, мы не какая-нибудь Калуга или Тула, чтобы в общем порядке доклады делать, а во-вторых, чего ни расскажи в ЦК, – все ладно»[466].

В принятом Оргбюро постановлении были отмечены существенные недостатки в работе парторганизации: чрезмерное увлечение количественным ростом ее рядов, недостаточное внимание к приему в партию крестьян, слабое выдвижение на руководящие посты в партии рабочих, игнорирование отдельных указаний ЦК[467]. Таким образом, сталинскому Секретариату ЦК удалось серьезно ослабить позиции Зиновьева в Северо-Западном бюро; бюро фактически раскололось: пятеро из 12 его членов вскоре выступили против зиновьевцев[468].

Зиновьевцы сделали все, чтобы позволить Залуцкому уйти с занимаемого поста без ненужной огласки. Снятие Петра Антоновича с ответственного партийного поста оформили постановлением Бюро Ленинградского губернского комитета от 27 сентября 1925 г.: «Слушали: О работе т. Залуцкого. Постановили: Ввиду ухудшившихся отношений между т. Залуцким и ЦК РКП войти на пленум губкома от имени Бюро ЛК с предложением признать необходимым [т. Залуцкому] перейти на другую работу»[469]. 4 октября на пленарном заседании губкома предложение Бюро было утверждено[470]. Естественно, на пленарном заседании «просил» о переводе на другую работу «сам т. Залуцкий»[471], что подчеркнул позднее Г.Е. Зиновьев.

Вопрос о Петре Антоновиче, не иначе, как «по счастливой случайности», вновь был поставлен в полном объеме в ходе работы Октябрьского 1925 г. Пленума ЦК РКП(б). 3 октября большевик Ф. Леонов, которому «на днях довелось быть в Ленинграде», куда он ездил переговорить с Петром Залуцким, Александром Куклиным, Николаем Комаровым и другими товарищами, сделал ряд важных для него открытий из беседы с Петром Антоновичем. Залуцкий прямо заявил Леонову, что Ленинградская организация находилась «в оппозиции к политике ЦК партии»[472]. Леонов столкнулся «с такой оценкой внутрипартийного положения»[473], которая была неприемлема.

Следует заметить, что советологи, которые ввели письмо Леонова в научный оборот, вполне объективно указывают в своих работах на тот факт, что вообще-то Петр Антонович разоткровенничался не с рядовым советским работником, а большевиком Ф. Леоновым – эмиссаром Вячеслава Михайловича Молотова[474], с которым Залуцкий входил в годы Первой мировой войны в Русское бюро ЦК РСДРП.

Залуцкий и Муштаков, с которыми говорили Леонов, заявили примерно следующее:

«Один исторический пример должен быть у нас сейчас в центре внимания: это – [термидорианский] путь развития Великой Французской революции. Не надо забывать, что “устранение” эбертистов было началом пути к Термидору. Три социальные силы в данный момент занимаются изучением этого периода: сменовеховская и милюковская буржуазия, эсеры и меньшевики и пролетариат. Первые две силы в своей политике исходят из того, что русская революция уже вступила на этот путь развития и, конечно, всячески этому содействуют. Пролетариат в целом еще не видит этой опасности, хотя она очень реальна. Тем более опасна политика, которой придерживаются наши “вожди”. […]

В погоне за развитием производительных сил во что бы то ни стало они (то есть ЦК) развязывают рост частнокапиталистических отношений, ничего этому росту не противопоставляя. Бухарин выбрасывает лозунг “Крестьяне, обогащайтесь!”. Кулачество растет, крепнет, а они этого не видят или даже скрывают, затушевывают. Строют мещанское государство, то, что Ленин назвал “царством крестьянской ограниченности”, а они называют строительством социализма. Умные сменовеховцы, вроде Устрялова, лучше, чем наши “вожди” и “теоретики”, учитывают обстановку. Они видят слабость наших верхов и, оказывая давление на госаппарат и некоторые слои партии, помогают им, толкая революцию к Термидору.

В Москве громадный слой государственных чиновников, масса новой и старой буржуазии. Все это давит на нашу партию, создает в ней общественное мнение. Не мы ведем за собой чиновничество, а оно вместе с буржуазией определяет наше сознание – служит проводником в партию устряловской идеологии и политики.

В такой обстановке ЦК не в силах управлять госаппаратом. Госаппарат пленил ЦК, давит на него и диктует ему свою политику. Мелкобуржуазная Москва не может предохранить партию от этого напора, и пролетарская Ленинградская организация изолируется от партии. На нас нажимают и притесняют по всем линиям – и по партийной, и по хозяйственной, и по комсомольской. С Ленинградом не считаются, превращают его в провинцию»[475].

Леонов тут же спросил:

– Но разве руководители партии не видят опасностей, вытекающих из обрисованного положения?[476]

Петр Антонович в ответ заявил: «В том-то и дело, что не видят»[477], – и нелестно отозвался о Сталине, Бухарине и Молотове. В случае с первым Залуцкий, правда, уточнил, что генсек, «конечно, большой человек, большой ум» и «хороший организатор», однако тут же свел на нет свою положительную характеристику уточнением: сталинский «ум не аналитический, а схематический. Вопросы прошлого он разберет великолепно, так что всем ясно станет. Но перспективы ему не уловить. Он к этому не привык»[478].

Как справедливо заметил Залуцкий, из Москвы постоянно критиковали Зиновьева, однако дело было не в Григории Евсеевиче, а «в правильной пролетарской политике»[479]. «Мы (ленинградцы. – С.В.) сами великолепно знаем недостатки Зиновьева, – констатировал Залуцкий. – Но у него есть то громадное преимущество, что он связывает свою судьбу с пролетарской революцией. Он связан с рабочими массами. Но он один ничего не может сделать. Нужно, чтобы сплоченная пролетарская группа подняла свой голос»[480]. Судя по пометам на полученной копии заявления Леонова, Сталина особо заинтересовало последнее предложение[481].

«– Так что же Вы молчите? – уточнил Леонов. – В таком положении нужно кричать, нужно действовать.

– Это верно. Но попробуй-ка закричать, – сейчас пришибут. Эполеты мешают. Не того жалко, что эполеты снимут, но ведь очернят, подорвут доверие и потом скажут: “Из-за эполет дерется”. Надо осторожно. Нужно выждать момент. Надо учесть, поймут ли тебя в партии. Конечно, на съезде и следовало бы поставить этот вопрос, но это будет зависеть от соотношения сил»[482].

Забегая вперед, мы заметим, что Зиновьев поставил вопрос на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б), прекрасно зная, что соотношение сил, мягко говоря, не в его пользу. Не зря Залуцкий констатировал, что Григорий Евсеевич связал «свою судьбу с пролетарской революцией».

Залуцкий сравнил Сталина с Бебелем. Как Сталин занимал место в РКП(б) между Зиновьевым и Троцким, так Бебель в свое время занимал в германской социал-демократии центристскую позицию между левым революционным крылом и оппортунистами. По объяснению Петра Антоновича, «…оппортунистическое крыло Троцкого вызвало к жизни своего антипода – левое крыло. Оппортунисты были бы разбиты вдребезги, но Сталин ценит в них качество хороших работников и берет их под свою защиту. Это вызывает оппозицию и к Сталину, что в свою очередь толкает последнего в сторону оппортунистов. И хотя Сталин, как Бебель, в решающие моменты оказывает поддержку левому революционному крылу против оппортунистов, но конечные результаты его политики могут оказаться не более благоприятны, чем у Бебеля»[483].

По наблюдениям Леонова, «философия» Залуцкого «как будто» подкреплялась «авторитетом т. Зиновьева»: «Как передавали товарищи на первом собрании организованного под руководством Зиновьева в Ленинграде марксистско-ленинского кружка, т. Зиновьев во вступительном докладе говорил о[б] имевших место в ЦК разногласиях вокруг отдельных пунктов его последней статьи и останавливался на оценке внутрипартийного положения»[484].

Обо всем услышанном в Ленинграде Ф. Леонов написал первому секретарю Московского губернского комитета РКП(б) Николаю Угланову, который будет позднее горячим сторонником Правых. Угланов переслал полученное им письмо высшему большевистскому руководству.

В момент, когда товарищам по Политбюро удалось найти временный компромисс, 8 октября, Сталин, Каменев, Бухарин, Томский и Рыков приняли резолюцию, в соответствии с которой в частности сформировывалась комиссия в составе «Ворошилова, Шкирятова, Петровского, Кабакова, Лашевича, Сокольникова, Куйбышева, Комарова и Шверника для разбора вопроса, связанного с письмом т. Ф. Леонова, с последующим докладом комиссии в семерке»[485].

Председателем сформированной на основании решения фракционной «семерки» специальной комиссии ЦК и ЦКК РКП(б) стал по должности председателя ЦКК В.В. Куйбышев. Расследовав имевшиеся факты, 10 декабря «комиссия о письме т. Леонова», собравшаяся в составе членов Ворошилова, Кабакова, Комарова, Куйбышева, Лашевича, Петровского, Шверника и Шкирятова заслушала присутствовавших на заседании Залуцкого и Леонова и установила вину Залуцкого: «а) принимая во внимание заявление ленинградских товарищей, что после обнаруженных фактов работа т. Залуцкого на посту секретаря Сев[еро] – Западного бюро и Ленинградского губкома становится невозможной, признать целесообразным снятие т. Залуцкого с поста секретаря (единогласно); б) так как в письме и объяснениях т. Леонова, который, как это установила комиссия, несмотря на возможную в отдельных случаях неточность передачи разговора, в основном правильно изложил беседу с ним т. Залуцкого, содержатся указания на то, что оппозиционные по отношению к ЦК взгляды, высказанные в беседе т. Залуцким, равно как допущенные им в этой беседе дискредитация ЦК и извращенное изображение положения дел в партии имеют широкое распространение среди членов Ленинградской организации, считать целесообразным посылку в Ленинград подкомиссии для проверки этих обстоятельств (7 – за, 1 против (т. Лашевич)); в) однако, принимая во внимание просьбу ленинградских товарищей воздержаться в настоящий момент от посылки комиссии в Ленинград, так как, по их мнению, работа комиссии в Ленинграде осложнит и обострит и без того ненормальные отношения между Ленинградской организацией и ЦК, считать возможным ограничиться вызовом и опросом тех членов Ленинградской организации, на которых ссылается т. Леонов. Опрос поручить подкомиссии в составе тт. Куйбышева, Кабакова и Лашевича (6 – за, 1 – воздержался […] и 1 – против (т. Лашевич); г) поручить т. Куйбышеву пп. а, б и в сообщить семерке»[486].

«Семерка», а вслед за ней и ЦК РКП(б) высказались за снятие Петра Антоновича с работы в Ленинграде «ввиду ухудшившихся отношений у Залуцкого с ЦК по вине Залуцкого»[487], предложили избрать секретариат губкома в составе нескольких человек и рекомендовали на освободившийся пост одного из секретарей губкома Николая Михайловича Шверника, в то время занимавшего пост наркома РКИ РСФСР и члена Президиума ЦКК РКП(б). Кандидатуры других членов секретариата губкома было предложено выдвинуть ленинградским товарищам.

13 октября И.В. Сталин, основываясь на выводах «комиссии т. Куйбышева»[488], составил проект «Резолюции по докладу т. Куйбышева…», которым предусматривалось «вызванных из Ленинграда товарищей опросить и в интересах мира во фр[акции] поставить на этом точку», «предложить Бюро ЛК наметить кандидатов в Секретариат ЛК», «поручить Секретариату ЛК и т. Куйбышеву довести до сведения Бюро ЛК с участием членов губкома о смысле и мотивах снятия т. Залуцкого с поста секретаря ЛК и Севзапбюро»[489].

22 октября фракционная «семерка» приняла сразу три решения о руководстве Ленинградской организации РКП(б).

«Постановление семерки о т. Залуцком для Бюро ЛК

Ввиду ненормальных отношений между т. Залуцким и ЦК, сложившихся по вине т. Залуцкого, Бюро ЛК (с участием членом губкома) постановляет освободить т. Залуцкого от обязанности секретаря ЛК.

Постановление семерки о Секретариате ЦК и ЛК

Признать целесообразным введение в Секретариат ЦК РКП одного из членов или кандидатов ЦК из ленинградцев, причем вопрос о конкретной кандидатуре отложить, по предложению ленинградцев, до съезда РКП.

Признать целесообразным введение в Секретариат ЛК т. Шверника.

На пленуме губкома в сообщении Бюро ЛК о снятии т. Залуцкого не должна фигурировать болезнь т. Залуцкого как причина снятия. Бюро ЛК должно заявить губкому, что ввиду ухудшившихся отношений между т. Залуцким и ЦК, Бюро ЛК вместе с т. Залуцким признает, что т. Залуцкому нужно перейти на другую работу»[490].

В тот же день, 22 октября, ленинградские руководящие работники РКП(б) Григорий Еремеевич Евдокимов, Николай Павлович Комаров, Семен Семенович Лобов и Александр Сергеевич Куклин имели беседу со Сталиным о распределении обязанностей в секретариате Ленинградского комитета РКП(б). Швернику предполагалось предоставить работу в областной организации партии. На следующий день Сталин, переговорив по этому вопросу со Шверником, написал тем, с кем общался накануне (а также в копии самому Николаю Михайловичу) о том, что Шверник «… отнесся отрицательно к вопросу о предоставлении ему областной работы. Он сказал, что такое распределение работы может иметь своим основанием лишь недоверие к его будущей работе в Ленинграде»[491].

Сталин написал ленинградским товарищам:

«Так как дело это имеет немаловажное значение, считаю своим долгом подробно вас об этом информировать и высказать в связи с этим свои соображения:

1. Шверник понимает, что введение его в Секретариат ЛК имеет своей целью улучшение отношений между ЦК и ЛК. С Северо-Западной областью у ЦК не было конфликтов. Конфликты были лишь с ЛК. “Но если это так, – говорит Шверник, – то [мне] надо предоставить работу не в области, а главным образом, в Ленинградской организации”. Иначе его откомандирование в Секретариат ЛК теряет всякий смысл.

2. Откомандирование Шверника в Ленинград, с одной стороны, и включение ленинградца в Секретариат ЛК, с другой стороны, имеют своей задачей создание условий полного взаимного доверия. Но если “меня, – говорит Шверник, – хотят отшить от Ленинграда, то ни о каком доверии к моей работе не может быть и речи. Нельзя начинать совместную работу с выражения недоверия”.

По всем этим соображениям Шверник думает, что ему надо предоставить работу в Ленинградской организации.

Подумав хорошенько, я пришел к выводу, что Шверник, пожалуй, прав. Я думаю, что можно было бы устроить дело таким образом: Секретариат ЛК – как мы все согласны в этом – будет состоять из трех (Евдокимова, Комарова и Шверника), Секретариат же Севзапбюро можно было бы составить из этой тройки плюс, скажем, Москвина, который уже вошел в работу области, и, может быть, еще кого-либо из области с тем, однако, чтобы преобладание осталось в Секретариате области за ленинградцами; Евдокимов будет секретарем и ЛК, и области, его заместителями, или помощниками, по Ленинграду будут Комаров и Шверник, помощниками же по области будут Москвин и еще один областник, если вы найдете нужным включить пятого члена в Секретариат области. Я думаю, что такое разделение труда могло бы устроить и вас, и Шверника. Я говорил со Шверником по этому поводу. Он не возражает против такого разделения труда.

Очень просил бы вас согласиться с таким решением вопроса»[492].

Товарищи с генсеком согласились. 24 октября Л.З. Мехлис записал текст, который ему продиктовали по телефону Николай Павлович Комаров и Григорий Еремеевич Евдокимов: «1. Получили записку о составе Секретариата ЛК. 2. Вполне согласны с предложениями, изложенными в записке. 3. Просят Шверника приехать и надеются вполне договориться без всяких инцидентов»[493]. Текст был в тот же день передан Мехлисом Швернику.

Решения фракционной «семерки», принятые во время Октябрьского 1925 г. Пленума ЦК РКП(б) и после него, были проведены на заседании Политбюро 5 ноября 1925 г. Политбюро обсудило «Предложение Сталина и Молотова» и утвердило постановление Ленинградского губернского комитета РКП(б) об освобождении П.А. Залуцкого от обязанностей секретаря ЛК и о создании Секретариата ЛК в составе Г.Е. Евдокимова, Н.П. Комарова и Н.М. Шверника[494], причем сторонником Зиновьева был в этой тройке только Евдокимов. И.В. Сталин позднее не преминул заметить, что на заседании Политбюро присутствовали «ленинградские члены ЦК – Зиновьев, Евдокимов и другие»[495]. Следует заметить, что выбор Григория Еремеевича Евдокимова был исключительно удачен уже потому, что у него были ровные, товарищеские отношения даже с Томским, который на финальном этапе Профсоюзной дискуссии «отрастил зуб» на Зиновьева. По свидетельству Томского (1936), отношения с Евдокимовым у него долгое время оставались хорошими, «каких никогда не было ни с Зиновьевым, ни с Каменевым»[496]. По объяснению Михаила Павловича, «Евдокимов – старый рабочий, человек более простой, это меня больше сближало с ним»[497].

В любом случае снятие Залуцкого с обоих руководящих постов и «вбухивание» Зиновьеву Комарова со Шверником сопровождалось чудовищным скандалом в ЦК РКП(б), который стал «достоянием» большевистской партии и в целом и Ленинградской парторганизации в частности[498].

7 ноября 1925 г. на собрании актива Василеостровского района г. Ленинграда состоялась репетиционная спевка будущей Новой (Ленинградской) оппозиции. После того, как делегат от Иваново-Вознесенска выступил на разогреве публики с заявлениями об уклонах и обязательной победе Ленинграда, на сцене появились тяжеловесы: пока еще входивший в ЦК большевиков П.А. Залуцкий, Г.И. Сафаров, ходивший когда-то (очень недолго) в любимчиках у покойного («вечно живого») вождя мировой революции, и, наконец, лично Г.Е. Зиновьев, затянувший песню о бюрократах-перерожденцах из германской социал-демократии, а затем задавший риторический вопрос: «А у нас […] меньше или больше партийных бюрократов?»[499]

23 ноября в ЦК РКП(б) состоялось очередное узкое совещание, на котором в очередной раз обсуждался вопрос о Ленинграде – судя по всему, в отсутствие зиновьевцев. В этот день В.М. Молотов направил И.В. Сталину записку под грифом «только лично»: «Прийти к 3 часам в ЦК не могу, так как немного захворал (темп[ература] выше 37 градусов, заложило нос и горло и т. п.). Вот предложения, которые я на ближайшее время (до съезда) считаю нужным провести по отношению к Лен[ингра] ду: 1. При выборах Сев[еро] – Зап[адного] крайкома учесть, что секретарь С[еверо] – З[ападного] к[рай] к[ома] и ЛК должно быть не одно лицо, а разные лица. Всего вернее, что секр[етаре] м ЛК сейчас придется утвердить Евдокимова (в качестве временной демонстративной уступки Зиновьеву и его команде. – С.В.). Тогда секретарем С[еверо] – З[ападного] крайкома [следует избрать] т. Микояна (тогда пришлось бы [председателя Северокавказского крайисполкома Николая Борисовича] Эйсмонта пока оставить на Ростове. Вместо Микояна на Сев[ерный] Кавказ послать Кирова или меня. 2. В состав Секретариата С[еверо] – З[ападного] крайкома провести обязательно тт. Москвина и [Петра Ивановича] Струппе (в то время последний находился на ответственной партийной работе во Пскове. – С.В.). Вероятно, будут приняты меры в этом направлении. 3. На Ленингр[адской] конф[еренции] докладчиком ЦК назначить т. Калинина; на Сев[еро] – Зап[адную] конференцию – т. Зиновьева. Докладчиком ЦКК в Питер послать Куйбышева (а Яр[ославско]го в Москву). 4. На той и другой конференции обязать провести решение – поручение от конференции об исправлении недочетов работы ЛК (и, соотв[етственно], С[еверо] – З[ападного] к[рай] к[ома]) на основе решений О[рг]бюро ЦК. 5. Иметь в виду устройство узкого совещания (60–70) делегатов Лен[инград] ской конференции для объяснения снятия Залуцкого. Поэтому особенно важно поехать в Питер Куйбышеву (а не Яр[ославско]му). 6. Не послать ли редактором “Ленингр[адской] правды” т. Ярославского (переведя его на съезде в члены ЦК)? Или хотя бы Раскольникова? 7. Принять меры по линии командировок в Питер раб[отни]ков раз[лич] ных отраслей работы (проф-, хоз-, воен- и др.) для борьбы с односторонним освещением в отношении ЦК…»[500]

Решение о том, чтобы посты секретарей Ленинградского губкома и Северо-Западного краевого комитета более не совмещать, было фактически предопределено эпопеей со снятием П.А. Залуцкого. Почти все остальные предложения В.М. Молотова, направленные на аппаратное разрешение конфликта с зиновьевцами, И.В. Сталин и другие участники совещания «в ЦК» не приняли, поскольку были готовы к открытой борьбе. В записке Молотова о необходимости широкой дискуссии говорилось исключительно в заключительном пассаже цитируемой записки генсеку: «Теперь же писать и частично начать печатать (в “Б[ольшеви] ке”) статьи, разъясняющие ошибки Зин[овьева с его сочинением] “Лен[ин] изм”. Основная серьезная рецензия на нее (Бухарина) должна быть поскорее на руках, чтобы предварительно ее тщательно обсудить самим»[501]. 3 декабря 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло предложение И.В. Сталина и В.М. Молотова «О работе Залуцкого», постановило, с учетом большого опыта военно-организаторской деятельности Петра Антоновича, накопленного в годы Гражданской войны, вызвать его в Москву и назначить «членом Реввоенсовета Отдельной Кавказской армии»[502]. Указанный революционный военный совет дислоцировался, что характерно, отнюдь не в столице СССР. Речь шла о партийной ссылке.

По вполне справедливому замечанию Г.Е. Зиновьева, сделанному на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г., в рамках кадрового «укрепления» Северной столицы Секретариат ЦК РКП(б) целенаправленно дискредитировал ленинградское большевистское руководство: «Уже с год Ленинградская организация живет в атмосфере слухов, угроз снимания, в атмосфере сплетен […] в полуосадном положении […]. Каждый поезд, который приезжал из Москвы и привозил работников по хозяйственной […] и по другим линиям государственного аппарата […] привозил слухи, сплетни, россказни, что такого-то снимут, будет так-то, вам не дадут строить промышленность, будут уменьшать ее, вы чванитесь и т. д.», причем поток сплетен особенно усилился после «избрания» первым секретарем Московского губернского комитета РКП(б) Н.А. Угланова[503]. Безбожник Г.Е. Зиновьев даже припомнил библейский «лозунг “Распни!”»[504], хотя председателя Исполкома Коминтерна невозможно сравнить с Иисусом Христом при самом хорошем к нему отношении.

Во многом виноват был сам Г.Е. Зиновьев, который даже не пытался воспользоваться своим введением в 1923 г. в Оргбюро для попытки нейтрализации подрывной деятельности сталинского Секретариата. Используя Оргбюро, которое из «узкого состава» ЦК эволюционировало в бюрократическую ширму Секретариата, И.В. Сталину удалось сделать губернские комитеты РКП(б) абсолютно подконтрольными. Несогласные с «генеральной линией» подлежали беспощадной фильтрации. В рамках проведения «планового начала»[505] Оргбюро заслушало в 1925 г. 18 докладов секретарей губернских комитетов, которые стенографировались вместе с прениями и рассылались «для сведения местным партийным организациям»[506]. Вопрос: зачем понадобилось стенографировать и рассылать? – Ответ очевиден – для запугивания местных руководителей. Такого-то сняли, и вас снимут, если не будете лояльны. Кроме того, в мае 1925 г. Организационно-распределительный отдел ЦК РКП(б) созвал совещание заведующих организационными отделами губернских, краевых и районных комитетов РКП(б). Это совещание, наряду с другими, менее масштабными, совещаниями, организованными отделами Секретариата ЦК РКП(б) – агитационным, печати, работы среди женщин – тщательно проработало поставленные центром перед местными партийными организациями вопросы и тем самым «теснейшим образом»[507] связало отделы ЦК с соответствующими отделами местных комитетов РКП(б). По авторитетному разъяснению В.М. Молотова (19 декабря 1925 г.), «задача партийного комитета на месте» могла «быть только одна: правильно подойти к […] решениям центральных органов, провести их в жизнь и объяснить их действительное значение массам»[508].

Снятие Залуцкого с руководящих постов в Ленинградской организации РКП(б) было прологом к аппаратному поражению Зиновьева и его сторонников.

Глава 6

«Раскольнической политикой руководят Григорий, Саркис и Сафаров». XXII ленинградская губернская конференция РКП(б)

29 ноября 1925 г. Е.М. Ярославский передал через начальника Политуправления Ленинградского военного округа О.А. Саакова в Москву И.В. Сталину и в копии В.В. Куйбышеву сообщение: «есть опасение», что предстоящая XXII Ленинградская губернская конференция РКП(б) «выльется в демонстрацию против ЦК: 1) в форме выбора т. Залуцкого в президиум конференции; 2) выборы его в делегацию на съезд партии, а значит и в бюро делегации и в сеньорен-конвент съезда. Завтра в понедельник в 15 часов бюро губкома и вслед за этим пленум губкома. Прошу директив. Мое мнение: оглашение документов [о снятии Залуцкого] на пленуме губкома и, судя по составу конференции и по предварительной фракционной обработке, не изменит результатов голосования пленума и губконференции. Целесообразно ли мне говорить с Зиновьевым, настаивая, чтобы он категорически потребовал от пленума губкома и бюро конференции прекращения всяких демонстраций с кандидатурой Залуцкого? Если [бы] Зиновьев этого потребовал в категорической форме, можно было бы быть спокойным, что демонстрации не будет, а с другой стороны, это возлагало бы известную ответственность за демонстрацию на Зиновьева»[509].

Что характерно, «гениальный дозировщик» отнюдь не пожелал, как ему это предложил видный цекакист, затушить пламя в зародыше. И.В. Сталин сообщил Е.М. Ярославскому «по поручению членов Политбюро»: «1. Членами Политбюро в присутствии и при согласии ленинградских членов ЦК РКП тт. Зиновьева, Евдокимова и других в свое время было решено снять т. Залуцкого с поста секретаря ЛК за его резко-антипартийное поведение и за клеветнические обвинения ЦК партии в оппортунизме и термидорианстве. Исходя из этого членами Политбюро также было решено впоследствии считать т. Залуцкого отозванным из Ленинграда и предложить Ленинградской организации не проводить его в губком. Об этом решении, известном Бюро ЛК, мы можем только напомнить, не сомневаясь (ой ли? – С.В.), что решение будет проведено. 2. Что касается выдвижения т. Залуцкого в качестве делегата на съезд, то этот вопрос не обсуждался, да и не подлежит обсуждению в Москве, так как любая организация партии имеет право включать в свою делегацию любого члена партии без санкции ЦК, ибо съезд, куда выбираются делегации, не есть губком, а является высшей инстанцией партии, выбирающей и смещающей самый ЦК. Просим в случае необходимости огласить этот ответ на пленуме конференции»[510].

3 декабря Г.Е. Зиновьев на XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б) был вынужден отвечать на целый ряд вопросов в прениях. Все эти вопросы в той или иной степени затрагивали наметившийся конфликт между большинством ЦК, с одной стороны, и Зиновьевым и его сторонниками в ЦК – с другой. Самого ленинградского вождя, по его заявлению, «несколько удивило», что практически никто не реагировал на ту часть отчета о работе ЦК, в которой Зиновьев ставил вопрос о необходимости дальнейшего развертывания внутрипартийной демократии. Именно к этому вопросу, по мнению Григория Евсеевича, следовало привлечь внимание на съезде – «сама партия» якобы «должна» этот вопрос «поставить». Естественно, тут же следовала ритуальная ссылка на покойного вождя мировой революции[511]. Да и относительно опасности кулацкого уклона в партии Зиновьев высказался отнюдь не двусмысленно, заявив о необходимости «призвать к порядку товарищей, потерявших компас, потерявших классовую ориентировку в таком коренном вопросе, как крестьянский»[512]. Вроде бы выпад был сделан в адрес малозначительного большевика Богушевского, а вроде бы и совсем в другой адрес…

В тот же день между Е.М. Ярославским (Ленинград) и И.В. Сталиным (Москва) состоялся следующий заочный диалог:

«– Из состава губкома хотят исключить Москвина и Саакова, – информировал генсека Ярославский. На этом он (Зиновьев. – С.В.) думает дать бой.

– Хорошо, – ответил Сталин. – Пусть мотивирует, что их отводят за поддер[жку] линии ЦК»[513].

Помимо этого генсек направил в Ленинград «Евдокимову, Комарову, Швернику» и в копии Ярославскому следующее послание: «Узнал, что ЛК думает отвести кандидатуру т. Москвина в губком. Верно ли это, чем это объяснить, неужели вы хотите наказать человека за то, что он честно стоял за дружную работу с ЦК партии?»[514]

Поскольку огласки избежать не удалось, зиновьевцы пошли на попятный. Г.Е. Евдокимов ответил И.В. Сталину: «Сообщаю, что список нового состава губкома на пленуме губкома обсуждался накануне открытия губернской конференции. В этот список входит т. Москвин. На пленуме губкома т. Москвина из списков никто не отводил. Насколько мне известно, при обсуждении списка губкома на районных конференциях Москвина из списка губкома также не отводили»[515].

По более позднему (1927) свидетельству одного из делегатов XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б) от Выборгской районной организации партии, на этой конференции «…выборгская делегация выражала мнение, противоположное настроениям зиновьевской группы»[516]. Когда Емельяну Ярославскому не давали слова для обозначения позиции ЦК и ЦКК РКП(б), Григорий Зиновьев «…вынужден был прийти к нашей делегации, и мы поставили ему вопрос такого порядка: “Мы чувствуем, что вы ведете спор с Московской организацией, в чем дело? Какие у вас разногласия с Центральным Комитетом?”»[517] Зиновьев ответил: «У нас принципиальных разногласий нет, есть отдельные недоговоренности; видите ли, т. Каменев отодвинут от партийной работы, возможно, что и меня скоро ототрут»[518] и т. д. Выборжцы не смогли скрыть своего удивления: «Что же, на этой основе разве может быть недоговоренность?» Григорий Евсеевич сказал осторожно: «По этим вопросам, думается, можно договориться»[519].

Как только в Ленинграде «ясно обозначились»[520] разногласия между зиновьевцами и сторонниками сталинско-бухаринского большинства ЦК, генсек настоял на узком совещании цекистов на дозволении будущей Новой оппозиции организационно оформиться. Этот трюк И.В. Сталин взял на вооружение из арсенала царской охранки, которая вначале любовно подкидывала информацию очередной террористической организации, а потом триумфально с нею разделывалась. В.В. Куйбышев вспоминал позднее «разговор с т. Сталиным и другими членами большинства ЦК», состоявшийся, когда стал известен «ход перевыборов в Ленинграде» и определился «характер губернской конференции». Была выдвинута идея о необходимости направления в город на Неве «некоторых членов ЦК» и самого Куйбышева как председателя ЦКК «для того, чтобы осветить все вопросы так, как они есть». И «не кто иной, как Сталин, высказывался за то, чтобы не делать этого…»[521]. И осудить оппозицию не на стадии зарождения, как это рекомендовал ЦКК В.И. Ленин в годы ее становления, а после оформления – со всеми политическими и организационными выводами в отношении оппозиционеров и, главное на данном этапе внутрипартийной борьбы, их вождей, и прежде всего Г.Е. Зиновьева как одного из претендентов на единоличную власть в РКП(б).

XIV Московской губернской конференцией РКП(б), состоявшейся практически одновременно с ленинградской (5—13 декабря 1925 г.), Ленинградская оппозиция уже была обвинена в меньшевизме – «ликвидаторстве» и «пораженстве»[522]. В своем выступлении 6 декабря Н.И. Бухарин прямо заявил об «ошибках со стороны некоторых руководителей ленинградского пролетариата». По словам Николая Ивановича, наметившаяся дискуссия могла быть «опасна» потому, что она совпала по времени «с некоторыми трудностями, вытекающими из хозяйственного положения»[523]. Ю.Н. Жуков справедливо признал данную партконференцию репетицией XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) [524]. По свидетельству Г.Е. Зиновьева, «… еще не успели высохнуть чернила на резолюции, как были устроены районные собрания, где выступали организаторы с самыми издевательскими речами насчет “квартета” по отношению к целому ряду членов партии, которые заслужили в партии во всяком случае другого обращения»[525].

И.В. Сталин не преминул продемонстрировать свое «миролюбие», направив 8 декабря президиуму XXII Ленинградской губернской конференции полуофициальное послание в качестве его рядового члена президиума (генсек, как водится, был избран в президиум заочно): «До Секретариата ЦК РКП(б) дошли сведения о том, что, по мнению некоторых членов вашей конференции, резолюция Московской XIV партийной конференции по отчету ЦК направлена якобы против Ленинградской организации, причем эти товарищи призывают будто бы к открытой борьбе ленинградской делегации на партийном съезде. Если эти сведения соответствуют действительности, то я считаю своим долгом заявить вам следующее. На Московской конференции была принята принципиальная резолюция по принципиальным вопросам. Из стенограмм речей как на Московской конференции, так и на районных конференциях, так же как из вышеупомянутой резолюции, не трудно убедиться, что в Москве никто не думал ни дискредитировать Ленинградскую организацию, ни призывать к борьбе с ней. Ввиду этого мне кажутся тревожными выступления […] начавшиеся еще на районных конференциях и продолженные на вашей губернской конференции. И особенно тревожными кажутся мне выступления некоторых товарищей в последние дни на вашей конференции с [призывами] к открытой борьбе на партийном съезде»[526]. «В настоящих условиях единство ленинцев (даже если между ними и имеются некоторые расхождения по отдельным вопросам), – поучал генсек товарищей по РКП(б), – является необходимым более, чем когда-либо. Единство ленинцев может быть не только сохранено, но и укреплено при твердом желании с вашей стороны»[527].

Продемонстировав миролюбие на словах, И.В. Сталин продолжал готовиться к войне на деле. На следующий день он направил шифровку «лично» А.И. Микояну: «Сообщается для сведения, что вот уже вторую неделю верхушка Ленинградской партконференции перешла в атаку против ЦК. Дело дошло до того, что Комарова не хотят проводить в секретариат губкома, а Лобова и Комарова, Москвина и Шверника не выдвигают в делегацию на съезд за политику совместной работы с ЦК. Этой раскольнической политикой руководят Григорий, Саркис и Сафаров. Таковы дела. Посмотрим, что будет на съезде. Если сунутся воевать на съезде, придется принять меры обороны»[528].

Г.Е. Зиновьев и его сторонники, прекрасно осознавая, что политический расклад не в их пользу, все же перешли в массированную атаку на сталинский ЦК РКП(б). По оценке профессора Н.В. Устрялова, «оппозиция муссирует сменовеховскую “философию эпохи”, взятыми из нее цитатами обстреливает Цека. Ленинградская конференция попрекает московскую “выхолащиванием ленинизма”. Залуцкий вспоминает о “пути термидора”. Зиновьев проклинает “перерожденческую ржавчину” и пишет специальную полемическую брошюру, по форме направленную против сменовехизма, а по существу – против Политбюро (курсив наш. – С.В.)»[529].

От лица XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б) было направлено в Московскую организацию РКП(б) послание с ответом на голословные обвинения в «ликвидаторстве» и «пораженстве». 14 декабря И.В. Сталин явил миру свое фарисейство, направив, в условиях начавшейся грызни, следующее послание «членам семерки»: «По мнению некоторых членов МК, письмо Ленинградской конференции к Московской ставит МК в необходимость ответить на это письмо с ясным указанием на ошибки отдельных членов Ленинградской организации. Я полагаю, что если письмо ленинградцев и ответ на это письмо будут напечатаны в газетах или в бюллетенях, то нам не удастся предупредить открытые выступления на съезде членов Политбюро друг против друга, каковые выступления явно нежелательны. Считая, что возможность предупреждения такого нежелательного явления еще не исчерпана, предлагаю членам семерки собраться сегодня, к 9 часам, для обсуждения вопроса о нашем поведении на съезде»[530]. Судя по всему, вместо сталинско-зиновьевской «семерки» собралась уже упоминаемая нами «девятка». 15[531] или 16[532] декабря большинство ЦК РКП(б), список в котором только по недоразумению возглавлял глава Советского государства М.И. Калинин, обратилось к оппозиции с «условиями соглашения», в издевательство над здравым смыслом названные И.В. Сталиным «компромиссными»[533]. Первоначально документ помимо указанного нами М.И. Калинина подписали И.В. Сталин, Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, Я.Э. Рудзутак, М.П. Томский, В.М. Молотов, Ф.Э. Дзержинский, позднее в знак солидарности автографы на копии поставили цекистские «городовые» (термин А.И. Микояна) – С.В. Косиор, Л.М. Каганович, Н.А. Кубяк, Н.К. Антипов, А.И. Микоян, И.А. Зеленский, А.С. Бубнов, А.И. Догадов и Н.А. Угланов[534]. Данные «условия соглашения» и были обговорены на заседании «девятки» 14 декабря.

Помимо отдельных, ничего не стоящих, уступок (смягчить отдельные формулировки в московской резолюции, которую взяли за основу, включить в редакцию «Правды» одного ленинградского представителя, который не имел бы никакого веса в редакции), был выставлен ряд требований, главное из которых – «членам Политбюро (не считая Троцкого[535]) не выступать друг против друга на съезде»[536]. Это было туше: согласиться означало признать поражение, отвергнуть – дать возможность Сталину поиздеваться над «миролюбием оппозиции»[537]. Новая оппозиция предложенный «компромисс», разумеется, отвергла. Г.Е. Зиновьев оставил на машинописном тексте переданного ему предложения свои пометы из серии: «Это что значит – что мы ликв[идаторы и] пораженцы?»[538]

Член Президиума ЦКК РКП(б) М.Ф. Шкирятов посокрушался позднее, что цекакисты «до последнего времени» думали, что «перед самым открытием XIV съезда у руководителей нашей партии было совещание для того, чтобы договориться. Но они не договорились»[539].

Для дополнительного нажима на оппозицию и съезд 17 декабря VI пленум ЦКК РКП(б) созыва XIII съезда поручил «Президиуму ЦКК детально ознакомиться с обстановкой, в которой созывается XIV съезд партии, и сделать в случае надобности соответствующие шаги к обеспечению единства партии и ленинской выдержанности в ее руководстве»[540]. Президиум Центральной контрольной комиссии, несмотря на возражения Н.К. Крупской, поддержал большинство ЦК[541].

Глава 7

«Петербург против Москвы». Последний и решительный бой ленинградской группировки

Еще в кулуарах XIII съезда РКП(б) 1924 г. Зиновьев подготовил почву – в самом прямом смысле этого слова – для последующего публичного наступления на Сталина – на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. Воспользовавшись тем, что городом вечно живого, но новопреставленного Ленина была Северная столица, он организовал инициативу «целого ряда делегаций Закавказья, Сибири, Нижегородской организации и Урала о том, чтобы XIII съезд постановил собрать XIV съезд партии в столице революции – Ленинграде»[542]. Примечательно, что первоначально большевистская верхушка не подозревала о подоплеке этой инициативы – на отложившемся в РГАСПИ предложении «очередной XIV съезд партии созвать в первой рабочей столице»[543] стоят автографы сориентировавшихся во внутрипартийной борьбе на Сталина Вячеслава Михайловича Молотова, Климента Ефремовича Ворошилова и Анастаса Ивановича Микояна.

Председательствующий на 13‐м заседании съезда петроградский цекист Михаил Михайлович Лашевич, отрастивший зуб на И.В. Сталина еще во время Пермской командировки последнего на Восточный фронт в начале 1919 г., выразил уверенность, что «даже москвичи поддержат наше (в действительности не закавказское и не сибирское, а ленинградское. – С.В.) предложение». Голосование инициативу «целого ряда делегаций»[544], естественно, одобрило. Генсек почуял угрозу и активизировал деятельность своей группировки в ЦК и его Политбюро. В результате 10 октября 1925 г., в преддверии XIV съезда, Центральный Комитет РКП(б), медленно, но верно становившийся по своему составу сталинским, поставил: «Назначить созыв XIV партийного съезда на 15 декабря с.г. в Москве. Просить съезд утвердить решение Пленума о проведении съезда в Москве, а не в Ленинграде»[545]. Последующий съезд действительно мог отменить решение предыдущего: еще в 1905 г. на III съезде партии видный деятель РСДРП, большевик Вацлав Вацлавович Воровский справедливо заметил: «Как только съезд конституировался, все уставы перестают функционировать, и съезд может постановить, что угодно»[546].

На XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. ЦК прямо признал проведение форума в Ленинграде «невозможным», и, уже открыв съезд в Москве, обратился к тщательно профильтрованным делегатам с предложением о проведении съезда в первой (и третьей – если считать со времен Великого княжества Московского) столице. Ходатайство товарищей Зиновьева провести хотя бы одно-два заседания в Ленинграде было провалено[547]. Ленинградская делегация была вынуждена выступать в Москве, в полной изоляции, без агитационно-пропагандистской поддержки подконтрольной Зиновьеву «Ленинградской правды» и малейшей возможности давления на делегатов путем апелляции к пролетариату из колыбели революции.

Отнюдь не случайно эмигрантская газета «Дни» (г. Берлин) озаглавила свою статью, выпущенную 10 декабря 1925 г., незадолго до открытия XIV съезда, «Петербург против Москвы»[548], поскольку отчасти речь действительно шла об окончательном уничтожении большевистской удельной системы, последним и главным бастионом которой оставался Ленинград. В новейшей историографии констатируется тот факт, что в 1918 г. после переезда правительства и государственного аппарата в Москву петроградское руководство, и прежде всего, Совет народных комиссаров Северной трудовой коммуны под председательством Зиновьева, действовало практически независимо от центральной власти[549]. На наш взгляд, вождь мировой революции некогда целенаправленно поддерживал властные амбиции Зиновьева и других петроградских цекистов и петроградской большевистской верхушки в целом для возможности 100‐процентно рассчитывать на голоса Зиновьева и Стасовой со товарищи на заседаниях в Москве[550]. Единственная кадровая корректировка была произведена высшим руководством РКП(б) по итогам Кронштадтского мятежа, когда раскололась петроградская большевистская верхушка[551]: опостылевший многим видным партийцам Зиновьев оказался в меньшинстве в Петроградском губернском комитете РКП(б)[552]. В Кронштадтском мятеже на Десятом съезде РКП(б) 1921 г. видный децист Рафаил Борисович Рафаил винил Г.Е. Зиновьева осторожно, но вполне конкретно: «Нам всем известно, что Петербургская организация более всего душила какую бы то ни было живую мысль и этим отличалась от других организаций. Может быть, это явилось одной из причин [плохого] состояния наших партийных организаций в самый роковой момент»[553].

Г.Е. Зиновьев и после Кронштадтского мятежа и Х съезда РКП(б) продолжал «всячески» отстаивать «старую руководящую группу»[554]. 22 сентября 1921 г. на совместном заседании Политбюро с представителями Петроградской организации РКП(б) (присутствовали Ленин, Сталин, Молотов, Зиновьев, Угланов, Куклин, Комаров и Милютин) были приняты решения, вопреки масштабному недовольству, изменявшие персональный состав большевистского руководства Северной столицы в минимальной степени. Было решено: 1) оставить Зиновьева председателем Исполкома Петросовета; 2) заместителями его назначить И.Н. Смирнова и Антона Васильева; 3) утвердить в основе список кандидатов в члены ПК № 1, с исключением т. Ханова и т. Аменитского и включением вместо них Смирнова и Куклина»[555]; 4) предложить ввести в Секретариат ПК РКП(б) Н.А. Угланова (в 1921 г. – сторонник петроградского «большинства»), И.М. Москвина и М.М. Харитонова; 5) Коминтерн оставить в Москве (это осложняло положение Г.Е. Зиновьева как формального руководителя мировой революции)[556]. Лишь по итогам продолжения трений в петроградском руководстве в декабре 1921 г. ЦК РКП(б) отозвал в свое распоряжение по одному стороннику «большинства» (Н.А. Угланова) и «меньшинства» (М.М. Харитонова, которого Виктор Серж назвал в своих воспоминаниях «глашатаем Зиновьева»[557]).

Крайне скромные, вопреки масштабности Кронштадтского мятежа, кадровые изменения были связаны с тем, что своего верного бойца на идеологическом и выборном фронте поддержал всей мощью своего авторитета В.И. Ленин. Как справедливо отметили впоследствии противники председателя Исполкома Петросовета, «совершенно ясно, что ЦК в 1921 г. не мог снимать т. Зиновьева»[558]. Да и заместителями председателя Исполкома Петросовета остались преданный ему Г.Е. Евдокимов и сориентировавшийся на Зиновьева М.М. Лашевич. Поэт В.Ф. Ходасевич, никогда в партии не состоявший, вспоминал, что М. Горький прямо обвинял в Кронштадтском мятеже Г.Е. Зиновьева, и В.И. Ленин даже собрал нескольких членов ЦК РКП(б) на фракционное собрание, решавшее в узком кругу вопрос о главе Петрограда[559]. Мемуары – источник ненадежный, однако в данном случае поверить им можно.

3 декабря 1925 г., отвечая на многочисленные записки на XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б), Г.Е. Зиновьев пояснил: «Съезд нашей партии предполагался в Ленинграде, это было постановлено предыдущим съездом. На последнем Пленуме ЦК, вопреки горячим настояниям ленинградских товарищей, ЦК решил перенести работу съезда в Москву. Главный мотив был тот, что работа съезда должна продолжаться не меньше недели, а то и больше, и что на это время пришлось бы почти всему составу правительства, всему составу ЦК оторваться от текущей работы. […] Вот был мотив большинства ЦК»[560].

Уже «единство места», помноженное на провал предложения Г.Е. Зиновьева как председателя Исполкома Коминтерна созвать Расширенный исполком Коминтерна в октябре – ноябре 1925 г., то есть в преддверии XIV съезда РКП(б), а не после него[561], стал для делегатов XIV съезда сигналом, что политическая карта Зиновьева бита. Вторым сигналом стало выступление с политическим отчетом Сталина, с организационным – Молотова, притом что на двух предыдущих съездах отчеты (как мы уже указали) делали, соответственно, Зиновьев и Сталин. В довершение всего рабочая масса всегда крайне настороженно относилась к партийным дрязгам, в которых с начала ХХ в. были виновны сплошь интеллигенты. По справедливому замечанию А.И. Рыкова и Максима Максимовича Литвинова, «во главе оппозиции при расколах всегда стояли интеллигенты, если же случалось, что стояли во главе и рабочие, то это были, так сказать, объинтеллигентившиеся рабочие»[562] (то есть рабочая аристократия).

Помимо личной вражды на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б), как известно, решились две важнейшие проблемы: определение темпов социалистического строительства и стратегии и тактики в деле мировой революции (прежде всего о декларированной сталинско-бухаринским руководством возможности построения социализма в отдельной взятой стране).

Важно подчеркнуть: ни один из лидеров и видных деятелей Новой оппозиции в возможность свержения «сталинско-бухаринского» руководящего ядра ЦК РКП(б) во второй половине 1925 г. не верил, хотя Л.Б. Каменев и имел мужество сделать на заседании верховного органа партии заведомо провальное предложение о снятии И.В. Сталина с поста генсека. Г.Е. Зиновьев прямо заявил: «Мы превосходно отдавали себе отчет в том, что мы являемся меньшинством на этом съезде»[563]. Цели оппозиционеры ставили крайне ограниченные. Первая – добиться установления такого внутрипартийного режима, при котором меньшинству «по всем спорным вопросам» предоставили бы возможность «высказать свою точку зрения, защищать ее»[564]. Вторая – предупредить о тенденциях развития классовых отношений в СССР[565]. Для этого Новая оппозиция выставила Г.Е. Зиновьева содокладчиком по отчету ЦК, что в истории самостоятельной ленинской партии было явлением из ряда вон выходящим: большевистские вожди могли грызть друг другу глотки по какому угодно поводу, но только не по ключевому (поставленному в отчете ЦК) вопросу, потому что это могло быть дурно истолковано партийными и советскими работниками, а также использовано врагами советской власти. Когда большевики настояли на выставлении содокладчика по политическому докладу Центрального Комитета на Лондонском съезде РСДРП (единственный на 1925 г. прецедент в истории партии), Юлий Осипович Мартов, делавший доклад от имени ЦК, констатировал: «Факт назначения содокладчика о деятельности ЦК показал, что ЦК как единая коллегия не существует; что часть его рассматривает себя как связанную с остальной частью лишь федеративными узами»[566].

Признаем тот факт, что самовыпячиванием Г.Е. Зиновьев вызывал раздражение у представителей руководящего ядра большевистской партии еще при жизни В.И. Ленина – так, А.И. Микоян вспоминал позднее: «В конце мая 1922 г. у Ленина случился первый приступ болезни. Все мы, делегаты, собравшись в Кремле, с особым волнением ждали сообщения о здоровье Владимира Ильича. В первый же день работы конференции, 4 августа 1922 г., делегатов проинформировали, что, по заключению авторитетнейших врачей, как русских, так и иностранных, здоровье и силы Владимира Ильича восстанавливаются. Все мы тогда облегченно вздохнули и с каким-то особенным подъемом, бурно и долго аплодировали по поводу этого радостного сообщения. Во время конференции у меня, да и у ряда других делегатов, возникло недоумение, почему Сталин, в ту пору уже генеральный секретарь ЦК партии, держался на этой конференции так подчеркнуто скромно. Кроме краткого внеочередного выступления – рассказа о посещении Ленина в связи с нашим приветствием, – он не сделал на конференции ни одного доклада, не выступил ни по одному из обсуждавшихся вопросов. Это не могло не броситься в глаза. Зато Зиновьев держался на конференции чрезмерно активно, изображая из себя в отсутствие Ленина как бы руководителя партии. Он, например, выступал с двумя докладами – об антисоветских партиях и о предстоящем IV конгрессе Коминтерна. […] Ретивость Зиновьева я объяснил тогда его особой жадностью ко всяким публичным выступлениям и его стремлением непомерно выпячивать свою персону – этим он уже “славился”»[567].

И.В. Сталин твердо взял курс на построение социализма в отдельно взятой стране. Как заметил М.С. Восленский, представители большевистской верхушки «…не хотели быть временщиками и ставить свое будущее в зависимость от новых событий, слабо поддающихся контролю». Генсек учел пожелания «…своих назначенцев»[568]. В политическом отчете ЦК генсек заявил: «Вместо периода прилива революционных волн, который мы наблюдали в годы послевоенного кризиса, мы теперь наблюдаем период отлива революционных волн в Европе. Это значит, что вопрос о взятии власти, о захвате власти пролетариатом с сегодня на завтра не стоит сейчас в порядке дня в Европе»[569]. Не особенно преуспев в генерации собственных идей, Сталин вспомнил идею Троцкого о восточном варианте осуществления мировой революции, заключавшемся в наступлении на европейские метрополии в колониях. Генсек, опережая события на пару десятилетий, провозгласил создание двух мировых центров – США и СССР со следующей специализацией: «Англо-Америка – для буржуазных правительств и Советский Союз – для рабочих Запада и революционеров Востока»[570].

Г.Е. Зиновьев, будучи прожженным интриганом – под стать И.В. Сталину, маскировал коренное несогласие с идеей генсека о построении социализма в отдельно взятой стране под разногласия в тактических вопросах. По заявлению в ходе содоклада по политическому отчету ЦК главного идеолога Новой оппозиции, «бесспорно и всем ходом нашего хозяйственного развития доказано, что мы действительно строим социализм в нашей стране. Mы спорим лишь о том, можно ли окончательно построить социализм и закрепить социалистический строй в одной стране, и притом не в такой стране, как Америка, а в нашей, крестьянской. Мы не спорим о том, что строительство социализма в одной стране невозможно: количество наличного пролетариата в Советском Союзе для этого достаточно, хозяйственные предпосылки налицо, общеполитическая обстановка вполне благоприятна для того, чтобы с большим успехом строить социализм, памятуя, что поддержка международного рабочего класса к нам идет, что окончательно наше строительство социализма будет завершено в международном масштабе»[571]. Г.Е. Зиновьеву вторил Л.Б. Каменев, который в 13‐м пункте своих предложений съезду зафиксировал: «На вопрос о том, […] построим ли социализм в этой стране, несмотря на задержку мировой революции […] мы отвечаем: да, и теоретически это возможно, и доказано Лениным, а практически это выполнимо в той мере, в какой [мы] будем правильно видеть все трудности и будем правильно направлять огонь по той цели, которая действительно является опасной»[572]. Дополнение содержалось в выступлении Каменева в прениях по докладу ЦК РКП(б): «При затяжке мировой революции, при стабилизационных настроениях извне и внутри, при богатеющей – очень слабо еще, к сожалению, только начинающей богатеть – стране, при том мелкобуржуазном окружении, в котором живет рабочий класс, растут неизбежно элементы приукрашивания нэпа. Именно эта тенденция действительно растет из всей обстановки, из всего соотношения сил»[573]. Притом, что ранее в Политбюро Каменев решительно раскритиковал сталинскую идею о возможности построить социализм в СССР «без помощи западноевропейского пролетариата»[574].

Г.Е. Зиновьев в заключительном слове к содокладу мастерски ввернул цитату из работы И.В. Сталина 1924 г. «О Ленине и ленинизме»: «Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно: для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран. Поэтому развитие и поддержка революции в других странах является существенной задачей победившей революции. Поэтому революция победившей страны должна рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата в других странах»[575]. Естественно, Зиновьев полностью солидаризовался с этим сталинским тезисом полуторалетней «давности».

Что интересно: среди участвовавших в дискуссии о темпах социалистического строительства не оказалось «двух виднейших» советских «хозяйственников» – Л.Б. Красина и И.Т. Смилги. Молчание первого объяснимо: он постоянно болел и органически не переносил Г.Е. Зиновьева. Второй, будучи человеком с активной гражданской позицией, мог не участвовать только потому, что, как это ни парадоксально, дискуссии этой он не придавал никакого значения. Так или иначе, руководящее ядро сталинской (назовем вещи своими именами) партии в благодарность восстановило обоих в статусе членов ЦК. Соответствующее предложение В.М. Молотов провел на Сеньорен-конвенте XIV съезда[576], а потом составленные проекты списков были успешно проведены на демократических «выборах». Впрочем, И.В. Сталин переоценил лояльность И.Т. Смилги, который не удержался от соблазна стать тем камнем, на котором будет создана обреченная на провал Объединенная оппозиция.

В резолюции по отчету ЦК РКП(б), естественно, было предписано «вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую машины и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства, а представлял бы из себя самостоятельную экономическую единицу, строящуюся по-социалистически и способную, благодаря своему экономическому росту, служить могучим средством революционизирования рабочих всех стран и угнетенных народов колоний и полуколоний»[577]. Разделавшись по факту с Г.Е. Зиновьевым и его мировой революцией, И.В. Сталин начал подготовку для проведения предложений своего любимого врага Л.Д. Троцкого, торжественно «подкорректированных» (чтобы не сказать – проваленных) словесами о «смычке» в 1923 г.

В.М. Молотов от лица большинства ЦК РКП(б) обвинил Новую оппозицию в «раздувании» кулацкой опасности, за «паникой» по поводу которой скрывалось «неверие» Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева «в дело социалистического строительства в нашей крестьянской стране»[578]. В резолюции съезда зафиксировали, что «в настоящих условиях […] второй уклон грозит возвратом к политике раскулачивания, срывом нынешней линии партии в деревне, линии, уже обеспечившей серьезные политические успехи, срывом смычки между пролетариатом и крестьянством и, стало быть, срывом всей нашей строительной работы»[579].

По свидетельству А.И. Рыкова, перед самым съездом большинство ЦК РКП(б) обсуждало с Г.Е. Зиновьевым вопрос о том, что сделать во избежание «лихорадки в партии и в стране». Ленинградский диктатор выразил готовность «сесть за общий стол и единогласно составить проект резолюции по докладу Центрального Комитета», принять и признать «все тезисы т. Сталина», но уточнил: он и его сторонники не могут «сделать одного – допустить, чтобы произошли изменения в руководстве Ленинградской организацией», в частности в ее печатном органе – «Ленинградской правде»[580]. Естественно, руководящее ядро РКП(б) такое предложение не устроило[581].

Уже 20 декабря на четвертом заседании сталинец Е.М. Ярославский в развитие идеи будущего деятеля Правой оппозиции, а пока пламенного сторонника «генеральной линии партии» Н.А. Угланова о необходимости «положить конец разделению партии на отдельные сферы влияния» вождей предложил снять Г.Е. Зиновьева с поста председателя Ленинградского совета, с тем чтобы он мог сосредоточиться на руководящей работе в Коминтерне: «Тов. Зиновьев – председатель Исполкома Коминтерна. Больше этого руководства, больше этого [поста] для члена партии трудно придумать. Пусть он в эту область всю свою колоссальную энергию, все свои агитаторские, пропагандистские, организационные силы и таланты вложит. Мы увидим только усиление работы Коминтерна. А в Ленинградской организации не будет его личного влияния, которое мешает иногда выявиться общественному мнению членов партии»[582]. Все делегаты прекрасно понимали: с учетом ставки большинства ЦК на построение социализма в одной стране председатель Исполкома Коминтерна, отстаивавший продолжение курса на мировую революцию, – политический труп, а самый Коминтерн перестает играть ту роль, которую он играл в начале двадцатых годов.

21 декабря от имени Новой оппозиции Л.Б. Каменев впервые публично заявил то, что ранее говорил только представителям руководящего ядра РКП(б) и лично И.В. Сталину как генсеку: «Мы против того, чтобы создавать теорию “вождя”, мы против того, чтобы делать [одного] “вождя”. Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику, и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем, чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления Секретариат»[583]. Под возмущенный шум подавляющего большинства делегатов Л.Б. Каменев мужественно продолжил: «…вредно для партии, если будет продолжаться такое положение, когда Секретариат объединяет и политику, и организацию и [тем самым] фактически предрешает политику»[584]. Это предложение Каменев сделал от лица всех руководителей Новой оппозиции: 23 декабря Г.Е. Зиновьев в заключительном слове по содокладу более взвешенно предложил съезду то же самое: «Мы должны поручить ЦК партии на первом его заседании обсудить точно вопрос о размежевании функций Политбюро, Оргбюро и Секретариата под углом зрения полновластного Политбюро и служебного, подчиненного ему, Секретариата»[585]. ЦК предложение Зиновьева принять не мог. И было невозможно провести в 1925 году то, что не удалось в 1923‐м.

Л.Б. Каменев был, как всегда, последовательнее ближайшего товарища по высшему руководству РКП(б): в своем выступлении 21 декабря 1925 г. он от своего имени добавил, что не рассматривает И.В. Сталина в роли «объединителя большевистского штаба»[586]. Тут, правда, следует заметить, что в дипломатии, когда посол говорит что-либо от своего имени, это означает, что он вещает от лица своего государства, но последнее не гарантирует цельность позиции. В буре негодования по поводу конкретного организационного вывода, предложенного когда-то В.И. Лениным, а теперь Л.Б. Каменевым, потонуло главное.

Дьявол, как всегда, скрывался в мелочах. Вождей оставалось несколько, но руководитель в партии уже был один. М.П. Томский в экзальтации убеждал сам себя, что «системы единоличных вождей» в партии «не будет», за минуту до этого признав, что не желавшее вести никакие дискуссии большинство ЦК РКП(б) сгруппировалось «вокруг Сталина»[587]. Л.Б. Каменев назвал И.В. Сталина «руководителем партии»[588], и ни делегаты съезда, ни сам генсек его не поправили. Притом что В.И. Ленин был категорически против титула «председатель ЦК»[589] во времена, когда ленинский Центральный Комитет действительно вершил судьбы большевистской партии. Притом, что незадолго до «избрания» И.В. Сталина генсеком, 28 марта 1922 г., никто из делегатов XI съезда РКП(б) не оспорил заявление Ю. Ларина, без тени намека на иронию заявившего: «Речь Ленина была очень хороша прежде всего тем, что сказал ее он, то есть что он имел возможность ее сказать, что он выздоровел, что был здесь. Но если отнять от нее это ее главное достоинство, то останется немного. В то время, когда страна, по его же собственному заявлению, стоит перед крупнейшим хозяйственным кризисом, когда надо было говорить о том, что именно политический центр партии собирается для борьбы с ним делать, Ленин об этом как раз ничего не сказал, хотя, без сомнения, эти мысли занимают теперь всех нас, всех руководителей партии (курсив наш. – С.В.)»[590].

К концу XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. на спектакле, в ходе которого представители пролетарских и красноармейских масс, а также трудовых казаков при единичных выступлениях сторонников оппозиции расписывались в верности руководящему большевистскому ядру и кляли Зиновьева со товарищи, четко звучали приветствия съезду и, в частности, «революционному штабу под руководством ЦК партии» во «во главе» с генеральным секретарем И.В, Сталиным, во всех отношениях достойным «учеником В.И. Ленина»[591].

Однако поистине саморазоблачительное заявление сделал председатель Центральной контрольной комиссии В.В. Куйбышев – бывший секретарь ЦК РКП(б): «Знают же все […] члены партии, что, говоря об уменьшении власти Секретариата», они «тем самым» говорят «о понижении полноты руководства со стороны Центрального Комитета партии»[592]. Уже не Г.Е. Зиновьев в личной переписке с Н.И. Бухариным, а представитель руководящего сталинско-бухаринского ядра на заседании верховного органа партии фактически признал тождественность Секретариата и ЦК.

А.И. Рыков сам себе напророчил 22 декабря 1925 г.: после организации подготовки «крупнейших кадров» (добавим от себя – Секретариатом ЦК) «…у партии не может быть непреодолимых затруднений в том отношении, чтобы в случае надобности она не могла обойтись и делать свое дело без любого из нас»[593]. В конечном итоге без вождей Гражданской войны и начала 1920‐х гг. И.В. Сталин действительно легко обошелся.

Единственным шансом Г.Е. Зиновьева и его товарищей по ЦК РКП(б) был переход к нелегальным методам борьбы. Уже в ходе съезда вожди Новой оппозиции «секретно» распространили между делегатами «Сборник материалов по спорным вопросам», существование которого сразу же сделал достоянием партийной общественности И.В. Сталин[594].

Более чем активно продолжала, и притом после голосования за сталинский и молотовский отчеты ЦК РКП(б), действовать «Ленинградская правда» с ее редакционными «пояснениями»[595] в передовицах номеров за 24, 25, 26 и последующие[596] числа декабря. 28 декабря, по предложению старого большевика, председателя Уральского областного исполкома Даниила Егоровича Сулимова, съезд поручил «ЦК принять немедленно меры по изменению и улучшению состава редакции “Ленинградской правды”»[597].

Более того, специально для сторонников Г.Е. Зиновьева уставной комиссией съезда был дополнен пункт о полномочиях Центрального Комитета: отныне в главном организационном документе партии его высшему органу предоставлялось (и без того, впрочем, имевшееся у него, на что справедливо указал ответственный сотрудник Секретариата Л.М. Каганович[598]) право на утверждение редакторов крупнейших печатных органов важнейших местных организаций ВКП(б) [599]. В ходе обсуждения вопроса деятель Новой оппозиции М.М. Харитонов выступил с резкой критикой дополнения заранее напечатанного проекта Устава, предложенного съезду большинством исключительно вследствие того, что «Ленинградская правда», по его выражению, «вела себя не так, как она должна была себя вести по мнению авторов этого пункта»[600]. Естественно, Харитонов не преминул заметить, что дополнение – «шаг назад в области внутрипартийной демократии на девятом году советской власти»[601].

Судя по выступлению Л.М. Кагановича[602], редакцию основной ленинградской партийной газеты планировалось в кратчайшие сроки (срок исполнения «вчера…») обновить на все 100 %, иначе и соответствующее дополнение Устава было бы явно излишним.

Для надежности на съезде провели и специальную резолюцию «О “Ленинградской правде”» с поручением ЦК «немедленно» принять меры «по изменению и улучшению состава редакции»[603].

В тот же день, 28 декабря, состоялись заседание Политбюро, а затем и Пленум ЦК, исполнившие волю съезда. На следующий день, 29 декабря, Сталин направил телефонограмму в Ленинградский губком партии с сообщением о принятых решениях: «1. Ленинградская партийная организация нарушает основы Устава партии, не проводя в жизнь решений XIV съезда по отчету ЦК, а ведя кампанию против этих решений. 2. Ленинградский губком до сих пор не принял мер к тому, чтобы оградить партию от нападок на решения съезда… 3. Пленум считает, что, ввиду этого, необходимым снять существующее руководство “Ленинградской правды” и заменить его другим, согласно решению XIV съезда. 4. На этом основании утвердить следующее постановление Политбюро от 28 декабря с.г.: а) освободить т. Закса-Гладнева от обязанностей редактора; б) назначить ответственным редактором “Ленинградской правды” т. Скворцова-Степанова, командировав ему в помощь ряд работников»[604].

Еще до завершения работы верховного органа партии в Ленинград для проведения разъяснительной работы (и главным образом, в частях Ленинградского гарнизона и Кронштадта) выехал Г.К. Орджоникидзе[605]. 29 и 30 декабря он выступил с докладами о ходе работ XIV съезда на расширенном пленуме Выборгского РК РКП(б) и на собрании коммунистов ленинградского гарнизона и Балтийского флота. Естественно, в основе выступлений Серго лежали разъяснения из серии: «Коллективное руководство [означает], что ближайшие ученики Владимира Ильича, которые работали под его руководством, должны теперь руководить партией – ЦК в целом должен руководить партией»[606]. В обоих случаях подавляющим большинством были приняты резолюции, осуждавшие действия Новой оппозиции. Так, на последнем собрании за резолюцию, одобрявшую деятельность ЦК, проголосовало свыше 2,5 тыс. чел. – против 32‐х человек[607]. Статистика вряд ли дает объективно отражает взгляды ленинградских партийцев (кто-то проголосовал «за» из осторожности, выборжцы всегда представляли собой группировку внутри группировки, а красноармейские части, равно как краснофлотские, старательно «чистили» от всех потенциально неблагонадежных партийцев), однако она сама по себе давала еще один козырь большинству ЦК.

Последнее заседание съезда, состоявшееся вечером 31 декабря 1925 г., стало настоящим новогодним соревнованием-фарсом, в котором в «приветствиях с мест» сторонники генеральной линии партии соревновались со сторонниками оппозиции. Жаль только, что сторонники большинства ЦК не обыграли, к примеру, предоставление слова «от швейной фабрики им. Халтурина» товарищу по фамилии «Горелов»[608]. Естественно, последнее слово осталось за сторонниками И.В. Сталина, хотя ленинградцы привели рабочих с сочными обвинениями большинства в том, что оно «ярлык с пивной бутылки» наклеивало «на бутылку с молоком»[609]. Определенная логика была, заметим все же, и в таких выступлениях: «Кто может поверить […] что вдруг тт. Крупская, Зиновьев, Каменев – меньшевики?»[610]

Несмотря на жаркие дебаты, победа сталинско-бухаринской группировки была полной. 1 января 1926 г. состоялся первый Пленум ЦК ВКП(б), на котором сделали оргвыводы в отношении проигравших.

По предложению члена ЦК В.Я. Чубаря, Политбюро избрали в составе девяти членов: будущих вождей Правых А.И. Рыкова, М.П. Томского, Н.И. Бухарина, примыкавших к ним в сталинском окружении М.И. Калинина и К.Е. Ворошилова, из членов завтрашнего сталинского Политбюро самого И.В. Сталина и В.М. Молотова, а также лидера разгромленной Новой оппозиции Г.Е. Зиновьева и выжидавшего во время сталинско-зиновьевской баталии Л.Д. Троцкого. Л.Б. Каменев был понижен в партийном статусе: он вошел в Политбюро кандидатом[611].

Г.Е. Зиновьев сразу заявил, что перевод Каменева из членов Политбюро в кандидаты «…может быть объяснен только такими соображениями, что политическая линия т. Каменева неправильна. Так как я эту линию разделяю целиком и полностью, то я должен заметить, что считаю совершенно невозможным для себя в таком положении, когда во всей стране продолжается агитация, что я ликвидатор, пораженец, принять такой важный пост…»[612] Подчеркнув свою готовность «работать по поручению ЦК» на любой должности, Зиновьев заявил: «…если дело идет о том, что наличность определенной политической линии считается не совместимой с работой в Политбюро т. Каменева, то это целиком относится и ко мне»[613].

Л.Б. Каменев не преминул задать вопрос, в связи с чем его не включили в предложенный В.Я. Чубарем состав Политбюро – органа, членом которого он состоял, «…еще [к] огда т. Ленин не считал возможным вводить в Политбюро тт. Рыкова, Томского и Бухарина»[614]. В.Я. Чубарь начал отвечать вполне корректно, однако, под влиянием реплик лидеров Новой оппозиции, договорился до заявления: «Может ли Политбюро, если сохранить его в прежнем составе, пользоваться тем доверием, которое было? – Нет, не может»[615].

М.П. Томский эту светлую мысль развил, причем, будучи, в отличие от В.Я. Чубаря, включен в круг вождей, более искусно – с точки зрения партийной истории, к которой апеллировал Л.Б. Каменев: «…каждый съезд избирает свой ЦК в таком составе, который, по мнению участников съезда, обеспечит политическую линию данного съезда, и каждый ЦК формирует свои органы в таком направлении, которое, по мнению членов ЦК, целиком и полностью обеспечит наименьшие трения по политической линии»[616].

Завершил свое выступление по этому вопросу удивительно точной по смыслу нелепицей председатель ВСНХ СССР Ф.Э. Дзержинский: «Если бы я полагал, что после выступления т. Каменева на нашем съезде партии т. Каменев будет работоспособным, как он может быть работоспособным – в смысле единства партии, в смысле направления [партийной работы] – я голосовал бы, чтобы вас ввести. Но я в это не верю. […] Поэтому нужно обеспечить такой состав, чтобы единство работы было обеспечено»[617].

Однако этот вполне логичный посыл никак не объяснил, почему же в состав Политбюро предложили именно Г.Е. Зиновьева, а не Л.Б. Каменева. Прав был Н.И. Бухарин, который в ходе обсуждения предложения Г.Е. Зиновьева вначале о снятии его с поста председателя Исполкома Коминтерна, а затем (после отказа) об отстранении от фактической руководящей работы, констатировал: «В силу тех событий […] в ВКП, в силу тех событий, которые разыгрались на съезде и в связи со съездом», «авторитет т. Зиновьева уменьшился [следовало бы – пошатнулся. – С.В.]»[618].

В действительности «понижение Каменева» было связано с тем, что в этот момент Сталину и его команде в ЦК ВКП(б) было важно разделаться с Советом труда и обороны СССР как альтернативным центром власти в государстве Советов[619]. В любом случае и после понижения в партийном статусе Л.Б. Каменев продолжал на заседаниях Политбюро вести себя как полноправный член этого органа и, более того, принимать участие в голосованиях. И.В. Сталин констатировал в письме В.М. Молотову от 3 августа 1926 г.: «Бухарин еще не вернулся. В ПБ сейчас шесть человек: Рыков, Рудзутак, Калинин, Сталин, Троц[кий], Каменев (последний голосует, так как никого из кандидатов нет больше в Москве)»[620].

Поскольку в связи с ликвидацией Новой оппозиции у Л.Д. Троцкого появился шанс на блок с проигравшими и переход к нелегальным формам борьбы «до победного конца» (вернее – до окончательного поражения), Троцкий попытался 1 января демонстративно отказаться от высоких постов – членства в ЦК и его Политбюро: «Когда решение, которое проводится формально через Политбюро, перед этим решается в другом, неофициальном, Политбюро или в другом, неофициальном, Пленуме [ЦК], выступать против этих решений – значит создавать тяжелую обстановку, вносить элементы дезорганизации в работу; молчать, когда не согласен – партийная совесть не позволяет»[621]. Во избежание очередных обвинений в партийной «ереси», Троцкий подчеркнул все же, что готов подчиниться «всякому назначению»[622].

10 января помощник секретаря ЦК ВКП(б) Л.З. Мехлис разослал, «по поручению т. Сталина», «членам и кандидатам Политбюро» (едва ли не как насмешку этот документ направили по должности в числе прочих Г.Е. Зиновьеву и Л.Б. Каменеву), членам Президиума ЦКК и членам ЦК Григорию Еремеевичу Евдокимову, Станиславу Викентьевичу Косиору, Александру Дмитриевичу Цюрупе и Г.В. Чичерину «проект извещения о решении Пленума ЦК РКП по вопросу об отчетной съездовской кампании»[623]. В нем помимо пересказа резолюции съезда содержалось пояснение: «…одинаково недопустимы и необходимы как объективная критика с точки зрения съездовского меньшинства и поведения ленинградской делегации, так и полная свобода партийных коллективов принимать по докладам о решениях съезда, конечно, в пределах безусловного подчинения решениям съезда, такие резолюции, какие найдут они нужным принять»[624]. Полный текст был утвержден и опубликован в «Правде» 13 января[625].

21 февраля 1926 г. в эмигрантской «Новой жизни» вышла статья профессора Н.В. Устрялова «Собор ХХ века», автор которой сравнил съезд с Собором Русской православной церкви:

«Как-то даже язык не поворачивается назвать его “съездом”. Это настоящий собор, четырнадцатый собор Российской коммунистической партии.

[Стороны] обвиняли друг друга в безверии, маловерии. Спорили о вере. Без веры невозможно угодить Революции. Вера движет горами. Где безверие – там отступничество, помрачение ума и сердца, плач и скрежет зубовный. Революция – это вера прежде всего. Вера “в социалистические пути нашего развития”. Уповаемых извещение, вещей обличие невидимых.

Что есть истина? “Для нас, ленинцев, истина – это партия, а определяет истину – Съезд” (Томский). Истина раскрыта в творениях Ленина – на сем камне зиждится Партия, и врата буржуазного ада не одолеют его. Нет истины, кроме партии, и Ленин – пророк ее. Но слово истины требует истолкования, верховным хранителем правоверия может быть только Собор, только всесоюзный Съезд. Собор не может ошибаться. Кто говорит иное – тот еретик, “уклонщик”, тот впал в “прелесть”, тот раскольник, фракционер […]»[626].

По убеждению Устрялова, подобное развитие событий в России было исторически закономерно: «Крайняя “секуляризация принципа власти”, плоды которой столь горьки современной Европе, была бы едва ли не пагубна для России. Она не только не в нашем национальном характере – она нам совсем не по возрасту. На Западе она естественна, как результат славной и долгой жизни, финал великого культурного развития. Мы же не знали ни подлинного Средневековья, ни Ренессанса, ни Реформации, ни Просвещения: куда же нам без веры и без истины? Что удивительного, что материализм у нас религиозен, механистическое понимание органично, а демократия не “арифметична”, а соборна»[627].

Устрялов многозначительно намекнул на возможность перерождения советского общества в условиях грызни в большевистских верхах: «Если коммунисты обязаны верить, то спецам в свободное от занятий время предоставлена возможность мечтать; “мечтать (про себя. – С.В.) у нас не запрещено, товарищи” (Сталин)»[628]. Кстати, тут бы можно было интерпретировать скорее местоимение «мы». «У нас большевикам мечтать никто не запрещает», – так, на наш взгляд, было бы правильнее трактовать сталинское высказывание.

Профессор выделил из всех направлений спора три основных составляющих: «1. Возможно ли строительство социализма в одной стране? 2. Должна ли быть названа государственная промышленность в СССР госкапитализмом или социализмом? 3. Есть ли нэп только отступление или в нем есть и наступление?»[629]

Новая оппозиция, мечтавшая вернуть времена XIII съезда, проиграла, поскольку директива «о направлении огня» – в сторону недооценщиков середняка, «поворотные решения 14‐й конференции [РКП] о деревенском нэпе получили полное одобрение партии»[630].

По мнению Устрялова, оппозиция «…была “ортодоксальнее” большинства, если под ортодоксией разуметь верность букве священного писания. Оппозиция застыла в своей преданности канонам. Она восприняла догму статически. Но ведь Ленин недаром же был выдающимся учителем диалектики. Недаром в марксизме есть много от Гегеля. Подлинные ученики Ленина должны воспринимать его собственное учение динамически. И большинство, несомненно, лучше выражало дух ленинизма, когда смело отталкивалось от отдельных букв во имя общего смысла. “Ленина мы берем не в отдельной части его, а в целом” (Сталин)»[631].

И действительно, Ленин был готов идти на какую угодно линию во имя революции. Ссылками на «вождя» могли напичкать свои предложения как Зиновьев с Каменевым, так и Сталин с Бухариным.

В заключение статьи Устрялов выразил уверенность, что «результаты XIV съезда благоприятно отразятся на стране. Если Политбюро будет неуклонно осуществлять принятые решения, если спасительное единство партии, несмотря ни на что, окажется сохранным и хозяйственные успехи последнего периода обзаведутся прочным фундаментом, обретут условия дальнейшего развития, темп возрождения не замедлится, а скорее даже ускорится. А это самое главное. Ради этого можно от души приветствовать и те идеологические формы, в которые ныне укладывается целесообразный жизненный процесс. Они облегчают его развитие: следовательно, они – благо»[632]. Профессор выразил одобрение линии сталинского ЦК, который «железным ленинским маршем» вел «ВКП, великую русскую революцию в национальный Пантеон, уготованный ей историей»[633].

Следует заметить, что аналогия между Русской православной церковью и большевистской партией широко распространена: Иосиф Сталин с его формулировкой «Орден меченосцев», фанатично веривший в марксизм Евгений Преображенский, Григорий Зиновьев с его самоопределением конца 1925 г. «грешный человек», Николай Устрялов с аналогией Собор Русской православной церкви – съезд РКП(б) – ВКП(б) и в наши дни Михаил Горинов с его тезисом о взаимном дополнении Евангелия и марксистско-ленинской теории. Если придерживаться соответствующей терминологии, Никон (Сталин) побил Аввакума (Зиновьева, который серьезно недотягивал до своего духовного «предшественника» пусть не гордыней, но стойкостью), марксистско-ленинские реформаторы сокрушили таких же ортодоксов.

Правда, устряловский вывод лил воду на мельницу оппозиции. По словам Устрялова, «вода, подвозимая советскому мельнику (пожалуй, так Сталина никто более не называл. – С.В.), вольно или невольно льется им на великую историческую всероссийскую мельницу. Мука революции послужит великому обновлению России и расцвету ее культурно-исторического бытия»[634]. Такие «комплименты» большинству ЦК от врагов советской власти объективно могли быть использованы Г.Е. Зиновьевым, получившим статью в порядке информации и оставившим ее у себя, несмотря на штамп «Подлежит возврату»[635].

Почти через полтора года, 27 июня 1927 г., устряловскую статью прокомментировало радикальное крыло оппозиции в ее т. н. «платформе 15‐ти», которую подписали Н. Заварьян, Б. Емельянов (Калин), один из бывших лидеров децистов и реальных руководителей ВЦИК Т.В. Сапронов, М.Н. Мино, М.И. Миньков, В.М. Смирнов, Т. Харечко, В.П. Оборин, И.К. Дашковский, С. Шрейбер, М. Смирнов, Ф.И. Пилипенко, Э. Дунэ, А.Л. Слидовкер и Л. Тихонов: «Устрялов уже объявил себя ленинистом и выступает в защиту т. Сталина против оппозиции, утверждая, что т. Сталин якобы верен “духу” Ленина, в то время как оппозиция держится за “букву” его учения. Буквально следуя примеру своих немецких собратий, пытавшихся объявить революционера Маркса “национально-немецким” Марксом […] он объявляет Ленина “национально-русским” Лениным, героем “возрождения” России, направившим ее по пути, ведущим в “национальный пантеон, уготованный ей историей”»[636]. В платформе выражалось категорическое несогласие с руководством ВКП(б) по основным вопросам экономики, внешней и внутренней политики[637].

Забегая несколько вперед, мы отметим здесь все же, что удар был настолько чувствительным, что сталинско-бухаринское руководство не пожелало не то что напечатать «Платформу 15‐ти» к предстоящему Июльско-августовскому 1927 г. Пленуму ЦК и ЦКК, но и вообще допустить представителей указанной группы на Пленум. 16 июля часть подписантов направила Центральному Комитету ВКП(б) следующее заявление: «На наше требование о допущении нас на Пленум ЦК мы до сих пор никакого ответа не имеем. Мы принуждены поэтому апеллировать к вам, к Пленуму ЦК. В порядке дня вашей работы стоят вопросы о съезде партии и о выступлениях оппозиции. В этих условиях мы не можем расценивать факт ненапечатания нашего документа и наших статей иначе, как акт самого грубого насилия над группой членов партии. Таким же актом насилия было бы и недопущение нас на Пленум ЦК. Оно означало бы, вместе с тем, и явный разрыв с ленинскими традициями руководства партией, благодаря которым партии неоднократно удавалось преодолевать возникавшие в ней разногласия. Достаточно вспомнить, например, что когда в 1920 г. в Московской организации возникли ряд оппозиционных групп, представители последних по инициативе Ленина были приглашены на заседание Политбюро, которое заслушало этих товарищей и только после этого сочло возможным принять решение. Та же практика имела место и в 1923 г., когда делегация от “46” была приглашена на Объединенный Пленум ЦК и ЦКК. В момент, когда разногласия между большинством ЦК и оппозицией достигли крайней степени остроты, разрыв с этой ленинской партийной традицией не мог быть ничем оправдан. Он был бы, вместе с тем, и прямым нарушением Устава партии и решений партийных съездов, обеспечивающих каждому члену партии “возможность влиять на направление партийной политики”. Поведение Политбюро в течение последних месяцев объективно означает линию на раскол партии. Вместо того, чтобы использовать всякую возможность [для] преодоления разногласий, вместо того, чтобы обеспечить всем членам партии возможность ознакомиться с подлинными документами сторон, вместо того, чтобы признать в партийной массе единственного судью, который вправе решать спорные вопросы, вместо всего этого Политбюро, под клеветнический шум, поднятый Слепковым, ведет за спиной партии и втайне от нее линию на отсечение оппозиционной части партии. Мы считаем, что Пленум ЦК должен дать отпор этой раскольнической линии Политбюро. Мы обращаем к Пленуму ЦК наше требование об опубликовании нашего. документа и о печатании наших статей в партийной прессе. Мы считаем нашим элементарным правом допущение нас на Пленум Центрального Комитета. Мы полагаем, что ЦК не имеет оснований отказать нам в этих наших требованиях. Смирнов, Заварьян, Мино, Оборин, Слидовкер, Емельянов (Калин), Миньков, Дунэ, Харечко»[638].

Глава 8

«Кампания по проведению решений XIV съезда превратилась в борьбу за полное подавление ленинградской организации». Разгром зиновьевцев в колыбели революции

Г.Е. Зиновьев пытался апеллировать к партийной общественности, тем более что в целом в Ленинграде решения съезда были восприняты в штыки. В частности, на последнем заседании съезда, 31 декабря 1925 г., была зачитана телеграмма старого большевика И.И. Скворцова-Степанова, явившегося в колыбель революции для изменения персонального состава «Ленинградской правды» как, по определению сталинцев, «второго центра» зиновьевской «группировки»[639]: «Срочно передать президиуму XIV съезда, копия Сталину. Делегации приходят одна за другой, остаются по нескольку часов, начиная с пяти часов и до 2 час.; кабинет Скворцова и другие заполнены делегациями, в самой недопустимой форме, с угрозами, требующими помещения резолюции. “Если и завтра газета будет с московским уклоном, – заявляет делегат 3‐й табачной фабрики, – мы все придем, и вас здесь не будет; мы сами будем выпускать газету”. “Мы приведем больше тысячи рабочих и вышвырнем вас отсюда”, – угрожает делегат от “Красного треугольника”. Аппарат редакции не только саботирует работу, но и разжигает настроения делегаций, призывая к более решительным действиям. По адресу работающих товарищей бросаются не только оскорбительные замечания вроде “шпики” [и] “провокаторы”, но и прямые угрозы физического насилия. Особенно боевым настроением отличаются комсомольцы. Ответственный секретарь редакции Матвеев вносил наибольшую дезорганизацию в работу редакции, категорически отказался исполнить предложение Степанова передать дела Рафаилу (бывший децист примкнет к Объединенной оппозиции, а после ее поражения станет троцкистом. – С.В.) и ушел из редакции вместе с другими ответственными работниками, демонстративно заперев двери своего кабинета. Обстановка для работы совершенно невероятная. Благодаря организованным выступлениям демонстрантов и старого аппарата редакции можно ожидать завтра демонстрации»[640].

Для апелляции к ленинградским рабочим массам после съезда Г.Е. Зиновьеву требовалось разрешение Центрального Комитета, которое новый состав высшего партийного органа был склонен дать еще меньше старого. 1 января 1926 г. однодневный Пленум ЦК ВКП(б), заслушав заявление Григория Евсеевича, постановил: «а) речи и доклады на съезде могут быть изданы в виде отдельных брошюр при согласии на то авторов, причем издание брошюр должно быть организовано ЦК и брошюры должны быть снабжены резолюциями съезда [курсив наш. – С.В.]; б) доклады о решениях съезда делаются исключительно сторонниками решений съезда, и содоклады не должны быть допущены; в) никакая дискуссия по решениям съезда и никакие “объяснения” сторонников меньшинства из членов и кандидатов ЦК и ЦКК по вопросам поведения меньшинства на съезде не должны быть и не могут быть допущены; г) докладчики по решениям съезда обязываются не делать личных выпадов против представителей меньшинства и строить свои доклады в пределах разъяснений решений съезда; д) дать соответствующую директиву печати»[641].

4 января 1926 г. Секретариат ЦКК ВКП(б), заслушав доклад Н.М. Янсона, принял постановление о снятии с работы в Ленинградской организации и откомандировании в распоряжение ЦК ВКП(б) деятелей Новой оппозиции Г.И. Сафарова, Г.Г. Черного, Николая (Абе Исааковича) Гордона, А.И. Тойво, Я.М. Ярослава, О.С. Тарханова. Первому, работу которого «Основы ленинизма» высоко оценил Г.Е. Зиновьев в своем эпохальном труде «Ленинизм», дополнительно объявили строгий выговор, второму – строгий выговор с запрещением в течение одного года выполнять ответственную партийную работу, остальным – выговоры. Приведем выдержки из постановления, характеризующие деятельность первых двоих:[642]

«1. Сафаров Георгий Иванович, г.р. 1891, член ВКП(б) (РСДРП. – С.В.) с 1908 г., п[арт] б[илет] № 122543, из служащих, образование незаконченное высшее, журналист, б[ывший] редактор “Ленинградской правды”. Обвиняется: в активном участии в группировке, образовавшейся в верхушке Ленинградской организации, имеющей целью: до XIV партсъезда – подорвать авторитет ЦК партии и организовать борьбу против ЦК, а после съезда – затруднить осуществление принятых XIV партсъездом решений, – для чего т. Сафаров использовал занимаемое им положение редактора “Ленинградской правды” и ответственного работника в интересах своей группы: а) принимал активное участие в руководстве работой этой группы; б) агитировал устно и письменно против высших партийных органов, распространяя ложные сведения об имеющихся якобы у них “уклонах”; в) вербовал из актива организации сторонников […] и вовлекал их в борьбу против ЦК партии; г) после съезда – подчиняясь на словах решениям съезда, на деле всячески противодействовал проведению в жизнь решений, принятых XIV съездом; д) принимал активное участие в расследовании и травле членов партии, стоящих на платформе решений XIV партсъезда»[643];

«2. Черный Григорий Григорьевич, г.р. 1896, член ВКП(б) (РСДРП. – С.В.) с марта 1917 г., п[арт] б[илет] № 82660, служащий, образование незаконченное высшее, заведующий агитпропом Петроградского райкома в Ленинграде. Обвиняется: в активном участии в группировке, образовавшейся в верхушке Ленинградской организации и имеющей целью: до XIV партсъезда – подорвать авторитет ЦК партии и организовать борьбу против ЦК, а после съезда – затруднить осуществление принятых XIV партсъездом решений, – для чего т. Черный использовал занимаемое им положение завед[ующего] АПО Петроградского района в интересах своей группы: а) распространял среди членов партии неверные сведения об имеющихся якобы в большинства ЦК партии “уклонах”; б) вербовал сторонников […] из активных работников организации и вовлекал их в активную борьбу против высших партийных органов; в) продолжал эту работу вопреки принятым съездом решениям, противодействуя и срывая правильную информацию о съезде как путем запрещения собраний коллективов ВКП(б), так и запрещая и затрудняя распространение литературы, освещающей работу и решения XIV партсъезда; г) содействуя и принимая активное участие в преследовании и травле товарищей, стоящих на платформе принятых съездом решений»[644].

На заседании Г.И. Сафаров, в частности, обвинил ЦКК в опубликовании в газетах материалов партийного следствия, справедливо заметив: «…мы ведь не маленькие дети и понимаем, что означает, если политический документ, заявление в ЦКК совершенно непроверенное, без всякого следствия, хотя бы один член ЦК держал его в руках, опубликовывается в газетах и в сотнях тысяч экземпляров распространяется по всему [Советскому] Союзу, – такое заявление есть метод политической борьбы. Может быть, как метод политической борьбы этот шаг и целесообразен, но с точки зрения того завещания, которое оставил Ленин ЦКК, это шаг неправильный и ложный, и в качестве члена партии, пользуясь правом, которое мне предоставлено, я это категорически подчеркиваю, видя в этом нарушение тех завещаний, которые Ленин оставил нам в области работы ЦКК. Это есть попытка судить определенных лиц, работников партии, за ту или другую политическую позицию…»[645]

Сафаров констатировал:

«Обстановка, существующая в Ленинградской организации в настоящее время, есть обстановка развала организации инициативной группой, свергающей бюро коллектива, свергающей в самом явочном порядке, как будто бы дело идет о взрыве организации чужой партии. Далее, райкомы параллельные и подпольные, и то же самое вплоть до верху (курсив наш. – С.В.). Причем всякому дается полная свобода для нападения на организацию. Разве это целесообразно с точки зрения действительного, а не словесного единства партии? Как будто бы нет. Тут товарищи и на собраниях ставили вопрос, ставили вопрос на время следствия о том, раскаиваемся ли мы. Но, товарищи, если дело об том идет, если нас судят, как нераскаянных, то в самом деле это никуда не годится. Для мало-мальски ответственного политического деятеля, работника так или иначе до сих пор ведшего ответственную работу, не годится такая безответственность.

Если дело идет о раскаянии, то, конечно, с сегодня на завтра никакого раскаяния ожидать нельзя (Хозяин в 1937‐м прекрасно понимал, что в большинстве случаев ждать не следовало и послезавтра, и послепослезавтра. – С.В.). Я считаю, что вот-вот эти попытки обрушить сей час все громы и молнии против Ленинградской организации, по моему глубочайшему убеждению, являются не чем иным, как подрывом авторитета партийного съезда.

В самом деле, если в течение 12 месяцев нам будут ребра ломать за то, что мы выступали на партийном съезде, кто же тогда на следующем партийном Съезде решится выступать с своим собственным мнением (Сталина это волновало в последнюю очередь, более того, генсек предпочел бы и вовсе обойтись без XV съезда. – С.В.)? Кто будет иметь мужество принять активное участие в коллективных решениях, принимаемых Съездом? Действительно, если (ключевое слово к тому времени. – С.В.) партийный Съезд является суверенным, верховным органом партии, то авторитет его держится на том, что это есть орган действительной выработки коллективного решения партии. Между тем, вот это следствие, вот это разбирательство здесь, в ЦКК, происходящее при тех условиях, о которых я говорил, показывали, что меня и других судят именно за выступления на партийном Съезде, судят за то, что мы никаких особых заявлений в том, что мы были сегодня блондины, а завтра брюнеты, не подаем. За это судят. Так нужно сказать с полной откровенностью и ясностью.

Потому что действительно говорить о том, что человек занимался травлей неугодных ему лиц, а перед этим не видеть, что в течение двух с половиной месяцев велась самая откровенная личная травля против меня по пунктам принципиального характера, по вопросу о госкапитализме. Все же не могли доказать ни одной цитатой, что я отрицаю социалистическое существо нашей промышленности, а на Съезде я доказывал обратное. Таких цитат нет, а чтением в сердцах не опровергли. Но имя мое сделали пугалом для маленьких детей, а после этого мне выносится выговор за фракционную работу»[646].

Е.М. Ярославский с негодованием ответил: «Никто его (Сафарова. – С.В.) не обвиняет в том, что он говорил и делал на конференции и на съезде. Ни одной буквы в наших обвинениях не имеется…»[647]; «Ни одного слова не было ни о каком раскаянии. Правда, была попытка т. Ильина, которая оказалась гласом вопиющего в пустыне, это призыв к искренности присутствовавших здесь товарищей, чтобы они искреннее вели себя на заседании ЦКК»[648]. Ярославский обвинил Сафарова именно в ведении фракционной работы: «Целый ряд фактов этой подготовки имеется налицо – прощупывание отдельных товарищей, организация закрытых совещаний, куда вы не допускали некоторых товарищей»[649].

Факты подпольной фракционной деятельности оппозиционеров были налицо, однако ряд обвинений Сафарову со товарищи удалось отвести: на конференции Володарской районной организации ВКП(б) г. Ленинграда после доклада самого Сафарова «…т. Шверник, без всякой просьбы со моей стороны, – поведал цекакистам Сафаров 5 января на первом заседании Комиссии ЦКК по делу о группировке в верхушке Ленинградской организации, – сказал, что мой доклад был в высшей степени объективен и сказал несколько слов по существу доклада»[650]. Будущему сталинскому соратнику крупно повезло, что одобрение сафаровского доклада ему не припомнили десять лет спустя.

4 января Секретариат ЦК ВКП(б) принял постановление «О Секретариате ЛК», которое тот же день было оформлено как решение Оргбюро, направлено на утверждение в Политбюро, где было утверждено опросом (проголосовали «за» А.А. Андреев, заведующая Отделом работниц ЦК ВКП(б) А.В. Артюхина, А.С. Бубнов, А.И. Догадов, Э.И. Квиринг, заместитель начальника Орграспредотдела ЦК А.П. Смирнов): «Ввиду перехода т. Евдокимова на работу в Секретариат ЛК и ввиду выбытия т. Куклина из состава ЦК ВКП(б) поручить тт. Томскому, Молотову и Евдокимову в срочном порядке переговорить с Бюро ЛК о немедленной организации Секретариата ЛК»[651]. Аналогичным образом были приняты еще два важных кадровых решения. Первое – об утверждении Северо-Западного бюро ЦК. В бюро вошли: «Секретариат ЛК (в полном составе) (для этого, собственно, и торопились с “организацией”, а вернее – изменением персонального состава Секретариата ЛК. – С.В.), тт. Зиновьев, Бадаев, Шверник, Комаров, Лобов, Скворцов-Степанов, Москвин, Кадацкий, Авдеев, Кондратьев, Циперович, секретари четырех губкомов области и пред[седатель] г[убернского] с[овета] п[роф] с[оюзов]»[652].

Второе – об отправке в Ленинград докладчиками о работах XIV съезда М.И. Калинина, М.П. Томского, В.М. Молотова, А.А. Андреева, Г.И. Петровского, С.М. Кирова, К.Е. Ворошилова, Я.Э. Рудзутака, В.В. Шмидта[653]. Впоследствии (1927) А.А. Андреев припомнил, что когда командированные в колыбель революции сторонники «генеральной линии» партии встретились там «с Зиновьевым и другими оппозиционерами, тогда они нам грозили и заявляли: “Мы посмотрим еще, каков будет 14½ – ный (так в стенограмме. – С.В.) и 15‐й съезд партии”. Мы им говорили, мы говорили Зиновьеву: “не хвастайтесь, идучи на рать”»[654]. Надо сказать, что часть одержанных цековскими десантниками «побед» на ленинградском «фронте» была откровенной липой. С.К. Минину врезалось в память заседание парторганизации завода «Треугольник», состоявшееся 14 января. Резолюцию с одобрением политики ЦК ВКП(б), отвергнутую большинством, объявили как принятую «подавляющим большинством»[655] голосов. Цековский десант развил настолько бурную деятельность в колыбели революции, что 16 членов Бюро Ленинградского комитета ВКП(б) решились, рискуя быть обвиненными в нарушении резолюции «О единстве партии», обратиться в ЦК с соответствующим заявлением. 4 февраля об этом сделал доклад на заседании Политбюро В.М. Молотов. Итог – «строго» секретный:

«а) Политбюро считает, что все политические вопросы, затрагиваемые в заявлении 16 членов Бюро ЛК (Я. Ярослав, Сафаров и др.), разрешены XIV партсъездом и потому Политбюро осуждает попытку авторов заявления оспаривать эти решения – попытку, являющуюся не чем иным, как недопустимой попыткой продолжения фракционности после съезда;

б) заявление 16 членов Бюро ЛК, что “кампания по проведению решений XIV съезда превратилась в борьбу за полное подавление Ленинградской организации”, что резолюции ячеек против оппозиции прошли якобы “под неслыханным давлением” и т. п., является вопиющим искажением фактов и клеветническим нападением на ЦК ВКП.

Политбюро констатирует, что отчет 8 членов ЦК, командированных в Ленинград для проведения отчетной кампании о съезде, полностью опровергает эти заявления 16 членов Бюро ЛК;

в) Политбюро проходит мимо имеющихся в заявлении 16 недостойных выпадов против членов ЦК, проводивших отчетную кампанию о съезде в Ленинграде;

г) ЦК отклоняет предложение большинства Бюро ЛК о рассылке заявления 16‐ти всем (189) членам ЛК, считая, что это предложение направлено на то, чтобы превратить заявление 16‐ти во фракционную платформу для продолжения борьбы оппозиции против решений партсъезда;

д) одобрить работу командированных в Ленинград для проведения отчетной кампании о XIV съезде 8 членов ЦК и разослать представленный ими доклад ЦК, ЦКК и делегатам XXIII Ленинградской губпартконференции и местным организациям на правах закрытого письма ЦК»[656].

5 января Г.Е. Зиновьев «с товарищеским приветом» писал М.И. Калинину, Г.И. Петровскому, В.М. Молотову, Я.Э. Рудзутаку, М.П. Томскому, К.Е. Ворошилову «и другим докладчикам от ЦК, приехавшим в Ленинград для докладов о XIV партсъезде»:

«Товарищи,

Вы будете выступать в Ленинграде с рядом докладов о XIV съезде и будете освещать наши разногласия на съезде. У ленинградских рабочих будет вызывать удивление тот факт, что я, развивавший определенные взгляды на съезде, теперь молчу и не появляюсь ни на собраниях, ни в печати.

Вы, товарищи, знаете, что я не выступаю только потому, что Пленум ЦК ВКП решением от 1 января 1926 г. запретил мне (и тем, кто разделяет те же взгляды, что и я) – на мой прямой вопрос – всякое выступление по этим вопросам.

Я надеюсь, товарищи, что у вас будет достаточно беспристрастия, чтобы сообщить на тех собраниях, где вы будете выступать, о причинах моего молчания.

Я убедительно прошу Вас сделать это – в форме, которую Вы найдете более подходящей.

С тов[арищеским] прив[етом],

Г. Зиновьев»[657].

Прекрасно понимая, что большинство ЦК лишь посмеется над этой просьбой, Зиновьев составил соответствующее обращение к Ленинградскому губернскому комитету ВКП(б) и председателю собрания актива Ленинградской организации[658].

Примечательно, что 1 марта заместитель заведующего Бюро Секретариата ЦК ВКП(б) Яков Еремеевич Брезановский послал в «Ленинградский губком т. Кирову» письмо с напоминанием о том, «…что посланные Вам 1000 экз. “Доклада членов ЦК, командированных в Ленинград, о проведении отчетной кампании о XIV съезде ВКП(б) в Ленинградской организации” должны быть возвращены в ЦК (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.) согласно обычному порядку возвращения конспиративных материалов ЦК. Ввиду этого просьба или сообщить нам список, по которому был роздан данный материал, или (что было бы для нас удобней) затребовать аппаратом губкома возврата розданного материала и приблизительно к 15 марта возвратить весь материал в Бюро С[екретариа]та ЦК»[659].

Активно развернулась чистка верхушки Ленинградской организации от зиновьевцев. В частности, был избран новый губернский комитет ВКП(б) во главе с С.М. Кировым. В начале января Г.К. Орджоникидзе писал Н.М. Швернику, И.М. Москвину и С.С. Лобову: «Дорогие друзья! Ваша буза нам обошлась очень дорого: отняли у нас т. Кирова (он находился на ответственной работе в Закавказье. – С.В.). Для нас это очень большая потеря, но зато вас подкрепили как следует. […] Киров – мужик бесподобно хороший, только, кроме вас, он никого не знает (! – С.В.). Уверен, что вы его окружите дружеским доверием. От души желаю вам полного успеха. P.S. Ребята! Вы нашего Кирыча устройте как следует, а то он будет шататься без квартиры и без еды»[660]. А.И. Микоян писал о С.М. Кирове, что это был «человек живой, пытливый, умный, ясно и четко мыслящий. Киров мгновенно разобрался во всех тонкостях этих вопросов. За дни пребывания в Астрахани и частого общения с ним мы близко узнали друг друга и стали навсегда друзьями. В моей памяти Киров тех дней остался исключительно собранным, подтянутым, цельным человеком, обладавшим к тому же очень твердым характером. Он и по внешнему своему облику необычайно располагал к себе людей. Невысокого роста, коренастый, очень симпатичный, он обладал каким-то особенным голосом и необыкновенным даром слова. Когда он выступал с трибуны, то сразу покорял массы слушателей. В личных беседах и на узких совещаниях он был немногословен. Но высказывал свои мысли всегда очень ясно, четко, умел хорошо слушать других, любил острое словцо и сам был отличным рассказчиком»[661].

О том, что в 1926 г. С.М. Киров упал в голодный обморок, как в 1918 г. нарком по продовольствию А.Д. Цюрупа, мы ничего не знаем, поэтому можно предположить, что нового председателя Ленинградского губкома «дорогие друзья» Серго всем необходимым обеспечили. Главное то, что «бесподобно хороший мужик», стоявший у истоков насильственной советизации трех закавказских республик и не знавший Ленинградский регион, партийным руководителем которого он был «избран», был лично предан генеральному секретарю ЦК ВКП(б). Как в 1925 г., оставшись председателем Моссовета, Л.Б. Каменев потерял столицу, в которой все решал первый секретарь Московского губернского комитета партии Н.А. Угланов, так в 1926 г. Г.Е. Зиновьев лишился колыбели революции, в которой отныне хозяйничали С.М. Киров с давними товарищами И.В. Сталина и Г.К. Орджоникидзе.

4 января пленум Ленинградского губкома партии утвердил резолюцию, которая, по признанию Ю.Н. Жукова, представляла собой «открытый вызов»[662] сталинско-бухаринскому большинству ЦК ВКП(б): «3. Ввиду прекращения дискуссии считать недопустимыми нападки на ленинградскую делегацию. 4. Редакциям ленинградских газет предложить печатать все резолюции коллективов, а не односторонние подборки. Отказ редакций в печатании резолюций крупнейших рабочих коллективов вызывает острое недовольство среди рабочих-коммунистов… 5. Вместе с тем, губком констатирует, что группой товарищей фактически создается в Ленинграде подпольная организация со своим особым, ни с каким уставом и никакими нормами не считающимся центром. Делаются попытки создания параллельного губкома и параллельных райкомов… Через голову организаций устраиваются собрания ячеек, на которые вузовцы, красная профессура и т. д. ведут агитацию против Ленинградского губкома, разжигая разногласия до последней степени. Губком считает, что необходимо положить конец этой дезорганизаторской работе, могущей привести к серьезным осложнениям»[663].

6 января Оргбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело заявление саратовской делегации XIV съезда ВКП(б) «о решениях пленума и президиума Саратовского губкома»[664]. Итогом рассмотрения стали партийные репрессии в отношении видного деятеля Новой оппозиции М.М. Харитонова: «а) согласиться с постановлением Саратовского ГК о невозможности дальнейшей работы т. Харитонова в Саратовской организации. Отозвать т. Харитонова в распоряжение ЦК; б) удовлетворить просьбу Саратовской организации. Отозвать т. Харитонова в распоряжение ЦК; б) удовлетворить просьбу Саратовского ГК о командировании т. Варейкиса [И.М.] в Саратов для ответ[ственной] партийной работы; в) срок выезда т. Варейкиса для работы в Саратов поручить определить Секретариату ЦК; г) вопрос с целом внести на утверждение Политбюро»[665]. В тот же день был проведен опрос, в котором приняли участие И.В. Сталин, В.М. Молотов, который как раз находился в колыбели революции, А.П. Смирнов, Э.И. Квиринг, Н.А. Угланов, А.В. Артюхина[666]. Как видим, с кем не надо, вопрос никто не согласовывал. В дополнение к данному решению Секретариат ЦК, с последующим голосованием по телефону И.В. Сталина, В.М. Молотова, Э.И. Квиринга, С.В. Косиора, Н.А. Угланова и А.И. Догадова, принял 27 января постановление «О работе т. Харитонова»: «Откомандировать т. Харитонова в распоряжение ВСНХ для ответственной работы в текстильсиндикате»[667].

7 января, заслушав сообщение Г.Е. Зиновьева «О публикации решений Пленума», Политбюро поручило Секретариату ЦК «опубликовать в печати содержание постановления Пленума от 1 января с.г. об отчетах о решениях съезда и о прекращении дискуссий, с предварительной рассылкой текста публикации всем членам Политбюро»[668]. Для фактического отлучения Г.Е. Зиновьева от Коминтерна Политбюро, заслушав доклад Н.И. Бухарина «Об информации иностранных компартий о XIV съезде РКП(б)», признало «необходимым составление информационного письма иностранным компартиям»[669] и поручило составление письма делегации ВКП(б) в Исполкоме Коминтерна. Не зря М.П. Томский провозгласил 31 декабря 1925 г. на последнем заседании XIV съезда: «Над постановлениями съезда, над его волей для нашей партии нет другой воли. Некому судить съезд. На высший (по Уставу – верховный. – С.В.) орган партии можно жаловаться только в Коминтерн. Но наша партия до этого не дожила и не доживет!»[670] 15 января Н.И. Бухарин был освобожден «ото всей работы, кроме работы по Коминтерну»[671]. 12 февраля 1926 г. Секретариат ЦК ВКП(б) удовлетворил «просьбу Секретариата ИККИ о присылке представителей ЦК ВКП(б) для участия во 2‐м Оргсовещании крупнейших секций ИККИ»[672], выделив для участия в совещании сталинцев и будущих правых «Шеболдаева, Квиринга, Милха, Баумана, Стриевского, Полонского и Толкачева (АМО)»[673].

7 января ЦК ВКП(б), по словам Н.М. Янсона, «…предложил новый Секретариат Ленинградской организации. […] ЦК не надеется, что теперешний состав Секретариата Ленинградского губкома будет проводить согласованной работы Ленинградского губкома с ЦК и что они добросовестно будут проводить в жизнь решения XIV партсъезда. Центральному Комитету приходится назначать Секретариат в составе [С.М.] Кирова, [А.Е.] Бадаева и [Н.П.] Комарова. Это ответ на политическую линию губкома»[674].

11 января за «…противодействие выполнению решений XIV съезда и ЦК партии по линии организационных мероприятий по редакции “Ленинградской правды”» бывший секретарь редакции большевик Матвеев получил строгий выговор, ему запретили «занимать в течение года выборные должности»[675], Матвеева сняли с работы в Ленинграде и откомандировали «в распоряжение ЦК ВКП(б)»[676]. Впрочем, данное решение было бы принято и в случае выполнения решений верховного органа ВКП(б), поскольку склока Скворцова-Степанова и Матвеева обсуждалась на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б).

13 января Политбюро нанесло еще один удар по Г.Е. Зиновьеву, утвердив опросом текст «Информационного письма…» с поправкой Л.Д. Троцкого[677]. Казалось бы, ЦК ВКП(б) подчеркнул: он «единодушен в том, что в отношении руководства КИ сохраняется и должно быть сохранено по-прежнему полное доверие и поддержка»[678]. Однако это «единодушное» положение фактически перечеркивалось другим, не менее «единодушным» положением документа:

«Съезд не только вынес принципиальные решения по вопросам порядка дня, но и выпустил к членам Ленинградской организации специальное обращение, где он дал свою оценку поведения ленинградской делегации, выступившей с содокладом и голосовавшей против резолюции доверия Центральному Комитету в прямом противоречии с вотумом [XXII] Ленинградской губпартконференции (см. “Обращение”). Теперь ленинградская делегация [во главе с Зиновьевым. – С.В.] дезавуируется ленинградскими рабочими-коммунистами. При той дружной поддержке со стороны партийных масс по всей стране, в т. ч. и в Ленинграде, которую нашли решения съезда, единство партии нужно считать безусловно обеспеченным. При таких условиях есть все основания рассчитывать на то, что партия выйдет в короткий срок и из полосы тех временных экономических затруднений, которые связаны с хозяйственными ростом страны и на которых спекулируют враги пролетариата.

ЦК ВКП(б) совершенно единодушен в том, что перенесение дискуссии по русскому вопросу в ряды КИ нежелательно»[679].

14 января 1926 г. подал свой голос В.А. Антонов-Овсеенко, заявивший членам Временного правительства об их аресте в далеком семнадцатом году. В.А. Антонов-Овсеенко, далеко не во всем поддерживавший Л.Д. Троцкого, но при этом направлявший неизменно острые послания в Центральный Комитет, написал товарищу по партии в письме, копию которого много позднее, в октябре 1927 г., прислал и сталинскому руководству ВКП(б):

«1. Для изживания дискуссии внутри ЦК не было сделано всего необходимого: большинство ЦК и ЦКК не только не вмешалось в этом смысле, но шло за Сталиным – Рыковым, хотевшим “вскрыть нарыв”.

2. Председатель ЦКК т. Куйбышев вел себя совершенно недопустимо, приняв личное участие в выработке резолюции Московской партконференции, направленной против К[аменева] и З[иновьева] персонально.

3. Эта резолюция явилась отправным моментом крайнего обостроения отношений: до той поры дело ограничивалось чисто аванпостной перестрелкой. Эта резолюция (не в пример Ленинградской), не была проведена предварительно чрез Политбюро, чем явно нарушено было соглашение с К[аменевым] и З[иновьевым].

4. На самом съезде большинство держалось слишком непримиримо, не согласившись на создание предварительной комиссии для выработки резолюции (это было серьезное обвинение, поскольку по старой революционной традиции деятели РСДРП – РКП(б) обязаны были на съезде попытаться найти компромисс в комиссиях. – С.В.).

5. Нападение К[аменева], З[иновьева] и Сокольникова на единоличный режим в партии имеет серьезные основания. Их требование: упразднение поста генсека – д[олжно] б[ыть] внимательно рассмотрено. Верно говорит Сокольников: нельзя, чтоб один член Политбюро имел пред остальными то преимущество, что как генсек мог бы организационно подавлять нежелательные ему мнения других членов Политбюро.

6. Указание оппозиции о необходимости развернутой партдемократии совершенно своевременно.

Именно сейчас этот вопрос должен быть положительно разрешен на практике. И только его разрешение предотвратит опасность развития оппозиции, отрыва партии от рабочих масс и ее закостенения.

7. Но доверять “демократизму” Новой оппозиции нет никаких оснований. Это песенка по нужде»[680].

15 января опросом секретарей ЦК ВКП(б) было принято решение, оформленное далее надлежащим образом, о снятии семи зиновьевцев с ответственных военно-политических должностей (в РВС Ленинградского военного округа и РВС Балтийского флота) и замене их лояльными, проверенными кадрами. В числе прочих отметим освобождение от занимаемой должности члена РВС ЛВО и «демобилизацию» И.П. Бакаева[681]. Когда-то, в далеком 1918 году, Бакаева по недоразумению предложил расстрелять Троцкий. Тогда его не удалось даже снять с должности. Теперь, в 1926 г., Бакаева без проблем «демобилизовали» Сталин со товарищи.

16 января 1926 г. С.М. Киров написал Г.К. Орджоникидзе: «Уже почти две недели, как я подвизаюсь в своей новой и очень трудной роли. Дело обстоит так: Выборгский р[айон], Петроградский, Городской, Володарский – сплошь с нами. Осталось несколько маленьких заводов. М[осковско] – Н[арвский] – в большинстве наш. Путилов[ский] – пока нет. Здесь все приходится брать с боя. И какие бои! Вчера были на Треугольнике, коллектив – 2200 чел[овек]. Драка была невероятная. Характер собрания такой, какого я с октябрьских дней не только не видел, но даже не представлял, что может быть такое собрание членов Партии. Временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя! Говорю, не преувеличивая. Словом, я попал в обстановочку. В других районах перелом большой. На днях удастся в трех районах произвести перевыборы бюро райкомов и избрать наших организаторов. Словом, кто любит скандалы, пожалуйте сюда. Собрания изводят. Две недели говорим, и все одно и то же. Каждый день на собрании, голова идет кругом»[682]. Судя по всему, Г.К. Орджоникидзе сообщил о настроениях С.М. Кирова И.В. Сталину, однако тот, не имея ни малейшего желания перерешать вопрос, телеграфировал 1 февраля Серго: «О Кирове поговорим по приезде его на Пленум ЦК в марте»[683].

18 января Президиум ЦКК утвердил предложение Комиссии ЦКК по делу Д.А. Саркиса:

«Саркис Даниэлян Антонович, г.р. 1898, член ВКП(б) (РСДРП. – С.В.) с 1917 г., п[арт]б[илет] № 95726, служащий, образование среднее, ответственный организатор Московско-Нарвского района.

Обвиняется: в участии в группировке, образовавшейся в верхушке Ленинградск[ой] организации, имеющей целью – до XIVсъезда подорвать авторитет ЦК партии и организовать борьбу против ЦК, а после XIVсъезда затруднить проведение в жизнь принятых съездом решений – для чего т. Саркис, пользуясь положением ответорганизатора района: а) всячески содействовал распространению влияния своей группы на партийную массу и соответственно организовал подготовку к [XXII] губернской партийной конференции и XIV партсъезду; б) в своих выступлениях в резкой форме противопоставлял линии ЦК партии взгляды своей группы, извращая и окорачивая суждения ответственных представителей ЦК ВКП(б), стремясь этим подорвать авторитет ЦК; в) вопреки заявлениям о подчинении решениям XIV съезда, всячески противодействовал правильному разъяснению и проведению в жизнь решений съезда, стремясь рядом организационных мероприятий закрепить влияние своей группы на партийную массу; г) активно участвовал в преследованиях и травле товарищей, стоящих на платформе решений XIV съезда, и поощрял сотрудников, практикующих эти преследования в Московско-Нарвском районе, возводя через них гонения на сторонников съезда в систему»[684]. Обвинения были признаны доказанными – Саркис получил строгий выговор, был снят с работы в Ленинградской парторганизации и откомандирован «в распоряжение ЦК ВКП(б)»[685]. Как водится, решение было утверждено Секретариатом, который 22 января постановил «согласиться с постановлением Президиума ЦКК по делу…»[686] 8 февраля Оргбюро рассмотрело заявление Саркиса, просившегося на работу в Коммунистическую академию. Как и следовало ожидать, «узкий состав» ЦК, опасаясь растления молодых большевиков еретиком-ленинградцем, просьбу отклонил, удовлетворив «просьбу т. Микояна об откомандировании т. Саркиса в распоряжение Севкавкрайкома»[687].

27 января 1926 г. Секретариат ЦК ВКП(б) рассмотрел важный для судьбы Зиновьева со товарищи вопрос: «Постановление Секретариата ЛК, утвержденное Севзапбюро ЦК, о созыве Ленинградской губпартконференции, а также уездных и районных партконференций в Ленинградской губернии»[688]. Сперва Секретариат ЦК утвердил постановление меньшинства Бюро ЛК и меньшинства Пленума Ленинградского губкома о созыве районных, уездных и XXIII губернской конференций Ленинградской организации ВКП(б) для обсуждения вопроса об итогах XIV съезда[689]. Однако 1 февраля Секретариат ЦК пошел на дальнейшее «обострение классовой борьбы», приняв постановление для его последующего внесения «на утверждение Бюро ЛК и Пленума губкома»[690].

Приложение к документу – «Проект постановления Пленума губкома» – не оставляло от зиновьевцев камня на камне:

«1. В настоящее время коллективы всех районов и все уездные организации, за самым незначительным исключением, выразили свое отношение к дискуссии, развернувшейся на XIV съезде партии и нашедшей себе место в Ленинграде после партийного съезда.

2. Во время прошедшей отчетной кампании все районные организации в своем подавляющем большинстве (95,9 % всех присутствовавших против 3,6 % и при 0,5 % воздержавшихся), вся партийная организация армии и флота (99 % против 0,5 % при 0,5 % воздержавшихся) и уездные организации решительно отмежевались от поведения и позиции ленинградской делегации на съезде и осудили ее точку зрения по вопросам, вызвавшим разногласия, присоединившись целиком и полностью к линии большинства XIV съезда и избранного им Центрального Комитета.

3. Одновременно подавляющее большинство всей организации Ленинградской губернии выразило недоверие своим руководящим партийным органам, кои в большинстве своего состава продолжают стоять на точке зрения ленинградской делегации.

4. Все это создает такое положение внутри Ленинградской организации, которое исключает сколько-нибудь нормальное существование ее, а также правильное руководство организацией.

5. [В связи с этим,] в трех районах Ленинграда уже теперь произведены перевыборы организаторов и бюро райкомов, в коллективах почти везде переизбраны бюро, а в уездных организациях переизбраны бюро уездных комитетов партии.

6. Для того чтобы окончательно привести в соответствие организацию с ее руководящими органами, создать такое положение, при котором без каких-либо трений была бы обеспечена возможность проведения в жизнь всех решений XIV съезда партии и Центрального Комитета и чтобы вся организация в этой работе могла объединиться вокруг своих руководящих органов, – пленум губкома постановляет:

А. Безотлагательно, а именно – не позднее 10 февраля с.г. созвать XXIII чрезвычайную губернскую конференцию.

Б. В промежуток времени с 4 по 8 февраля с.г. созвать районные и уездные конференции.

В. Норма представительства на губернской, районных и уездных конференциях та же, что и на последней XXII губернской конференции.

Г. Порядок дня губпартконференции: 1) итоги XIV съезда партии и 2) доклад о промышленности СССР и выборы партийных и контрольных органов.

Д. Вопрос в целом внести на утверждение ЦК ВКП(б)»[691], то есть на утверждение инициаторов постановления.

3 февраля Оргбюро ЦК ВКП(б) постановило командировать на XXIII чрезвычайную Ленинградскую губпартконференцию (она начала свою работу 10 февраля, а закрылась 12‐го) для доклада об итогах XIV съезда Н.И. Бухарина, М.И. Калинина и В.М. Молотова и для доклада о промышленности – Ф.Э. Дзержинского как председателя ВСНХ СССР. На следующий день постановление Оргбюро подтвердило Политбюро ЦК[692]. Дабы на XXIII чрезвычайную Ленинградскую губпартконференцию уж точно прибыли те делегаты, которые должны были на нее прибыть и проголосовать за подчинение решениям XIV съезда РКП(б) – ВКП(б), 8 февраля Оргбюро приняло решение «О делегировании членов ЦК в Ленинград на районные и губернские партконференции»: «А. Командировать для доклада об итогах XIV съезда на районные и губернские партконференции в Ленинград тт. Бухарина, Калинина и Молотова и для доклада по промышленности на губпартконференции т. Дзержинского. Б. Вопрос внести на утверждение Политбюро»[693]. Как и в предыдущем случае, в ПБ решение ОБ утвердили[694].

В лучших традициях своего недруга по Туруханской ссылке Я.М. Свердлова и своего покойного «учителя» В.И. Ленина И.В. Сталин организовывал «инициативу масс» и «демократические выборы» с заранее заданным результатом.

12 февраля у Секретариата ЦК ВКП(б) дошли руки до Коммунистического университета им. Зиновьева. Секретариат Цека освободил от обязанностей ректора университета и отозвал «в распоряжение ЦК»[695] С.К. Минина. Вместо Минина Секретариат направил на духовное окормление ленинградских большевиков Б.П. Позерна[696], занимавшего в годы Гражданской войны колыбели революции ответственный военный пост (правда, В.И. Ленин не особенно высоко оценивал способности этого военного партийца). Судя по всему, ленинградцы попытались оспорить новое назначение Позерна, и 15 февраля решение Секретариата ЦК подтвердило своим постановлением Оргбюро[697].

Попутно Сталин со товарищи продолжали править бал в центральном аппарате ВКП(б). 25 января был принят ряд важных кадровых решений. В.М. Молотов сделал на заседании Оргбюро доклад «О распределении обязанностей между секретарями ЦК». Постановили: «а) распределить обязанности между секретарями ЦК следующим образом: 1. На т. Сталина возложить подготовку вопросов к засед[аниям] Политбюро и общее руководство работой Секретариата ЦК в целом. 2) На т. Молотова возложить подготовку вопросов и председательствование на Оргбюро, председательствование в Совещании по работе в деревне при ЦК и общее руководство Отделом печати, Информотделом и Истпартом ЦК. 3. На т. Косиора возложить подготовку вопросов и председательствование на Секретариате ЦК и общее руководство Орграспредом, Статотделом, Управлением делами, Финотделом ЦК и РЛКСМ. 4. На т. Евдокимова возложить общее руководство Агитпропом, Отделом работниц ЦК, ПУРом и председательствование в кооперативном совещании ЦК»[698]. Примечательно, что С.В. Косиор помимо этого был утвержден редактором «Известий ЦК ВКП(б)»[699].

Заседания Секретариата было решено собирать по пятницам в 19 часов. Оргбюро – по понедельникам с 19 до 23 часов[700]. То есть Секретариат мог заседать хоть до утра, а продолжительность заседаний Оргбюро – органа, который должен быть подтверждать (или научно-фантастическом варианте отклонять) решения Секретариата, была лимитирована.

Поскольку высший партийно-контрольный орган фактически изначально попал под плотный контроль Секретариата ЦК, на том же самом заседании тот же самый В.М. Молотов сделал доклад «О представителях ЦК в ЦКК», по итогам которого таковыми представителями были утверждены И.В. Сталин, А.П. Смирнов, А.И. Догадов, С.В. Косиор, А.С. Бубнова, а кандидатами – В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов и А.В. Артюхина[701]. Для еще большего ослабления Зиновьева со товарищи Оргбюро «согласилось» с «предложением» бюро коммунистической фракции ВЦСПС, согласованным с Ленинградским губернским комитетом ВКП(б), и утвердило председателем Ленинградского губернского совета профсоюзов А.И. Угарова – будущего видного деятеля Правой оппозиции[702].

Наконец, одним из последних пунктов было принято как будто совершенно второстепенное решение – об утверждении председателем Военной коллегии Верховного суда СССР В.В. Ульриха[703]. До сталинских политических репрессий 1930‐х гг. было еще далеко, однако будущие палачи постепенно расставлялись Сталиным со товарищи на соответствующие места.

29 января 1926 г. на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) было принято решение, поднимавшие работу Оргбюро, Секретариата и центрального партаппарата на новый уровень.

Во-первых, был утвержден представленный проект «О докладчиках на заседаниях Секретариата и Оргбюро ЦК»:

«1. Докладчиками на заседаниях Секретариата и Оргбюро могут быть:

А. От парторганов: а) ответственные секретари парторганов, члены областных бюро и бюро краевых комитетов; б) члены ВКП, имеющие специальные полномочия губкомов, обкомов и т. п.

Б. От отделов ЦК: а) заведующие отделов и их заместители; б) ответственные инструктора ЦК и помощники секретарей ЦК; в) помощники заведующих отделами ЦК и заведующие п[од]отделами – в каждом случае по назначению завотделом и с согласия соответствующего секретаря ЦК.

В. От контрольных комиссий: а) члены ЦКК – по постановлениям Секретариата или Президиума ЦКК (не относится к постоянным представителям ЦКК); б) члены КК, имеющие специальные полномочия последних.

Г. От ведомств: а) ЦИК СССР и ВЦИК – партийные члены Президиумов; б) наркоматы СССР и РСФСР – партийные члены коллегий; в) ВЦСПС и ЦК союзов – члены бюро фракций; г) кооперативные центры (Центросоюз, Сельскосоюз и др.) – члены фракций правлений; д) прочих учреждений – члены ВКП – руководители этих учреждений или их заместители.

Д. Прочие: члены комиссий ЦК по специальному вопросу или товарищи, назначенные ЦК персонально для доклада.

2. Отделы ЦК, ставящие вопросы на повестку заседаний Секретариата или Оргбюро, указывают своего докладчика и как правило на заседания приглаша[ют] докладчиков от заинтересованных ведомств и организаций [вместо выделенного нами курсивом первоначально стояло – “в случае необходимости (несогласованность вопроса и пр.) докладчика от ведомства или организации по согласованию с их руководителями”. – С.В.]»[704].

Во-вторых, было решено: «а) рекомендовать ведомствам и организациям выделить постоянных докладчиков по специальным вопросам (назначения, перемещения) из числа товарищей, перечисленных в настоящем постановлении; б) наблюдение за выполнением постановления возложить на зав[едующего] Бюро Секретариата ЦК и соответствующих помощников секретарей ЦК»[705].

Следует заметить, что доклад по указанным вопросам на заседании Секретариата ЦК РКП(б) сделал Иван Павлович Товстуха вместо первоначально намеченного Льва Захаровича Мехлиса[706]. Собственно, два этих аппаратчика и отвечали за координацию деятельности ЦК и государственных органов. Едва ли можно признать случайностью, что Товстуха же отвечал за обеспечение секретности цековских документов, направляемых в советские органы. 29 же января по его докладу «О порядке хранения конспиративных документов ЦК, посылаемых руководителям Наркомпроса (акт № 23 Спецотдела ОГПУ)», Секретариат ЦК постановил: «1. Поставить на вид руководителям Наркомпроса (тт. Луначарскому, Ходоровскому и Яковлевой) халатное хранение секретных документов ЦК (отсутствие учета, хранение в ящиках письменных столов и деревянных шкафах, приобщение к общему делопроизводству). 2. Обязать тт. Луначарского, Ходоровского и Яковлеву упорядочить хранение секретных документов ЦК во всех отделах Наркомпроса, сообщив ЦК в двухнедельный срок о принятых в этом направлении мерах. 3. Прекратить на полугодичный срок посылку тт. Луначарскому, Яковлевой и Ходоровскому стенограмм заседаний Секретариата, Оргбюро, Политбюро и Пленума ЦК, предоставив им возможность ознакомления с этими документами в Бюро Секретариата ЦК. 4. Просьбу т. Яковлевой об оставлении у нее выписок из протоколов Политбюро № 31 и 37—1922 г. – отклонить. 5. Поручить Бюро С[екретари] ата ЦК разослать настоящее постановление всем товарищам и ор[ганиза] циям, получающим секретные документы ЦК (курсив наш. – С.В.)»[707]. Правда, 19 февраля Секретариат ЦК удовлетворил протест трех деятелей Наркомпроса, отменив пункт своего постановления о шестимесячном запрете на получение «конспиративных материалов ЦК»[708].

Весьма показательно, что 26 марта 1926 г. Секретариат ЦК ВКП(б), во исполнение постановления Политбюро от 11 марта, заслушал вопрос «О докладах т. Зиновьева о работе Пленума ИККИ» и признал «необходимым, чтобы т. Зиновьев сделал доклады о Пленуме ИККИ в Москве, Харькове и Ростове»[709], но отнюдь не в Ленинграде.

Сталинско-бухаринское большинство ЦК ВКП(б) сделало все для максимального оповещения партии о поражении своих «товарищей противников» (изумительное определение, которое выдал Павел Борисович Аксельрод на одном из съездов «единой» РСДРП) на съезде. Поскольку представителям оппозиции выступать категорически запретили, в Секретариате Цека был составлен план докладов в регионах. Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев и их сторонники, выяснив, что «большинство докладов удивительно» совпадало «по существу и даже по форме», поскольку основывалось на разработанной Секретариатом «схеме доклада», которую оппозиционеры окрестили «шпаргалкой»[710], подготовили 25 марта 1926 г. тезисы «О послесъездовских докладах».

Автором, судя по месту хранения материалов и, главное, по стилистике, был Г.Е. Зиновьев. В тезисах Новые оппозиционеры сразу заявили: «Как известно уже из сводки Информотдела ЦК “Проведение кампании о XIV партсъезде”, главное внимание в докладах […] было [уделено] вопросам дискуссии, остальные вопросы освещались лишь мимоходом [оно и логично. – С.В.]. Даже беглое ознакомление с докладами на съезде (начиная с докладов Бухарина в Москве и Ленинграде и Молотова и кончая докладами “вождей в уездном масштабе”) говорит о наличии каких-то общих указаний, тезисов для всех докладов. Между прочим, на наш запрос Агит[проп] отдела ЦК о даче нами копий всех тезисов, инструкций и указаний местным организациям о характере и содержании местных докладов было прислано… (многоточие документа. – С.В.) два циркуляра, которые сами по себе совершенно не достаточны для такой серьезной кампании, как послесъездовская. Надо полагать, что существовали и все же существуют более содержательные указания, чем эти два циркуляра, но о которых мы (Новая оппозиция. – С.В.) официально не извещены»[711].

Оппозиционеры привели «конкретные примеры»[712], которые были призваны доказать[713] главный, второй, пункт тезисов: «Ближайшее ознакомление с этой шпаргалкой и некоторыми докладами говорит о наличии некоторых “расхождений” между ними и резолюцией [но не обвинениями со стороны большинства делегатов. – С.В.] съезда по Политотчету ЦК или известным постановлением Январского Пленума ЦК о характере отчетной кампании [о недопустимости нападок на личности[714]. – С.В.]. Расхождения в том смысле, что шпаргалка и доклады идут дальше резолюции, пытаясь дать характеристику оппозиции, чего не счел нужным сделать съезд [генсек как штатный «дозировщик». – С.В.]. Ведь “сам” т. Сталин [чувствуется стилистика Зиновьева, Каменев бы без малейших признаков иронии написал бы что-нибудь вроде «руководитель партии». – С.В.] заявил на съезде, что резолюция съезда отбрасывает некоторые формулировки из Московской резолюции [XIV Московской губернской конференции РКП(б). – С.В.] ради целей единства. В резолюции съезда нигде не говорится о ликвидаторстве, пораженстве и т. п. грехах оппозиции. О смягчении формулировок в целях единства говорится и в письме съезда к Ленинградской организации. Между тем, доклады воскрешают наихудшие выступления и обвинения. И чем дальше они (доклады) от Москвы и чем меньше “масштаб” докладчика, тем доклады все более “исправляют” резолюцию»[715].

Данный документ – свидетельство того факта, что, потерпев фиаско, Новая оппозиция продолжала отстаивать свою правоту в вопросах, связанных со стратегией большевистской партии и мирового коммунистического движения, и главным образом – в том, что мировая революция отходит на второй план, но с повестки окончательно не снимается. Новая оппозиция продолжала ссылаться на партийный Устав в рамках противодействия установлению сталинской диктатуры: «Насколько известно, нигде до сих пор, во всяком случае, до момента речи Каменева на съезде, не было сказано, что Сталин и центр партийного руководства – это одно и то же. По крайней мере, в Уставе [на это] нет и намека. Другое дело, что есть стремление отождествить оба эти понятия»[716].

Словесно, сделав на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) заявление о «руководителе партии», Каменев Сталина переиграл: последнему следовало демонстративно опровергнуть оппонента в этом важном вопросе, а генсек как раз этого и не сделал, предоставив Новой оппозиции удобный повод для ссылки на Устав.

Из документа видна и сталинская методика ведения борьбы: добиться от делегатов нужного голосования, продемонстрировав на публике собственную «умеренность», а потом спокойно, опираясь на аппарат, представить на местах дело так, будто фиаско политических противников было полным. Вначале улыбнуться, а потом тихо придушить.

Чтобы закончить анализ документа, приведем, уже без комментариев, его заключение: «Доклады о XIV съезде полны личных выпадов по адресу руководителей оппозиции, несмотря на прямое запрещение [Январского] Пленума ЦК. В изложении споров на съезде оппозиции приписаны взгляды и теории, которых она не разделяла и разделять не могла. Это бросается в глаза при мало-мальски внимательном анализе и сопоставлении речей и сочинений Зиновьева, Каменева с толкованием этих же речей Кагановичами, Бухариными и докладчиками, пользовавшимися шпаргалкой. Цели таких методов спора и изложения ясны. Излагая перед партией антиленинские мысли и теории, которые якобы принадлежат Зиновьеву и Каменеву, показать партии, что дело руководства партией должно перейти в другие руки»[717].

27 апреля 1926 г. Новой оппозицией был подготовлен «Обзор программ и методических указаний А[гитационно]-п[ропагандистских] о[тделов] ЦК и МК) “Проработка XIV партсъезда в партшколах”». Анализ журналов Агитационно-пропагандистских отделов ЦК и МК ВКП(б), в которых были напечатаны указания о содержании и характере проработки съезда в школах политграмоты, позволил Зиновьеву со товарищи показать, что «“Компрометация вождей” – выдержанная до конца система, проводимая «“сверху” и… по печатным тезисам»[718]. Оппозиционеры отмечали, что в указаниях Агитационно-пропагандистских отделов ЦК и МК ВКП(б) давалось «такое извращенное изложение наших взглядов и такие формулировки, что освоение их слушателями школ не могло их не убедить, что Зиновьев, Каменев и др. стремятся повернуть партию от коммунизма к меньшевизму, извращают и борются с ленинскими заветами и т. д. и т. п.»[719]

Всем большевикам и членам иностранных коммунистических партий было известно, что Зиновьев фактически отстранен от руководства мировым коммунистическим движением, однако оппозиционеры все же не преминули указать: «Если есть хоть малейшее оправдание […] извращениям во время разгара дискуссионной борьбы, что-де в пылу спора неизбежны перегиб и извращения, то совершенно непонятным и антипартийным становится такой метод после закончившейся дискуссии, после того как “ликвидатор”, “противник середняков” (как трактуется об этом в журнале ЦК) избран в члены ПБ и руководит Коминтерном»[720]. Оппозиция в заключение заявляла, что не удивится, «если где-нибудь в Пошехонии при изложении дискуссии кто-нибудь этак авторитетно заявит, что “оппозиционеры хочут перейти в меньшевики, да Рыков и Сталин не пущают”»[721].

Когда казалось, что петля на шее Г.Е. Зиновьева и его сторонников вот-вот затянется, вскрылся чудовищный сталинский просчет. Генсек сделал неверную ставку в китайском вопросе, от решения которого во многом зависела судьба международного коммунистического движения и мировой революции в целом. Коммунистическая партия Китая, созданная в 1922 г., не была самостоятельной политической силой, входя, в соответствии с директивой Исполкома Коминтерна, автономной структурой в состав мелкобуржуазного Гоминьдана. С далеко идущей задачей овладения им изнутри. В марте 1925 г. умер лидер Гоминьдана Сунь Ятсен, чем попытался воспользоваться Чан Кайши – начальник Военно-политической академии Гоминьдана, находившийся на острове Вампу в 10 км от Кантона, и одновременно главный инспектор Народно-революционной армии, командир ее 1‐го корпуса[722].

В 1925–1926 гг. Китайская коммунистическая партия заметно окрепла в связи с общим подъемом революционного движения в этой стране. В ЦК Коммунистической партии Китая появились сторонники выхода партии из Гоминьдана и работы «в дальнейшем на основах известного политического блока между рабочей партией и мелкобуржуазной национальной партией, каковой, по сути дела, является партия Гоминьдан»[723]. В ЦК Гоминьдана, в силу усиливающейся классовой и политической дифференциации, также росли тенденции к «эмансипации» от коммунистов, поскольку последние стали иметь «слишком большое влияние на дела Гоминьдана»[724]. По (вполне, как мы теперь знаем, оправданному) мнению знатоков восточного движения в Коминтерне, и прежде всего руководителя Восточного отдела В.С. Войтинского, впервые делавшего доклад в Политбюро «О Сунь Ятсене» еще в начале 1924 г.[725], рано или поздно официальный «развод» двух партий был неизбежен[726]. Однако это самое «рано или поздно» представляло собой предмет для конфликтов внутри ЦК ВКП(б) и Исполкома Коминтерна вокруг тактики коммунистов в Китае, а в конечном итоге – стратегического вопроса мировой революции.

В марте 1926 г. Чан Кайши потребовал от коммунистов либо окончательного вхождения в Гоминьдан, либо выхода из партии. Переговоры с Чан Кайши, которые провела комиссия во главе с членом Оргбюро ЦК ВКП(б) А.С. Бубновым, ни к чему не привели. Главным военным советником Москва поставила Николая Куйбышева, брата председателя ЦКК ВКП(б). Н.В. Куйбышев занял твердую в отношении Чан Кайши позицию – последний предпринял попытку контрреволюционного переворота, развернув 20 марта аресты коммунистов и блокировав район Кантона, в котором проживали советские советники. Дело шло к разрыву с СССР.

29 апреля, узнав об этом, Г.Е. Зиновьев внес на заседание Политбюро ЦК ВКП(б) предложение о выходе Компартии Китая из Гоминьдана. Однако ПБ предложение отклонило: «Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и Компартией… имеющим первостепенное политическое значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение Компартии в составе Гоминьдана»[727]. Политбюро ограничилось решением: «Вести дело к уходу (или исключению) правых гоминьдановцев из Гоминьдана. Идти на внутренние организационные уступки левым гоминьдановцам»[728]. Принять такое решение можно было только в забытьи. В Кантон вернули старых, уступчивых, советников, которым удалось восстановить «добрые» отношения с Чан Кайши. Но обманывались в этом только наши советники да их московский «вождь».

В любом случае чудовищный просчет Сталина с Бухариным в вопросе о Компартии Китая оставлял Зиновьеву шансы на продолжение борьбы: официально с поста председателя Исполкома Коминтерна его пока не сняли.

Глава 9

«Мы сходимся во взглядах на … “теорию” победы социализма в одной стране». Объединение зиновьевцев с троцкистами

В начале 1926 г. в целом высший орган большевистской партии состоял из трех группировок: лидирующей сталинско-бухаринской и двух оппозиционных – Зиновьева с Каменевым и Троцкого. Сложившийся в верхах «треугольник»: Сталин – Зиновьев – Троцкий – стал предпосылкой для очередного этапа внутрипартийного противостояния.

Троцкий промолчал всю дискуссию большинства ЦК с Новой оппозицией, что объективно устраивало и Сталина, и Зиновьева. Сталину поддержка Троцкого на съезде была нежелательна, поскольку его бы немедленно атаковал, используя многочисленные оценочные цитаты из Ленина, Зиновьев. Зиновьеву же был объективно невыгоден компромисс с Троцким, поскольку это автоматически усилило бы сталинскую критику «беспринципности» оппозиции. Сам Троцкий терпеливо ждал, пока к нему не обратятся с предложением о тактическом союзе.

Судя по всему, Сталин и его команда аккуратно, по-ленински, «позондировали почву» о заключении временной тактической «дружбы» против Зиновьева уже в начале 1926 г.

Весьма характерно, что в своем выступлении на Путиловском заводе Ворошилов, громя Зиновьева, рассказал под дружные «аплодисменты» собравшихся об избрании Троцкого в Политбюро ЦК ВКП(б): «Почему был единогласно выбран? Да потому … что было бы глупо, дико, я бы сказал, если бы мы в этот момент, когда началась драка между ленинградцами, стали бы создавать [себе] новые затруднения. Тов. Троцкий вел себя на съезде более чем прилично. Он не вмешивался в эту драку, хотя смог бы вмешаться и создать много затруднений. А ведь т. Троцкому много сочувствуют не столько в партии, сколько вне партии. Ему многие сочувствуют [из тех, кто] в нашей стране играет немалую роль»[729].

«Известно, – писал Г.Е. Зиновьев в 1927 г., – что непосредственно после XIV съезда Сталин и Бухарин усиленно предлагали союз т. Троцкому против Ленинградской оппозиции. Тов. Троцкий […] отклонил эти любезные предложения»[730].

Объективно Троцкий питал бо́льшую неприязнь не к истеричному Зиновьеву, но к коварному генсеку, в котором видел особую угрозу – и прежде всего не себе, но делу мировой революции, в возможности прихода которой Сталин сомневался, судя по его оговоркам, еще в 1917 г. Стратегическое и тактические видение во многом совпадали у Зиновьева с Троцким уже постольку, поскольку оба они не желали признавать «стабилизацию» как совершившийся факт. Вожди Левой и Новой оппозиций по-прежнему с трудом переносили друг друга и друг другу не доверяли, однако оба они оставались преданы делу мировой революции. Лично к Троцкому и Зиновьеву можно относиться как угодно, но нельзя не признать, что мировая революция была для них (и прежде всего для Троцкого) делом всей жизни.

Внешнеполитическим фактором сплочения оппозиционных лидеров выступили революционные события в Китае. 1 февраля 1926 г. в английской газете «Дейли Мэйл» была напечатана статья специального корреспондента сэра Персиваля Филиппса, который утверждал: «Хотя многосторонняя проблема Китая требует дополнительного изучения, всякий объективный наблюдатель может все-таки сразу увидеть, что в ближайшем будущем нельзя ожидать установления мира или организации устойчивого центрального правительства, которое могло бы объединить страну»[731]. В этом ничего интересного и нового не было, а вот продолжение, напротив, представляло большой интерес как для сталинского руководства, так и, прежде всего, для Объединенной оппозиции. По мнению спецкора, «единственной альтернативой является централизованный большевистский режим, находящийся под русским влиянием»[732]. Г.Е. Зиновьев был прежде всего партийным «литератором», поэтому наблюдения П. Филиппса автоматически стали дополнительным теоретическим обоснованием кампании против сталинского руководства, не допускавшего большевистский (Китайской компартии как самостоятельной силы) сценарий китайской революции в обозримом будущем.

В 1926–1927 гг. предсказанный П. Филиппсом сценарий постепенно становился реальностью, поскольку революционное движение в Китае стремительно набирало обороты – как набирала обороты и китайская милитаристская клика, в чем-то напоминавшая военно-диктаторскую альтернативу 1917 года – только, в отличие от генерала А.А. Маниковского (крупнейшего специалиста по боевому снабжению армии, руководителя контрреволюционного саботажа в Военном министерстве после захвата власти большевиками[733]), она была настроена куда более решительно, а, в отличие от генерала Л.Г. Корнилова, действовала менее прямолинейно и потому тактически вполне успешно (главным образом, имеется в виду переворот Чан Кайши).

На этом внешнеполитическом фоне весной 1926 г. первый шаг во внутрипартийной борьбе после разгрома Новой оппозиции сделали И.В. Сталин и Н.И. Бухарин: вначале на заседании Политбюро они переговорили с самим Л.Д. Троцким[734], а затем И.В. Сталин от «имени нескольких членов Политбюро» передал Л.Д. Троцкому через видного деятеля Левой оппозиции Л.П. Серебрякова предложение «объясниться относительно положения в партии и создать условия для более дружной работы под руководством ЦК»[735] (цитируется по письму Сталину Серебрякова). Троцкий, по убеждению составителей сборника переписки большевистского руководства в 1912–1927 гг., «действительно рассчитывал на изменение своего положения»[736].

5 марта Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о проведении обследования порядка хранения конспиративных материалов ЦК. Спецотдел ОГПУ выяснил, в частности, что сторонник Троцкого Николай Иванович Муралов, в годы Гражданской войны командовавший войсками Московского военного округа, а в 1926 г. работавший в ЦКК ВКП(б) и в Президиуме Госплана СССР, передавал конспиративные документы для хранения и возврата своему секретарю, не утвержденному ЦК, а выписки из протоколов заседания Полит- и Оргбюро ЦК и вовсе хранил в деревянном шкафу в Госплане, не опечатывая шкаф на ночь. Помимо прочего Муралов не соблюдал и сроки возврата материала[737]. Примерно то же самое бдительные сотрудники органов государственной безопасности доложили и об И.Т. Смилге[738]. Следует подчеркнуть, что сторонники генеральной линии хранили документы едва ли не менее аккуратно, чем деятели будущей Объединенной оппозиции, однако им за их по сути преступную халатность грозил максимум «строгий выговор» по партийной линии.

20 марта Л.Д. Троцкий прозондировал почву, направив в Секретариат ЦК ВКП(б) и в Секретариат ЦКК ВКП(б) послание с просьбой разослать всем цекистам и цекакистам его заявление о поводу выступления первого секретаря Московского губернского комитета партии Н.А. Угланова на Пленуме МК. Троцкий жаловался на то, что руководители Московской организации РКП(б) «воздвигали систематические препятствия на пути выполнения» им «партийного долга как агитатора и пропагандиста»[739]. В частности, Троцкому не позволяли выступать на собраниях рабочих. Он напомнил, что И.В. Сталин и В.М. Молотов заявили ему в ответ на прямой вопрос, что происходит в МК: «…дело идет, очевидно, о случайных эпизодах». Напомнил с явным намеком-предложением: осадить руководителя Московской губернской организации ВКП(б) [740]. Уже самое длительное молчание свидетельствовало о нежелании генсека торопиться с решением. В ответе, который, как и следовало ожидать, пришел только 3 апреля[741] (уже после сворачивания переговоров сталинцев с деятелями Левой оппозиции), говорилось о том, что «в Московской организации принципиальная линия в политике партии одна» и «определяется» она «решениями съездов нашей партии по всем основным вопросам, в частности по ошибкам т. Троцкого»[742], которые Лев Давидович так и не признал.

Договориться не удалось, поскольку бывшие деятели Левой оппозиции требовали обеспечить им нормальные условия работы, а генсек со товарищи упорно молчали, не желая давать Л.Д. Троцкому ни единого шанса на ведение собственной политической игры.

27 марта Л.П. Серебряков написал по этому поводу И.В. Сталину: «Если ЦК хочет устранить лишние и ненужные помехи к работе тех, которые принимали участие в оппозиции [19] 23 г., то чем же объяснить, что как раз за последние недели так усилилась травля против бывшей оппозиции [19] 23 г., особенно в Московской организации, причем все видят, что эта кампания без всяких причин и поводов ведется сверху – из МК – и никто не может поверить, что это делается и без ведома и Секретариата ЦК»[743]. А кстати, такой вариант был отнюдь не исключен: кандидата в члены Политбюро ЦК, первого секретаря Московского комитета ВКП(б) Н.А. Угланова могли не посвятить в планы Сталина со товарищи. Процесс травли был запущен, и остановить его было до крайности затруднительно.

Итоговый фрагмент письма Серебрякова крайне важен для понимания того, почему временный тактический союз Сталина с Троцким оказался невозможен: «Раз Вы хотите поговорить начистоту, то и я счел себя обязанным перед съездом (! – С.В.) высказать Вам начистоту свои величайшие опасения насчет действительных причин тревоги и настороженности в партии. Я говорил с Троцким, Пятаковым и Радеком. Они выразили полную готовность продолжать разговор, который у Бухарина и у Вас был с т. Троцким и у Вас со мною, с целью довести этот разговор до положительных практических результатов. О времени и месте лучше всего сговориться с т. Пятаковым»[744].

Начнем с последнего. В ЦК и его Политбюро разговор не предполагался, иначе не ставился бы вопрос о месте. Предполагалось, что переговоры будут носить сугубо неформальный характер. Но главное не в этом. Троцкий со товарищи допускали временный блок, однако предполагали, несмотря на него, выступление на очередном – XV – съезде, который должен был состояться (но не состоялся, как мы теперь это знаем) в декабре 1926 г. Притом, что из начальных положений письма следует: Троцкий и его сторонники требовали гарантий для бывших деятелей Левой оппозиции. Сталин, который отнюдь не горел желанием связать себя какими-либо обязательствами, по всей видимости, резко прервал переговоры, он предпочел затаиться и сделать ставку на аппаратные методы борьбы – тем более что таковая ставка уже не единожды себя оправдала.

2 апреля Л.Д. Троцкий написал Л.П. Серебрякову: «Я понимал дело так, что частная беседа имеет своей целью устранение обвинений и инсинуаций насчет камня за пазухой и создания условий более дружной работы, разумеется, на почве решений XIV съезда. Правда, мне показалось несколько странным, что Сталин, с которым мы вместе работаем в Политбюро, обращается таким кружным путем после того, как у нас с ним был разговор на эти же темы. Но я считал, что было бы нелепо по формально-организационным причинам отказываться от разговора, который Сталин предлагал от имени определенной части Политбюро (кажется, от имени четырех его членов)»[745]. Троцкий прекрасно знал, что от четырех: фракционная «пятерка», предварительно обсуждавшая дела, стоявшие в повестке дня Политбюро, минус председатель Центральной контрольной комиссии ВКП(б) В.В. Куйбышев. По сути, речь шла о создании новой, еще более узкой, фракции – то ли «шестерки» (сталинско-бухаринская группа плюс Троцкий), либо для удобства новой «пятерки» (те же самые без Куйбышева – но это маловероятно).

В условиях явной сталинской провокации Троцкий, которого могли перетянуть как Сталин, так и Зиновьев, пошел на блок со вторым. Так появилась Объединенная оппозиция, о которой Сталин под одобрительные возгласы множества представителей руководящего партийного ядра второй половины 1920‐х гг. сказал, что во главе ее «…стоят известные люди с именами, люди, умеющие себя рекламировать, люди, не страдающие скромностью, умеющие себя расхваливать и показать товар лицом»[746].

Для того, чтобы союз состоялся, Троцкий даже пошел на признание постфактум ленинской правоты в некоторых политических вопросах. Произошло то, чего, казалось бы, не могло произойти никогда: Зиновьев, занимавший самую радикальную позицию в ЦК в ходе дискуссии с Левой оппозицией, в условиях сталинской угрозы все же пошел на сближение с Троцким, лично составив[747] проект соглашения бывшей Новой оппозиции с Левой:

«Апрельский Пленум 1926 г. и наши устные переговоры доказали, что в основном мы одинаково (Зиновьев не сумел или не захотел определиться, «в основном» или все же «одинаково». – С.В.) оцениваем положение вещей в настоящем и во всем главном сходимся в наших взглядах на будущее.

1. Мы сходимся во взглядах на вопросы “стабилизации” капитализма и связанных с этим перспективах дальнейшего развития мировой революции (в частности, на “теорию” победы социализма в одной стране и т. д.).

2. Мы одинаково видим необходимость борьбы внутри партии за пролетарскую линию в нашей революции, которой (линии) теперь угрожает опасность быть подмененной “линией” на крестьянское сползание, на сползание к “царству мещанской ограниченности”.

3. Мы одинаково оцениваем нынешнюю политику сталинского большинства как глубоко неверную, ведущую в сторону от Ленина к мещанской “комнароднической” линии.

4. Мы в основном одинаково смотрим на вопросы индустриализации и хозяйства вообще.

5. Мы в основном одинаково оцениваем кулацкую опасность и вопросы, связанные с дифференциацией деревни вообще.

6. Мы одинаково оцениваем проблемы нэпа и новой буржуазии.

7. Мы одинаково смотрим на рабочий вопрос, как он стоит в СССР в нынешнюю стадию революции.

8. Мы одинаково оцениваем проблемы, связанные с профсоюзами и их ролью в нашем строе.

9. Мы одинаково оцениваем положение вещей внутри партии, нынешний сталинский внутрипартийный режим, мы в основном одинаково подходим к вопросам внутрипартийной демократии, в частности, мы одинаково оцениваем результаты XIV съезда ВКП и его поход против ленинградских рабочих – основного ядра партии и революции.

10. Мы одинаково оцениваем тенденции к союзу с Амстердамом, к замазыванию предательства Генсовета, к замене Коминтерна “суррогатами” (вроде обанкротившегося Англо-русск[ого] комит[ета] [748]), к отдаче целых братских партий Коминтерна в руки Бела-Кунов и Нейманов и т. п.»[749]

Десятый пункт – о принципиальных разногласиях в стратегии и тактике Коминтерна: Зиновьев занимал радикальные позиции, настаивал на самостоятельной тактике коммунистов, Сталин был против, считая преждевременным выделение советских профсоюзов из Генсовета тред-юнионов и выход Коммунистической партии Китая из Гоминьдана.

Основные разногласия между Новой оппозицией и Левой оппозицией были якобы изжиты. Якобы потому, что ранее в своем труде «Ленинизм», законченном 17 сентября 1925 г., Г.Е. Зиновьев справедливо отметил, что в термин «перманентная революция» К. Маркса Л.Д. Троцкий и А.Л. Парвус вложили собственное, не имеющее отношение к Марксу, содержание[750]. И сделал вывод о том, что теория Троцкого – Парвуса могла претендовать «на что угодно, только не на тождество (или близость) с ленинизмом»[751]. По более позднему объяснению Зиновьева, «Ленинградская группа со всей резкостью ополчилась против оппозиции 1923/24 г., ибо видела в ней тогда группу, уступающую мелкобуржуазному напору. Ядро оппозиции 1923/24 г. со всей резкостью, в свою очередь, ополчалось на ленингр[адскую] группу ([книга] “Уроки Октября” Троцкого etc), ибо видела в ней тогда воплощение всей неправильности партийного курса. Ни то, ни другое не подтвердилось. Вся пролетарская часть партии теперь видит это ясно. Мелкобуржуазный уклон пошел на деле (через группу Ст[алин] + Рык[ов] + Бух[арин] etc). А ядро оппозиции 1923/1924 г. не только не пошло со Стал[иным], как этого ожидали ленинградцы с тех пор, как начались расхождения между ленинградцами и сталинской группой, но пошло против него и этим в решающей обстановке – 1926/27 г. заново решают судьбу Октябрьской революции – показало, что […] оно готово бороться против сползания с пролетарских рельс»[752].

На самом деле тактический союз Зиновьева с Троцким очень напоминал другой союз, заключенный еще во времена «единой» РСДРП, – марксиста Ленина с махистом Александром Александровичем Богдановым, над которым не уставал издеваться лично не воспринимавший Богданова Георгий Валентинович Плеханов, заявивший на Лондонском съезде 1907 года: «…когда мы встречаемся с т. н. критиками Маркса, то мы не можем причислять их к лагерю марксистов. Ведь и [представитель польских социал-демократов] не решится назвать марксистами, например, эмпириомонистов»[753].

Как бы то ни было, союз Зиновьева и Каменева с Троцким стал реальностью, и Сталин, с одной стороны, получил Объединенную оппозицию во главе с большинством вождей «ленинской» партии эпохи Гражданской войны, с другой – все условия для обвинения оппозиционеров в беспринципности, поскольку, вопреки зиновьевским разъяснениям, союз Зиновьева и Троцкого не мог не расцениваться как явление противоестественное.

Позднее сторонники «генеральной линии партии» соревновались в остроумии, характеризуя союз Троцкого с Зиновьевым и Каменевым. По иронии Павла Петровича Постышева, на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. Троцкий «молчал. Молчал, выжидая: может быть, к нему кто-нибудь придет, потому что если идти самому, то от него слишком многое запросят, а на уступки он идти не хотел, – он не привык идти на уступки. Его, так сказать, предчувствия, стремления, желания в известной мере оправдались: Новая оппозиция перешла к Троцкому, причем Троцкий не сделал никаких уступок, а уступки были сделаны Новой оппозицией именно Троцкому, и Троцкий сел на Новую оппозицию, которая, как вор из-за угла, хотела вонзить нож в спину партии. Троцкий на эту оппозицию сел, оседлал ее и, как конь, вырвавшийся из конюшни, начал бегать по большевистскому табуну и ну лягать и кусать. А за ним и выводок его»[754]. Я.Э. Рудзутак припомнил выступление Л.Б. Каменева на XI Московской губернской конференции РКП(б), когда сталинско-зиновьевское руководство противостояло Левой оппозиции. Лев Борисович ответил на предложения отдельных товарищей о заключении с оппозиционерами перемирия сравнением левых оппозиционеров с разноцветным пушистым хвостом и заявлением: «Если мы обнимемся с этим хвостом, то, пожалуй, поцелуй выйдет неаппетитный»[755]. Ян Эрнестович позволил себе шутку в сталинском духе: «…насчет целования хвостов у т. Каменева имеется опыт большой. Я думаю, что за эти два года его поцелуи попадали иногда не только в хвост, но и под хвост»[756].

Добавим к этому заявлению утверждение Л.Д. Троцкого в его труде о генсеке: «Когда сложилась тройка оппозиции (Троцкий, Зиновьев, Каменев), в партии ходила острота: Каменева они терпят, но не уважают; Зиновьева они не терпят и не уважают; Троцкого они не терпят, но уважают. Это с известной меткостью характеризовало отношение бюрократии к главарям оппозиции»[757]. На наш взгляд, налицо опять-таки придурка самого Троцкого: Каменева в партии терпели и уважали – по крайней мере до лета 1927 г.

Тот факт, что союз Зиновьева с Троцким был тактическим, подтверждает следующий фрагмент, вычеркнутый из черновика Зиновьевым: «Относительно прошлого некоторые разногласия между нами могут оставаться. Но мы убедились (обе группы), что именно наши группы являются группами пролетарских революционеров. Ядро оппозиции 1923/24 г. оказалось пролетарским ядром. В этом отношении ошибка ленинградской группы должна быть признана»[758]. Зачем вычеркнул? – для обеспечения себе свободы маневра в будущем. И это исправление – одно из многочисленных свидетельств взаимного недоверия Зиновьева и Троцкого.

По разъяснению Зиновьева, данному лидерам иностранных коммунистических партий, которых Сталин постепенно настраивал против идеолога Новой оппозиции, «мы были бы старыми бабами, если бы только из-за прошлых споров мы отказались от блока»[759]. Зиновьев с Троцким были не старыми бабами, а старыми интриганами, поэтому теоретические разногласия не могли служить для них препятствием к временной тактической блокировке против общего врага.

Н.А. Васецкий отметил в своей книге, что зиновьевская «беспринципность», проявленная «при заключении союза с Троцким», «повергла в смущение даже его самых преданных соратников. Против такого шага высказались Наумов, Саркис, А. Файвилович и другие», однако «их возражения не были приняты во внимание»[760]. Позднее (1927) С.М. Киров заявил о том, что перелом в настрое Ленинградской парторганизации стал следствием того факта, что «нигде троцкизм не был так разбит, нигде не была до такой степени разобрана по косточкам идеология Троцкого, как в Ленинграде»[761]. И «вдруг неожиданно состоялось знаменитое братание между Зиновьевым и Троцким. Этот шаг показался Ленинградской организации чем-то совершенно волшебным: столько лет ее воспитывали, столько лет разъясняли ей сущность троцкизма, а теперь что-то произошло! И, конечно, тогда рабочим стало совершенно ясно, до какой жизни дошли их бывшие вожди, которые еще только вчера всех собак вешали на Троцкого, а сегодня носят его на руках, привозят в Ленинград, как самую тяжелую артиллерию. Рабочий понял, в чем тут дело, понял и наш партиец»[762]. Заслуживает самого серьезного внимания заявление Сергея Ивановича Сырцова о том, что в Сибири зиновьевцам и троцкистам приходилось, устраивая собрания, «конспирируя от партии, в то же время конспирировать друг от друга»[763]. «Та гнилая связь, которая их соединяет, те беспринципные положения, на которых они объединились, не могут затушевать […] той внутренней драки, которую они ведут между собой, – констатировал Сырцов. И добавил: – Во всяком случае, у нас сибирские оппозиционеры, в большинстве отстаивающие ориентацию Зиновьева, пользуются всяческим случаем, чтобы подкузьмить, подковать троцкистов»[764].

Достойно серьезных размышлений следующее мемуарное свидетельство Виктора Сержа: «Вокруг нашего ленинградского Центра группировалось десятка два сочувствующих. Зиновьевцы утверждали, что могут рассчитывать на 500–600 подпольно организованных человек. Эти цифры вызывали у нас сомнение, но мы решили начать кампанию привлечения людей, чтобы иметь такую же организацию на случай, если придется сравнивать численность. Группа Зиновьева, которой была известна наша слабость, потребовала немедленного слияния организаций. Мы колебались, передавать ли им список наших руководителей. Как они поведут себя завтра? Многие предлагали скрыть от новых союзников некоторые имена; мы отвергли это предложение как бесчестное. Наши агитаторы взялись за дело. В одном квартале за другим мы проводили полуподпольные собрания. Чадаев, организатор Центрального района, приходил ко мне по вечерам и, блестя глазами на морщинистом лице, подводил итоги дня: “Будь спокоен, гарантирую четыре сотни организованных товарищей ко дню объединения!” На самом деле мы наберем больше, но из недоверия отступим перед слиянием. Нечаев и Чадаев отправились в Москву, чтобы сообщить Троцкому о наших опасениях. Затем я поехал проинформировать Льва Давыдовича и представить ему наши возражения. В тот день Лев Давыдович дрожал в лихорадке; губы его приобрели фиолетовый оттенок, но плеч он не горбил, храня на лице все ту же печать ума и воли. Он оправдывал слияние необходимостью объединить политические силы двух рабочих столиц, Ленинграда и Москвы. “Эту битву выиграть трудно, – тихо говорил он, – но у нас большие шансы и от них зависит спасение революции”. […] Московский Центр послал к нам Преображенского и Смилгу, чтобы объединить руководителей обеих ленинградских оппозиций. У Преображенского было широкое лицо и короткая русая бородка человека из народа. Настолько усталый, что во время наших собраний он, казалось, вот-вот заснет, но сохранявший свежую голову, наполненную данными по аграрному вопросу… Смилга, экономист, бывший командующий армией, доверенное лицо Ленина на Балтийском флоте (в Финляндии, где, по признанию Троцкого, Ивар Тенисович в качестве председателя Областного комитета Советов сосредоточил “в это время в своих руках изрядную реальную власть”[765]. – С.В.) в 1917 г., светловолосый интеллигент приблизительно сорока лет, в очках и с бородкой, лысеющий, очень заурядный, кабинетного вида. Он выступал как-то целый вечер в рабочей комнатенке, где полсотни человек стояли так плотно, что не могли пошевельнуться. Смилга сидел на табурете посреди комнаты и сухим тоном, без единой агитационной фразы, говорил о производстве, безработице, зерне, контрольных цифрах, планировании, за которое мы выступали. С первых дней революции партийные вожди не встречались в такой бедной и простой обстановке лицом к лицу с рядовыми активистами»[766].

Дополнительные сложности Зиновьева и Троцкого были связаны с тем, что оппозиция стала воистину Объединенной, поскольку по тактическим соображениям к ней примыкали отдельные видные деятели официально распущенных и осужденных партией в 1921–1922 гг. группы демократического централизма (децистов) и Рабочей оппозиции. Сталин впоследствии многократно спекулировал на «принципиальности» вождей, принявших в свою Объединенную оппозицию группировки, распущенные на Х съезде РКП(б) 1921 г. по личной инициативе и настоянию основателя большевистской партии.

В мае 1926 г. в Великобритании и Польши произошли события, которые давали определенные основания поверить в приближение мировой революции. С 4 по 13 мая, в течение десяти дней, в Англии длилась всеобщая забастовка, ставшая крупнейшей в истории международного рабочего движения, а 12–14 мая Юзеф Пилсудский произвел военный переворот и фактически стал военным диктором Польши. Л.Д. Троцкий написал в «Моей жизни»:

«Оба эти события чрезвычайно углубили мои разногласия с эпигонами и предопределили более бурное развитие нашей дальнейшей борьбы. Об этом здесь надо сказать несколько слов. Сталин, Бухарин, а в первый период и Зиновьев (Л.Д. Троцкий не был бы Троцким, когда бы в своих мемуарах не принизил значение и роль Г.Е. Зиновьева в дискуссиях того времени. – С.В.) считали венцом своей политики дипломатический блок между верхушкой советских профессиональных союзов и Генеральным советом британских тред-юнионов. В своей провинциальной ограниченности Сталин воображал, что Персель и другие вожди тред-юнионов готовы или способны оказать в трудную минуту поддержку Советской республике против британской буржуазии. Что касается тред-юнионистских вождей, то они не без основания считали, что ввиду кризиса британского капитализма и растущего недовольства масс им выгодно иметь прикрытие слева в виде ни к чему их не обязывающей официальной дружбы с вождями советских профессиональных союзов. Обе стороны тщательно ходили при этом вокруг да около, больше всего опасаясь называть вещи своими именами. Гнилая политика не раз уже расшибалась о большие события. Всеобщая стачка в мае 1926 г. явилась большим событием не только в жизни Англии, но и во внутренней жизни нашей партии.

Судьба Англии после войны представляла исключительный интерес. Резкое изменение ее мирового положения не могло не вызвать столь же резкого изменения во внутреннем соотношении сил. Было совершенно ясно, что, даже если Европа, в том числе Англия, снова достигнет известного социального равновесия на более или менее длительный период, Англия не сможет прийти к этому равновесию иначе, как через ряд серьезнейших столкновений и встрясок. Я считал вероятным, что конфликт в угольной промышленности может именно в Англии привести ко всеобщей стачке. Из этого я выводил неизбежность обнаружения в ближайший период глубокого противоречия между старыми организациями рабочего класса и его новыми историческими задачами. Зимою и весною 1925 г. я написал на Кавказе на эту тему книжку (“Куда идет Англия?”). По существу книжка направлялась против официальной концепции Политбюро, с его надеждами на полевение Генерального совета и постепенное, безболезненное проникновение коммунизма в ряды рабочей партии и тред-юнионов. Частью для избежания излишних осложнений, частью для того, чтобы проверить своих противников, я дал рукопись книги на просмотр Политбюро. Так как дело шло о прогнозе, а не о критике задним числом, то никто из членов Политбюро вообще не решился высказаться. Книжка благополучно прошла через цензуру и была напечатана так, как была написана, без малейших изменений. Она появилась вскоре и на английском языке. Официальные лидеры английского социализма отнеслись к ней, как к фантазии иностранца, который не знает английских условий и мечтает перенести на почву великобританских островов “русскую” всеобщую стачку. Таких отзывов можно насчитать десятки, если не сотни, начиная с самого Макдональда, которому на конкурсе политических банальностей принадлежит, бесспорно, первое место. Между тем, едва прошло несколько месяцев, как стачка углекопов превратилась во всеобщую стачку. На такое скорое подтверждение прогноза я совсем не рассчитывал. Если всеобщая стачка доказывала правоту марксистского прогноза против самодельных оценок британского реформизма, то поведение Генерального совета во время всеобщей стачки означало крушение сталинских надежд на Перселя. […] Больше всего возмущал характер статей московской “Правды”. Главная ее задача состояла в том, чтобы прикрыть банкротство и спасти лицо. Достигнуть этого нельзя было иначе, как циничным извращением фактов. Не может быть большего идейного падения для революционного политика, как обманывать массы!»[767]

5 мая Политбюро ЦК ВКП(б) образовало, по предложению М.П. Томского, комиссию в составе генерального секретаря Профинтерна Соломона Абрамовича Лозовского, члена ЦК ВКП(б) Александра Ивановича Догадова, Сталина, Зиновьева, Чичерина и Молотова «для быстрого разрешения вопросов, связанных с английскими делами»[768]. Что характерно, на следующий день, 6 мая, Политбюро, заслушав доклад Зиновьева и Лозовского «Английские дела», признало необходимым «в срочном порядке устроить заседание Исполкома Коминтерна в Берлине, с тем чтобы инициатива созыва была взята на себя заместителями председателя ИККИ Тельманом и Семаром…» Однако при этом Политбюро сочло «нецелесообразной поездку т. Зиновьева в Берлин»[769]. И вот тут вроде бы речь шла о снятии формальной ответственности Страны Советов за события в Великобритании, а с другой стороны – под этим благовидным предлогом Григорий Евсеевич отстранялся от руководства мировой революцией в тот самый момент, когда на нее в принципе можно было всерьез рассчитывать.

О том, как вел себя Генсовет, Г.Е. Зиновьев рассказал в докладе от 21 мая, прочитанном в пользу фонда бастующим рабочим Англии и в пользу фонда пролетарского студенчества 1‐го МГУ: «8 мая, когда движение с быстротой шло вверх, когда оно давало многообещающие свежие ростки, когда возникали комитеты действия, организовывались комитеты по продовольствию, крепли стачечные комитеты, похожие на наши районные советы, когда вся масса вышла на улицу, когда она выделяла по 100 тыс. человек в одном Лондоне для борьбы со штрейкбрехерами, когда рабочие братались с солдатами, в этот момент Генсовет давал гениальные советы стачечникам: заполняйте свой досуг танцами и спортом. И кое-где началась эта идиллия: бастующие играли с полицией в футбол…»[770]

Когда вопрос о мировой революции встал в полном объеме, вместо Г.Е. Зиновьева руководство ею пришлось осуществлять М.П. Томскому. Михаил Павлович ответственнейшую миссию провалил. 12 мая они с референтом Коминтерна по Великобритании Гумбольдтом назвали в своей телеграмме в Москву соглашательские действия Генсовета «компромиссом»[771]. На следующий день возмущенный Зиновьев внес в Политбюро проект резолюции ПБ, в котором сразу же справедливо говорилось о том, что директива Томского и Гумбольдта Компартии Великобритании о подчинении решению Генсовета и о прекращении забастовки «глубоко неправильна и принципиально не верна», поскольку «капитуляция Генсовета без всяких условий, и даже без гарантирования рабочим, что они могут поступить назад на работу, есть акт небывалой в истории международного рабочего движения измены»[772]. В тот же день статья Зиновьева с обвинениями Генсовета в измене английским рабочим вышла в Центральном органе ВКП(б) [773]. Парадокс состоял в том, что 14 мая Политбюро демонстративно провалило проект резолюции Зиновьева и утвердило текст телеграммы Томскому и Гумбольдту, написанный Сталиным: «Подчиниться Генсовету нельзя, когда рабочие бастуют и хотят бастовать. Генсовет и его вождей надо критиковать и беспощадно разоблачать, надо на ошибках Генсовета учить массы. Предлагаем комиссии немедля отменить свою директиву и заменить ее директивой в духе нашей телеграммы. Работу комиссии после исполнения настоящего постановления считать оконченной»[774].

Л.Д. Троцкий, как это часто бывало в годы Гражданской войны и в двадцатые, болел и лечился в самый неподходящий для этого момент (данную психологическую особенность «вождя Красной армии» обыграл медик-публицист Виктор Тополянский в статье «О роли градусника в истории»). Оправившись и вернувшись в Москву, Лев Давидович, по его мемуарному заявлению, «потребовал немедленного разрыва блока с Генеральным советом. Зиновьев, после неизбежных колебаний, присоединился [к Троцкому]. Радек был против. Сталин цеплялся за блок, даже за его видимость, изо всех сил. Британские тред-юнионисты выждали конца острого внутреннего кризиса, а затем отпихнули своего щедрого, но бестолкового союзника невежливым движением ноги»[775].

Конечно, не обо всех переговорах можно найти архивные документы, однако заметим, что каких-либо следов колебаний Г.Е. Зиновьева в указанном вопросе пока никому выявить не удалось. И не случайно. Г.Е. Зиновьев изначально занял в этом вопросе столь же принципиальную позицию, как и Л.Д. Троцкий. И уж точно, в отличие от Троцкого, Зиновьев зазвонил во все колокола сразу же после начала всеобщей забастовки в Великобритании. Уже 11 мая он подверг резкой критике Генсовет, который отказался от помощи профсоюзов СССР, «дабы никто не мог сказать», что британская забастовка «есть революционная борьба»[776]. Зиновьев писал: «Нельзя сомневаться в том, что громадная масса английских рабочих стоит за необходимость тесной товарищеской связи между рабочими всех стран, что она глубоко ценит международную солидарность, что она понимает, что без международной помощи забастовку выиграть невозможно. Этой массе нужно помочь исправить ошибки, допущенные нынешними руководителями забастовки, подталкиваемыми правыми “вождями”. Нужно сказать ей, что стачка, начавшаяся как протест против снижения зарплаты и увеличения рабочего дня, может победить лишь в том случае, если руководители не будут бояться “политики”, если они не будут прятать голову под крыло, если они будут смело ставить вопрос о власти. Кто этого не хочет сказать пяти миллионам бастующих рабочих, тот губит победы стачки в зародыше»[777]. 29 мая в предисловии к публикации своих майских статей о «великих событиях в Англии» отдельной брошюрой Зиновьев указал: «Первое слово Коммунистического Интернационала, с которым он обратился к английским пролетариям, было: главная опасность – вожди Генерального совета. Их цель – возглавить движение, дабы его обезглавить»[778].

Изрядно поработав на выставлении «оценок» товарищам по большевистскому руководству в отношении событий в Великобритании, Л.Д. Троцкий перешел в книге «Моя жизнь», которую он начал писать в Алма-Ате в 1928 г. (Льва Давидовича «подбил»[779] на написание воспоминаний Евгений Алексеевич Преображенский), а закончил в Турции в 1929 г., к майскому перевороту в Польше 1926 г.: «Не менее знаменательные события произошли одновременно в Польше. Мелкая буржуазия, мечась в поисках выхода, встала на путь восстания и подняла на щите Пилсудского. Вождь коммунистической партии Варский решил, что на его глазах развертывается “демократическая диктатура пролетариата и крестьянства”, и призвал компартию на помощь Пилсудскому. Я знал Варского давно. При жизни Розы Люксембург Варский мог еще занимать свое место в рядах революции. Сам по себе он всегда был пустым местом (Троцкий, как всегда, не смог удержаться от личного выпада. – С.В.). В 1924 г. Варский после больших колебаний объявил, что понял, наконец, вред “троцкизма”, то есть недооценку крестьянства, для дела демократической диктатуры. В награду за послушание он получил вождя (так в книге Троцкого. – С.В.) и нетерпеливо ждал подходящего случая, чтобы обновить свои с таким запозданием полученные шпоры. В мае 1926 г. Варский не преминул воспользоваться столь исключительным случаем, чтоб осрамить себя и запятнать знамя партии. Он остался, разумеется, безнаказанным: от возмущения польских рабочих его прикрыл сталинский аппарат»[780].

В одном Л.Д. Троцкий был безусловно прав: И.В. Сталин, Н.И. Бухарин и их сторонники сделали неверную ставку в двух важных тактических вопросах, от которых в определенной степени зависела судьба мировой революции. Генсек был вынужден развернуть наступление на позиции оппонентов с нехарактерной для него скоростью (верное свидетельство того, что в данном случае он ни секунды не сомневался в поддержке со стороны руководителей местных парторганизаций, которые, накушавшись войной Гражданской, не имели ни малейшего желания участвовать в международных событиях, прямо не затрагивавших их вполне конкретные материальные интересы).

1 июня 1926 г. Илларион Виссарионович Вардин (Мгеладзе), активный деятель Новой, а затем Объединенной оппозиций, написал Л.Б. Каменеву из Тегерана, куда его услали на работу: «Ленинградское заявление Сталина (отчетный доклад о Пленуме ЦК) о демократии внутри партии, “снятие с постов” Зин[овьева] и Кам[енева], отсутствие в “Б[ольшеви] ке” их ответа на статью Сталина (№ 3 “Б[ольшеви] ка”), “легализация” Слепкова в “Правде”, “защищающего” апрельские тезисы Ленина [1917 г.] – этих немногих фактов достаточно, чтобы видеть, что “твердый”, “стальной” курс продолжается. Печать ниже всякой критики. Она – особенно в провинции – совершенно потеряла партийное, большевистское лицо. Она все определеннее берет курс на обывателя. Здесь – едва ли не самое наше слабое место. По-моему, все можно стерпеть, все можно перенести, все можно простить нашим “великим” “практическим” “строителям”, которые без “дискуссий”, без рассуждений, без свежей мысли хотят “насаждать” социализм, но нельзя терпеть, нельзя простить, нельзя примириться с тем, что пресса отдана фактически в чужие руки, что у нас может печататься любой либерал, но не может печататься большевик. Из этого невозможного положения должен быть найден выход»[781].

2 июня И.В. Сталин телеграфировал В.М. Молотову, что оппозиционеры хотели «…на английском вопросе отыграться и вернуть все проигранное раньше»[782]. Генсек сделал четкий вывод: «Надо их поставить на место»[783]. На следующий день Сталин направил в «ЦК ВКП, тов. Молотову» послание с указанием «Расшифровать немедленно»:

«Тезисы Гриши на деле исходят из того, что: 1) стабилизация кончается или уже кончилась, 2) мы вступаем или уже вступили в полосу революционных взрывов, 3) тактика собирания сил и работа в реакционных профсоюзах теряет свое значение и отходит на задний план, 4) тактика единого фронта исчерпала себя, 5) мы должны строить свои профсоюзы, опираясь на движение меньшинства. Отсюда предложение Гриши взять на себя инициативу прямого разрыва с Генсоветом.

В данной исторической обстановке вся эта установка, по-моему, в корне неправильна, ибо она льет воду на мельницу Амстердама и II Интернационала (соглашательских. – С.В.), а наши компартии обрекает на сектантство.

Я думаю, что:

1. Стабилизация не кончилась, хотя она была и остается непрочной.

2. Провокация забастовки со стороны английских консерваторов была попыткой капитала установить прочную стабилизацию, то есть нападала в данном случае не революция, а капитал.

3. Попытка эта не привела и не могла привести к упрочению стабилизации, но она также не привела к победоносному развитию революционной борьбы рабочих и к уничтожению стабилизации, причем некоторым категориям рабочих не удалось даже сохранить в результате забастовки прежний уровень условий труда и борьбы.

4. В результате мы имеем не новую полосу бурного натиска революции, а продолжающуюся стабилизацию, временную, непрочную, но все же стабилизацию, чреватую новыми попытками капитала к новым нападениям на рабочих, все еще вынужденных обороняться.

5. Задача состоит в том, чтобы продолжать политику собирания сил и единого фронта на деле и подготовить рабочий класс к отпору против новых наступлений капитала и к превращению обороны в широкое, в революционное наступление пролетариата против капитала, к переходу к борьбе за власть.

б. Отсюда необходимость усиления работы коммунистов в реакционных профсоюзах с целью внутреннего преобразования их и овладения ими.

7. Отсюда решительная борьба против Зиновьева и Троцкого, ведущих линию на раскол профдвижения, против единого фронта в угоду [Я.] Удагеста (социал-демократа, руководителя голландского профсоюза железнодорожников и трамвайщиков. – С.В.). и [И.] Зас[с]енбаха (руководителя германского профсоюза шорников, деятеля Международного секретариата профсоюзов. – С.В.).

8. Отсюда решительная борьба против Зиновьева и Троцкого, толкающих английское профдвижение в объятия Амстердама и американской федерации труда.

9. Отсюда решительный отпор линии Зиновьева и Троцкого, ведущей к изоляции компартий от масс и к отдаче масс под монопольное руководство реформистов.

10. Отсюда решительный отпор всякой попытке взять на себя инициативу разрыва ВЦСПС с английским профдвижением, ибо разрыв с Генсоветом при данных условиях не может не означать разрыва с профдвижением Англии в угоду Амстердама.

11. Разрыв с Генсоветом должен повести к срыву политики единства профдвижения также во Франции и Германии, ибо реформисты Франции и Германии ничуть не лучше реформистов английских.

12. Надо усилить работу Профинтерна и меньшинств, поднять их авторитет.

13. Надо взять Английскую компартию под безусловную защиту против дискредитации со стороны Зиновьева и Троцкого.

14. Надо принять ряд практических предложений тов. Лозовского, и вообще надо установить полную договоренность между Томским и Лозовским.

15. Беспощадная критика центра и левых Генсовета абсолютно необходима.

16. Эта критика не исключает и не может исключать возможности и необходимости сохранения Англо-советского комитета единства.

17. Не в тезисах ИККИ, а в виде отдельного постановления надо принять решение о том, чтобы пленум ВЦСПС принял резолюцию по отчету президиума ВЦСПС об итогах майской забастовки с критикой предательства правых и бесхарактерности левых, разослав эту резолюцию по радио, а также Компартии и меньшинству Англии и Генсовету для сведения.

18. Профсоюзное меньшинство и Компартия Англии должны открыть бешеную кампанию за перевыборы исполкомов союзов и Генсовета под углом зрения изгнания предателей Томасов и их прихвостней из левых и проведения новых революционных руководителей.

19. В тезисах Бухарина надо исходить из решений ПБ и английской комиссии ПБ по вопросам, имевшим отношение к английской забастовке, имея в виду, что Зиновьев разрывает в своих тезисах с этими решениями.

20. Тезисы Зиновьева надо отвергнуть целиком, как ликвидаторские, и противопоставить им свои тезисы.

21. Отклонение тезисов Гриши может вызвать шантаж на счет отставки, чего пугаться не следует ни в коем случае»[784].

Вечером того же дня Сталин направил еще одно послание Молотову – с тем же самым указанием «расшифровать немедленно»:

«В тезисах Бухарина надо обязательно учесть важнейшие ошибки Зиновьева в вопросе об английской забастовке, о Пилсудском и Китайской революции, раскритиковать их в той или иной форме, ибо эти ошибки носятся в воздухе и находят поддержку в правых течениях Коминтерна.

1. На первом же заседании ПБ в начале английской забастовки Зиновьев вошел в ПБ с проектом указаний английским коммунистам, выработанным Зиновьевым при участии отдельных работников Коминтерна из числа сочувствующих оппозиции. В проекте, как это хорошо известно членам ПБ, не оказалось ни одного слова о необходимости перевода общей забастовки на рельсы политической борьбы, не оказалось и намека на лозунг – долой правительство консерваторов, да здравствует рабочее правительство. Это новое указание и новый лозунг были внесены большинством ПБ в проект Зиновьева как поправки, которые Зиновьев вынужден был принять! Это забвение важнейшего лозунга забастовочного движения в Англии не случайно, оно льет воду на мельницу Томаса. Нет гарантий, что такие ошибки не повторятся в работе Зиновьева и его сторонников. Чтобы застраховать партию от таких грубых ошибок, нужно учесть в тезисах ошибки Зиновьева.

2. На известном заседании ПБ около месяца назад Зиновьев вошел в ПБ с чисто ликвидаторским предложением о желательности ухода Компартии из Гоминьдана в руки правых гоминьдановцев. На замечание большинства ПБ, что предложение Зиновьева есть линия на ликвидацию революционного движения в Китае, Зиновьев и Радек после неудачных попыток отстоять свое предложение вынуждены были ответить взятием назад своего предложения и принятием предложения ПБ об усилении работы Компартии в Гоминьдане и о сосредоточении огня против правых гоминьдановцев. Так как нет гарантии, что такая ошибка Зиновьева не будет повторена, то необходимо учесть ее в тезисах.

3. На заседании польской комиссии ПБ, в день первых сообщений о взятии Варшавы Пилсудским, Зиновьев внес в присутствии Уншлихта, Дзержинского, Домского, Венецкого и многих других проект указаний польским коммунистам, где говорилось о том, что нейтральность коммунистов в борьбе Пилсудского с фашистами недопустима, где Пилсудский рассматривался как антифашист, где движение Пилсудского рассматривалось как революционное движение, но где ни единого слова не говорилось о том, что тем более недопустима поддержка Пилсудского со стороны коммунистов.

Большинство комиссии внесло основную поправку о недопустимости поддержки Пилсудского, каковую поправку Зиновьев вынужден был принять, перестроив весь свой проект указаний. Я уверен, что ошибки польских коммунистов, о которых так сладострастно пишет теперь Зиновьев, целиком навеяны им глубоко оппортунистической позицией Зиновьева о якобы революционном характере авантюры Пилсудского. Так как нет гарантий, что ошибки эти не будут повторены, необходимо их учесть в тезисах Бухарина. Сообщая обо всем этом, прошу настоящий документ сделать достоянием ближайших друзей»[785].

Послание Сталина было получено в самый разгар дебатов на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Как информировал Сталина Орджоникидзе, в Политбюро обсуждали «…английские дела со стенограммой (для последующей рассылки руководству местных парторганизаций. – С.В.) по требованию Зиновьева». Тезисы составил Зиновьев, контр-тезисы – комиссия в составе Бухарина, Томского и Молотова. «Бой на Политбюро был большой – шесть часов, – написал Серго. – Троцкий голосовал за Зиновьева. Тезисы Зиновьева отвергнуты». В основу постановления Политбюро были положены тезисы Бухарина, Томского и Молотова, которые передали на доработку в комиссию. Зиновьев потребовал разрешения на защиту своей точки зрения в ИККИ, однако Политбюро такое разрешение Зиновьеву не дало. Серго заметил в послании Сталину: «Против этого голосовал также Троцкий…»[786]. (Едва ли не уникальный случай, когда Лев Давидович ушел в «болото».) На следующий день Сталин направил в Москву ответ: «Продолжайте в том же духе»[787].

Молотов, Орджоникидзе и другие «друзья» продолжили в том же духе. Серьезным подспорьем в их борьбе с Зиновьевым и Троцким стало т. н. «дело Лашевича», ставшее для Объединенной оппозиции в буквальном смысле этого словосочетания «точкой невозврата».

Глава 10

«Вместо необходимого нам всем единства нас загоняют в лес». «Дело» М.М. Лашевича

В январе 1926 г. ЦКК ВКП(б) предприняла попытку связать Г.Е. Зиновьева с нелегальной группой коминтерновских оппозиционеров. От французской коммунистки, работавшей в Исполкоме Коминтерна, некоей Гертруды Геслер, был получен донос о том, что ее попытались вовлечь во фракционную деятельность сотрудники аппарата Коминтерна Г.Я. Гуральский и В. Вуйович, якобы действовавшие от имени Г.Е. Зиновьева. Однако сразу после своего доноса в ЦКК Гесслер уехала из Советского Союза и более в государство Советов не возвращалась. Тем самым лишив ЦКК возможности ее дальнейшего использования во славу товарища Сталина и его команды[788].

6 июня 1926 г. старый большевик, сотрудник Агитационно-пропагандистского отдела Исполкома Коминтерна Григорий Яковлевич Беленький собрал фракционное совещание в подмосковном лесу, о котором, конечно, один из совещавшихся верноподданнически уведомил Центральную контрольную комиссию ВКП(б). На совещании выступил член ЦК ВКП(б) М.М. Лашевич. Когда ЦКК настаивала на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в июле 1926 г. на серьезных оргвыводах, М.М. Лашевич направил членам и кандидатам ЦК и ЦКК заявление, в котором прямо указал: «Десятки и сотни старейших, испытаннейших членов нашей партии отстранены от партийной работы. Такая же участь ожидает многих других. Люди, которые десятилетиями вместе с Ильичом выращивали партию, остаются не у дел. Вместо необходимого нам всем единства нас загоняют в лес»[789].

Фактически Лашевич использовал опыт «лесного брата», накопленный в начале ХХ века, когда Михаил Михайлович героически боролся с «проклятым царизмом». Сталин, как известно, внимательно читал документы своих оппонентов. Стенограмма «нагорной проповеди Лашевича в лесу»[790] (выражение С.М. Кирова) не могла не произвести на него большого впечатления. Производит она впечатление и на благодарных историков сейчас.

Во-первых, самый факт собрания свидетельствовал о том, что Новая оппозиция перешла на нелегальное положение и начала подпольную борьбу против большинства ЦК ВКП(б).

Во-вторых, в число преданных им, по убеждению лидеров Новой оппозиции, лиц, а ведь на собрании было отнюдь не много народу, входили шпионы Сталина и/или его ОГПУ. (Ю.Н. Жуков считает, что это был осведомитель ОГПУ Васильев[791].)

В-третьих, упоминание «леса» наводит на мысль о некоем «национальном подтексте» в деятельности Объединенной оппозиции. Сталин вполне мог углядеть в словах Лашевича национал-коммунистическую ересь, под которой в историографии понимается «попытка соединения коммунизма и национализма нерусскими меньшинствами»[792].

Не исключено, что, читая текст выступления Лашевича, Сталин впервые всерьез задумался о возможности соединения деятелей Новой в частности и Объединенной в целом оппозиции со шпионажем и националистическим движением в СССР.

«Лесное собрание» состоялось в условиях бюрократизации партийного аппарата, угрозы крестьянского перерождения партии и соглашательской линии Коминтерна: «Троцкий для партии во много раз дороже тех, кто замазывает или не видит кулацкую опасность, и наше с ним сближение для партии во много раз полезнее, чем сближение Томского с нынешним Перселем, предавшим английскую забастовку (то есть сближение Томского с британскими оппортунистами. – С.В.). Те, кто искренне беспокоятся о единстве партии, должны понять, что управлять такой страной, как наша, при тех трудностях, какие мы имеем, можно только монолитной компактной массой членов нашей партии. А этой монолитности мы не видим […]. Я – старый партиец-ленинец, 25 лет проработавший в партии, начавший свою работу на массовках в лесу – я через 25 лет после этого начала принужден возвращаться в тот же лес. Этот ли партийный режим способствует партийному единству?»[793] Повод для иронии у генсека появился железный: в 1923 г. Зиновьев собирал фракционные заседания в кисловодской пещере, в 1926 г. его ближайший сподвижник – в подмосковном лесу. Зиновьевцы прошли эволюцию от «пещеры» к «лесу», что запросто можно было объявить естественным витком эволюции оппозиции.

Позднее, 27 октября 1927 г., на заседании расширенного пленума Сокольнического РК ВКП(б) г. Москвы (проходил совместно с активом района) будущий деятель Правой оппозиции, а пока что пламенный борец за «генеральную линию» партии А.С. Бубнов имел определенные основания заявить: «Этот круг начался с того, что т. Зиновьев – член Политбюро нашей партии – выступил на XIV партсъезде в качестве содокладчика по докладу Политбюро, по докладу ЦК. Тов. Троцкий тогда сидел на трибуне, набрав в рот воды. На XIV партсъезде в кулуарах смеялись, что Троцкий на этом съезде сказал одно слово, это – “правильно”. […] Но на первом же Пленуме после XIV партсъезда мы стали обнаруживать, что и у т. Троцкого язык стал понемножку развязываться и он начал развязываться таким образом, что во всех вопросах, по которым т. Зиновьев выступал против ЦК и против ленинизма, в организационных вопросах, т. Троцкий поддерживал Зиновьева. Это было, так сказать, первое рандеву двух лидеров, которые в течение очень долгого времени не могли равнодушно смотреть друг на друга. Дальше мы имели Апрельский Пленум, который нам показал, что все (и Троцкий, и Зиновьев, и Каменев) занялись критикой деятельности ЦК и его позиции по экономическим вопросам. Люди, дравшиеся на протяжении многих десятилетий, начали нащупывать почву для того, чтобы совместно ударить против партии. Затем появились “лесные братья” во главе с Лашевичем, и здесь уже стало ясно, что события нарастают, что рандеву лидеров сменилось блоком вождей, а блок вождей стал превращаться в организацию новой нелегальной партии…»[794]

15 июня 1926 г. И.В. Сталин написал В.М. Молотову и Н.И. Бухарину: «Ежели Лашевич устраивает нелегальные собрания, Гриша Зиновьев устраивает побег Р[ут] Фишер в Германию, а Сокольникова посылают во Францию на съезд, – то это значит, что они вместе с Троцким задумали взорвать партию через ИККИ. Я не очень верю в возможность взрыва, но большая тряска вполне возможна. А из этого следует, что мы идем, мы должны идти, если хотим уберечь партию от неожиданностей, к необходимости новой перегруппировки людей из оппозиции. Насчет мер против Лашевича вы правы. Хорошо бы насчет Зиновьева тоже подготовить вопрос так или иначе. Лучшим средством считаю – дать Пленуму отчет Политбюро по вопросам особой папки и здесь, при обсуждении в Пленуме, упомянуть обо всех драчках в ПБ, с тем, чтобы Пленум сказал свое слово. […] Ежели Троцкий говорит Бухарину, что он надеется скоро иметь большинство в партии, то это значит, что он думает попугать и шантажировать Бухарина. Как мало знает и как невысоко ценит он Бухарина! А я думаю, что в скором времени партия набьет морду и Троцкому, и Грише с Каменевым и сделает из них отщепенцев, вроде Шляпникова»[795].

Фактически Сталин, по-ленински, «позондировал» почву относительно возможности «оргвыводов» в отношении Зиновьева. Молотов и Бухарин со товарищи показали, что они к этому готовы.

17 июня 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) обсудило доклад В.М. Молотова по вопросу «О сроке и порядке дня Пленума ЦК». Политбюро назначило созыв Пленума на 10 июля и утвердило «…следующий порядок дня Пленума: 1) о перевыборах Советов; 2) жилищный вопрос; 3) о хлебозаготовках; 4) постановление Президиума ЦКК по делу Лашевича, Беленького и др.»[796]. В повестке дня этого же заседания стояло обсуждение доклада постановления «…Президиума ЦКК по делу Лашевича М.М., Беленького Г.Я., Чернышева И.С., Шапиро Б.Г., Васильевой М.В., Власова Н.М. и Волгиной К.А.», однако Политбюро решило не торопиться. Оно отложило рассмотрение постановления Президиума ЦКК «….до следующего заседания с тем, чтобы на этом заседании постановление […] было рассмотрено обязательно»[797].

Следующее заседание Политбюро ЦК ВКП(б) состоялось 24 июня. Заслушав «доклад Президиума ЦКК о деле Лашевича М.М., Беленького и др.» (докладывал Н.М. Янсон), Политбюро постановило вследствие «исключительной важности этого дела с точки зрения единства партии, перенести весь вопрос в целом на обсуждение совместного заседания Пленумов ЦК и ЦКК»[798]. Вопрос «О Пленуме ЦК» был специально обсужден на этом же заседании Политбюро. Были приняты следующие решения. Созыв Пленума ЦК переносился с 10 июля на 12‐е, поскольку 10‐е число пришлось на субботу. Докладчиками по вопросам порядка дня Пленума назначались: В.М. Молотов «О перевыборах Советов», В.В. Шмидт «Жилищный вопрос», Л.Б. Каменев «О хлебозаготовках», В.В. Куйбышев и Н.М. Янсон «Постановление Президиума ЦКК по делу Лашевича, Беленького и др.». Все докладчики обязывались «…представить в Политбюро тезисы по докладам к 5 июля»[799]. Последнее особенно примечательно. В.И. Ленин создавал ЦКК РКП(б) для установления контроля над ЦК РКП(б) и его «узкими составами». На деле сложилась ситуация, при которой постановления Президиума ЦКК РКП(б) подлежали утверждению в «узких составах» ЦК РКП(б) – ВКП(б)[800].

25 июня Сталин направил послание Молотову, Рыкову, Бухарину «и другим друзьям»[801].

«Я долго думал над вопросом о “деле Лашевича”, колебался, связывал его с вопросом об оппозиционных группах вообще, несколько раз приходил к различным мнениям и, наконец, утвердился в следующем.

1) до появления группы Зиновьева оппозиционные течения (Троцкий, Рабочая оппозиция и др.) вели себя более или менее лояльно, более или менее терпимо;

2) с появлением группы Зиновьева оппозиционные течения стали наглеть, ломать рамки лояльности;

3) группа Зиновьева стала вдохновителем всего раскольничьего в оппозиционных течениях, фактическим лидером раскольничьих течений в партии;

4) такая роль выпала на долю группы Зиновьева потому, что: а) она лучше знакома с нашими приемами, чем любая другая группа, б) она вообще сильнее других групп, ибо имеет в своих руках ИККИ (председатель ИККИ), представляющий серьезную силу, в) она ведет себя, ввиду этого, наглее всякой другой группы, давая образцы “смелости” и “решительности” другим течениям;

5) поэтому группа Зиновьева является сейчас наиболее вредной, и удар должен быть нанесен на Пленуме именно этой группе;

6) не только Лашевича нужно вывести из ЦК, но и Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода его из ЦК, если не будет прекращена его работа по подготовке раскола;

7) либо мы этот удар сделаем сейчас, в расчете, что Троцкий и другие станут опять лояльными, либо мы рискуем превратить ЦК и его органы в неработоспособные учреждения, а в ближайшем будущем схлопочем себе большую бузу в партии во вред делу и единству;

8) возможно, что после этого Зиновьев подаст в отставку по ИККИ. Мы ее должны принять. Во всяком случае, после вывода из Политбюро Зиновьев не может быть уже предом, – это поймут все секции и сделают сами необходимый вывод. Мы перейдем тогда от системы преда к системе секретариата в ИККИ. Это будет разоружение группы Зиновьева и ликвидация зиновьевской линии на наглость в деле подготовки раскола […];

9) Уверяю вас, что в партии и в стране пройдет это дело без малейших осложнений: Зиновьева не пожалеют, ибо знают его хорошо;

10) Раньше я думал, что понадобится широкая резолюция об единстве на Пленуме. Теперь же я думаю, что такую резолюцию лучше будет отложить для конференции (с принципиальным обоснованием и т. п.) или для съезда. На Пленуме можно и нужно ограничиться короткой резолюцией об единстве в тесном смысле слова в связи с делом Лашевича, сославшись на ленинскую резолюцию об единстве на Х съезде. В этой резолюции надо сказать, что Зиновьев выводится из Политбюро не из-за разногласий с ЦК – не менее глубокие разногласия имеются-де с Троцким, однако вопрос о выводе Троцкого из ПБ не стоит, – а из-за его (Зиновьева) политики раскола. Я думаю, что так будет лучше, так как рабочие это поймут, ибо они ценят единство партии, а для других оппозиционных групп это будет серьезным предостережением. Вместо Зиновьева можно ввести в ПБ Дзержинского. Партия воспримет это хорошо. Или можно будет довести число членов ПБ до 10‐ти, введя туда и Дзержинского, и Рудзутака. Я уже не говорю о том, что при широкой резолюции Пленума (прежний план) пришлось бы официально объединить Зиновьева и Троцкого в один лагерь, что, может быть, преждевременно и стратегически нерационально сейчас. Лучше бить их по частям. Пусть Троцкий и Пятаков защищают Зиновьева, а мы послушаем. Во всяком случае так будет лучше на данной стадии. А потом видно будет. […]

Не знаю, как вы, а я думаю, что делом Лашевича зиновьевцы зарезали себя, особенно, если это дело связать с делом Гуральского. А связать его надо»[802]. Вообще-то это было предложение классической амальгамы.

20 июля, в самый последний день перед Пленумом ЦК, Президиум «независимой» от партийного руководства Центральной контрольной комиссии ВКП(б) сумел фактически превратить «дело Лашевича» в «дело Зиновьева». Позднее, в «Дополнительном заявлении» Пленуму, Зиновьев и Троцкий со товарищи справедливо предположили, что вопрос о трансформации «дела Лашевича» в «дело Зиновьева» решался не Президиумом ЦКК ВКП(б), а сталинско-бухаринской группой в ЦК партии – «в той фракционной группе, руководителем которой является т. Сталин… Если до самого недавнего времени намечалось нанести первый удар т. Троцкому, отложив вопрос о Зиновьеве до следующего этапа, […] то “дело Лашевича” […] и других, ввиду их близости с т. Зиновьевым, побудило руководящую группу изменить очередь и наметить нанесение ближайшего удара по т. Зиновьеву. […] Выдвинутое в последний момент предложение удалить т. Зиновьева из Политбюро продиктовано центральной (в данном случае – руководящей. – С.В.) сталинской группой как этап на пути замены старого ленинского руководства партией новым, сталинским»[803].

Впоследствии сталинские руководители ЦКК ВКП(б), обобщая обвинения в адрес Объединенной оппозиции, заявляли: «Летом 1926 г. в своих непрерывных нападениях на партию оппозиция дошла до оформления своей фракционной организации, до превращения своей фракционной организации в нелегальную организацию, до нелегальных массовок (видимо, маевок. – С.В.), собираемых в лесу (дело Лашевича и др.)»[804].

С докладом о «деле Лашевича» на Пленуме ЦК ВКП(б) выступил председатель ЦКК ВКП(б) В.В. Куйбышев, последним в прениях по этому докладу выступил И.В. Сталин, причем его выступление фактически подменило собой заключительное слово В.В. Куйбышева. Сталин рассказал, что во времена борьбы большинства ЦК с Левой оппозицией он «держался умеренной линии в отношении Троцкого»[805], настаивал и настоял (вопреки Зиновьеву) на оставлении Троцкого в составе Политбюро, «принял все возможные меры, чтобы умерить пыл тт. Зиновьева и Каменева, требовавших исключения т. Троцкого из Политбюро»[806]. Напомнив об умеренности своей позиции (а вообще-то о своем «центризме»), «гениальный дозировщик» перешел к главному: «Не из-за этих политических разногласий (имелся в виду раскол в ЦК. – С.В.) ставим мы вопрос о выводе Лашевича из ЦК, а Зиновьева – из Политбюро. […] Разногласий у ЦК партии с Троцким гораздо больше, чем с тт. Каменевым и Зиновьевым (! – C.В.). […] Однако мы не ставим вопроса о выводе т. Троцкого из Политбюро. Стало быть, дело тут не в политических разногласиях. […] Новая оппозиция перешла через тот организационно-партийный барьер, который партия не может перешагнуть, не создавая опасность раскола»[807].

Генсек пояснил: «Одно дело – разногласия с ЦК. Одно дело – вести борьбу с ЦК на съезде. Совершенно другое дело – переход от открытой и партийно-законной защиты своих взглядов к постройке нелегальной партии… имеющей свои группы во Владивостоке, в Питере, в Москве, в Одессе, в Нижнем, в Харькове, в Брянске»[808]. Ю.Н. Жуков, приведя эту цитату, сразу же напомнил о том, что несколькими минутами ранее Сталин заявил, что у Новой оппозиции «нет сейчас ни одной местной организации»[809]. К несчастью для Зиновьева и Троцкого, Ю.Н. Жуков не мог сделать данное замечание в 1926 г. на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б).

Зиновьевцам вставили в строку привлечение к их нелегальной работе «осужденных партией группировок»[810]. Привели несколько примеров. Наиболее показательны, на наш взгляд, два. Первый – напечатание директором одного из столичных заводов Михайловым, ранее входившим в «Рабочую группу РКП(б)», «для широкого распространения секретных партийных документов с помощью беспартийных машинисток» и устройство им же нелегальных собраний. Второй – антисоветская агитация среди специалистов бывшего сторонника Рабочей оппозиции Шугаева[811].

Г.Е. Зиновьев, которого постоянно перебивали, которого перебивал своим «звонком»[812] председатель, призвал дать поручение Центральному Комитету ВКП(б) «привлечь к работе все силы всех бывших групп в нашей партии и дать им возможность работать под руководством ЦК»[813].

ЦК и ЦКК ВКП(б) в своей резолюции «нелегальному фракционному собранию в лесу, близ Москвы, устроенному работником ИККИ т. Гр. Беленьким», уделили «особое внимание». Высший партийный и высший партийно-контрольный орган справедливо признали случившееся «…небывалым в жизни нашей партии раскольническим шагом. Устроенное по всем правилам конспирации (патрули, строгий фракционный подбор приглашенных [который, однако не обеспечил секретности собрания. – С.В.] и т. д., это собрание не только руководилось работником ИККИ, председательствовавшем на нем, но, что является также неслыханным в истории нашей партии, на этом тайком от партии собрании с докладом выступает кандидат в члены ЦК ВКП(б) т. Лашевич, призывая собравшихся организовываться для борьбы с партией, с выбранным ею ЦК»[814].

ЦК и ЦКК ВКП(б) признали в своей резолюции, что «…кандидат в члены ЦК т. Лашевич, приняв активное участие в создании фракционной организации, направленной против единства партии, нарушил и обманул доверие партии, за что заслуживал бы исключения из рядов ВКП(б); принимая, однако, во внимание прежнюю партийную деятельность т. Лашевича, объявить т. Лашевичу строгий выговор с предупреждением [о том], что всякой попыткой продолжать фракционную работу он поставит себя вне рядов ВКП(б). На основании внесенного В.И. Лениным и принятого Х съездом ВКП(б) особого постановления, исключить т. Лашевича из состава ЦК ВКП(б) и снять с поста зампреда Реввоенсовета [СССР], запретив ему в течение двух лет вести ответственную партийную работу»[815]. Был сделан вполне логичный в данных условиях вывод: «Все эти дезорганизаторские шаги оппозиции свидетельствуют уже о том, что оппозиция решила перейти от легального отстаивания своих взглядов к созданию всесоюзной нелегальной организации, противопоставляющей себя партии и подготовляющей, таким образом, раскол ее рядов»[816].

Отметим, что И.Т. Смилга, Х.Г. Раковский, Т. Шкловский, И.И. Кучменко и В.В. Осинский предложили Пленуму ЦК ВКП(б) свой проект резолюции по делу М.М. Лашевича, в котором напомнили, что покойный В.И. Ленин, с одной стороны, навязал Десятому съезду РКП(б) 1921 г. резолюцию «О единстве партии», но с другой – своей рукой написал проект резолюции Девятой конференции РКП(б) 1920 г. по очередным вопросам партстроительства, в которой подчеркнул: «Указать на недопустимость того, чтобы при мобилизации товарищей партийные органы или отдельные товарищи руководствовались какими-либо иными соображениями, кроме деловых. Какие бы то ни было репрессии против товарищей за то, что они являются инакомыслящими по тем или иным вопросам, решенным партией, недопустимы»[817].

В данном случае И.Т. Смилга, которого считали «основным теоретиком» Объединенной оппозиции «по части экономических вопросов» и который на самом деле помимо этого был вдохновителем и фактическим создателем Объединенной оппозиции, и вожди «обанкротившихся» оппозиционных групп уж точно не помогли, а скорее навредили своими предложениями Зиновьеву со товарищи.[818]

В.В. Куйбышев предложил Июльскому Объединенному Пленуму ЦК и ЦКК ВКП(б) вывести из Политбюро ЦК Г.Е. Зиновьева – в духе предложения И.В. Сталина своим «друзьям» от 25 июня 1926 г. Расскажем об этом – в следующей главе, а настоящую главу завершим несколькими фактами из последующей – очень короткой (Михаила Михайловича не стало в начале 1928 г.) – биографии Лашевича. 18 ноября 1926 г., обсудив доклад Г.В. Чичерина и К.Е. Ворошилова, Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «немедленно»[819] назначить М.М. Лашевича товарищем председателя Правления КВЖД и ввести Михаила Михайловича в правление КВЖД[820], поручить ему «немедленно дать интервью в духе указаний Чичерина и опубликовать в газетах»[821]. Это был тонкий ход: Лашевич фактически отправлялся в партийную ссылку и одновременно один из ближайших соратников Зиновьева автоматически принимал на себя ответственность за все возможные ошибки сталинско-бухаринского руководства в китайском вопросе. Дабы Михаил Михайлович уж точно не сумел отбояриться от политически опасного поста, на следующем заседании Политбюро ЦК ВКП(б), которое состоялось через два дня, 20 июня, был заслушан доклад «О КВЖД» Г.В. Чичерина, Л.М. Карахана, Я.Э. Рудзутака и самого М.М. Лашевича. В числе прочего Политбюро утвердило с поправками проект интервью Лашевича и постановило опубликовать его 21 июня в газетах вместе с постановлением о назначении Лашевича председателем Правления КВЖД. Задачей Лашевичу ставилось «…разрешение всех возникающих вопросов с учетом интересов обеих сторон на основе договора между СССР и Китаем и обеспечение совместной равноправной работы в Правлении и Управлении КВЖД»[822]. 25 ноября Политбюро, заслушав доклад «О Китае» Л.М. Карахана и К.Е. Ворошилова, обязало М.М. Лашевича через два дня выехать в Харбин[823].

Глава 11

«Не время ли всю оппозицию отправить для проведения перманентной революции на Луну?» Июльский 1926 г. Пленум ЦК ВКП(б)

На Июльском 1926 г. Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев и ряд их сторонников выступили с совместным «Заявлением» – развернутой платформой. Я.Э. Рудзутак сразу же заявил: «Это – платформа против нашей Всесоюзной коммунистической большевистской партии (интересно, для Яна Эрнестовича Троцкий и Зиновьев со товарищи были Всесоюзной коммунистической меньшевистской? – С.В.), и оглашение этого документа здесь – это первый шаг к расколу партии»[824].

И.В. Сталин обвинил Г.Е. Зиновьева в том, что последний неверно изложил его заявления о «стабилизации» на XIV съезде, «а солгав» таким образом, «он пошел против решений […] партии и Коминтерна»[825] и «пошел еще, как это ни странно, и против самого себя», поскольку сталинские заявления из политического отчета ЦК о стабилизации Зиновьев почти дословно повторил «на том же съезде в своем докладе о Коминтерне […] спустя 9 дней»[826].

Цитируя зиновьевские высказывания, сделанные в период с декабря 1925 по июнь 1926 г., Сталин сделал акцент на их противоречивости, заявил: «Разбери теперь, кто может: есть у нас стабилизация или нет? Как назвать эти шатания и колебания т. Зиновьева по основному вопросу современности? Можно ли назвать это позицией? – Нет, товарищи, это не позиция, а окрошка, жалкая и смехотворная окрошка»[827]. Л.Д. Троцкому генсек приписал «ультра-левую чепуху»[828], поскольку в его осторожных заявлениях вообще не осталось место стабилизации, а стабилизация, утверждал Сталин, «не есть пустое слово»[829].

По заявлению генсека, «фразы» у его оппонентов были «левые, а на деле» выходила «помощь врагам рабочего класса. Пойдешь налево, придешь направо. Нет, товарищи, мы не пойдем на эту политику эффектных жестов…»[830] Сталин вывел «блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком (видным деятелем Рабочей оппозиции. – С.В.) [Сергеем Павловичем] Медведевым» и поздравил первых трех «с этим бесславным блоком», заявив: «Чем крепче вы друг друга обнимаете, тем скорее разглядит партия вашу беспринципность, ваше банкротство»[831].

На Июльском 1926 г. Пленуме сталинско-бухаринское большинство осудило и позицию Г.Е. Зиновьева и Л.Д. Троцкого, занятую в вопросах мировой революции. Во-первых, вожди оппозиции справедливо предложили выйти из Англо-русского комитета, что большинство ЦК приравняло к «отзовизму» – одной из ересей в РСДРП времен Первой русской революции (отзовисты настаивали на полном отказе от легальных форм массовой партийной работы и отзыве депутатов-социал-демократов из III Государственной Думы). Во-вторых, И.В. Сталин и Н.И. Бухарин обвинили Зиновьева со товарищи в ошибках, допущенных в вопросе о польском военном перевороте. При том, что виноваты были они сами. Г.Е. Зиновьев парировал: «…между апрелем и маем и произошел действительно фашистский переворот», причем в результате ошибочно избранной большинством ЦК ВКП(б) тактической линии ЦК Польской Компартии повел «рабочих на демонстрацию в честь Пилсудского “во имя” тактики единого фронта» и тем самым покрыл «позором наше знамя»[832]. Однако совершенно справедливое заявление Зиновьева стало гласом вопиющего в пустыне. В-третьих, Троцкий и Зиновьев сделали абсолютно оправданное предложение о том, чтобы Коммунистическая партия Китая порвала с Гоминьданом и вышла из его состава. Н.И. Бухарин (вот тут И.В. Сталин лично из осторожности отвечать на критику не стал) договорился до заявления о том, что «мы в этом Гоминьдане играем руководящую роль. Мы в этом Гоминьдане осуществляем гегемонию нашей партии во всем национально-революционном движении»[833]. Троцкий с Зиновьевым и здесь ничего не смогли поделать – несмотря на свою абсолютную правоту.

Сталинско-бухаринское большинство ЦК зафиксировало в резолюции Июльского 1926 г. Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б): «…оппозиция не удержалась в своей борьбе на почве законного отстаивания своих взглядов в рамках партийного Устава и за последнее время перешла к прямым нарушениям постановлений Х и XI съездов о сохранении единства в рядах ВКП(б) (тогда еще РКП(б). – С.В.), прибегнув в своей борьбе с партией к попыткам создания нелегальной фракционной организации, противопоставленной партии и направленной против ее единства. За последнее время партия поставлена перед целым рядом фракционных шагов со стороны Новой оппозиции, выразившихся: в устройстве нелегальных, конспиративных собраний; в перепечатывании и рассылке как по Москве, так и по другим городам нарочито подобранных секретных партийных документов, направленных к дискредитированию линии партии [с учетом того факта, что подлинность документов ЦК в резолюции не оспаривалось, большинство ЦК фактически расписалось этим заявлением в своих ошибках, на которые ему указывали Зиновьев и Троцкий. – С.В.] (однородные секретные документы Политбюро распространялись среди членов партии и получены организациями: в Брянске, Саратове, Владивостоке, Пятигорске, Омске, Гомеле, Одессе и т. д.); в посылке своих агентов в другие партийные организации с целью создания там фракционных подпольных групп (поездка т. Гр. Беленького в Одессу для организации нелегальной фракции, с установлением особого шифра, явок и проч. Необходимо констатировать, что все нити этих фракционных шагов оппозиции ведут к аппарату ИККИ, во главе которого стоит член Политбюро г. Зиновьев)»[834].

Пленум осудил действия Г.Е. Зиновьева и вывел его из Политбюро. В резолюции говорилось: «Считая нетерпимым такое положение, когда фактическое руководство фракционной борьбой оппозиции осуществляется одним из членов Политбюро ЦК, исключить т. Зиновьева из состава Политбюро ЦК, предупредив одновременно всех оппозиционеров, независимо от их положения в партии, что продолжение ими работы по созданию фракции, противопоставленной партии, вынудит ЦК и ЦКК ради защиты единства партии сделать и по отношению к ним соответствующие организационные выводы»[835].

На Пленуме не обошлось без подлинной трагедии. 20 июля Л.Б. Каменев схлестнулся с Г.Л. Пятаковым по вопросу о развитии промышленности. В дискуссию вмешался Ф.Э. Дзержинский, отрастивший на Каменева зуб еще со времен Дискуссии в ВЧК 1918–1919 гг. Лев Борисович не остался в долгу. Против него выступили Я.Э. Рудзутак и А.И. Рыков. В своем заключительном слове Л.Б. Каменев опять позволил себе не самые лестные высказывания о Ф.Э. Дзержинском, которому в итоге стало плохо. Когда Феликс Эдмундович оправился, он пошел домой, а через час после этого его не стало. Виновен в смерти Дзержинского, впрочем, был сам Дзержинский. Через два дня, 22 июля, Дзержинского похоронили на Красной площади. Гроб несли Сталин, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и Рыков. Но это, как справедливо заметили Е.В. Маторин и Я.В. Леонтьев, «был один из последних случаев, когда они были вместе»[836].

В условиях вывода Г.Е. Зиновьева из Политбюро И.Т. Смилга, Х.Г. Раковский, Г.Л. Шкловский, И.И. Кучменко и В.В. Осинский заявили Пленуму ЦК и ЦКК ВКП(б): кампания по перевыборам в Советы 1926 г. доказала правоту оппозиции в крестьянском вопросе, поскольку был зафиксирован серьезный рост выборной активности зажиточных слоев деревни. Перерождение партии в крестьянскую началось. Оппозиционеры писали: в сложившейся обстановке «…оживление работы пролетарских организаций и в первую очередь нашей партии приобретает решающее значение для закрепления диктатуры пролетариата и успешного социалистического строительства в Союзе ССР. В противном случае перед пролетариатом встает опасность ослабления его руководящей роли в Союзе. Опыт изживания внутрипартийных разногласий путем точной переработки спорных вопросов и без достаточного участия широких партийных масс, что приводило, с одной стороны, к чрезвычайному обострению полемики, а с другой (что самое опасное) – к ослаблению связей между руководящими кадрами и партийной массой. Только при нормальном и регулярном обмене опытом между отдельными ячейками и прослойками партии на основе дружного и согласованного обсуждения и решения вопросов может произойти необходимое сплочение партии на базе ее решений, марксизма и ленинизма»[837][838].

Бывшие лидеры децистов и вторые лица Левой и Новой оппозиций сделали вывод: «Предложение об исключении т. Зиновьева из Политбюро толкает партию на путь дальнейших репрессий, путь, от которого мы предостерегаем партию. Лишь при том условии, если ЦКК будет твердо и неуклонно охранять режим внутрипартийной демократии и единство партий не только путем репрессий, – ее решения, направленные против фракционных выступлений, будут авторитетными для партии»[839]. Не стоит и добавлять, что призыв услышан не был.

В нашей стране есть чудная традиция доедать тех, кто имел неосторожность оступиться. Приведем документ со следующим заголовком – «Содержание вопросов, поданных в записках на расширенном пленуме [Мурманского] ГК и ГКК ВКП(б) совместно с горпартактивом от 9/VIII – [19] 26 года». Документ содержит ценные сведения о том, что было непонятно большевистским массам. На наш взгляд, наиболее значимый в этом списке вопрос – 18‐й:

«1. Вы все время говорите об отрицательных моментах оппозиции [и] оппозиционеров. В каких вопросах оппозиция сходится с большинством ЦК? Или ни одного такого момента?

2. Для меня не ясно, каким образом наше правительство может быть рабочим, если громадное большинство населения – крестьянство – и оно участвует не только в низовых органах власти, но и в высших. В связи с оживлением Советов процент крестьянства в органах власти будет возрастать. Может быть, вы скажете об этом подробнее, не останавливаясь на одной цитате из Ленина (во время Дискуссии о профсоюзах), а разобрав вопрос теоретически?

3. В тезисах об уроках английской всеобщей забастовки говорится, что они приняты единогласно русской делегацией в Коминтерне. В тезисах указано, что Англо-русский комитет должен существовать. Тов. Зиновьев входит в состав русской делегации и, следовательно, тоже голосовал за тезисы. Как же сейчас увязать его линию на Пленуме с изложением в тезисах тогда?

4. Не думаете ли вы, что заигрывание с “Рабочей оппозицией” есть только маневр со стороны верхушки оппозиции в целях собирания сил для борьбы с большинством ЦК? Ведь нельзя же из этого делать вывод, что Зиновьев, Троцкий и др. съезжают на платформу Шляпникова и Медведева?

5. В своем докладе на собрании Ленинградского актива т. Бухарин указал, что у нас имеется опасность бюрократического перерождения (в сталинско-бухаринском руководстве уже наметились разногласия. – С.В.). В чем реально она заключается?

6. Вы очень часто ссылаетесь на речи оппозиционеров на Пленуме. Почему они не опубликованы, чтобы партийная масса могла точно проверить взгляды оппозиции (именно затем, чтобы точно проверить не смогли, материалы отпечатали и разослали не “массе”, а руководству местных организаций ВКП. – С.В.).

7. Какова картина классового расслоения деревни (процент середняков, кулаков и бедняков).

8. Книга Зиновьева “Ленинизм” была охарактеризована на XIV съезде ВКП(б) [как проводящая] неверные взгляды. В силу чего предполагалось переиздавать ее на иностранных языках?

9. Интересно знать: в цифре 30 тыс. частных капиталистов, как сказано в вашем докладе, каков имеет капитал один предприниматель в своем обороте, которого уже очень боятся оппозиционеры?

10. Имеют ли место выражения солидарности рабочих от станка по предприятиям или индивидуально с точкой зрения оппозиции или в данном случае и вообще оппозиция действует на свой страх [и риск], навязывая свои оппозиционные выступления рабочей, то есть партийной, массе (грамотный вопрос: в нем заложено уже 50 % ответа. – С.В.).

11. Я полагаю, что для вас не будет трудно огласить всех тов[арищей] по делу (отличная формулировка! – С.В.) Лашевича, Беленького, Михайлова и какое дело было у них до этого дела (так в документе. – С.В.) и какое им вынесено порицание и когда, этого нет в “Правде”, а говорится, что [принято решение] “подтвердить” прежнее решение по делу Беленького и других?

12. Какое хотя бы приблизительно соотношение между оппозицией и большинством на Пленуме? Сколько за тезисы оппозиции и сколько против?

13. Скажите, как обстоит дело о единстве в ЦК комсомола, нет ли там сейчас расхождений по поднятым вопросам?

14. Оппозиция выпустила Антипартийный документ и соглашалась работать в контакте с ЦК лишь при его принятии, но Пленум его не принял и отверг, в то же время оппозиция осталась в ЦК – как же они поведут работу в контакте с ЦК в дальнейшем? Не будут ли они являться тормозом в работе ЦК?

15. Скажите, как велико сочувствие оппозиции в других парторганизациях, если же оппозиция имеет столько сторонников, сколько в нашей организации, то не время ли всю оппозицию отправить для проведения перманентной революции на луну?

16. Имеется ли характеристика и определение т. Лениным отдельных тов[арищей] оппозиции (тезисы о “товарище Сталине” автор вопроса, как видим, не запросил. – С.В.)?

17. Может ли т. Зиновьев остаться председателем Коминтерна? В связи с [его участием в] оппозиции (на языке Ленине этот, следующий и 21‐й вопросы называются “инициативой масс”. – С.В.)?

18. Почему отведен из Политбюро Зиновьев, а не Троцкий?

19. Голосовал ли т. Троцкий об исключении из Политбюро т[оварищей] оппозиционеров? (Троцкий голосовал против, а вот в 1957 г. за выведение самих себя из Президиума ЦК КПСС проголосовали Маленков и Каганович, у Молотова же хватило выдержки от голосования «воздержаться». – С.В.)?

20. Почему Троцкого оставили в Политбюро и почему речь т. Троцкого на Пленуме не подлежит опубликованию в печати (не исключено, что автора вопроса впоследствии ознакомили с выступлениями Троцкого – в индивидуальном порядке. – С.В.)?

21. А как оппозиционеры работают практически на занимаемых ими должностях и, если они не работают, почему к ним не применяют оргвыводы?

22. Скажите, что представляет [собой] “буфер” на Пленуме: Раковский, Смилга и др. (имеется в виду группа, в которую вошли Х.Г. Раковский, Г.Л. Шкловский, И.И. Кучменко и В.В. Осинский и которая, как мы уже указали, предложила Пленуму свой проект резолюции по «делу Лашевича». – С.В.)? Его линия.

23. Каковая связь нашей оппозиции с “ультралевым меньшевизмом”, охарактеризованном в статье т. Неймана такого же названия?

24. Как держат себя сейчас оппозиционеры, снятые с партработы после XIV съезда?

25. Какие социальные группы отображает оппозиция (ответ зависел от степени развития фантазии докладчика. – С.В.)?»[840]

Глава 12

«Наступают сумерки… старой ленинской гвардии». Троцкий и Зиновьев в Коминтерне

25 июля 1926 г. Г.Е. Зиновьеву написала в личном письме его супруга Злата Ионовна Лилина, которая в это время находилась на лечении в Ленинграде: «Милый мой, только что узнала из газет о снятии тебя из Политбюро. Итак, первое действие произведено. За ним, конечно, немедленно последует и второе действие: снятие тебя с Коминтерна»[841].

О Злате Ионовне Лилиной следует сказать несколько слов. В годы Гражданской войны, когда Григорий Евсеевич занимал пост председателя Совета народных комиссаров Северной трудовой коммуны, его жена была народным комиссаром социального обеспечения Коммуны. Виктор Серж описал свое первое впечатление от знакомства со Златой Ионовной следующим образом: «…маленькая, с коротко остриженными волосами, живыми и жесткими серыми глазами, в форменном френче, сказала мне: “Вы привезли семью? Я могу поселить их во дворце, знаю, что иногда это доставляет удовольствие, но будуары там не отапливаются. Домашних лучше отправить в Москву, наш город на осадном положении. Могут начаться голодные бунты, прорваться финны, напасть англичане. От тифа столько покойников, что не успевают хоронить. К счастью, они мерзлые. Если хотите работать – дел хватит!”»[842]. По словам Сержа, Лилина «…с энтузиазмом заговорила о достижениях советской власти: открытии школ и детских домов, помощи инвалидам, бесплатной медицинской помощи, общедоступном театре»[843]. Злата Ионовна прямо заявила: «Мы все-таки работаем, и будем работать до последнего часа!»[844] Серж писал: «Позднее я ближе познакомился с ней – она не знала усталости»[845]. Сказать по правде, можно было написать и лучше: «Она не знала усталости до последнего часа»[846].

После Июльского 1926 г. Пленума ЦК и ЦКК Г.Е. Зиновьев составил текст разъяснения происходящих в ВКП(б) событий для Коминтерна, написав по этому поводу в Политбюро: «Нет никакого сомнения в том, что после решений Ию[л]ьского (1926) Пленума ЦК и ЦКК я не могу более быть председателем Коминтерна. Нет, далее, никакого сомнения в том, что этими же решениями фактически аннулировано прежнее решение ЦК ВКП о неперенесении дискуссии, начатой на XIV съезде, в Коминтерн. Само собой разумеется, что каждому решению нашей партии касательно моей дальнейшей работы в Коминтерне я подчиняюсь безусловно. Но представить свои объяснения руководящим органам всех секций Коминтерна я считаю себя обязанным – ибо я избран был председателем ИККИ на V Конгрессе Коминтерна. Я не сомневаюсь, что Политбюро ЦК ВКП(б) признает за мной это право»[847]. Никакой реакции на зиновьевское послание не было, что вполне закономерно.

Когда-то, 19 декабря 1923 г., один из членов делегации РКП(б) в ИККИ рассказал в своем заявлении, как на одном из заседаний Политбюро «в дискуссии об организационных вопросах германской компартии т. Сталин, ссылаясь на мое письмо в ЦК партии по поводу конфликта с т. Троцким, заявил: “Вы угрожаете тем, что поднимаете компартии запада против РКП. В день, когда вы это сделаете, вы полетите в два счета из нашей делегации в Коминтерне”. Я обратил внимание т. Сталина на то, что его точка зрения означает запрет членам РКП обращаться к Коминтерну по вопросам жизни и смерти русской компартии, а также Интернационала, являясь, таким образом, полным отрицанием основ Коминтерна. Вы, т. Зиновьев, с места заявили, что моя формальная ссылка отвечает действительно статуту Коминтерна. Тов. Каменев, председательствующий в Политбюро, со своей стороны заявил, что как бы статутарно (так в документе. – С.В.) дело не выглядело, по существу ясно, что представитель ЦК РКП в Коминтерне может только проводить линию ЦК, а в случае, если он этого не делает, должен быть в соответствующий момент снят с поста. На мое требование запротоколировать заявление т. Сталина Политбюро ответило отказом, ссылаясь на решение Пленума в протоколах Политбюро отмечать только решения. Со дня этого инцидента миновало много дней. Я все время ожидал, что Политбюро поймет неслыханную важность затронутого этим инцидентом вопроса и либо формальным решением откажется от точки зрения генерального секретаря партии, либо же формальным решением обяжет меня проводить, до решения этого конфликта высшим органом партии, решения ЦК и в вопросах Коминтерна»[848].

3 августа 1926 г. И.В. Сталин написал В.М. Молотову: «Дела идут в общем неплохо. Все большие западные партии высказались за наш ЦК (включая и Францию с Чехословакией), против оппозиции»[849]. Дела шли «неплохо» для сталинско-бухаринского руководства и дальше. 30 августа генсек направил Молотову послание уже с предложением конкретных «оргвыводов» в отношении Зиновьева: «Дело идет к тому, что нам не миновать постановки вопроса о снятии Григория с КИ. Об этом говорит решение ряда западн[ых] партий (Англия, Германия) о снятии Григория. Об этом же говорит первый пункт порядка дня нашей (предстоящей) конференции (“международные вопросы”). Было бы непонятно и неестественно, если бы мы (ВКП) “увильнули” от вопроса о снятии в то время, как вопрос поставлен всей обстановкой, а две западные партии определенно предлагают снятие. Поэтому мы можем и должны вынести решение о целесообразности предложения о снятии. […] Что касается формального проведения вопроса, то это надо сделать на Расширенном пленуме ИККИ. Если все партии или громадное их большинство выскажутся за снятие Григория, то такое высказывание можно будет смело считать как подлинную волю всех партий, то есть всего конгресса. Окончательное решение можно будет передать конгрессу»[850].

Объединенная оппозиция начала подготовку к новому витку выяснения отношений с «генеральной линией партии». Так, 10 августа 1926 г. секретарь Московского губернского комитета ВКП(б) Василий Афанасьевич Котов направил И.В. Сталину докладную записку:

«10/VIII ко мне пришел т. Скользнев [Е.А.] (осознавший свою вину и покаявшийся за спиной товарищей по фракции сапроновец. – С.В.), чл[ен] партии Сокольнического района, ячейка Москва Товарная Каз[анской] ж[елезной] д[ороги], и сообщил следующее:

Лично ему известно, что в Москве ведется работа к подготовке дискуссии, которая должна начаться в октябре, и поэтому идет подготовка к собиранию сил, выражающихся в том, что ему, то есть Скользневу, известно, что на квартире т. Серебрякова происходят собрания, на которых присутствуют Ив[ан] Н[икитич] Смирнов, Альский и Радек. Разговоры идут об организации центров, начиная с ячеек, кончая МК. Имеются районные организаторы: по его мнению, во главе их стоит т. Белбей: работает в Наркомпросе, научный сотрудник К[оммунистического] у[ниверситета] т[рудящихся] В[осток] а, при разговорах фамилии говорить [оппозиционеры] избегают. Сказанную фамилию участника записывают, но своими знаками, записочки рвут на мельчайшие клочки. Распространяют документы, которые лежат на столе у Серебрякова, а также он (Скользнев. – С.В.) видел, как Ив[ан] Н[икитич] Смирнов приносил и передавал [Аркадию Осиповичу] Альскому. Документы – речь Троцкого, декларация и много др., которые потом перепечатываются на тонкой бумаге и передаются. Часть документов он имеет у себя. Основной базой они считают Сокольники. Сейчас идет подготовка к собранию их актива в Москве, на котором предполагается выступление Пятакова и, может, Троцкого или Зиновьева. Вышеозначенное т. Скользнев сообщил мне, тт. Янсону, Берзину, зам[естителю] секр[етаря] Сокольническ[ого] райкома, и т. Сойферу [Якову Григорьевичу]»[851].

Уже 14 августа В.А. Котов направил И.В. Сталину дополнение: «…12/ VIII состоялось собрание т. н. актива, чел[овек] 10–12 товарищей на кв[артире] у т. Бабашкина (рабочий к[омите] т с Октябрьской ж.д.). На этом собрании сделал доклад В.М. Смирнов о приезде делегации из Парижа и нашей тактике. Речь т. Смирнова совпадает с речами тов[арищей] из оппозиции Троцкого и Каменева. Товарищ, там бывший, говорит, что у них есть заявление за подписью – Троцкий, Каменев. На этом собрании говорилось о решительной подготовке к дискуссии, которую надо открыть перед Всесоюзной конференцией – в крайнем случае перед съездом. Даваемая директива – обязательно выступать снизу. Зацепкой для выступлений должна быть каждая статья, связанная с вопросом конференции или съезда. С своей стороны они подготовляют материалы: часть их уже есть, как сказал Смирнов, у него и Пятакова, остальное они достанут через Госплан (там в коммунистической ячейке активно «мутил воду» Ивар Смилга[852]. – С.В.). Большой критике подвергался доклад т. Бухарина на Ленинградском активе. [Оппозиционеры считают,] что у них все готово для выступления, но они считают сейчас неудобным выступать со своими документами, удобнее, когда будет разослана стенограмма ЦК и ЦКК, в особенности неудобно сейчас распространять т. н. “завещание” Ленина (на которое они все время ссылаются, и оно у них есть), ибо это скомпрометирует т. Крупскую, поскольку она является хранительницей завещания. А когда будут читать стенограмму, где на это есть ссылка, тем самым они будут, то есть оппозиция, не при чем. Дальше у них есть и другие документы о национальном вопросе и разрыве со Сталиным. Все это будет пущено в ход. На вопросы, заданные т. Смирнову, о количестве организации, он считает: насчитывается в Москве 500 человек, что касается Ленинграда, то там идет работа аналогичная Москве, но что встречается препятствие: зиновьевцы не примиряются с троцкистами (! – С.В.), в связи с этим делом встал вопрос об отношении к Зиновьеву. Сказано было, что пока этот вопрос не [следует] выдвигать, а впоследствии возможна снова борьба, сейчас основное – это против ЦК (! – С.В.). По-видимому, [у оппозиции] есть ЦК, МК и райкомы (курсив наш. – С.В.). [На] предложение т. Крышкина, чтобы т. Смирнов целиком пошел на работу в Сокольнический район, т. Смирнов ответил: он в распоряжении МК (кстати, т. Крышкин – инструктор ЦК металлистов). Линия оппозиции – из Москвы не уезжать. Тов. Смирнов сказал: “Мы должны устраивать скандалы по всякому поводу, когда отправляют т[оварищей] – вплоть до симуляции”. На вопрос, а как быть, если нас обезглавят, ответ был со стороны Смирнова: “Все меры принять, не допускать, апеллировать не только перед коммунистами, но и беспартийными рабочими, устраивать стачки, демонстрации”. По его мнению, возможны аресты, [которые] будет устраивать ГПУ, – перед этим не останавливаться. Приехавший т. Преображенский останется в Москве, будет работать и займет должное место в работе оппозиции. На вопрос, как он насчет линии, был ответ: он очень крепок – не в пример т. Раковскому. Правда, по мнению Смирнова, он (Раковский) еще не разобрался. Все это мне сообщил т. Скользнев в присутствии тт. Баумана [Карла Яновича], Гибера [Бориса Владимировича] (секрет[аря] Сокольнического райкома) и Берзина (зав[едующего] Орг[отдела] Сокольн[ического] райкома).

Все вышеизложенное Вам я довел до сведения Бюро Московск[ого] к[омите] та»[853].

Эту «личную» «докладную записку»[854] завершал примечательный пассаж: «Частное. Совещание членов бюро и секретарей райкомов вынесло по этому поводу решение, о котором нужно мне и т. Бауману с Вами поговорить. Сообщите, когда можно, так как во вторник мы хотим поставить [вопрос о нелегальной деятельности оппозиции] официально (курсив наш. – С.В.) на Бюро М[осковского] к[омите]та»[855]. Когда оппозиционеры устраивали совещания, это были совещания фракционные, но когда тем же самым занимались столичные руководители под присмотром товарища Сталина, – никаких проблем.

12 августа 1926 г. в своем выступлении в Политбюро ЦК ВКП(б) по поводу назначения Л.Б. Каменева полпредом в Токио, Г.Е. Зиновьев заявил: «Тов. Сталин выставляет свою кандидатуру на роль могильщика партии и революции»[856]. Следствием данного заявления явился «строгий выговор»[857] по партийной линии.

Сталинцы активно направляли оппозиционеров на страшно ответственную работу в Тмутаракань, а оппозиционеры, в строгом соответствии со своей тактикой, да и по материальным соображениям заваливали аппарат ЦК ВКП(б) требованиями об отмене назначений и сказывались больными[858].

14 августа сам Е.А. Скользнев отправил в ЦКК ВКП(б) заявление, в котором констатировал: «…оппозиция в своих действиях по отношению к большинству ЦК и всей партии зашла слишком далеко. Ежели не существует формально созданного центрального комитета, то нет никакого сомнения, несмотря на ироническое замечание Смирнова В.М., что “есть Московский комитет, к которому и надлежит обращаться”, на мой взгляд, существует спаянная внутренней дисциплиной группа, которая, независимо от названий “ЦК” или “МК”, руководит всей работой централизованным порядком, доставая материал, размножая и распространяя его и снабжая им низы и идеологически направляя ее вплоть до созыва активных собраний, указанных в данном заявлении»[859].

Другой раскаявшийся оппозиционер – Василий Финашин – доложил в ЦК ВКП(б) 23 сентября 1926 г., что «в организованных кружках» оппозиционеров «существует самостоятельность – членские взносы (курсив наш. – С.В.), взимаемые в таком же размере, как и в партии ВКП(б), для поддержания исключенных партийцев, а также и на оплату различной отпечатывающейся литературы, машинисткам и т. п.»[860]. Занятия в оппозиционных кружках велись «…регулярно, два раза в неделю»[861], причем на занятия эти приглашались красные профессора»[862].

У «троцкистского-зиновьевского оппозиционного блока» был один козырь – оба его вождя были выдающимися ораторами и полемистами, борцами за дело мировой революции с мировыми же именами. Как было сказано в одном оппозиционном документе (от 13 ноября 1927 г.), «Зиновьев – знамя ленинского Коминтерна. Троцкий – знамя первой в мире Красной армии. Никакая “проработка” не изменит, никакая фальсификация истории не вытравит из сознания миллионов этого факта»[863]. (Не потому ли в эпоху т. н. Большого террора будет расстреляно свыше 600 тыс. человек, а 1 млн 200 тыс. будут сидеть в лагерях?)

В то время, когда Сталин со товарищи вовсю планировали снятие Г.Е. Зиновьева с поста председателя Исполкома Коминтерна, сам Зиновьев, понимая, что его отстранение от руководства делом мировой революции, – вопрос решенный, тем не менее хотел использовать коминтерновскую трибуну для пропаганды идей Объединенной оппозиции. 12 сентября 1926 г. Г.Е. Зиновьев написал Л.Д. Троцкому:

«Дорогой Лев Давыдович!

Поехать мне никак нельзя было. Я работаю над “письмом” Коминтерну, где скажу все. Остались считанные дни. Целесообразнее всего ускорить свидание в Москве. Думаю, что числа 25‐го (максимум – 27‐го) мы все [включая Каменева. – С.В.] должны быть там. Только это практично. На 25/Х назначен Пленум ИККИ. Вероятно, это совпадет с конф[еренцией], сделают совместное заседание и пр.

Хотел бы знать точно день Вашего выезда в Москву. Дайте знать.

Искр[енний] привет!

Ваш Зинов[ьев]»[864].

23 сентября И.В. Сталин написал В.М. Молотову: «Если Тр[оцкий] в бешенстве и он думает “открыто ставить ва-банк”, тем хуже для него. Вполне возможно, что он вылетит из ПБ теперь же: это зависит от его поведения. Вопрос стоит так: либо они должны подчиниться партии, либо партия должна подчиниться им. Ясно, что партия перестанет существовать как партия, если она допустит последнюю (вторую) возможность»[865].

26 сентября Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев отредактировали тезисы «Китайская Компартия и Гоминьдан», в самом начале которых заявили: «Факты и документы из политической жизни Китая последнего времени дают совершенно бесспорный ответ на вопрос о дальнейших взаимоотношениях Компартии и Гоминьдана. Революционная борьба Китая уже с 25‐го года вступила в новую эпоху, которая характеризуется прежде всего активным выступлением широких пролетарских масс, стачками и созданием профсоюзов. В движение вовлекаются, несомненно, в возрастающей степени крестьяне. Одновременно с этим торговая буржуазия и связанные с нею элементы интеллигенции откалываются вправо, занимая враждебную позицию против стачек, коммунистов и СССР»[866]. Вожди Объединенной оппозиции доказывали, что «суньятсенизм как идеалистическое мелкобуржуазное учение о национальной солидарности[867] мог играть относительно прогрессивную роль в ту эпоху, когда коммунисты могли уживаться в одной организации со студентами и прогрессивными купцами на основах неоформленного союза. Классовая дифференциация внутри китайского общества и внутри Гоминьдана есть не только неотвратимый, но и глубоко прогрессивный факт. Он означает, вместе с тем, что суньятсенизм весь отошел в прошлое. Отказ Компартии от критики этого учения, которое чем дальше, тем больше будет связывать китайскую революцию по рукам и по ногам, был бы самоубийством. Между тем, такое обязательно вытекает из принудительного (? – С.В.) организационного сожительства в рамках одной и той же политической организации, когда коммунисты добровольно идут на положение систематически угнетаемого меньшинства»[868].

Настаивая на выходе Китайской коммунистической партии из Гоминьдана, Троцкий с Зиновьевым разъясняли: «В корне неверно, будто выход из Гоминьдана означает разрыв союза с мелкой буржуазией (именно в этом ключе предложения Троцкого с Зиновьевым критиковали сталинцы. – С.В.). Суть дела в том, что тот бесформенный союз пролетариата, мелкобуржуазных, купеческих и иных элементов, который находил свое выражение в Гоминьдане, теперь уже невозможен. Классовая дифференциация перешла в область политики. Отныне союз между пролетариатом и мелкой буржуазией может опираться лишь на определенные, ясно оформленные, соглашения. Организационное размежевание, с неизбежностью вытекающее из классовой дифференциации, не исключает, а наоборот, предполагает – в данных условиях – политический блок с Гоминьданом в целом или с отдельными его частями во всей республике или в отдельных провинциях, в зависимости от обстановки. Но, прежде всего, партии необходимо обеспечить полную свою организационную самостоятельность и ясность своей политической программы и тактики в деле борьбы за влияние на пробужденные пролетарские массы»[869].

Если сталинско-бухаринское руководство обвиняло троцкистско-зиновьевский блок в «ликвидаторстве», то последний ответил обвинением в «хвостизме»: «Политика выражается через организацию. Вот почему вполне возможен оппортунизм в организационном вопросе, как учил нас Ленин. Этот оппортунизм может принимать разные выражения, в зависимости от условий. Одной из форм организационного оппортунизма является хвостизм, то есть стремление держаться за такие организационные формы и отношения, которые пережили себя и потому превращаются в свою противоположность. Организационный хвостизм мы за последнее время наблюдали на двух примерах: а) в вопросе об Англо-русском комитете; б) в вопросе о взаимоотношениях [Китайской] компартии и Гоминьдана. И в том, и в другом случае хвостизм цепляется за организационную форму, уже опрокинутую ходом классовой борьбы. И в том, и в другом случае пережившая себя организационная форма помогает правым элементам и связывает по рукам и по ногам левые. На этих двух примерах надо учиться»[870].

Как указал в своей книге Н.А. Васецкий, на собраниях в ряде партийных ячеек (например, 30 сентября на собрании коммунистов службы тяги Рязано-Уральской железной дороги) оппозиционерам удалось протащить резолюции в поддержку своей платформы, однако в подавляющем большинстве парторганизаций оппозиционеры потерпели поражение. Не помогло даже личное присутствие лидеров Объединенной оппозиции на многих собраниях. Именно так, в частности, обстояло дело на столичном заводе «Авиаприбор», где с оппозиционными речами выступили Г.Е. Зиновьев, Л.Д. Троцкий, Г.Л. Пятаков и другие. С 1 по 8 октября из присутствовавших на собраниях в Московской организации ВКП(б) 53 208 членов партии оппозицию поддержал лишь 171 член партии и 81 в ходе голосования воздержался, тогда как «генеральную линию партии» поддержало 99,3 % коммунистов. В Ленинграде из 34 180 участвовавших в собраниях членов партии оппозицию поддержало 325 человек – несмотря на то, что в колыбель революции прибыла большая группа оппозиционеров во главе с Г.Е. Зиновьевым[871]. По замечанию одного из сторонников «генеральной линии партии», «все эти вечерние заседания, все эти “ночные бдения”, происходившие у нас в Ленинграде в присутствии старцев и молодых: Зиновьевых, Евдокимовых, Бакаевых, – несомненно привели к тому, что вначале как будто бы создалось впечатление, что силы их до известной степени могут возрастать. Но после того, когда рабочие ознакомились с тем, что преподносится им, они от оппозиции отходили»[872]. Фактическое фиаско не помешало сторонникам большинства ЦК ВКП(б) сделать наблюдение о том, что «если наверху говорится о “термидоре”, то внизу уже кричат: “Долой ЦК!”»[873].

Апелляция Объединенной оппозиции к рабочей массе потерпела фиаско. На Октябрьском 1926 г. Пленуме ЦК и ЦКК из Политбюро ЦК ВКП(б) вывели Троцкого и Каменева[874]. Сталинско-бухаринскому руководству удалось временно затравить своих оппонентов, которые предприняли, как они сами пытались себя уверить, тактическое отступление.

16 октября 1926 г. Троцкий и Зиновьев со товарищи вынужденно декларировали свой отказ от фракционной работы и заявили: «Постановления XIV съезда, ЦК партии и ЦКК мы считаем обязательными, будем им безоговорочно подчиняться и проводить в жизнь…»[875] Впоследствии сталинские цекакисты с гордостью писали: «Будучи опрокинута опытом практического социалистического строительства по всем линиям, оппозиция перешла своими выступлениями на “Авиаприборе” и на “Красном Путиловце” на путь фракционного раскольничества. Получив единодушный отпор всей партии, будучи отброшена с особой решительностью рабочими ячейками партии, оппозиция вынуждена была дать обязательство прекращения фракционной борьбы»[876], рассматриваемое ею «лишь как средство для подготовки и прикрытия нового наступления на партию»[877], вернее – на сталинско-бухаринское ядро «ленинской» партии.

Правда, уже 20 мая 1927 г. на заседании Исполкома Коминтерна Л.Д. Троцкий в ответ на бухаринское напоминание о «заявлении от 16 октября» выдал очередное в своей карьере «пояснение», сводившее на нет все предыдущие обязательства: «Мое заявление от 16 октября гласило, что я подчинюсь решениям, но что в то же время за свои взгляды, за те взгляды, которые меня сейчас отличают от вас, я буду решительно бороться. Тот, кто сдал бы борьбу со взглядами, которые он считает верными, стоил бы ровно столько, сколько всякий жалкий столоначальник, который занимает в партии или в Коминтерне “должность” и держит язык за зубами»[878]. Вообще-то это был тонкий намек на руководящую работу в ИККИ после XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) Николая Ивановича Бухарина.

Естественно, сопровождалось все заверением Л.Д. Троцкого в его собственной принципиальности: «Поступая так, я ни малейше не нарушаю ни традиции нашей партии, ни духа Коммунистического Интернационала»[879]. Впоследствии Троцкий написал в «Моей жизни»: «Борьба в течение 26‐го года разворачивалась все острее. К осени оппозиция сделала открытую вылазку на собраниях партийных ячеек. Аппарат дал бешеный отпор. Идейная борьба заменилась административной механикой: телефонными вызовами партийной бюрократии на собрания рабочих ячеек, бешеным скоплением автомобилей, ревом гудков, хорошо организованным свистом и ревом при появлении оппозиционеров на трибуне. Правящая фракция давила механической концентрацией своих сил, угрозой репрессий. Прежде чем партийная масса успела что-нибудь услышать, понять и сказать, она испугалась раскола и катастрофы. Оппозиции пришлось отступить. Мы сделали 16 октября заявление в том смысле, что, считая свои взгляды правильными и сохраняя за собой право бороться за них в рамках партии, отказываемся от таких действий, которые порождают опасность раскола. Заявление 16 октября имело в виду не аппарат, а партийную массу. Оно было демонстрацией нашего желания оставаться в партии и служить ей. Хотя сталинцы на другой же день начали срывать заключенное перемирие, мы все же выгадали время»[880].

В любом случае Л.Д. Троцкий с его принципиальностью отвлекал сталинско-бухаринское руководящее ядро ВКП(б) и Исполкома Коминтерна от практической деятельности. Устами Дмитрия Захаровича Мануильского Л.Д. Троцкому было брошено обвинение в том, что Объединенная оппозиция «представляет собой балласт», мешающий партийной работе[881].

19 октября 1926 г. профессор Н.В. Устрялов в выпущенной им в Харбине дискуссионной статье «Кризис ВКП (в порядке дискуссии)», комментируя недавнее выступление секретаря ЦК ВКП(б) В.М. Молотова, написал об «угасании старых партийных звезд»[882], когда «Зиновьева рабочие встречают криками “дезорганизатор” и “ренегат”, Троцкого и прочих тянут за выступления в ближайший райком, [Т.В.] Сапронова гонят с митинга, блистательного [К.Б.] Радека не желают читать. Вчерашним вождям, как некогда Дантону, не дают даже объясниться перед суровым приговором. Несомненно, симптомы многозначительные. Наступают сумерки и старой ленинской гвардии (курсив наш. – С.В.). Новые времена – новые люди»[883]. По мнению Устрялова, «тот партийный середняк, который хлынул ныне на смену “белоручкам” из железной когорты, бесконечно менее ярок, менее целен, пусть даже менее смел и последователен, чем она: в настоящий момент он социально полезнее и государственно плодотворнее. Старик Платон очень хорошо учил, как нужно обращаться с талантливыми и яркими, но опасными для государства людьми: “Воздайте им, – говорил он, – все личные почести, украсьте их головы венками, но удалите их из отечества подальше”. Невольно теперь вспоминается этот старинный рецепт божественного мудреца»[884].

Между 21 и 25 октября 1926 г. И.В. Сталин написал тезисы «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)» по поручению Политбюро ЦК. Одобренные Политбюро, тезисы 26 октября были обсуждены и утверждены Объединенным Пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б), а 3 ноября единогласно приняты XV Всесоюзной партконференцией[885]. В тезисах говорилось: «Основным фактом в развитии внутрипартийных отношений в ВКП(б) после XIV съезда (осудившего принципиальные взгляды Новой оппозиции) является то обстоятельство, что Новая оппозиция (Зиновьев, Каменев), боровшаяся раньше против троцкизма, против социал-демократического уклона в нашей партии, перешла на сторону идейных позиций троцкизма, что она целиком и полностью сдала свои прежние общепартийные позиции троцкизму, выступая теперь за троцкизм с таким же жаром, с каким она выступала раньше против троцкизма. Переход Новой оппозиции на сторону троцкизма определили два главных обстоятельства: а) усталость, колебания, чуждые пролетариату упадочные настроения и пораженчество среди сторонников Новой оппозиции перед лицом новых трудностей в переживаемый переломный период, причем нынешние колебания и пораженчество Каменева и Зиновьева возникли не случайно, а как повторение, рецидив тех колебаний и упадочных настроений, которые проявили они девять лет назад, в октябре 1917 г., перед лицом трудностей тогдашнего переломного периода; б) полное поражение Новой оппозиции на XIV съезде и возникшее в связи с этим стремление добиться во что бы то ни стало объединения с троцкистами для того, чтобы объединением двух групп, троцкистов и Новой оппозиции, возместить слабость и оторванность этих групп от пролетарских масс, тем более, что идейные позиции троцкизма вполне отвечали нынешним упадочным настроениям Новой оппозиции. Этим же нужно объяснить тот факт, что оппозиционный блок превратился в сборный пункт всех и всяких, осужденных партией и Коминтерном, обанкротившихся течений внутри ВКП(б) и вне ее, от [группы] “демократических централистов” и Рабочей оппозиции в ВКП(б) до “ультралевых” оппортунистов в Германии и ликвидаторов суваринского толка во Франции[886]. Отсюда же вытекают та неразборчивость в средствах и беспринципность в политике, которые легли в основу существования блока троцкистов и Новой оппозиции и без которых они не могли бы собрать воедино разнообразные антипартийные течения. Таким образом, троцкисты, с одной стороны, и Новая оппозиция – с другой, вполне закономерно встретились на общей платформе социал-демократического уклона и беспринципного объединения разнообразных антипартийных элементов в борьбе против партии, образовав, таким образом, оппозиционный блок, представляющий – в новой форме – нечто вроде рецидива Августовского блока (1912–1914 гг.) [во главе с Троцким]»[887].

XV конференция ВКП(б), проходившая 26 октября – 3 ноября 1926 г., обсудила вопросы: о международном положении, о хозяйственном положении страны и задачах партии, об итогах работы и очередных задачах профсоюзов, об оппозиции и внутрипартийном положении. 1 ноября И.В. Сталин выступил с докладом «О социал-демократическом уклоне в нашей партии», в котором сказал о союзе Зиновьева с Троцким: «…блок-то они сформировали и сформировали его с большой помпой, а результат получился обратный тому, чего они ожидали от блока. Конечно, с точки зрения арифметики они должны были получить плюс, ибо сложение сил дает плюс, но оппозиционеры не учли того, что, кроме арифметики, есть еще алгебра, что по алгебре не всякое сложение сил дает плюс, ибо дело зависит не только от сложения сил, но и от того, какие знаки стоят перед слагаемыми. Получилось то, что они, сильные по части арифметики, оказались слабыми по части алгебры, причем, складывая силы, они не только не увеличили свою армию, а, наоборот, довели ее до минимума, довели ее до развала. Чем была сильна зиновьевская группа? Тем, что она вела решительную борьбу против основ троцкизма. Но коль скоро зиновьевская группа отказалась от своей борьбы с троцкизмом, она, так сказать, оскопила себя, лишила себя силы. Чем была сильна группа Троцкого? Тем, что она вела решительную борьбу против ошибок Зиновьева и Каменева в октябре 1917 года и против их рецидива в настоящем. Но коль скоро эта группа отказалась от борьбы с уклоном Зиновьева и Каменева, она оскопила себя, лишила себя силы. Получилось сложение сил оскопленных»[888]. Конференция одобрила политику ЦК и единодушно приняла тезисы доклада И.В. Сталина «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)», характеризовавшие троцкистско-зиновьевский блок как социал-демократический уклон в рядах большевиков, как вспомогательный отряд II Интернационала в международном рабочем движении.

22 ноября 1926 г. Г.Е. Зиновьев, в соответствии с «рекомендацией» Политбюро ЦК от 18 ноября[889], обратился к бюро делегации ВКП(б), избранной на VII Расширенный пленум Исполкома Коминтерна, с просьбой разрешить ему выступить на Пленуме с разъяснением по поводу предъявленных ему обвинений. Заявил, что не собирается подавать апелляцию на решения ЦК ВКП(б) и XV партийной конференции. Мотивировка Зиновьева: 1) ему, «как работнику, имевшему близкое отношение к руководству КИ с основания Коминтерна, нельзя просто промолчать перед расширенным ИККИ», когда ему «упор предъявляется ряд политических обвинений»; 2) «первый же проект резолюции (о междунар[одном] положении), предлагающийся VII Пленуму», приписывал Зиновьеву чужие взгляды; 3) «вообще Коминтерну» Григорий Евсеевич «ни разу до сих пор не излагал ни устно, ни письменно своей точки зрения на спорные вопросы», а потому «Коминтерну предстоит осудить» его, «так и не выслушав»; 4) на XV конференции ВКП(б) Зиновьева лишили «слова как раз тогда, когда» он собирался «перейти к вопросам Коминтерна»[890]. Бюро делегации решило: «…выступление т. Зиновьева на Расширенном пленуме ИККИ не может не явиться по существу апелляцией к ИККИ на решения ВКП(б) и не может не дать толчка дальнейшей фракционной борьбе. Ввиду этого, бюро делегации считает такое выступление нецелесообразным, тем не менее, оно не считает возможным запретить т. Зиновьеву такое выступление, так как каждый член Компартии имеет право апеллировать к ИККИ на решения своей партии»[891].

Бюро делегации ВКП(б) намекнуло то, что зиновьевское обращение нельзя рассматривать иначе, как апелляцию в Коминтерн, аналогичную той, что подала после ее официального роспуска на основании резолюции Десятого съезда РКП(б) 1921 г. Рабочая оппозиция. В данных условиях Зиновьев счел целесообразным демонстративно отказаться от идеи выступить в Коминтерне, однако попросил Политбюро разрешить ему «по крайней мере, в письменном виде дать некоторые объяснения по принципиальным обвинениям»[892]. «Это мое письменное объяснение может быть заранее просмотрено Политбюро или бюро делегации. То, что будет признано неудобным, – заверял Зиновьев, – я могу удалить. Полемика может быть сведена к минимуму. Во избежание недоразумений прибавлю следующее: я беру на свою полную ответственность, что если Вами будет решено, что и письменного объяснения я давать не должен, то мой проект останется только у меня и никакого распространения не получит»[893]. Это была излишняя уступка, которая давала Зиновьеву лишь тактический козырь – она подчеркивала соблюдение бывшим вождем Новой оппозиции решений руководящих институций ВКП(б) и не позволяла сталинско-бухаринскому большинству ЦК ВКП(б) привлечь его к ответу за нарушение резолюции Х съезда РКП(б) «О единстве партии».

Политбюро ЦК ВКП(б), как и следовало ожидать, попросту проигнорировало зиновьевское обращение, всячески затянув его рассмотрение. (3 декабря 1926 г. теперь уже бывший председатель Исполкома Коминтерна продублировал свое ходатайство с пояснением: «Ввиду того, что работа ИККИ, насколько я могу судить, идет уже к концу – я просил бы вынести решение по этой моей записке в возможно более короткий срок»[894].)

Однако вопрос утратил свою актуальность, поскольку Сталин использовал вынужденное молчание Зиновьева для перехода в наступление. На Расширенном пленуме Исполкома Коминтерна делегация ВКП(б) сделала доклад о социал-демократическом уклоне, рассчитанный на то, что оппозиционеры «не смогут промолчать»[895]. Г.Е. Зиновьев, естественно, не смог заставить себя промолчать: партийный «литератор» всегда оставался партийным «литератором».

Зиновьев обратился к VII Расширенному пленуму Исполкома Коминтерна: «Я не считаю возможным апеллировать на решения ВКП в Коминтерн – я целиком подчиняюсь им. Ни в каком случае я не хочу продолжения фракционной борьбы ни в ВКП(б), ни в Коминтерне вообще. Но простое молчание мое перед лицом предъявляемых мне крупнейших политических обвинений могло бы быть истолковано и могло бы только повредить нашему делу. Перед Коминтерном мне до сих пор не пришлось дать объяснения – ни устно, ни письменно – по поводу предъявленных мне обвинений. Нижеследующее я и прошу рассматривать лишь как объяснения, которые я обязан и вынужден дать перед вами»[896].

Для Зиновьева было важно представить на суд международной коммунистической общественности наиболее подробные объяснения, для большинства ЦК ВКП(б) – эти объяснения замолчать. К их услугам была газета «Правда», направляемая Бухариным. Процитируем записку Зиновьева в редакцию Центрального органа ВКП(б): «Прошу не отказать в печатании следующего. До меня дошло сообщение, что моя речь на VII Пленуме ИККИ печатается в газетах в сокращенном до 30 % виде. Я в этом “сокращении” не участвовал и протестовал против того, что в такой обстановке речь мою урезывают на 70 %. Ввиду этого я вынужден заявить, что за речь в таком виде, в каком она появляется в “Правде”, я никакой ответственности не беру»[897]. В еще более резкой форме Зиновьев составил полуличное послание Бухарину, прямо назвав происходящее «издевательством»[898].

Печатную дискуссию с традиционной фальсификацией («редактурой») выступлений оппонентов сталинцы дополнили очередными кадровыми перетрясками и исключениями. Поостыв, Зиновьев от безысходности пожаловался в письме тому же «Тов. Н.И. Бухарину»: нескольких бывших участников Новой оппозиции перевели «из Тифлиса во Владивосток!!!»[899] Для изношенных бессонной работой в годы Гражданской войны организмов ленинских «гвардейцев» подобные переводы были аналогичны посылке на лечение к «врачам-убийцам».

22 ноября 1926 г. на заседании Расширенного Исполкома Коминтерна было официально оформлено снятие Зиновьева с поста руководителя мировой революции. Расширенный пленум постановил «освободить т. Зиновьева от обязанностей председателя ИККИ и от работы в Коминтерне». Пленум упразднил институт председателей Исполкома Коминтерна, был образован новый руководящий орган Коминтерна – Политсекретариат[900].

От искушения поучаствовать в партийной драке не удержался и В.А. Антонов-Овсеенко, находившийся на дипломатической работе. На собрание бюро заграничных ячеек ВКП(б), состоявшееся 24 ноября 1926 г., он внес особое мнение (в то время – факт вопиющий) по докладу «Об итогах перевыборов Советов» на основе решений Июльского Объединенного Пленума ЦК и ЦКК»[901]. В заявлении Антонов-Овсеенко выступил против «припутывания»[902] к троцкистско-зиновьевскому блоку бывшей Рабочей оппозиции и обрушился с резкой критикой на сталинско-бухаринское большинство ЦК ВКП(б) и ЦКК как «орган высшего партийного контроля», ставший «просто одним из подсобных орудий Секретариата ЦК»[903].

Главное и вполне справедливое обвинение Антонова-Овсеенко, которое, впрочем, скорее лило воду на мельницу генсека: «Софизмом являются рассуждения, что оформление, обособление в руководящих центрах большинства и противопоставление его остальным членам этих центров не является-де созданием фракции. В явное прямое нарушение прямой воли партсъездов, требовавших от ЦК и ПБ коллективной работы, группа т. Сталина в ЦК втайне от партии создает непредусмотренный никакими партийными нормами особый орган – закрытые совещания части ЦК, выделявшие свой руководящий центр, предвосхищающий и направляющий всю основную работу ПБ. Меньшинство (Троцкий в ПБ) наталкивается на связанную групповой дисциплиной стену сталинского большинства. Это означает организацию раскола центральных учреждений партии. И эту раскольническую деятельность группы т. Сталина поддерживал председатель ЦКК: т. Куйбышев входил в Секретную “семерку”, подменившую ПБ»[904].

Вся проблема заключалась в том, что «семерка» распалась еще в октябре 1925 г., в момент написания и подачи на заседание ячейки «особого мнения» узкое неформальное руководство ЦК и ЦКК противостояло фракции не только Троцкого, но и Зиновьева и Каменева. Все же попытки Антонова-Овсеенко доказать, что «противопоставление Троцкого Ленину совершенно искусственно», могли вызвать у Сталина (да и у самого Ленина, если бы он воскрес) приступы ярости. Естественно, призывы Антонова-Овсеенко к смягчению внутрипартийного режима были утопичны, однако заслуживает цитирования заключительное положение документа, в котором зафиксировано то, что почувствовал Антонов-Овсеенко еще в 1923 г., занимая пост начальника Политуправления РККА: «Резолюция должна б также опровергнуть демагогические призывы (Бухарин, Молотов) к молодому поколению, противопоставление его старым кадрам, призывы, только поддерживающие карьеризм и угодничество в партии»[905].

30 ноября ОГПУ направило в ЦКК ВКП(б) Емельяну Ярославскому донесение. Из донесения организатора нелегальных групп, а затем агента ОГПУ Яна Яновича Белайса следовало, что он продолжал поддерживать связь с зиновьевцами и получал информацию об их подпольной деятельности. Белайс встречался «с Залуцким, Харитоновым и с низовыми организаторами»[906]. По данным Белайса, продолжалось распространение оппозицией секретных документов ЦК ВКП(б). Зиновьевцы поручили руководителям их нелегальных групп «…вести только информационную работу среди завербованных приверженцев»[907]. Во избежание провалов было предписано открытой агитации в массах не вести[908].

В условиях, когда Объединенная оппозиция вовсю развернула подпольную работу, И.В. Сталин также устал от миндальничания с «товарищами противниками». 4 декабря 1926 г., в ходе словесной перепалки с Л.Б. Каменевым на заседании Расширенного пленума Исполкома Коминтерна, генсек нанес Объединенной оппозиции удар ниже пояса. Данный сюжет, истоки которого в 1917 г., достоин самостоятельной главы.

Глава 13

«Десять лет никто никогда не смел возвращаться к этой сплетне», или Телеграмма Каменева «Великому князю Михаилу»

4 декабря 1926 г. Сталин публично обвинил Каменева в том, что в первые дни Февральской революции Лев Борисович был в числе подписавших телеграмму великому князю Михаилу Романову[909]. Каменев возмутился и стал отрицать факт отправки телеграммы. И действительно великому князю Михаилу Александровичу он ничего не посылал.

8 марта 1917 г. в газете «Енисейский край» была опубликована статья «Дни великих событий в Красноярске и в губернии. Ачинск в исторические дни». В ней было дано описания выступления «Ю. Каменева» и приводилась, конечно же, «контрреволюционная» телеграмма – никакому не Михаилу Романову:

«Оратор начал с рассказа о том, как он попал в Ачинск. Был одним из редакторов рабочей газеты, работал для освобождения рабочего класса, а в результате – суд и ссылка. И хотя оратор мало знаком с местной ачинской жизнью, но тем не менее он надеется, что в этой историческую минуту собрание позволит ему сказать несколько слов.

Собрание ответило на заявление гражданина Каменева дружными аплодисментами и возгласами: “Просим!”

Оратор произнес сильную, яркую речь. Бесчисленное множество раз речь его прерывается шумными аплодисментами. Сущность речи может быть формулирована следующим образом.

Задача дня – укрепление нового правительства, безусловная его поддержка, выполнение всех его распоряжений. А для этого необходимы спокойствие, выдержка, единение; нужна организованность, необходимо осознать себя гражданами, необходимо из людской пыли превратиться в людской гранит.

Воля народа должна получить свое выражение в Учредительном собрании. Оратор приветствует Временное правительство, взявшее на себя задачу организации Учредительного собрания. Он приветствует великого князя Михаила Александровича не как великого князя, а как гражданина России – за то, что он из рук отрекшегося от власти императора не принял корону и вопрос о форме правления предоставил на разрешение Учредительного собрания (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.).

Оратор не закрывает глаза на то обстоятельство, что людей, сегодня объединившихся в борьбе со старой властью, очень многое разделяло вчера и очень многое будет разделять завтра. Но сейчас все то, что нас разъединяет, отходит на задний план; сейчас остается единственная задача – окончательное разрушение старого порядка, упрочение новых форм жизни, создание новых условий для общественной работы.

Даже вопрос о войне, вопрос по существу которого оратор сейчас своего взгляда высказывать не будет, даже этот вопрос в настоящее время не может являться предметом споров. Война продолжается, армии стоят на фронтах, война будет продолжаться, пока Учредительное собрание не разрешит вопрос о ней. Может быть, оно найдет нужным поставить вопрос о мире, может быть, оно найдет возможным заключить мир без Армении, Константинополя и Босфора, может быть оно скажет: “Довольно крови, довольно жертв!” (Бурные продолжительные аплодисменты.) Но сейчас, в данную минуту, этот вопрос не является основным, не вопросы внешней политики требуют немедленного разрешения, а вопросы внутренней жизни, вопрос об упрочении в России нового порядка.

В заключение гражданин Каменев предложил собранию выработать и послать новому правительству приветственную телеграмму. Предложение принято единогласно. […] Комиссия окончила свою работу. Гражданин Каменев оглашает единогласно принятый комиссией текст приветственной телеграммы:

“Председателю Совета министров Львову,

Председателю Исполнительного комитета

Государственной думы Родзянко

Экстренное собрание, созванное городским общественным управлением […] постановило признать Исполнительный комитет Госуд[арственной] думы и новый Совет министров и принимать к руководству и исполнению распоряжения нового правительства. Кроме того, постановлено просить передать приветствие гражданину России великому князю Михаилу Александровичу, показавшему пример подчинения воле народа в Учредительном собрании”»[910].

Для начала отметим тот факт, что речь о приветствии Михаила Романова в связи с его отказом занять российский престол вообще-то вызывает в памяти людей позднесоветского и постсоветского периодов отечественной истории издевательские стихи, написанные после 5 марта 1953 г.: «Спасибо Вам, товарищ Сталин, за то, что жить Вы перестали». Лев Борисович, услышав в 1926 г. нелепые обвинения в свой адрес, не мог не признать их несостоятельными. Однако ему следовало сразу же рассказать, как было дело.

А вышло так, что ему пришлось отрицать эпизод своей длительной политической карьеры целиком. Автор книги один раз, прочитав стенографический отчет собственного доклада, нашел на двух страницах текста пять (!) грубых фактических ошибок, которых в ходе доклада, совершенно точно, не сделал, а ведь тогда не было аудиозаписи, которая могла бы прояснить вопрос. Если Каменев выступил с речью (внутренняя критика источника позволяет сделать вывод о том, что текст действительно каменевский), то вопрос о телеграмме был в ней не главным, да и суть была совсем-совсем иной. В любом случае «телеграммы Михаилу Романову» не существовало в природе.

Вопрос о том, что сказал Каменев в своем выступлении, более важен. Второй выделенный нами курсивом фрагмент приведенной статьи – ключевой. В принципе он снимает все вопросы к Каменеву, если только Лев Борисович действительно произнес речь. В 1926 г. как-то было не принято вспоминать о многих сомнительных эпизодах из истории РСДРП – РКП(б). Например, о том, что деньги на некоторые съезды (и отнюдь не только меньшевистские) давали кадеты. Об «эксах», которые, кстати, отнюдь не красили будущего генсека. О «наследстве Шмита», фактически прикарманенном большевиками (потом, правда, деньги оказались в руках «держателей» от «мировой социал-демократии», но это уже другая история).

Спрашивается, если Каменев действительно присутствовал на собрании и инициировал телеграмму, почему он прямо в этом не признался? Что именно должен был скрывать Каменев?

Во-первых, после свержения монархии страна пребывала в состоянии эйфории, да и те, кто был в ссылке, не могли не реагировать на изменение страны, мира и собственного положения в нем.

Во-вторых, Каменев не мог не учитывать опыт Первой русской революции, когда после разгона II Государственной думы в 1907 г. перед РСДРП «как представительницей рабочего класса стал вопрос участия или неучастия в выборах и в самой III Думе, Думе контрреволюции»[911]. Как писал Г.Е. Зиновьев в 1925 г., «…партия решила этот вопрос утвердительно. Для нее было ясно, что, несмотря на то, что правительство создавало третью Думу для прикрытия самодержавия, на деле эта Дума будет раскрывать перед народом истинную, контрреволюционную его сущность, – что и случилось на самом деле. Партия далее принимала во внимание, что третья Дума, созываемая при таких обстоятельствах и после таких уроков, не сможет питать в среде пролетариата и [беднейшего] крестьянства никаких иллюзий насчет того, что такая Дума сама, без народа, завоюет для народа землю и полную свободу. А главное, партия считалась с теми соображениями, что раз нет налицо объективных данных для противопоставления сейчас же выборам в Думу непосредственно широкого выступления масс пролетариата, то, несомненно, даже при таких обстоятельствах партия пролетариата обязана принимать участие в выборах хотя бы в черносотенную, контрреволюционную Думу, раз она может рассчитывать в ходе выборов развернуть некоторую массовую агитацию и может надеяться в самой Думе использовать трибуну для с.-д. агитации среди масс»[912]. Мог ли Каменев, на чьих глазах из партии вычистили отзовистов, не учитывать все это в мартовские дни 1917 года? Не мог. Он совершенно ясно сделал из опыта 1907 г. вывод о необходимости принимать участие в легальных учреждениях и по крайней мере наладить взаимодействие с Временным правительством. Тем более что из Ачинска в те дни было объективно сложно в полном объеме оценить роль и значение Петроградского Совета.

В-третьих, до возвращения из эмиграции Ленина Каменев был далеко не единственным, кто придерживался тактики «контроля» и «давления на Временное правительство». Безусловным его сторонником до 7 апреля – дня публикации Лениным «Апрельских тезисов» в газете «Правда» – был в этом отношении и Сталин[913].

Троцкий не особенно покривил душой, когда написал в «Истории русской революции» о природе тогдашнего (1917) союза Каменева со Сталиным: «Большевик почти с самого возникновения большевизма, Каменев всегда стоял на правом фланге партии. Не лишенный теоретической подготовки и политического чутья, с большим опытом фракционной борьбы в России и запасом политических наблюдений на Западе, Каменев лучше многих других большевиков схватывал общие идеи Ленина, но только для того, чтобы на практике давать им как можно более мирное истолкование. Ни самостоятельности решения, ни инициативы действия от него ждать было нельзя. Выдающийся пропагандист, оратор, журналист не блестящий, но вдумчивый, Каменев был особенно ценен при переговорах с другими партиями и для разведки в других общественных кругах, причем из таких экскурсий он всегда приносил в себе частицу чуждых партии настроений. Эти черты Каменева были настолько явны, что никто почти не ошибался насчет его политической фигуры. Суханов отмечает в нем отсутствие “острых углов”: его “всегда необходимо взять на буксир, и если он иногда упрется, то не сильно”. В таком же духе пишет и Станкевич: отношения Каменева к противникам “были так мягки, что, казалось, он сам стыдился непримиримости своей позиции; в комитете он был, несомненно, не врагом, а только оппозицией”. К этому почти нечего прибавить.

Сталин представлял совершенно иной тип большевика и по своему психическому складу, и по характеру своей партийной работы: крепкого, теоретически и политически примитивного организатора. Если Каменев, в качестве публициста, в течение ряда лет оставался с Лениным в эмиграции, где находился очаг теоретической работы партии, то Сталин, в качестве т. н. практика, без теоретического кругозора, без широких политических интересов и без знания иностранных языков, был неотделим от русской почвы. Такие работники появлялись за границей только наездами, чтоб получить инструкции, сговориться насчет дальнейших задач и вернуться снова в Россию. Сталин выдвинулся среди практиков энергией, упорством и изобретательностью в закулисных ходах. Если Каменев, по свойствам своей натуры, “стеснялся” практических выводов большевизма, то Сталин, наоборот, склонен был отстаивать усвоенные им практические выводы без всякого смягчения, сочетая настойчивость с грубостью»[914].

По признанию Троцкого, Каменев со Сталиным «…дополняли друг друга»[915]. Троцкий написал в своем неповторимом пренебрежительном стиле: «Революционная концепция без революционной воли то же, что часы со сломанной пружиной: политическая стрелка Каменева всегда отставала от революционных задач. Но отсутствие широкой политической концепции обрекает и самого волевого политика на нерешительность при наступлении больших и сложных событий. Эмпирик Сталин открыт чужим влияниям не со стороны воли, а со стороны мысли. Так, публицист без решимости и организатор без кругозора (курсив наш. – С.В.) довели в марте свой большевизм до самой грани меньшевизма. Сталин оказался при этом еще менее Каменева способен развернуть самостоятельную позицию в Исполнительном комитете, куда он вступил как представитель партии. Не осталось в протоколах или в печати ни одного предложения, заявления, протеста, в которых Сталин выражал бы большевистскую точку зрения в противовес пресмыкательству “демократии” перед либерализмом. Суханов говорит в своих “Записках”: “У большевиков в это время кроме Каменева появился в Исполнительном комитете Сталин… За время своей скромной деятельности в Исполнительном комитете (он) производил – не на одного меня – впечатление серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно. Больше о нем, собственно, нечего сказать”. Если Суханов явно недооценивает Сталина в целом, то он правильно характеризует его политическую безличность в соглашательском Исполкоме.

14 марта манифест “К народам всего мира”, истолковывавший победу Февральской революции в интересах Антанты и означавший торжество нового, республиканского социал-патриотизма французской марки, принят был в Совете единогласно. Это означало несомненный успех Каменева – Сталина, достигнутый, видимо, без большой борьбы. “Правда” писала о нем как о “сознательном компромиссе между различными течениями, представленными в Совете”. Следовало бы прибавить, что компромисс означал прямой разрыв с течением Ленина, которое в Совете вовсе не оказалось представлено.

Член заграничной редакции Центрального органа Каменев, член Центрального Комитета Сталин и депутат Думы Муранов, также вернувшийся из Сибири, отстранили старую, слишком “левую” редакцию “Правды” и, опираясь на свои проблематические права, взяли с 15 марта газету в свои руки. В программной статье новой редакции заявлялось, что большевики будут решительно поддерживать Временное правительство, “поскольку оно борется с реакцией или контрреволюцией” (и стоило ли в 1926 г. Сталину обвинять Каменева в телеграмме в действительности того же содержания? – С.В.). По вопросу о войне новые руководители высказывались не менее категорически: пока германская армия повинуется своему императору, русский солдат должен “стойко стоять на своем посту, на пулю отвечать пулей и на снаряд – снарядом”. “Не бессодержательное «Долой войну» – наш лозунг. Наш лозунг – давление на Временное правительство с целью заставить его… выступить с попыткой склонить все воюющие страны к немедленному открытию переговоров… А до тех пор каждый остается на своем боевом посту!” Идеи, как и формулировки, насквозь оборонческие. Программа давления на империалистическое правительство с целью “склонить” его к миролюбивому образу действий была программой Каутского в Германии, Жана Лонге во Франции, Макдональда в Англии, никак не программой Ленина, который звал к низвержению империалистического господства. Обороняясь от патриотической печати, “Правда” заходила еще далее. “Всякое «пораженчество», – писала она, – а вернее, то, что неразборчивая печать под охраной царской цензуры клеймила этим именем, умерло в тот момент, когда на улицах Петрограда показался первый революционный полк”. Это было прямым отмежеванием от Ленина. “Пораженчество” вовсе не было изобретено враждебной печатью под охраной цензуры, оно было дано Лениным в формуле: “Поражение России – меньшее зло”. Появление первого революционного полка и даже низвержение монархии не меняло империалистического характера войны»[916].

По справедливому замечанию Троцкого, «Сталин в конце марта выступал за военную оборону, за условную поддержку Временного правительства, за пацифистский манифест Суханова, за слияние с партией Церетели. “Эту ошибочную позицию, – признавал ретроспективно сам Сталин в 1924 г., – я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам Ленина. Нужна была новая ориентировка. Эту новую ориентировку дал партии Ленин в своих знаменитых Апрельских тезисах”»[917].

А.Г. Шляпников, которого вместе с П.А. Залуцким и В.М. Молотовым отодвинули от руководства Центральном органом большевиков, констатировал впоследствии: «День выхода первого номера преобразованной “Правды”, 15 марта, был днем оборонческого ликования. Весь Таврический дворец, от дельцов Комитета Государственной думы до самого сердца революционной демократии – Исполнительного комитета, был преисполнен одной новостью: победой умеренных, благоразумных большевиков над крайними. В самом Исполнительном комитете нас встретили ядовитыми улыбками… Когда этот номер “Правды” был получен на заводах, там он вызвал полное недоумение среди членов нашей партии и сочувствовавших нам и язвительное удовольствие у наших противников… Негодование в районах было огромное, а когда пролетарии узнали, что “Правда” была захвачена приехавшими из Сибири тремя бывшими руководителями “Правды”, то потребовали исключения их из партии»[918].

Когда в ночь на 4 апреля 1917 г. Ильич прибыл на Финляндский вокзал из эмигрантского «далека», никто из его ближайших соратников не ожидал того, что именно заявит будущий вождь мировой революции.

Троцкий заметил в «Истории русской революции»: «Низвержение монархии открывало в их глазах эру “свободной”, республиканской России, в которой они собирались, по примеру западных стран, открыть борьбу за социализм. Три старых большевика, Рыков, Скворцов и Вегман, “по поручению освобожденных революцией социал-демократов Нарымского края”, телеграфировали в марте из Томска: “Приветствуем возрожденную «Правду», которая с таким успехом подготовила революционные кадры для завоевания политической свободы. Выражаем глубокую уверенность, что ей удастся объединить вокруг своего знамени для дальнейшей борьбы во имя национальной революции”. Из этой коллективной телеграммы выступает целое мировоззрение: оно пропастью отделено от Апрельских тезисов Ленина. Февральский переворот сразу превратил руководящий слой партии во главе с Каменевым, Рыковым, Сталиным в демократических оборонцев, притом развивавшихся вправо, в сторону сближения с меньшевиками. Будущий историк партии Ярославский, будущий глава Центральной контрольной комиссии Орджоникидзе, будущий председатель Украинского ЦИКа Петровский издавали в марте в тесном союзе с меньшевиками в Якутске журнал “Социал-демократ”, стоявший на грани патриотического реформизма и либерализма; в позднейшие годы это издание тщательно собиралось и предавалось уничтожению. “Надо открыто признать, – писал Ангарский, один из этого слоя, когда такие вещи еще разрешалось писать, – что огромное число старых большевиков до Апрельской конференции партии по вопросу о характере революции 1917 г. придерживалось старых большевистских взглядов 1905 г. и что отказ от этих взглядов, их изживание совершались не так легко”. Следовало бы лишь прибавить, что пережившие себя идеи 1905 г. переставали быть в 1917 г. “старыми большевистскими взглядами”, а становились идеями патриотического реформизма»[919].

Основатель большевистской партии с порога принялся распекать сталинско-каменевское руководство «Правды» – за соглашательство. Накаленную пламенной речью В.И. Ленина с главными лозунгами «Никакой поддержки правительству капиталистов!» и «Да здравствует социалистическая революция!» атмосферу в верхушке большевиков сумел разрядить как всегда тактичный Л.Б. Каменев. Ф.Ф. Раскольников указал в своих воспоминаниях, что Л.Б. Каменев «…в нескольких словах резюмировал общее настроение:

– Мы можем быть согласны или не согласны со взглядами т. Ленина, можем расходиться с ним в оценке того или иного положения, но во всяком случае в лице т. Ленина вернулся в Россию гениальный и признанный вождь нашей партии, и вместе с ним мы пойдем вперед, навстречу социализму.

Тов. Каменев нашел объединяющую формулу, приемлемую даже для тех, кто еще колебался, не разобравшись в потоке новых идей. Все присутствующие солидаризировались с Львом Борисовичем единодушными горячими аплодисментами».

Курса, который наметил В.И. Ленин, от вождя большевиков не ожидали даже молодые радикалы из Русского бюро ЦК РСДРП – А.Г. Шляпников, В.М. Молотов и П.А. Залуцкий. По язвительной иронии меньшевика Н.Н. Суханова, «выпалив свою формулу, Ленин, известный доселе как социал-демократ, приемлющий программу Второго съезда, ошеломил не только мне подобных, но и заставил изрядно растеряться более грамотных из верных своих учеников»[920]. Л.Д. Троцкий констатировал в «Истории русской революции»: «Перспектива непосредственного перехода к диктатуре пролетариата казалась совершенно неожиданной, противоречащей традиции, наконец попросту не укладывалась в голову»[921].

Фактически на Апрельской 1917 г. конференции РСДРП (большевиков) Л.Б. Каменеву было не в чем особенно каяться (старые «грехи»[922] ему фактически списали). Тем более что логика его, если вообще верить заявлению И.В. Сталина и сообщению региональной газеты, вполне понятна. Лев Борисович пришел в РСДРП в команде А.А. Богданова, потом без особых проблем и без намека на скандал перешел в команду В.И. Ленина. Каменев не мог не припомнить в февральские дни 1917 года, как из РСДРП исключали и в конце концов (1910) исключили отзовистов (группу радикальных большевиков в РСДРП, настаивавшую на полном отказе от легальных форм массовой партийной работы и отзыве депутатов-социал-демократов из Третьей Государственной Думы)[923]. Для Каменева была абсолютна ясна неготовность страны к социализму, он всерьез нацеливался на участие РСДРП в легальной политической борьбе. Приехавший на Финляндский вокзал Ленин ошарашил «свою» партию курсом на всю власть Советам. Данный курс не могло понять в апреле 1917 г. большинство тех, кого после смерти Ленина будут называть «верными ленинцами». Что же тут было отрицать?

В-четвертых, среди большевиков не было единого взгляда на то, следует ли продолжать войну. Ленинское убеждение в необходимости «превращения войны империалистической в гражданскую войну» не разделяли в этот период оба участника декабрьской дискуссии 1926 г.: и Каменев, и Сталин[924].

Вообще в 1917 г. большевистской партии как некоего единого организма не существовало. Да, большевистская партия в общем и целом оформилась в 1912 г., однако на местах было полно объединенных социал-демократических организаций. В частности, как указывает высокоавторитетный научный коллектив во главе с Ю.И. Кораблевым, именно объединенные организации были в Томске, Красноярске и других городах Сибири[925].

Троцкий справедливо заметил в «Истории русской революции»: «… чрезвычайное политическое приближение к меньшевикам лежало в основе широко развившихся объединительных тенденций. В провинции большевики и меньшевики входили в объединенные организации. Фракция Каменева – Сталина все больше превращалась в левый фланг т. н. революционной демократии и приобщалась к механике парламентарно-закулисного “давления” на буржуазию, дополняя его закулисным давлением на демократию»[926]. Здесь же «…уместно напомнить, что официальная социал-демократическая программа еще оставалась в это время у большевиков и меньшевиков общей, и практические задачи демократической революции на бумаге выглядели у обеих партий одинаково»[927].

Не случайно крупный историк партии В.Т. Логинов написал в одной из своих монографий о том, что на Апрельской конференции «…казенного “единомыслия”… не было ни по одному вопросу. Буквально по каждому Ленину противостояли либо содокладчик, либо иное мнение. Дело даже не в том, что “большевистские функционеры” обладали более высоким “социалистически-культурным уровнем”. А в том, что в ходе дискуссии идеи ленинских тезисов сталкивались с реалиями российской жизни, с которыми имели дело делегаты в мест. И именно эта живая жизнь оказалась самым “гениальным” учителем»[928]. Более того, «…тем, кто представляет себе большевистскую партию 1917 года как жесткую, единообразную организацию с запретом всякого “инакомыслия”, где все “нижестоящие” смотрели в рот “вышестоящим”, было бы недурно»[929] ознакомиться с протоколами Апрельской конференции.

До своего приезда в Россию вождь-«литератор» весьма скверно представлял себе российские реалии. И напротив, тонко чувствовал российскую конъюнктуру большевик-«практик» Каменев. Именно он в это время наиболее полно выражал чаяния «старых» (сорокалетних) большевиков (а не молодых двадцати-, максимум тридцатилетних радикалов), которые вели работу в революционном подполье.

В начале работы Апрельской конференции большинство было не у «ленинцев», а как раз у «каменевцев» (выражение В. Алексеевой). Положение изменилось лишь после приезда уральцев во главе со Свердловым и Куйбышевым, которые подтянули «к себе всех одиночек-ленинцев изо всех других делегаций»[930].

О чем это всё говорит? Каменев был бы избран в ЦК большевиков и без поддержки Ленина. По большому счету, он в ней не нуждался. Все, кто в силу своего положения в партии должны были войти в высший орган РСДРП(большевиков), в этот орган вошли, хотел того Ленин или не хотел. Наиболее показательный пример – Свердлов, продавленный уральцами в ЦК, вопреки воле вождя большевиков. Каменев набрал 95 голосов из 109 (больше него получили только Ленин – 104, Зиновьев и Сталин – 97) [931].

Использованию в политической «игре» 1926 г. сомнительной ценности «козыря» предшествовала переписка Рыкова, который в конце 1925 г. окончательно расплевался с Каменевым по вопросу о руководстве советским правительством, со Сталиным:

«Коба!

К приезду курьера с твоим проектом заявления – мой проект был уже готов. Прочтя твое заявление, я свой [проект] немного смягчил: выкинул фразу о том, что Каменев, по-видимому, забыл, что свою политическую деятельность после Февральской революции он начал с телеграммы великому князю Михаилу.

Относительно Зиновьева у меня был большой зуд включить в заявление упоминание о моем разговоре с ним, когда он после июльских событий [1917 г.] (подавления третьеиюльской попытки совершения переворота большевиками. – С.В.) сидел в “бесте”. У меня было тогда с ним свидание по его просьбе. Главной темой разговора было предложение Зиновьева о нашем вступлении в правительство (подчеркивание Рыкова. – С.В.). Он это аргументировал главным образом тем, что необходимо спасти легальность партии, и опасениями, что наша партия, загнанная в подполье, будет разбита.

Письмо от Гриши с приглашением на это свидание у меня есть, но о главном своем предложении он там умолчал (Зиновьев перестраховался, зная, что компромат на него “товарищ” по партии обязательно сохранит. – С.В.). Меня это предложение так поразило своей неуместностью, что я его даже не ставил нигде на обсуждение. Отсутствие искренности вошло у этих людей (Зиновьев, Каменев, Троцкий, Крупская) в такую систему, что я боюсь, что Гриша теперь будет трусливо отказываться от этого разговора, от своего предложения вступить в правительство Керенского и от моего категорического отказа его в этом поддержать. Ведь он теперь хочет во что бы то ни стало казаться “левым” и “стопроцентным” ленинцем.

С Каменевым же была целая серия падений: 1) телеграмма Михаилу; 2) то, о чем писал В[ячеслав] М[ихайлович]; 3) Октябрь; 4) его поездка в качестве посла в Лондон; 5) его судебный процесс. Вероятно, я кое-что еще забыл. Теперь эти люди имеют наглость утверждать, что я был дальше их от партии и от Ленина. Утверждение это – не что иное, как гнусность. Ей-богу, телеграммы Михаилу я даже во сне никогда бы не мог послать!

К твоему проекту у меня поправок нет. Очень тебя прошу мой проект прочесть и где нужно исправить. Меня о своих поправках к моему проекту не извещай, чтобы не задерживать рассылки. […]

Коба, письмо это личное, и то, что я написал в нем о Каменеве и Зиновьеве, писал только тебе.

А.И. Рыков

P.S. Заявлений Троцкого и Крупской у меня здесь нет. Благодаря этой случайности я о них ни слова не сказал, но у тебя сказано все, что нужно.

Алексей»[932].

В данном письме Рыкова, на котором генсек сделал помету: «В мой архив. Ст»[933], было сказано даже больше, чем следовало. Оставляя в покое мифическую телеграмму Каменева Михаилу Романову, о которой Лев Борисович расскажет сам, мы должны сделать несколько замечаний и предположений. Молотов отрастил зуб на Каменева весной 1918 г. – одновременно со Шляпниковым и Залуцким. Упоминать об этом не следовало, поскольку помимо Каменева Шляпникова со товарищи «подвинул» и Сталин. Правда, он, будучи «дозировщиком» (выражение Каменева), в отличие от Льва Борисовича, действовал, как и всегда, осторожно, а потому формальных оснований для обвинений его в соглашательстве не было.

Большевистская попытка военного переворота была предпринята 3 июля 1917 г. руководством «Военки» (Военной организации при ЦК (большевиков) и ПК (большевиков) РСДРП) фактически вопреки позиции Ленина, который понимал, что брать власть пока рано. Зиновьев всегда мог заявить, что инициатива переговоров о включении большевиков во Временное правительство принадлежала Ленину. И вовсе не факт, что Ленин действительно не дал поручение Зиновьеву «позондировать почву» на предмет возвращения большевистской партии к легальной работе.

Тем более, что пребывание партии на нелегальном положении было выгодно только одному человеку в ЦК (большевиков) РСДРП – Свердлову, который и отправил вождя партии в его последнее подполье. В этом случае Зиновьев действительно назначил Рыкову «свидание», убедился, что на соглашательство никто не пойдет, рассказал о беседе Ленину, после чего вопрос был снят с повестки дня.

15 декабря 1926 г. возмущенный Каменев заявил: «Об этой сплетне редакция “Правды”, в которую тогда вместе с тт. Лениным и Зиновьевым входил и я, узнала из газеты “Единство”, которая под руководством известного ренегата и негодяя, впоследствии монархиста Алексинского вела в те дни бешеную кампанию клеветы против большевиков вообще и против каждого из нас (Ленина, Зиновьева, Каменева) в отдельности … Провинциальная ложь по моему личному адресу была всеми нами расценена как одна из мелких и ничтожных сплетен, и мы ограничились несколькими строками опровержения, устанавливающими, что телеграмма от имени митинга в уездном городке Сибири, где в качестве ссыльного выступал и я, была принята против моего голоса… Нечего и говорить, что никому – в том числе и Сталину – не приходило в голову придать какое бы то ни было значение этой сплетне, когда через две недели после появления этой лжи я – на Апрельской 1917 г. конференции – по предложению Ленина – был избран вместе с ним, Зиновьевым и Сталиным в первый легальный ЦК нашей партии. С тех пор, в течение 10 лет никто никогда не смел возвращаться к этой сплетне. Через 10 лет совместной работы повторить с трибуны Коминтерна подобную вещь в качестве аргумента ведения борьбы – это значит жесточайшим образом осудить самого себя»[934].

16 декабря в ЦК ВКП(б) было получено «Заявление тт. Зиновьева, Смилги и Федорова»:

«На Апрельской 1917 г. Всероссийской партконференции ЦК был избран в составе девяти членов: Ленин, Зиновьев, Каменев, Сталин, Ногин, Милютин, Смилга, Свердлов, Федоров.

Из девяти избранных тогда членов ЦК трое умерло (Ленин, Свердлов, Ногин). В живых сейчас находятся шесть товарищей. Из них мы четверо [трое подписавших заявление и Каменев. – С.В.] заявляем, что версия Сталина, будто Ленин прикрыл “телеграмму” Каменева Михаилу Романову, бросает чудовищно-вероятный свет прежде всего на самого Ленина. Всем известно, что Ленин был беспощаден к подобным поступкам и никогда не прикрывал их, а наоборот, открыто, перед партией, не стесняясь никакими личными отношениями, осуждал их (абсолютная правда. – С.В.). На самом же деле он на Апрельской конференции, в числе первых же членов, предложил Каменева в ЦК. Каменев был выбран громадным большинством голосов; он получил при тайном голосовании только на девять голосов меньше, чем Ленин. Таким образом, Каменев был избран в первый после революции ЦК партии, в который вошло всего девять человек – когда не избраны были ни Рыков, ни Бухарин.

Существует точная протокольная запись (она имеется и у Сталина, и у всех членов нынешнего Политбюро) закрытого заседания Апрельской конференции, на котором выбирался ЦК. Ни одного слова о какой-то “телеграмме” Каменева сказано не было. С отводом выступил только один товарищ – Соловьев – но и тот ни одного слова ни о какой “телеграмме” не говорил. С защитой кандидатуры Каменева выступили Ленин и Ногин. Не могло было быть и речи о выборе Каменева в члены ЦК, если бы Ленину или кому-либо другому было известно о какой-то “телеграмме” Каменева подобного характера (или, по меньшей мере, вопрос о такой “телеграмме” обязательно обсудили бы на всероссийской большевистской конференции; заседание было закрытым, а потому утаивать что-либо подобное было бы попросту абсурдно. – С.В.). Если Сталин теперь утверждает, что он знал о такой “телеграмме” Каменева, то протестовал ли он тогда против помещения заявления т. Каменева в “Правде” от 8 апреля 1917 г., сказал ли он об этом кому-либо из членов ЦК, когда Каменев в течение 10 лет избирался членом Политбюро, затем председателем Политбюро и т. д.? Нет, не сказал! Мог ли Ленин в июльские дни 1917 г. писать Каменеву интимнейшее дружеское письмо, поручая ему издать важнейшую работу, если его (Ленина) убьют враги? Нет, не мог! Мог ли Ленин впоследствии (незадолго перед смертью) поручать Каменеву весь свой архив и свои сочинения, если бы знал о “телеграмме” Каменева Михаилу Романову? Мог ли ЦК партии при Ленине давать Каменеву специальное поручение редактировать все литературное наследство Ленина, если бы кто-либо из членов ЦК знал за Каменевым такую “телеграмму”? Нет, не мог!

Вынести на трибуну Коминтерна через 10 лет такую вещь, вынести ее назавтра после политической речи Каменева, направленной против Сталина, – как назвать такое поведение?

Мы категорически заявляем, что вся версия Сталина, поддержанная Стасовой, лжива от начала до конца.

Мы уверены, что из числа оставшихся в живых участников Апрельской (1917 г.) конференции многие, независимо от нынешних политических разногласий, не откажутся подтвердить, что на Апрельской конференции (вопреки утверждению Сталина) о т. н. “телеграмме” Каменева не было и речи.

Члены ЦК, избранные на Апрельской 1917 г. конференции Г. Зиновьев, И. Смилга, Гр. Федоров

(Четвертым из избранных был тогда Каменев.)»[935].

Здесь есть один момент, который требует пояснения. На закрытом совещании, которое упоминается в заявлении четырех членов ЦК, избранных Апрельской 1917 г. конференцией РСДРП (большевиков), действительно развернулась дискуссия по вопросу о выборах Каменева. Цитируем стенограмму:

«Соловьев берет слово против. Есть два мотива, по которым я беру слово против кандидатуры т. Каменева: это два основных момента в его политической деятельности. Первый – это участие в процессе депутатов в начале 1915 г., его поведение в этом процессе. Второй момент – это приезд из ссылки, когда он в 9‐м номере “Правды” допустил ложный пафос в словах “за пулю – пулей”. В нем нет той кристальности, нет той выдержки, которые требуются от вождя РСДРП. Поэтому считаю кандидатуру Каменева невозможной.

Ленин выступает за: “По второму пункту я не намерен говорить, во-первых, потому, что не помню, а, во-вторых, ведь многие товарищи колебались в первые революционные моменты (курсив наш. – С.В.). Первый пункт серьезнее, и в свое время поведение т. Каменева было осуждено ЦК. В центральном партийном органе за границей было сказано, что поведение депутатов в процессе, а Каменева в частности, недопустимо. Этим инцидент был исчерпан. Некоторые товарищи считали, что эти меры были недостаточно строги, но, по моему мнению, – достаточны. Поэтому нельзя из-за проступка, за который т. Каменев был уже привлечен к суду и достаточно оценен и осужден, нельзя возражать против его кандидатуры. Инцидент исчерпан. Никаких данных о колебании нет. Деятельность Каменева продолжается 10 лет, и она очень ценна. Он ценный работник, как в Исполнительном комитете, так и в редакции. Простирать дальше инцидент нельзя. То, что мы спорим с т. Каменевым, дает только положительные результаты. Присутствие т. Каменева очень важно, так как дискуссии, которые [я] веду с ним, очень ценны. Убедив его, после трудностей, узнаешь, что этим самым преодолеваешь те трудности, которые возникают в массах”.

Ногин (за): “В свое время вопрос о поведении т. Каменева в процессе депутатов обсуждался в Московском областном бюро и было решено привлечь его к ответственности. Но на областной конференции после горячих дебатов он был избран докладчиком по вопросу о войне. Тем самым ему было высказано полное доверие”»[936].

Сложно удержаться от предположения: Ленин во время выборов ЦК на Апрельской 1917 г. РСДРП(большевиков) лично протащил в ЦК Сталина и Каменева. Почему именно их? Не потому ли прежде всего, что оба были аккредитованы в соглашательском Исполкоме, а Ленин считал отнюдь не лишним по меньшей мере держать руку на пульсе Исполкома?

Помимо газетной перепечатки сталинско-бухаринское руководство, в лучших ленинских традициях, организовало «инициативу масс». 17 декабря высшему руководству ВКП(б) было направлено сразу три заявления.

Матвей Константинович Муралов, который до возвращения в Россию Ленина делил руководство «Правдой» с Каменевым и Сталиным, направил в ЦК ВКП(б) послание, в котором указал: «Тотчас после получения в Сибири первых сведений о свержении царского самодержавия в г. Ачинске в местном городском собрании состоялся массовый митинг. По предложению т. Каменева я был избран председателем этого митинга. В качестве основного докладчика по вопросу о текущем моменте выступал т. Каменев. Содержание его речи, приведенное в газете “Енисейский край” за № 53 от 8 марта 1917 г., передано совершенно правильно. После горячего выступления т. Каменева митингом была избрана комиссия, в состав которой вошли т. Каменев, начальник Ачинского гарнизона полковник Мартынов, командир полка, городской голова, мировой судья и крупный купец Максимов. Текст телеграммы, единогласно принятый комиссией, был оглашен на митинге самим Каменевым. В этой телеграмме наряду с приветствиями Временному правительству содержалось приветствие Михаилу Романову. Текст этой телеграммы, напечатанный в том же номере газеты “Енисейский край”, вполне соответствует действительности. Телеграмма была послана на имя председателя Временного правительства и Родзянко от имени митинга»[937].

(Михаил Степанович Ольминский приписал позднее, 19 декабря: «Обо всем этом я слышал в марте 1917 г., будучи одним из редакторов “Правды”»[938]. То есть сам Ольминский выступления Каменева не слушал, газету не читал, однако осуждал. Кому-кому, а Михаилу Степановичу вообще-то следовало в данном случае промолчать. Троцкий написал в «Истории русской революции»: «“Предстоящая революция может быть только революцией буржуазной… Это было, – говорит Ольминский, – обязательное для каждого члена партии суждение, официальное мнение партии, ее постоянный и неизменный лозунг, вплоть до Февральской революции 1917 года и даже некоторое время после нее”. Для иллюстрации Ольминский мог бы сослаться на то, что “Правда”, еще до Сталина и Каменева, то есть при “левой” редакции, включавшей самого Ольминского, писала (7 марта), как о чем-то само собою разумеющемся: “Конечно, у нас еще не идет вопрос о падении господства капитала, а только о падении господства самодержавия и феодализма”… Из слишком короткого прицела и вытекло мартовское пленение партии буржуазной демократией»[939].

Члены РСДРП с 1905 г. Вера Лазаревна Швейцер, с 1904 г. Франц Карлович Врублевский и с 1903 г. Александра Владимировна Померанцева посчитали «…своей партийной обязанностью сделать следующее заявление. После получения первых сведений в Ачинске о Февральской революции в местном городском собрании состоялся общегражданский митинг, на котором председательствовал т. Муранов (а почтенный Матвей Константинович почему не каялся? Ведь, если верить газете, “за” проголосовали все. – С.В.). С речью о значении происходящих событий выступил т. Каменев. Настроение митинга было чрезвычайно приподнятое. Тов. Каменев говорил с большим подъемом, призывая всех к единению и поддержке нового Временного правительства. Смысл речи т. Каменева был таков: главной задачей момента является объединение всех вокруг поддержки нового правительства, несмотря на политические разногласия, которые разделяли и будут разделять общество. Также т. Каменев говорил о продолжении войны до решения Учредит[ельного] собрания. Содержание речи т. Каменева было в общем либерального характера и вызвало огромное удовлетворение всех граждан г. Ачинска. Митинг закончился посылкой правительственной телеграммы Временному правительству и Михаилу Романову по случаю его “отказа” от престола, составленной комиссией, в которую входил и Каменев вместе с начальником гарнизона полковником Мартыновым, с бывшим городским головой и другими “видными” представителями местных граждан, фамилии которых мы не помним. После этого, 5 или 6 марта, в своей квартире местный купец Максимов устроил банкет, на котором был и т. Каменев (очевидно, Лев Борисович пил вначале “стаканами пребольшими”, а затем и “бочками сороковыми”. – С.В.). Все большевики Ачинской ссылки были недовольны поведением т. Каменева»[940].

Дурной пример оказался до неприличия заразительным. Двадцать четыре старых большевика подписали и направили в ЦК «Заявление группы делегатов на Апрельской конференции 1917 года»:

«…считаем своим долгом довести до сведения братских коммунистических партий, представленных на VII Расширенном пленуме, нижеследующие факты:

1) на заседании отдельных делегаций Апрельской конференции, в частности на заседании Питерской и Московской делегаций, при обсуждении списка первого легального ЦК со стороны многих делегатов был заявлен категорический отвод кандидатуры т. Каменева, ввиду его компрометирующего поведения на суде думской фракции и участия в посылке телеграммы, приветствующей Михаила Романова;

2) ввиду крайне резкого настроения подавляющего большинства делегатов конференции против т. Каменева в связи с телеграммой, руководящему ядру конференции во главе с тт. Лениным и Сталиным (такового “руководящего ядра” не было в природе. – С.В.) пришлось созвать два закрытых заседания большевиков-ленинцев, где т. Ленин отстаивал и с трудом отстоял кандидатуру т. Каменева в члены ЦК;

3) наконец, сам т. Каменев, отлично осведомленный обо всех перипетиях борьбы против его кандидатуры, не сделал ни малейшей попытки для опровержения факта своего участия в посылке ачинской телеграммы на имя Михаила Романова (делегаты, похоже, “слышали звон да не знали, где он”. – С.В.). Опровержение этот факта в тот момент, под свежим впечатлением телеграммы, не составлявшей секрета ни для одного из участников конференции, было абсолютно невозможным.

Попытка т. Каменева ввести в заблуждение делегатов VII Расширенного пленума ИККИ путем голого отрицания неоспоримого и всем известного факта представляет собою совершенно небывалое в нашей партии явление, угрожающее навсегда скомпрометировать политическую честность и партийную репутацию т. Каменева»[941].

Данное заявление подписали Ф. Раскольников, А. Бубнов, В. Соловьев, С. Косиор, Ф. Земит, З. Ангаретис, Н. Подвойский, Лацис, В. Куйбышев, Н. Брюханов, Г. Бокий, Е. Стасова, С. Багдатьев, В. Шмидт, С. Гопнер, П. Рабчинский, В. Сахаров, В. Залежский, М. Савельев, Е. Розмирович, К. Ворошилов, В. Молотов, Г. Ломов (Оппоков), Ф. Голощекин[942].

Официальный ответ «От Центрального Комитета ВКП(б)» составил Н.И. Бухарин. Его текст:

«В своей речи на Расширенном пленуме ИККИ т. Сталин после речи т. Каменева, обвинявшего нашу партию в национал-реформизме, указал на ряд ошибок т. Каменева, в том числе и на посылку приветственной телеграммы Временному правительству и Михаилу Романову.

В ответ на это т. Каменев прочитал заявление, в котором обвинял т. Сталина “во лжи” и “сплетне”. С места т. Каменев непрерывно заявлял о “лжи” и был поддержан тт. Троцким и Зиновьевым.

После этого т. Зиновьевым, “по поручению” его единомышленников, было послано в Политбюро ЦК заявление за подписями Зиновьева, Смилги и Федорова с “категорическим настаиванием” на напечатании этого заявления в “Правде” […]. В этом заявлении вышепоименованные товарищи стараются убежать от прямого ответа на прямой вопрос о телеграмме М. Романову и грубо и нелояльно спекулируют именем т. Ленина, зная наверняка, что Ленин считал необходимым пощадить в тот момент Каменева (как это не по-ленински! – С.В.), так как последний признал свою ошибку; зная наверняка, что ссылка на “точную протокольную запись” прений не выдерживает критики, так как прения на частных совещаниях, где именно и обсуждался вопрос о телеграмме М. Романову, не записывались.

Ввиду этого в ответ на крикливое заявление оппозиционных лидеров, вызывающий и грубый тон которого тем более странен, что авторы заявления прочно убеждены в своей собственной вопиющей неправоте, ЦК решил опубликовать в “Большевике”, наряду с заявлением т. Зиновьева и других, ряд документов, а именно: выписку из газеты “Енисейский край”, заявление т. Муранова с припиской т. Ольминского, заявление тт. Швейцер, Врублевского и Померанцевой, заявление ряда участников Апрельской конференции.

Из первых трех документов, направленных против заявления т. Зиновьева и других, неопровержимо следует, что т. Каменев телеграмму на имя Львова и Родзянки с приветствием М. Романову составлял, ее оглашал на собрании и ее посылал; из четвертого же документа (заявление конферентов) неопровержимо вытекает, что этот вопрос послужил предметом дискуссий на частных совещаниях во время Апр[ельской] конференции и что только благодаря т. Ленину, пощадившему т. Каменева, поскольку последний признал тогда свою ошибку (а не кричал: “Ложь!”), Каменева удалось провести в ЦК.

Из всего этого можно сделать лишь то заключение, что выступления лидеров оппозиции на Пленуме ИККИ по данному вопросу имели своей целью ввести братские партии, весь КИ и ВКП(б) в прямое заблуждение. Эти выступления тем более политически неприличны, что лидеры оппозиции стараются прикрыть чудовищную ошибку т. Каменева (посылку приветственной телеграммы М. Романову) и свою собственную попытку обмануть Коминтерн – именем т. Ленина»[943].

18 декабря 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) обсудило, как оно это назвало, «Заявление тт. Зиновьева, Каменева, Смилги и Федорова от 16/XII [19]26 г.» и утвердило следующий текст ответа на это заявление: «Политбюро рассматривает инцидент на VII Расширенном пленуме ИККИ с телеграммой, приветствовавшей Михаила Романова, как инцидент, не имеющий прямого отношения к принципиальным разногласиям. Ввиду этого Политбюро, не желая заслонить принципиальные вопросы вопросом об одной из ошибок (хотя и грубой) т. Каменева, не считает целесообразным опубликование заявления тт. Зиновьева и других в ежедневных газетах. Ввиду того, однако, что тт. Каменев, Зиновьев, Смилга и Федоров “категорически настаивают на напечатании” своего заявления, Политбюро постановляет напечатать это заявление в очередном номере журнала “Большевик” с одновременным напечатанием ответа ЦК и соответствующих документов, имеющихся в распоряжении ЦК»[944].

21 декабря 1926 г., обсудив вопрос «О документах, публикуемых в “Большевике” на основании постановления ПБ от 18/XII с.г.», Политбюро постановило «опубликовать в “Большевике”» тексты: 1) извещения “От ЦК ВКП” в редакции Бухарина; 2) заявления Зиновьева, Смилги и Федорова; 3) документов, публикуемых ЦК в ответ на заявление Зиновьева, Смилги и Федорова: а) перепечатку из “Енисейского края” № 53 от 8/III 1917 г.; б) заявления т. Муранова с припиской т. Ольминского; в) заявления тт. Швейцер, Врублевского и Померанцевой; г) заявления группы делегатов на Апрельской партийной конференции 1917 г.»[945]

23 декабря И.В. Сталин написал В.М. Молотову: «Каменев выступил с “опровержением”, сказав, что “это ложь”. Зиновьев, Каменев, Смилга и Федоров внесли в Политбюро “заявление” с “опровержением”, потребовав его опубликования. Мы опубликовали это заявление в “Большевике” с ответом ЦК и с документами, убивающими Каменева политически. Считаем, что Каменев выведен из строя и ему не бывать больше в составе ЦК»[946]. Вместе с тем положение было, мягко говоря, сложнее, чем это генсек написал в письме своему «другу».

23 декабря Г.Е. Зиновьев направил в ЦК ВКП(б) заявление с протестом против действий Политбюро и требованием рассмотреть еще одно свидетельство о событиях весны 1917 г., среди подписантов которого был Александр Гаврилович Шляпников – руководитель большевиков в Российской империи до отречения Николая II. На следующий день заявление Зиновьева было зарегистрировано в Секретариате ЦК ВКП(б) и направлено на рассмотрение в Политбюро. Специальное заседание, тем более с приглашением деятелей Объединенной оппозиции, собрано не было, Политбюро рассмотрело зиновьевское заявление опросом. ПБ сочло, что «…Зиновьев, Смилга и Федоров ведут недопустимую игру в связи с вопросом об “инциденте” с телеграммой М. Романову, ибо они, имея в своем распоряжении шесть дней после решения Политбюро об удовлетворении их “категорического” требования о напечатании их заявления от 16/XII [19] 26 г. и зная о том, что ЦК решил вместе с заявлениями тт. Зиновьева, Смилги и Федорова опубликовать имеющиеся в его распоряжении документы, – молчали шесть дней и отказываются от своего требования лишь после того, как документы сданы в печать, требуя перерешения постановления ЦК и предъявляя теперь к печатанию новый список заявлений своих сторонников (Шляпников, Медведев и др.)»[947].

В решении также говорилось, что «…Политбюро могло бы согласиться с новым требованием тт. Зиновьева, Смилги и Федорова об опубликовании новых заявлений их сторонников, ничего, впрочем, не меняющих в положении дела по существу, но Политбюро лишено возможности сделать это, так как тт. Зиновьев, Смилга и Федоров опоздали со своим новым заявлением, так как “Большевик” уже вышел в свет. […] В связи с этим обстоятельством вопрос о немедленном созыве Политбюро и вызове на него тт. Зиновьева, Смилги и Федорова отпадает сам собой»[948].

Все бы ничего, когда бы номер «Большевика», о котором говорилось в решении Политбюро, действительно вышел. 26 декабря[949] деятели Объединенной оппозиции направили в Политбюро ЦК и в копии председателю ЦКК Г.К. Орджоникидзе (Серго, вопреки резко выраженному им нежеланию, был вынужден, по решению своих «друзей», заменить на этом архиответственном посту Валериана Куйбышева) следующее послание:

«1). Никакой “игры” в наших действиях нет. Мы ждали четыре дня, пока оканчивалась печатанием речь т. Сталина, чтобы выяснить себе, будет ли после этой речи напечатано заявление т. Каменева на ИККИ, к которому мы писали лишь дополнение. Это вполне понятно.

2). Номер “Большевика”, вопреки тому, что сказано в постановлении ПБ, не вышел еще в свет и даже еще не сброшюрован. Это неопровержимо устанавливается прилагаемой запиской дежурного по типографии “Большевика” т. Ильина, выданной в пятницу 24/XII в 19 час. 30 мин. Из нее видно, что “Большевик” вовсе еще не вышел. Дежурный по типографии заявил членам ЦК, тт. Каменеву и Смилге, что сегодня по экстренному заказу сброшюровано только 7 экземпляров специально для ЦК, журнал же в свет не вышел и не поступил в распространение.

3). Ввиду этого мы категорически настаиваем на том, чтобы в этот же номер “Большевика” были включены документы, посланные нами. Неслыханно, чтобы при помещении заявления 20‐ти товарищей, дающих явно неправильную версию, не напечатать в том же номере заявление 20‐ти других товарищей, не менее известных всей партии, не напечатать заявление Н.К. Крупской и т. д. Ссылаться на запоздание с нашей стороны нельзя еще и потому, что уже 17/XII заявление 14‐ти товарищей (Крупской, Невского, Белобородова, Мрачковского, Овсянникова, Серебрякова, Смилги, Соловьева, Карнаухова, Пятакова, Сокольникова, Равич, Костиной) было доставлено в Президиум ИККИ и в копию секретарю делегации ВКП(б) в Коминтерне т. Пятницкому. Неопубликование наших документов рядом с документами обвинения было бы абсолютно неслыханным и невыносимым нарушением прав членов партии. Наконец, если бы даже пришлось задержать выход “Большевика” на один-два дня, то нельзя из-за такой совершенно обычной в журнальном деле мелочи лишать элементарных прав группу членов партии, и прежде всего т. Каменева.

4). Точно так же мы настаиваем по-прежнему на том, чтобы ответ ЦК был обсужден в нашем присутствии. В таком элементарном требовании Политбюро никогда не отказывало членам партии, тем более членам ЦК.

Наша просьба, изложенная в пп. 3 и 4, настолько проста, что мы твердо рассчитываем на ее удовлетворение.

Мы не сомневаемся, что т. Сталин как сторона в этом деле поддержит нашу просьбу перед Политбюро»[950]. Заметим, что указанная «сторона», по всей видимости, считала иначе. На момент составления данного документа к тем участникам Апрельской 1917 г. конференции РСДРП (большевиков), которые в развернувшейся дискуссии поддержали Каменева, присоединились М.М. Харитонов, входивший в 1923–1925 гг. в ЦК партии и изгнанный из руководства РКП(б) за участие в Новой оппозиции (он, между прочим, на Апрельской конференции был секретарем президиума), и И.К. Наумов – видный ленинградский большевик, еще один деятель Новой оппозиции[951].

27 декабря 1926 г. Политбюро приняло следующее постановление:

«1. ПБ не считает возможным превращаться в следственную комиссию, разбирающую вопрос о том, когда, кем и где был напечатан “Большевик”, в каком количестве он был напечатан и т. д. и т. п.

2. ПБ констатирует, что оппозиция, вопреки тому, что ПБ обнаружило желание не раздувать вопроса, что “инцидент” не был напечатан в “Правде”, что все, что предложили печатать тт. Зиновьев, Смилга и Федоров, было напечатано в “Б[ольшеви]ке”, пытается поднять в печати новую дискуссию по “платформам” о типографии.

3. ПБ констатирует, что решение ПБ от 24/XII было принято на основе сообщения дежурного секретаря редактора т. Зайцева от 21/XII, что “Большевик” выходит 24/XII и на основе того, что члены ЦК имели уже в четыре часа дня 24/XII экземпляры “Большевика”.

4. ПБ констатирует, что тт. Зиновьев, Смилга и Каменев пытаются подменить вопрос о факте посылки телеграммы Романову вопросом о типографской технике.

5. ПБ считает, что решением от 24/XII вопрос исчерпан, а созыв экстренного заседания ПБ – излишен.

6. ПБ предлагает всем товарищам, в какой-либо мере и по каким бы то ни было поводам протестующим против решений ПБ, осуществить свое право апелляции к Пленуму ЦК, или к ЦКК, или к Инт[ернациональной] Контр[ольной] комиссии, тем более что т. Каменев на Пленуме ИККИ заявил, что он апеллировать будет, а дополнительные заявления оппозиционеров сдать для напечатания в протоколах ИККИ, которые будут скоро опубликованы»[952].

27 декабря Л.Б. Каменев, у которого были все основания для возмущения действиями сталинско-бухаринского большинства, направил в ЦК очередное заявление. На следующий день, рассмотрев заявление Льва Борисовича, Политбюро приняло предложение Н.И. Бухарина о том, что публикациями документов в газете «Большевик» (№ 23–24) «…вопрос о телеграмме из Ачинска ЦК считает исчерпанным, дополнительная же публикация […] – нецелесообразна». Кроме того, ЦК напомнил, что статья Л.Б. Каменева «Нелепая выходка», «…как и другие дополнительные документы, должна быть напечатана в протоколах ИККИ»[953].

Сталинско-бухаринское руководство в 1926 г. выжало все, что можно, из сомнительного эпизода истории большевистской партии 1917 г. Видимо, политически дискредитировав самим фактом дискуссии Л.Б. Каменева, Политбюро ЦК ВКП(б) удалось в самом конце года 1926 г. принудить к сдаче Н.К. Крупскую. Правда, по легенде, генсек пригрозил «назначить Ильичу другую вдову».

Первоначально В.М. Молотов и другие деятели сталинско-бухаринского руководства планировали убедить Н.К. Крупскую в их правоте. Однако возня со вдовствующей советской императрицей надоела генсеку. 16 сентября Сталин написал Молотову: «Переговоры с Крупской не только не уместны теперь, но и политически вредны. Крупская – раскольница (см. ее речь о “Стокгольме” на XIV съезде). Ее и надо бить, как раскольницу, если хотим сохранить единство партии. Нельзя строить в одно и то же время две противоположные установки. И на борьбу с раскольниками, и на мир с ними. Это не диалектика, а бессмыслица и беспомощность. Не исключено, что завтра Зиновьев выступит с заявлением о “беспринципности” Молотова и Бухарина, о том, что Молотов и Бухарин “предлагали” Зиновьеву (через Крупскую) “блок”, а он, Зиновьев, “с негодованием отверг это недопустимое заигрывание” и пр. и пр.»[954].

Надежде Константиновне выломали руки. Ей пришлось публично заявить о своей капитуляции. Крупская подписала текст «Вместо предисловия» к небольшому сборнику статей и документов «За единство партии. Зиновьев о фракциях и группировках». В первой части («Прежде») этой книжечки весьма скромного объема приводились статьи Григория Евсеевича, опубликованные им до сокращения «семерки до пятерки», а во второй части «…И теперь» – статьи Зиновьева 1926 года. Во вводном тексте Крупская написала: «Тов. Зиновьев, борясь с т. Троцким, вместе со всей партией правильно определял роль фракций в нашей партии. Но, очутившись в меньшинстве, т. Зиновьев «несколько» изменил свое мнение по этому вопросу»[955]. В данном случае вдова Ильича уподобилась вдове иной, хорошо известной нашим гражданам по русской литературе. Однако капитуляция Крупской не помогла. Позднее, 11 июня 1928 г., Надежда Константиновна, будучи руководителем Главполитпросвета, написала членам президиума Главполитпросвета: «В тот период, когда я числилась в оппозиции, у меня создалось крайне тяжелое положение в Главполитпросвете. Дело повелось так, что я очень вежливо, “по-товарищески”, была отстранена от подбора людей. […] Точно так же была я отстранена и от всяких внешних сношений. На мои замечания относительно нецелесообразности тех или иных мероприятий получила ответ: “Это директива Агитпропа”, “Это согласовано с Варварой Николаевной [Яковлевой]”, “Это согласовано с РКИ” и т. д.»[956] И в начале 1930‐х гг. Крупская, будучи заместителем наркома просвещения, занималась чтением «вороха бумажек, к которым» она «никакого отношения»[957] не имела.

Тучи над Объединенной оппозицией и ее вождями продолжали сгущаться…

Глава 14

«Теперь уже не найдешь, в чем они согласны с партией». Продолжение баталий Троцкого и Зиновьева со сталинско-бухаринским ЦК

Ключевым в противостоянии сталинско-бухаринского большинства Цека с Объединенной оппозицией стал 1927 г., когда резко ухудшилось внешнеполитическое положение Советского Союза: едва не началась вторая интервенция (в худшем для СССР варианте на нас бы одновременно напали Великобритания, Франция, Польша и Румыния), а Чан Кайши провел свой переворот в Китае, показав, что оставление Коммунистической партии в составе Гоминьдана навредило делу мировой революции. Постфактум оба эти события, с одной стороны, показали дальновидность оппозиционных вождей, а с другой – дали понять генсеку, что ради сохранения власти в государстве Советов с дискуссиями в партии пора покончить. Если раньше оппозиционеры критиковали деятельность руководящего партийного ядра по конкретным вопросам, то теперь они имели все основания предъявить Сталину со товарищи целый комплекс претензий по решению ключевых политических, экономических и социальных проблем. Как заметил в своем письме во власть один рабочий, «раньше мы искали, в чем разногласия между партией и оппозицией. А теперь уже не найдешь, в чем они согласны с партией»[958].

Теперь обо всем по порядку.

В марте 1927 г. чрезвычайно возрос интерес советских граждан и партийной массы к событиям в Китае – деятелю Объединенной оппозиции К.Б. Радеку, невзирая на все препятствия, «удалось сделать несколько докладов о китайских событиях в Комакадемии и некоторых других партийных ячейках; в Москве заговорили о разногласиях – тогда и ядро ЦК вынуждено было реагировать на эти доклады т. Радека».

4—5 апреля в Колонном зале Дома Союзов после троекратного откладывания «состоялось собрание актива Московской организации. На этом собрании выступили докладчиками тт. Бухарин и Сталин и удалось получить слово также т. Радеку. Тов. Бухарин и Сталин доказывали, что положение дел в Китае вполне благополучно, что Чан Кайши подчинился пленуму ЦК Гоминьдана, что мы продолжаем с успехом использовать правых гоминьдановцев и что дело в общем идет безусловно успешно»[959]. По иронии Объединенной оппозиции, «особенно знаменательна» была речь генерального секретаря ЦК ВКП(б), который «заявил, что Чан Кайши несколькими головами выше Керенского и Церетели, ибо он ведет-де войну против империализма, что правые гоминьдановцы капитулировали перед левым Гоминьданом, что мы спокойно можем и должны использовать и дальше правых гоминьдановцев, как крестьянин использует даже худую кобылу, что эти правые гоминьдановцы хорошо разлагают тыл северян, что декларация Чан Кайши о подчинении Гоминьдану есть наша “победа” и т. д.»[960].

Чан Кайши своими действиями доказал справедливость заявления генсека о том, что китайский лидер «несколькими головами выше» Александра Федоровича Керенского и Ираклия Георгиевича Церетели. 12 апреля Чан Кайши устроил т. н. Шанхайскую резню – массовое истребление китайских коммунистов силами Гоминьдана и его союзников.

13 апреля 1927 г. открылся Пленум ЦК ВКП(б), на котором должны были обсуждаться тезисы о китайской революции, составленные и внесенные в ЦК Г.Е. Зиновьевым в начале апреля – еще до того, как Чан Кайши, по справедливому выражению Л.Д. Троцкого, «утопил шанхайских рабочих и коммунистическую партию в крови»[961]. Вопреки своим обязанностям, Секретариат ЦК тезисы Зиновьева не разослал: «Они розданы были членам ЦК только через три недели (9 мая[962]. – С.В.) с ответом т. Сталина, утвержденным Политбюро. […] Тем временем переворот Чан Кайши совершился»[963]. Вскоре после Пленума вышли сталинские тезисы, в которых искажались практические предложения оппозиции по китайскому вопросу – Троцкому и Зиновьеву со товарищи, в частности, приписывалось не существовавшее в природе требование о выходе Коммунистической партии Китая из левого Гоминьдана[964].

Г.Е. Зиновьев написал И.В. Сталину вынужденный ответ с тщательным разбором откровенной дезинформации генсеком партийцев о сути дискуссии[965]. Проанализировать и даже пересказать документ не хватит места ни в одной публикации. Ограничимся заключительными положениями «Вынужденного ответа». Резолютивная часть: сталинское заявление, по мнению Зиновьева, «есть документ, из ряда вон выходящий. Сердитые, ничем не обоснованные, слова т. Сталина о том, будто мы “рвем” с марксизмом, никого не убедят. С подлинными взглядами Маркса – Ленина “рвет” наш сердитый оппонент. Надеемся, мы доказали это выше. Мы видели ясно, “куда растут” отступления т. Сталина от ленинизма. Мы убедились в коренной неправильности его рассуждений: 1) о соотношении аграрной и общенациональной революции в Китае; 2) о Советах как органах демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, и Советах как органах пролетарской диктатуры; 3) мы убедились в неправильности его рассуждений о “изоляции революции”; 4) мы убедились в небольшевистской постановке вопроса о самостоятельности Киткомпартии и 5) то же – вопросе о двух Гоминьданах и т. д. и т. п. Все эти отступления “растут” в сторону оппортунизма. Это бесспорно. Разбираемый ответ “довел до конца” почти все оппортунистические уклоны, наметившиеся в последнее время»[966].

Практические предложения Зиновьева заключались в том, чтобы его «тезисы и ответ т. Сталина были опубликованы в нашей и международной коммунистической печати – а также и мой новый ответ, на который последует заключительный ответ Политбюро, если последнее сочтет это нужным»[967]. Разумеется, Зиновьев настаивал на рассылке своего «Вынужденного ответа» всем членам и кандидатам ЦК и ЦКК ВКП(б), а всего «пакета документов», как мы бы сейчас сказали, членам Исполкома Коминтерна[968]. Естественно, в личном фонде К.Б. Радека отложился и перевод зиновьевского текста на немецкий язык – на этот раз все в порядке вещей, поскольку «…ответ» изначально был нацелен на опубликование и ознакомление максимально широкого круга коммунистов как в СССР, так и во всем мире[969].

20 апреля Г.Е. Зиновьев и Л.Д. Троцкий предложили членам Политбюро и Президиума ЦКК собрать закрытое (без стенограммы) заседание Пленума ЦК и Президиума ЦКК, но Секретариат не исполнил своей прямой обязанности и предложение цекистам и цекакистам, которые находились в столице на очередном съезде Советов, разослал лишь через три недели[970] – когда поезда уже ушли в самом прямом смысле этого слова. Обратим внимание на тот факт, что Зиновьев с Троцким предлагали собрать именно закрытый Пленум ЦК. Стенограммы подлежали обязательной рассылке для информации руководителям местных парторганизаций. Во внутрипартийной борьбе Зиновьев с Троцким широко использовали стенограммы Пленумов ЦК и ЦКК. В данном случае два вождя Объединенной оппозиции продемонстрировали свое миролюбие, подчеркнув, что они согласны не оставлять следов обсуждения вопроса в высшем по Уставу большевистском органе. Однако Сталину со товарищи никакое обсуждение не было нужно вовсе.

Следует заметить, что Л.Д. Троцкий в этот период, по его мемуарному заявлению, по соображениям стратегического порядка занимался сдерживанием большевиков, возмущенных сталинским тактическим поражением: «Волна возбуждения прошла по партии. Оппозиция подняла голову. Нарушая все правила конспирации – а в это время мы уже вынуждены были в Москве защищать китайских рабочих против Чан Кайши конспиративными методами, – оппозиционеры десятками приходили ко мне в здание Главного концессионного комитета. Многим молодым товарищам казалось, что столь очевидное банкротство сталинской политики должно приблизить победу оппозиции. В первые дни после государственного переворота Чан Кайши я вылил не один ушат холодной воды на слишком горячие головы молодых, да и не только молодых друзей. Я доказывал, что оппозиция никак не может подняться вверх на поражении китайской революции. Подтверждение нашего прогноза привлечет к нам тысячу, пять тысяч, десять тысяч новых единомышленников. Для миллионов же имеет решающее значение не прогноз, а самый факт разгрома китайского пролетариата. После поражения немецкой революции в 1923 г., после срыва английской всеобщей стачки в 1925 г. новое поражение в Китае может только усилить разочарование масс в отношении международной революции. Между тем это разочарование и служит ведь основным психологическим источником сталинской политики национал-реформизма (курсив наш. – С.В.). Уже очень скоро обнаружилось, что, как фракция, мы действительно стали сильнее, то есть идейно сплоченнее и многочисленнее. Но пуповина, нас связывающая с властью, оказалась рассечена мечом Чан Кайши. Его в конец скомпрометированному русскому союзнику Сталину оставалось только дополнить шанхайский разгром рабочих организационным разгромом оппозиции»[971].

С 4 по 13 мая 1927 г. Советский Союз посетил один из наиболее видных агентов американских нефтяных королей Айви-Ли. По итогам посещения Москвы и других европейских городов, бесед со всеми министрами иностранных дел и со всеми послами Айви-Ли выпустил в Америке на правах рукописи книжку тиражом в 200 экземпляров, которую разослал политическим деятелям США. Президенту и министру иностранных дел США он также направил сопроводительное письмо, в котором охарактеризовал противоречия в руководящем большевистском ядре. В частности, Айви-Ли писал:

«Имеется умеренная группа, возглавляемая Сталиным, Рыковым и Чичериным [последний на вождя никак не тянул. – С.В.], считающая, что Россия должна раньше всего развить свою общественную и политическую экономию, что этого можно успешно достигнуть развитием нормальных отношений с капиталистическими странами, обладающими главными финансовыми источниками мира… Эта умеренная группа верит в необходимость отказаться (по крайней мере, в нынешний момент) от теории мировой революции… Группа людей, возглавляемая Троцким, Зиновьевым, Радеком, Каменевым и др., была лишена власти… Основной взгляд этой группы левого крыла коммунистов сводится к тому, что мировую революцию нужно подталкивать со всей энергией и что III Интернационал со всеми его насилиями [так в документе. – С.В.] и нелегальной работой должен получить поддержку в своих усилиях разрушить капиталистический мир».

«Я сомневаюсь, чтобы какое-нибудь ответственное лицо в России пожелало бы подтвердить, что вышеуказанная теория о революции действительно представляет взгляды кого-либо из вождей Ком[мунистической] партии. Конечно, [Всесоюзная] коммунистическая партия и III Интернационал все еще выкрикивают: “Долой капитализм!”, “Долой империализм!”, “Да здравствует Красная армия!” […] хотя некоторые вожди русского правительства все еще повторяют старые фразы – в действительности же, в своих повседневных делах, они приспосабливают свою деятельность к существующим условиям»[972].

Г.Е. Зиновьев не преминул позднее, ознакомившись с книжкой, поставить данную цитату в проект статьи Объединенной оппозиции высшему руководству ВКП(б) «По поводу наших взаимоотношений с Францией. Письмо второе». Л.Д. Троцкий, ознакомившись с проектом, выделил цитату из книжки Айви-Ли красным карандашом и, предложив дополнить ее новым пунктом, пометил на полях: «Это надо пошире – и помимо статьи»[973], а на первом листе написал простым карандашом: «Г[ригорий] Е[всеевич]. Вполне согласен. Цитата (американская) замечательная. Статья может пойти рядом с тезисами […]»[974].

В мае 1927 г. в Политбюро ЦК ВКП(б), по инициативе В.С. Войтинского, которому предстояла командировка в Китай, обсуждался вопрос о действиях в связи с предстоящим, по инициативе Гоминьдана, разрыве этой партии с Компартией Китая. При этом «Войтинский предложил, чтобы, в случае крайней необходимости, ЦК Китайской компартии сам взял на себя инициативу переговоров с ЦК Гоминьдана по вопросу о возможности известной размежевки работы – с тем, чтобы компартия отозвала ряд наиболее известных (и не совсем приятных для гоминьдановцев) китайских коммунистов из общих учреждений Гоминьдана, оставивши внутри Гоминьдана тех коммунистов, которые еще не известны гоминьдановцам как коммунисты, и чтобы, в крайнем случае, приступить к обсуждению вопроса о возможном размежевании коммунистов и гоминьдановцев и дальнейшей работе на основе сотрудничества двух самостоятельных партий»[975]. Таким образом, предлагалось расширение автономии Китайской компартии внутри Гоминьдана с созданием группировки давления внутри последней партии.

7 мая 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило совершенно секретное постановление «О тезисах т. Зиновьева по Китайскому вопросу», в котором указало: Объединенная оппозиция не высказывалась за или против резолюции VII Расширенного пленума Исполкома Коминтерна, а затем Зиновьев со товарищи «молчаливо» присвоили себе «некоторые положения резолюции [пленума] и старательно» замолчали иные положения. При этом Зиновьев, по мнению большинства Политбюро, запутался «в противоречиях между ленинским и меньшевистским пониманием китайской революции»[976].

Документ Политбюро достаточно объемен, выделим главное:

«Пока революция была общенациональной и правые гоминьдановцы шли в блоке с левыми гоминьдановцами, политика Киткомпартии состояла в том, чтобы подчинить правых гоминьдановцев дисциплине Гоминьдана и использовать их опыт и знания для дела революции, изолируя их одновременно внутри Гоминьдана. Опыт показал, что это была единственно правильная для того времени политика, ибо она обеспечивала военные и политические успехи революции и укрепляла позиции коммунистов внутри Гоминьдана. С развертыванием аграрной революции, с наступлением империалистов на Янцзы и переворотом Чан Кайши дело изменилось коренным образом. Теперь политика блока с правыми, политика единства Гоминьдана и использования правых уже не соответствует новым требованиям революции. Теперь политика Киткомпартии состоит в коренном очищении Гоминьдана от правых, в решительной борьбе с правыми и в ликвидации их как политической и военной силы.

Одна из главных ошибок тт. Зиновьева и Троцкого состоит в том, что они не понимают всей разницы между обстановкой в 1926 г., когда революция была общенациональной, и обстановкой весны 1927 г., когда революция стала аграрной, между политикой вчерашней, до переворота Чан Кайши, и политикой сегодняшней, после переворота Чан Кайши.

Тов. Зиновьев и Троцкий критикуют политику блока левых гоминьдановцев с правыми в период общенациональной революции в 1926 г. на том основании, что весной 1927 г. Чан Кайши отошел от революции и произвел переворот. Но критиковать так политику Китайской компартии так же глупо, как было бы глупо критиковать политику блока большевиков с левыми эсерами в конце 1917 г. и в начале 1918 г. на том основании, что летом 1918 г. левые эсеры пытались произвести переворот против большевиков, сделав тем самым вредной самую идею блока с ними. Едва ли нужно доказывать, что так могут “критиковать” только люди, потерявшие всякую перспективу»[977]. Тут бы следует сделать оговорку о том, что сталинско-бухаринское руководство передернуло: Чан Кайши совершил переворот – удачный, в то время, как левые эсеры (так, по крайней мере, в официальной советской историографии) предприняли антибольшевистский мятеж – который «не может кончится удачей, в противном случае он называется иначе».

Большинство Политбюро развивало свой сомнительный тезис следующим образом: «Происходящая ныне борьба между Уханем и Нанкином является, в последнем счете, выражением борьбы пролетариата и национальной буржуазии за руководство революцией. Национальная буржуазия старается изолировать пролетариат и оседлать революцию для того, чтобы “завершить” ее поскорее и ликвидировать ее. Именно поэтому требует она изгнания коммунистов из Гоминьдана и ликвидации их как партии. Пролетариат же, наоборот, старается изолировать национальную буржуазию и стать во главе развивающейся аграрной революции, для того чтобы довести ее до конца и перевести потом на рельсы социалистической революции. Именно поэтому требует [Кит] компартия изгнания правых гоминьдановцев из Гоминьдана и ликвидации их как самостоятельной партии.

К чему может повести, при таком положении вещей, требование оппозиции о выходе компартии из революционного Гоминьдана, если бы это требование было осуществлено?

Оно может повести лишь к гегемонии правых в Гоминьдане, к изоляции [Кит] компартии, к сдаче революционных позиций, к распылению революционного движения крестьян. Оно может привести лишь к тому, к чему повело изгнание коммунистов из Гоминьдана в нынешнем Шанхае и Нанкине. Ничего другого не требуют теперь империалисты, милитаристы и правые гоминьдановцы. То обстоятельство, что позиция тт. Зиновьева, Троцкого и Радека “совпала” в данном случае с позицией правых гоминьдановцев […] говорит лишь о том, что “тезисы” т. Зиновьева являются в своей основе тезисами ликвидаторскими»[978].

Резолютивная часть постановления Политбюро достаточно стандартна. Начало ее «практическое»: «…если бы […] чисто-троцкистская схема была положена в основу политики Киткомпартии, она неизбежно должна была бы привести к краху китайской революции»[979]. Далее следовала «теоретическая» часть: «Для пущей важности т. Зиновьев заполним свои “тезисы” целым рядом цитат и ссылок на Ленина. Тов. Зиновьев и Ко, видимо, думают, что цитатами и обрывками цитат, приводимых кстати и некстати из арсенала марксизма, можно спасти ликвидаторскую позицию оппозиции по кардинальным вопросам китайской революции. Но они забыли, что метод жонглирования цитатами и обрывками цитат из Маркса и Ленина является излюбленным методом людей, отходящих от марксизма, от ленинизма. Ленин имел в виду таких именно жонглеров, когда он писал: “Марксизм есть чрезвычайно глубокое и разностороннее учение. Не удивительно поэтому, что обрывки из цитат Маркса, особенно если приводить цитаты некстати, можно встретить всегда среди «доводов» тех, кто рвет с марксизмом”. […] “Тезисы” т. Зиновьева являются еще одним доказательством того, что оппозиция рвет с марксизмом, с ленинизмом»[980].

9 мая 1927 г. Г.Е. Зиновьев выступил с речью, которая содержала критику большинства ЦК, однако не стала бы основанием для оргвыводов, когда бы не очередное использование сталинским большинством ЦК страниц Центрального органа партии. Зиновьевское выступление было серьезнейшим образом искажено в стенографическом отчете, опубликованном на страницах «Правды». И.В. Сталин и Н.И. Бухарин решились на очередную откровенную фальсификацию, причем Г.Е. Зиновьев написал гневное послание второму, которое, впрочем, адресату либо не отправил вовсе, либо отправил в сильно отредактированном виде[981]. Вместо отправки первоначального текста Зиновьев обвинил во всем Президиум Центральной контрольной комиссии, члены которого «подписали неслыханный документ от 9 мая, по существу дела предрешивший […] раскольническую кампанию»[982] И.В. Сталина.

12 мая Политбюро ЦК ВКП(б) постановило не печатать две статьи Л.Д. Троцкого: первую «Китайская революция и тезисы т. Сталина» (направлена редакции «Большевика»), вторую «Верный путь» (направлена в «Правду»). 17 мая Троцкий написал в Политбюро и ЦКК: «Причиной непомещения указывается то, что они (статьи. – С.В.) критикуют ЦК, имеют дискуссионный характер. Другими словами, устанавливается правило, вследствие которого все члены партии и вся партийная печать могут только подпевать ЦК, что бы он ни сказал, что бы он ни сделал и каковы бы ни были обстоятельства»[983]. Троцкий напомнил то, что все и так прекрасно знали: «Я считаю линию ЦК в китайском вопросе ложной. Именно эта, в корне ложная линия, обеспечила успех апрельского переворота китайской контрреволюции»[984]. Троцкий опровергал «клевету» на него и на Зиновьева в том, что будто бы они пытались «спекулировать на трудностях», напоминал: речь шла об обсуждении вопроса на закрытом Пленуме, то есть о решении вопроса «по существу, деловым образом, без стенограммы – следовательно, без стремления “использовать” [дискуссию в ПБ]. Политбюро, вместе с Президиумом ЦКК, отказало в созыве такого рода Пленума – таким образом, попытка исправить в корне ложную и гибельную по своим последствиям линию путем серьезного обсуждения вопроса в ЦК не удалась по вине Политбюро, автоматически поддержанного, как всегда, Президиумом ЦКК»[985].

В период с 18 по 30 мая 1927 г. состоялся VIII Пленум Исполкома Коминтерна, в ходе работы которого имел место весьма показательный инцидент. На очередное заседание Президиума Исполкома не допустили Г.Е. Зиновьева, что нельзя было расценить иначе, как произвол. Л.Д. Троцкий прямо заявил по этому поводу: «Вчера т. Зиновьев явился на заседание Президиума. Его, однако, не впустили. Я поднял вопрос перед Президиумом. Тов. Тельман [Эрнст] (председатель ЦК Коммунистической партии Германии. – С.В.) заявил, что вопрос этот будто бы уже “разрешен” в том смысле, что т. Зиновьев не является более членом Исполкома. Это в корне неправильно. Тов. Зиновьев был избран членом Исполкома и председателем Интернационала на V Конгрессе. Придя в идейное столкновение с руководящим большинством Коммунистического Интернационала, т. Зиновьев не мог – это было ясно для него, как и для других – руководить Интернационалом или теми или другими его работами, в качестве уполномоченного руководящего большинства. Но ни он, ни кто-либо другой не думал, что т. Зиновьев может быть лишен своего права защищать внутри Интернационала свои взгляды в качестве простого члена Исполкома Коминтерна. Лучшее доказательство тому, что никто не опротестовал права т. Зиновьева как члена Исполкома появиться на последнем Расширенном исполкоме для защиты там своих взглядов. […] Есть еще одно обстоятельство […] Зиновьев формулировал для данной сессии Исполкома тезисы по важнейшему вопросу, а именно по вопросу о китайской революции, и как автор этих тезисов он должен был быть приглашен даже если бы он не был членом нашего Коммунистического Интернационала»[986]. Впоследствии деятели троцкистско-зиновьевского оппозиционного блока неоднократно возвращались к данному сюжету, когда «одного из основателей и первого председателя Коммунистического Интернационала, избранного по предложению Ленина», не допустили на заседание ИККИ вследствие «отсутствия политического мужества у тех, кто предпочитает заменять идейную борьбу административным распоряжением»[987].

19 мая 1927 г. Политбюро ЦК ВКП(б) разослало членам Исполкома Коминтерна и в копии членам ЦК ВКП(б) и членам Президиума ЦКК ВКП(б) заявление с рядом выпадов против Объединенной оппозиции и лично Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева. По словам «Политбюро ЦК ВКП(б)», «…нынешние выступления тт. Зиновьева и Троцкого, являясь грубым нарушением данных ими деклараций о подчинении решениям ЦК ВКП, представляют вместе с тем попытку навязать партии дискуссию общесоюзного масштаба по вопросам, уже решенным Пленумом ЦК ВКП, дискуссию, которая не может быть признана целесообразной как по соображениям принципиального существа дела (явная несостоятельность позиции тт. Зиновьева и Троцкого неоднократно подтверждалась партией), так и по соображениям нынешних трудностей СССР с точки зрения международного положения, так же как она не может быть признана целесообразной по соображениям тех затруднений, которые обязательно создаст общесоюзная дискуссия для Компартии Китая»[988].

Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев ответили развернутыми тезисами «Факты и документы, которые должны стать доступны для каждого члена ВКП(б) и всего Коминтерна. Хронологическая справка». В документе подробно излагалась хронология дискуссии Объединенной оппозиции с большинством ЦК по китайскому вопросу. Троцкий с Зиновьевым доказывали, в частности, что в связи со сталинской ошибкой «ни в русской печати, ни в печати Коминтерна вообще ни одним словом не сообщалось о первом контрреволюционном перевороте Чан Кайши в Кантоне в марте 1926 года»[989].

20 мая на заседании Исполкома Коминтерна Л.Д. Троцкий отказался забрать свои тезисы, которые рассматривала комиссия, формально призванная спрямить острые углы, а по сути – еще на стадии обсуждения провалить предложения оппозиционного вождя, дабы не допустить брожения в «стройных» рядах мирового пролетариата. Троцкий был категорически против отсутствия в выработанных комиссией тезисах какого бы то ни было осуждения Англо-русского комитета[990]. Официальное заявление делегации Коминтерна о том, что «мы с Генеральным советом единодушны во всех важнейших вопросах борьбы международного пролетариата», Троцкий признал выдачей «Генсовету с головой наших действительных друзей»[991] из меньшинства этого самого Генсовета. Троцкий видел скорое завершение «восстановительного периода»[992], то есть «стабилизации», однако скорого, как известно, не вышло, да и большинство членов Исполкома Коминтерна выдать желаемое Троцким за действительное не стремилось.

Один тезис Троцкого был по-настоящему свеж, поэтому приведем его целиком:

«…взгляните-ка на список наших дипломатов. Ведь дипломатический пост сейчас – это такой пост, где приходится непосредственно защищать интересы социалистического отечества перед капиталистическим миром. Кто же наши дипломаты?

В Берлине – [Николай Николаевич] Крестинский – оппозиционер.

В Париже – [Христиан Георгиевич] Раковский – оппозиция (смех).

В Париже – [Георгий Леонидович] Пятаков, наш торговый представитель – оппозиционер (смех). Погодите, вы еще посмеетесь. Список весь впереди.

Преображенский – участник делегации – оппозиционер. Недавно в составе делегации был [Исаак Исаевич] Рейнгольд – также оппозиционер.

В Риме Каменев – оппозиционер.

Его заместитель, [Николай Павлович] Глебов-Авилов – равным образом оппозиционер.

Сейчас за границей находится, вследствие болезни, старейший дипломат Советского Союза – [Адольф Абрамович] Иоффе – оппозиция.

В Праге наш представитель [Владимир Александрович] Антонов-Овсеенко – оппозиционер.

В Вене торговый представитель, [Николай Иванович] Уфимцев – оппозиционер.

В Стокгольме политический (полномочный. – С.В.) представитель – [Виктор Леонтьевич] Копп – оппозиционер.

В Константинополе торговый представитель [Владимир Христианович] Ауссем – оппозиционер.

На днях прибыл из Берлина первый советник [Георгий Иванович] Сафаров – оппозиционер.

В Женеве выступает Сокольников, принадлежащий, как вы знаете, к оппозиции.

Наконец, даже в отдаленной Мексике Союз представляет т. Коллонтай [Александра Михайловна], также принадлежащая к оппозиции»[993].

Дополним Троцкого: почти все товарищи состояли в оппозициях и при Ленине. И большая часть упомянутых по меньшей мере блокировалась в годы Гражданской войны с Троцким. Из видных старых большевиков единственное исключение – Александра Михайловна Коллонтай, которая на завершающем этапе Гражданской войны и «раннем межвоенном» периоде была вождем Рабочей оппозиции.

25 мая 1927 г., в условиях, когда, «английские консерваторы, используя половинчатость» внешней политики СССР «в китайской революции и в рабочем движения самой Англии, довели дело до разрыва дипломатических отношений»[994], Г.Е. Евдокимов, Г.Е. Зиновьев, И.Т. Смилга и Л.Д. Троцкий направили в Политбюро ЦК РКП(б) послание, с которым солидаризовалось несколько десятков их сторонников (по их количеству документ называют то платформой «83‐х»[995], если не считать Троцкого и Зиновьева, то платформой «85‐ти», если считать Троцкого и Зиновьева), в котором призвали во имя спасения советской власти вести «ясную, отчетливую ленинскую революционную политику»[996]. Повздыхав об утрате «внутрипартийной демократии», оппозиционеры заявили о своей готовности «помочь Центральному Комитету всеми силами и всеми средствами»[997]. Только вот сталинско-бухаринское руководство в подобной помощи отнюдь не нуждалось. В прилагаемом тексте помимо традиционных требований и призывов прозвучали и такие, что противоречили друг другу. К примеру: «Мы настаиваем на том, чтобы наш ЦК помог предстоящему планомерному заседанию ИККИ подробно, серьезно и беспристрастно расследовать по документам последние события в Китае (с привлечением к этой работе товарищей, защищавших нашу точку зрения), чтобы ИККИ поставил китайский и англо-русский вопросы в полном объеме, чтобы в прессе нашей партии и в международной коммунистической печати была дана возможность обсудить эти коренные вопросы всесторонне и подробно (разумеется, с соблюдением необходимой конспирации)»[998]. Вот что интересно – в личном фонде К.Б. Радека отложился перевод послания на немецкий язык, что свидетельствует о том, что заявления о «конспирации» остались пустыми словами и оппозиция отнюдь не собиралась ограничиться изменением политики ЦК ВКП(б) в китайском и других вопросах[999].

Г.Е. Зиновьев и его сторонники направили в высший большевистский орган письмо за подписью 85 старых большевиков[1000] с изложением, по не вполне объективному убеждению Г.Е. Зиновьева, в «лояльнейшей форме»[1001] своих взглядов на китайскую проблему, предвидя, впрочем, что итогом явится обвинение во фракционности и прочие, ставшие уже общим местом, «неприятности». Кстати, в личном фонде К.Б. Радека отложился перевод на немецкий язык и этого послания[1002] – таким образом, текст предназначался не только и не столько для ЦК ВКП(б). Очередное нарушение резолюции Х съезда РКП(б) 1921 г. «О единстве партии» было налицо.

Сталинская клика не считала целесообразным вступать с оппозиционерами в дебаты: как впоследствии указал Зиновьев в гневном письме Центральной контрольной комиссии, на «заявление 85‐ти» не было ответа в течение трех недель. Более того – участникам проходившего в то время Пленума ЦК заявление «даже не было разослано» (разослать должен был сталинский Секретариат, наблюсти за исполнением следовало ЦКК), «члены ЦК вообще не были о нем извещены, хотя все товарищи находились в Москве. На самом Пленуме ЦК решения по китайскому вопросу вынесено не было. А через два-три дня, после того, как Пленум разошелся, в печати появились глубоко ошибочные тезисы т. Сталина по этому важнейшему вопросу. Ни одной статьи, разъясняющей ошибки […] тт. Сталина и Бухарина […] не печатают»[1003].

30 мая 1927 г., когда Г.Е. Зиновьев находился в Москве, VIII Расширенный пленум Исполкома Коминтерна предложил ЦК ВКП(б) «принять решительные меры к охранению ВКП(б) от фракционной борьбы тт. Троцкого и Зиновьева»[1004]. Из столицы Советского Союза Зиновьев отправил в Исполком Коминтерна, а в копии – в Интернациональную Контрольную комиссию, Политбюро ЦК ВКП(б) и в ЦКК ВКП(б) гневное письмо, которое не могло не стать серьезным аргументом в дискуссии большинства ЦК с Объединенной оппозицией:

«Я был незаконно лишен права участия в работе ИККИ – несомненно, под давлением т. Сталина.

Это незаконное решение я намерен опротестовать перед соответствующими органами ИККИ, о чем считаю необходимым довести до Вашего сведения перед окончанием Ваших работ.

Насколько незаконно было не допустить меня на Пленум ИККИ, видно из следующего.

Тов. Тельман, член Президиума ИККИ, председательствовавший на Расширен[ном] ИККИ 4/XII – [19] 26 г., сказал (цитирую по “Правде”):

– Тов. Зиновьев и Троцкий как члены ИККИ имеют право и возможность в любой момент, в любой час прийти сюда и, если они этого хотят, взять слово.

На том же заседании […] т. Эрколи, один из членов Президиума ИККИ, сказал, солидаризуясь с т. Тельманом, следующее:

– Тов. Зиновьев и Каменев являются членами ИККИ, а тт. Троцкий и Сокольников – кандидатами ИККИ. В качестве таковых они имеют право участвовать во всех наших прениях и брать слово по всем вопросам, которые обсуждаются на Пленуме… Они являются членами ИККИ и имеют полное право явиться сюда, чтобы защищать свою точку зрения. Мы не должны принимать по этому вопросу никакой специальной резолюции (Стенографич[еский] отчет VII Расширенного ИККИ том 1, ГИЗ, стр. 512–513).

То же повторил т. Денгель, член немецкой делегации (стр. 513).

Попытки сослаться на мою просьбу об освобождении меня от поста председателя ИККИ и постоянной работы (по поручению большинства) в Коминтерне в корне несостоятельны и придуманы задним числом.

Это видно из того, что от поста председателя ИККИ я был освобожден на заседании Расширенного ИККИ от 22/XI – [19] 26 г., а приведенные речи тт. Тельмана, Эрколи и Денгеля сказаны были две недели спустя – 4 декабря 1926 г.

Ясно, что теперь совершен акт грубого произвола»[1005].

То, с какой легкостью и наглостью Г.Е. Зиновьева отстранили от руководства международным коммунистическим движением, в котором он, судя по биографическим очеркам А.В. Луначарского, на момент создания III Интернационала (1919) был оратором номер два (после номера первого – Л.Д. Троцкого), показывает, что реальных шансов на победу у троцкистско-зиновьевского оппозиционного блока уже не было.

Глава 15

«Стал[ин] запрещает печатать нашу платформу». «Военная тревога» 1927 г., международное положение и внутрипартийные баталии

3 июня 1927 г. Г.Е. Зиновьев вызвал находившегося на лечении Л.Б. Каменева, здоровье которого серьезно подорвали внутрипартийные события еще ноября – декабря 1925 г., на предстоящий Пленум ЦК ВКП(б), предложив ему «немедленно»[1006] телеграфировать предполагаемую дату приезда:

«Дорогой Лева, не знаю, дошло ли до тебя письмо мое, посланное через Юрия [с точки зрения ленинско-сталинского “единства” – фракционно. – С.В.]. Боюсь, что нет. Тогда прими меры, чтобы его получить.

С тех пор события пошли более быстрым темпом.

“Период 16 октября” [временного затихания дискуссии Сталина с его оппонентами после заявления оппозиционеров о готовности выполнять решения высших партийных органов. – С.В.] был “прерван” китайскими событиями. Я думаю, даже только через страницы газет ты видишь, какие колоссальные “ошибки” были сделаны нашими “вождями” в Китае. Молчать мы не могли: это значило бы самим стать сообщниками мартыновщины (по имени одного из лидеров меньшевиков Александра Самойловича Мартынова. “Термин” В.И. Ленина, беспощадно критиковавшего брошюру Мартынова “Две диктатуры”. – С.В.). А раз мы тут не могли молчать, новое обострение стало неизбежным. Отсюда – все остальное.

Среди сторонников б[ольшин] ства есть тысячи и десятки тысяч таких, которые видят (или чувствуют), что в Китае “что-то” было неправильно. Но именно поэтому Ст[алин] не допускал ни слова (ни единого слова!) критики. Слишком для него опасная вещь. […]

Тем временем международная обстановка осложняется с каждым днем. Мне кажется, что англ[ийские] консерваторы имеют “план”, заключающийся в том, чтобы довести дело до прямой войны, и притом в короткий срок. Конечно, на этот случай нам нужно внутри “помириться” обязательно. Но похоже, что Ст[алин] не даст внутреннего мира даже и тогда, а, пожалуй, именно тогда […] Обнимаю. З.»[1007].

«Военная тревога» 1927 г., когда войну с Великобританией ожидали в любую минуту, не могла не внести серьезные коррективы во внутрипартийное положение. Поскольку письмо было направлено Каменеву по неофициальным каналам, логично предположить, что Зиновьев не лукавил, когда писал о необходимости поддержки оппозицией руководящего ядра ЦК ВКП(б) в случае начала военных действий.

3 июня 1927 г. председатель Революционного военного совета СССР К.Е. Ворошилов сделал в своем докладе на партийной конференции Московского военного округа заявление, вероятно, давшее Объединенный оппозиции повод для злорадства: «Английские консерваторы, идя на разрыв с нами, по моему глубокому убеждению, просчитались. Разрывая с нами, они рассчитывали: 1) сохранить экономическую связь, торговлю с нами и 2) привлечь к своему походу другие страны. Тут-то они просчитались. Как видно, ни Польша, ни Литва не собираются стать орудием в руках Англии в интервенции против нас. Англии пришлось бы еще долго поработать для создания нужной ей коалиции. Как Франция, так и Германия не особенно предрасположены к английским замыслам. Остается Америка, которая, как известно, вообще ведет достаточно самостоятельную политику. Быть может, некоторым покажется противоречием то, что я сейчас говорю и что я говорил в прежних своих выступлениях (курсив наш. – С.В.). Покажется, будто я выступаю сейчас так, что нападение не может быть вообще организовано. Это противоречие лишь кажущееся или, вернее, оно есть выражение объективного противоречия. По моему убеждению, нападение не может быть организовано во всяком случае в ближайшие месяцы»[1008].

Поскольку в начале лета 1927 г. из Москвы был отправлен в партийную ссылку И.Т. Смилга, два главных вождя Объединенной оппозиции не отказали себе в удовольствии организовать по этому поводу митинг, вызвавший откровенное раздражение сталинского руководства. Как отметили в своем постановлении неизменно «объективные» цекакисты, «тт. Троцкий и Зиновьев приняли 9 июня 1927 г. – в дни жесточайших нападений английского империализма на СССР – участие в демонстрации, организованной оппозицией на вокзале под предлогом проводов т. Смилги. В момент открытой подготовки армии к войне, разрыва англо-советских отношений, убийства [посла СССР в Польше Петра Лазаревича] Войкова, явно свидетельствующего о переходе империалистов к террористическим методам борьбы против СССР, т. Троцкий выступил с речью к демонстрации, в которой, наряду с созванными через фракционный аппарат оппозиционерами, приняла участие находившаяся на вокзале публика»[1009].

«Вознесение» на руках Смилги в вагон поезда, как это в шутку назвал в 1927 г. Сергей Миронович Киров, или «несанкционированный митинг» оппозиции, как мы бы это назвали сейчас, описан в документах ЦГА Москвы. По свидетельству очевидца, «…идет огромная толпа (человек 300), несут на руках Смилгу, затем идут Зиновьев, Радек, раздаются крики “ура” и отдельные выкрики: “Да здравствуют вожди демократии, да здравствуют товарищи Смилга, Троцкий, Зиновьев!” Пение Интернационала и т. д. После этого Смилга встал на скамейку и начал говорить речь. Это было в ожидальном зале (зале ожидания. – С.В.). Перед тем, как Смилга хотел говорить, раздаются крики: “Да здравствует Лев Давыдович, да здравствует т. Троцкий!”, и появился Троцкий. Смилга начал свою речь с того, что выступает в очень тяжелый момент, что всем надо быть готовыми. Окончил он тем пикантным заявлением, что в этот тяжелый момент “я буду с вами”. После его речи были аплодисменты, крики “ура!”. После Смилги взял слово Троцкий. Он говорил: “Товарищи, наступает тяжелый момент, каждый должен себя чувствовать сыном революционной ленинской партии”. Здесь выходит, что как будто бы есть две партии – революционная ленинская партия и не революционная ленинская партия (если бы все рассуждения большинства строились на подобных домыслах, то историю о двух партиях можно было бы признать откровенным мифотворчеством. – С.В.). Потом публика начала кричать: “Пусть Гриша Зиновьев выступит!”, но Зиновьев не выступил. Стоял он все время рядом со Смилгой»[1010].

В начале 20‐х чисел июня 1927 г. в ЦКК ВКП(б) и ее Президиуме состоялись заседания по вопросу о нарушении партийной дисциплины Зиновьевым и Троцким. 23 июня Сталин, ознакомившись со стенограммой заседания ЦКК «по делу Зиновьева и Троцкого», написал Молотову: «Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК. Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий. Странно, что попрятались некоторые члены ЦКК. А где Серго? Куда и почему он спрятался? Позор! Решительно протестую против того, что комиссия по обвинению Троцкого и Зиновьева превратилась в трибуну по обвинению ЦК и КИ с заострением “дела” против Сталина, которого нет в Москве и на которого можно ввиду этого вешать всех собак. Неужели эту “стенограмму” отдадут на руки Троцкому и Зиновьеву для распространения! Этого еще не хватало»[1011].

Высочайшую критику учли. На следующий день, 24 июня 1927 г., на заседании Президиума ЦКК ВКП(б) деятелям оппозиции напомнили об их заявлении от 16 октября 1926 г. с обязательством исполнять «Постановления XIV съезда, ЦК партии и ЦКК…». Президиум ЦКК принял постановление «по поводу нарушения партийной дисциплины тт. Зиновьевым и Троцким», в котором перечислялись все прегрешения указанных вождей, соответственно, с 1925 г. и с 1923 г., и поставил перед Объединенным пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) вопрос о «выводе тт. Зиновьева и Троцкого из состава членов ЦК ВКП(б) на основании резолюции Х съезда РКП(б) “О единстве партии”»[1012]. Постановление ЦКК было опубликовано в «Правде». 26 июня Троцкий обратился в Секретариат ЦКК с протестом против пропусков и искажений в публикации стенограммы его речей на заседании Президиума ЦКК[1013]. Сизифов труд!

Сталинско-бухаринское ядро ВКП(б) подготовило строго секретные «Материалы к Пленуму ЦК – ЦКК ВКП(б). Июль – август 1927 года», из которых нас интересуют проект тезисов «О международном положении» и «Постановление Президиума ЦКК от 24 июня 1927 г. […]».

В проектах тезисов «О международном положении», подготовленных для совместного доклада Г.В. Чичерина и Н.И. Бухарина (очевидно, последним, поскольку первый уже категорически не мог составить сколько-нибудь связный текст), по вопросу о советско-английских отношениях говорилось, в частности: «Неправильна теория оппозиции, предполагающая разрыв во время войны блока между рабочим классом и крестьянством, противопоставление войны пролетарской войне народной. На самом деле пролетариат поведет навязанную ему войну не как изолированный класс, а как класс-гегемон, ведущий за собой широкие слои народных масс»[1014]. Зиновьев тут же пометил на полях полученного им экземпляра: «“отечественная” в[ой] на»[1015]. Один из товарищей Зиновьева, не удержавшись от иронии, пометил рядом: «Какой народ?» Как деятели сталинского руководства, так и деятели Объединенной оппозиции любили примеры из истории Гражданской войны. Тут бы следовало припомнить многочисленные прожекты организации Народной армии, которыми Троцкого со товарищи бомбардировали весной 1918 г. генералы старой армии. Естественно, не обошлось без заявлений о правоте коммунистов из ВЦСПС, уклонившихся от ответственности за «разрыв и раскол Англо-русского комитета», разоблачивших «таким образом до конца предательскую тактику вождей Генсовета»[1016]. И, добавим, ничего не предпринявших для использования революционного подъема в Великобритании для дела мировой революции.

«Анализируя» события китайской революции, сталинское руководство выделило «три главные линии», предполагавшие «различные оценки самого характера китайской революции. Первая линия (правый уклон, переходящий в меньшевизм прямо и непосредственно) исходит из того, что вплоть до победы над империализмом и вплоть до объединения Китая необходимо на всех ступенях развития во что бы то ни стало сохранять национально-“революционный” фронт, включая буржуазию, делая для этой цели все и всяческие уступки (торможение аграрной революции и борьба с ней, торможение рабочего движения и борьба против “чрезмерных требований” рабочих и т. д., чтобы “не отпугнуть буржуазии”); вторая линия (троцкистская), которая (правда, задним числом) принципиально отрицает допустимость соглашений и союзов с буржуазией вообще, независимо от этапов развития революции, считает, что союзы и соглашения с буржуазией ослабляют силы пролетариата и т. д.; наконец, третья линия (ленинская линия, которую проводил в жизнь Коминтерн); эта линия считает необходимым соглашения с буржуазией, но только на определенных этапах развития, при определенных условиях; она считает в то же время обязательным разрыв этих соглашений и решительную борьбу с бывшими союзниками при изменении условий развития, при перегруппировке классовых сил и т. д.»[1017].

Конкретно о «второй линии» сталинское руководство писало: «Троцкистская точка зрения формально опирается, прежде всего, на аналогию с революцией 1905 года в России, где большевики, в противоположность меньшевикам, вели решительную борьбу против соглашений с кадетами. Грубейшая ошибка троцкистской линии состоит в том, что т. Троцкий и его сторонники (т. Зиновьев и др.) не понимают основного различия между империалистской страной и страной колониальной, между революцией в империалистской стране и революцией в стране, которая поднимает знамя борьбы против империализма. Между тем, Ленин прямо писал (слева от текста – язвительная помета оппозиционеров: “единственное место из Ленина”. – С.В.) о необходимости заключать “временные соглашения, даже союзы с буржуазной демократией колоний и отсталых стран”, не сливаясь с ней и сохраняя самостоятельность пролетарского движения […] он (Ленин. – С.В.) прямо писал, что “мы как коммунисты”, в тех случаях, когда “буржуазные освободительные движения в колониальных странах действительно революционны (об упомянутом в проекте позднее Чан Кайши, ставя сюда эту цитату, сталинцы, видимо, позабыли. – С.В.), когда представители их не будут препятствовать нам воспитывать и организовывать в революционном духе крестьянство и широкие массы эксплуатируемых”, “должны и будем поддерживать их” […] Точка зрения Ленина в корне отличается таким образом от точки зрения Троцкого. Точка зрения Троцкого есть грубейшее извращение ленинизма, опирающееся на грубейшее смазывание различий между странами империализма и колониями, смазывание, чрезвычайно характерное для социал-демократического уклона»[1018].

Упрямо отказываясь признать нецелесообразность дальнейшего нахождения Коммунистической партии Китая в составе Гоминьдана, сталинское руководство зафиксировало в проекте резолюции ЦК ВКП(б): «Компартия [Китая] должна принять все меры к тому, чтобы поднять низы левого Гоминьдана против его верхов и развить энергичную кампанию в этом направлении. Одновременно компартия должна развить энергичную пропаганду идеи Советов. Если попытки компартии революционизировать Гоминьдан не увенчаются успехом и не удастся демократизировать эту организацию, превратив ее в широчайшую массовую организацию рабочих и крестьян; если, с другой стороны, революция будет идти на подъем, то пропагандистский лозунг Советов необходимо будет превратить в лозунг непосредственной борьбы и приступить к организации Советов рабочих, крестьянских, бедняцких и солдатских депутатов (сами “ленинцы-сталинцы” к опыту 1905 года, конечно, не обращались, а ситуацию в России 1917 года на китайскую почву не переносили. – С.В.)»[1019]. Дабы не признавать собственных ошибок, сталинцы призывали китайских товарищей «вести систематическую работу по разоблачению предательства Чан Кайши и Ухана, срывая самым беспощадным образом все маски…»[1020], кроме тех, на кого косо смотрели сторонники Троцкого и Зиновьева в Советском Союзе.

Тезисы по первому пункту повестки дня вызвали живейшую реакцию деятелей Объединенной оппозиции: направленный Троцкому или Зиновьеву «экземпляр № 13» материалов к Пленуму ЦК – ЦКК ВКП(б) был буквально расписан, чтобы не сказать – разрисован, оппозиционерами[1021].

В контр-тезисах, составленных после 5 июля 1927 г.[1022], оппозиционеры писали: «Все условия для победы революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства в Китае были налицо. Но победы не могла дать неправильная, меньшевистская тактика Сталина – Бухарина, навязанная ими Китайской компартии. Сваливать теперь вину на китайских коммунистов – и поверхностно, и недостойно»[1023].

В тезисах «Об Англо-русском комитете» оппозиционеры указывали: «Вопрос о разрыве блока с предательскими вождями Генсовета приобретает особенно большое значение теперь, в связи с новой международной обстановкой, в связи с надвигающейся угрозой войны. Это сейчас такой же центральный вопрос, как вопрос о разрыве с Международным Социалистическим Бюро в 1914 г. (Вандервальде, Гюисманс) – каковой вопрос Ленин тогда считал оселком подлинного интернационализма. Тот, кто, готовясь к надвигающейся войне, хочет остаться в блоке с предательскими вождями Генсовета, есть либо путаник, либо изменник – так же, как в 1914 г. тот, кто не хотел порывать с Международным Социалистическим Бюро, возглавлявшимся Вандервельде и Гюисмансом, был либо путаник, либо изменник»[1024].

Если тезисы сталинцев по первому пункту повестки дня заседания Июльско-августовского Объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) (проходил с 29 июля по 9 августа) 1927 г. вызвали у Троцкого и Зиновьева со товарищи бурю эмоций и, как следствие, серию ярких и хлестких помет на полученных из ЦК материалах, то «троцкистско-зиновьевские» деятели оставили без каких-либо ремарок четвертый пункт – об организационных выводах в отношении собственных вождей.

К четвертому пункту – «О последних выступлениях оппозиции и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым» (докладчиком был намечен Г.К. Орджоникидзе) прилагалось «Постановление Президиума ЦКК ВКП(б) от 24 июня 1927 г. по поводу нарушения партийной дисциплины тт. Зиновьевым и Троцким»[1025].

8 июля Политбюро ЦК ВКП(б), не желавшее дать Объединенной оппозиции основание для заявлений об упорном отстаивании гибельной для китайской революции политики, разработало новые директивы, определившие курс Коммунистической партии Китая на разрыв с правительством в Ухани[1026]. Надо признать, что до Сталина дошли, видимо, вполне обоснованные слухи о том, что кое у кого из его «друзей» было выявлено «покаянное настроение» насчет политики сталинско-бухаринского руководства в Китае. Получив соответствующие «сигналы», ознакомившись со статьей Зиновьева «Контуры грядущей войны», которую Григорий Евсеевич дисциплинировано послал в ЦК ВКП(б) с просьбой о рассмотрении и напечатании, и с директивами Политбюро о выходе из национального правительства в Китае, 11 июля Сталин написал Молотову, что он не сторонник напечатания «невежественной гнусности» бывшего председателя Исполкома Коминтерна. Генсек заявил, что, по его мнению, вскоре придется поставить вопрос о выходе Китайской компартии из Гоминьдана. Сталин написал: «По приезде постараюсь доказать, что наша политика была и остается единственной правильной политикой. Никогда я не был убежден так глубоко и прочно в правильности нашей политики как в Китае, так и в отношении А[нгло]-р[усского] к[омитета], как теперь»[1027]. По всей вероятности, Сталин прежде всего пытался убедить в собственной правоте самого себя. Положение было настолько серьезным, что генсек даже запросил Молотова, когда ему следует приехать в Москву[1028]. Сталинско-бухаринское руководство изменило тактику Компартии Китая буквально в самый последний момент: 27 июля коммунистов исключили из Гоминьдана по инициативе ЦИК Гоминьдана, Компартия Китая была поставлена вне закона, многих коммунистов их сторонников репрессировали[1029]. И всего этого можно было бы избежать, если бы сталинско-бухаринское руководство вовремя прислушалось к Зиновьеву с Троцким.

На Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Л.Д. Троцкий основное внимание уделил критике политики Политбюро в Китае, обвинив его в поражениях в ходе китайской революции. Он отметил, что международный меньшевизм одобряет китайскую политику Сталина – Бухарина, ссылаясь на «Социалистический вестник». Троцкий заявил: «…сталинской и бухаринской политике зигзагов, недомолвок, обиняков, – политике центризма, – в событиях войны не будет места. Это относится ко всему руководству Коминтерном»[1030]. Троцкий также заявил, что сталинское руководство не в состоянии обеспечить победу СССР в войне. В заключение Л.Д. Троцкий сообщил, что группой бывших военных работников подготовлена программа изменений, необходимых для поднятия революционного уровня и боеспособности армии, и этот документ будет вручен председателю Совнаркома СССР А.И. Рыкову[1031].

И.В. Сталин обвинил Г.Е. Зиновьева в том, что он привел одну директиву Политбюро от 29 октября 1926 г. по поводу военно-политических событий в Китае, однако не упомянул ноябрьскую того же года резолюцию VII Пленума ИККИ об отмене ошибочной октябрьской директивы (вообще-то Зиновьеву с Троцким не нужно было бы ничего отменять, поскольку они изначально предлагали верные решения по китайскому вопросу). Сталин также огласил другие документы Коминтерна и Политбюро с критикой правого уклона в Компартии Китая и о тактике революционного движения после государственного переворота Чан Кайши в апреле 1927 г. Сталин обвинил оппозицию в антиленинских, авантюристических взглядах на китайскую революцию, выразившихся в непонимании ее характера, перспектив и разницы между революцией в Китае и революцией в России, указал на якобы неправильность отношения оппозиции к блоку Китайской компартии с Гоминьданом. Сталин также защищал необходимость сохранения Англо-русского комитета (генсек назвал его Англо-советским комитетом единства) как канала связи с английскими профсоюзами – для создания единого фронта рабочих против капитала, против войны и интервенции. Оппозиция настаивала на разрыве с Англо-русским комитетом, указывая на предательскую роль Генсовета тред-юнионов[1032].

На требование Г.И. Зиновьева напечатать его статью «Контуры грядущей войны…» ответил А.И. Рыков: «Не печатаем потому, что ее значение не лучше, а хуже белогвардейских статей, для которых, как т. Зиновьеву известно, свободы слова диктатура пролетариата не предоставила»[1033]. Рыков подверг критике оппозиционную платформу и персонально Троцкого и Зиновьева за их «клемансизм», бездоказательно обвинил оппозицию в организации второй партии в Германии. Алексей Иванович имел в виду группу Рут Фишер – Маслова[1034], о которой и сам Зиновьев говорил в 1925 г., что в 1924 г. «…мы решили помочь левым взять на себя руководство партией, несмотря на присутствие в их лагере Маслова и Рут Фишер. Ничего другого не оставалось»[1035]. Руководству Коминтерна, в то время, когда во главе мирового коммунистического движения действительно стоял Зиновьев, пришлось пойти на поддержку левых за неимением лучшего варианта. Обвинения Рыкова 1927 г. были некорректны.

Обсуждение 4‐го пункта повестки дня Пленума Цека – «О последних выступлениях оппозиции и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым» – было длительным и жарким. С докладом по «должности» председателя ЦКК ВКП(б) выступил Г.К. Орджоникидзе. Серго отметил, что Троцкий ведет борьбу в партии с 1923 г., а после перехода в Зиновьева и Каменева на позиции Троцкого пытается подменить ленинизм троцкизмом. Орджоникидзе напомнил, что оппозиция нарушила свое обещание, данное в заявлении от 16 октября 1926 г., прекратить фракционную деятельность, поддержку оппозиционных групп «в секциях Коминтерна (группы Рут Фишер – Маслова, Урбанса в Германии, группы Суварина во Франции и других, исключенных из секций (компартий) Коминтерна и из ИККИ». Серго обвинил Троцкого и Зиновьева со товарищи в попытке снова навязать партии дискуссию об отношении к китайской революции и об Англо-русском комитете, выступая на различных партийных активах, а также привлекая к участию и беспартийных. Особое место в докладе председателя ЦКК и выступлениях всех сторонников большинства заняла демонстрация на Ярославском вокзале по случаю проводов И.Т. Смилги в Хабаровск[1036].

Поскольку основное содержание дискуссии исчерпывающим образом изложено И.И. Кудрявцевым в предисловии к его авторскому сборнику документов о Пленуме, отсылаем интересующихся к тексту И.И. Кудрявцева и самому сборнику[1037] и переходим к финалу дебатов по ключевому внутриполитическому вопросу в высшем большевистском органе.

В.М. Молотов обвинил оппозицию в призывах к «повстанчеству против партии и советской власти», то есть к восстанию. 4 августа группа из 13 оппозиционеров – членов ЦК и ЦКК: Каменева, Раковского, Смилги, Соловьева, Бакаева, Петерсон, Пятакова, Лиздиня, Троцкого, Зиновьева, Евдокимова, Муралова и Авдеева – выступила с заявлением по поводу речи Молотова о «повстанчестве» оппозиции. Троцкий и Зиновьев со товарищи констатировали, что слова Молотова были частью «плана, давно и хорошо продуманного»[1038]. По мнению «13‐ти», слова Молотова означали, что «…ядро сталинской фракции» стремилось «приучить партию к мысли о разгроме оппозиции»[1039]. Авторы записки отрицали попытку создания «второй партии», но констатировали: «…безусловная правда, что сталинская фракция раз и навсегда хочет подчинить себе партию методами не только партийного, но и государственного аппарата»[1040]. «Неправда, будто путь оппозиции ведет к восстанию против партии и советской власти, – констатировали авторы записки. – Зато неоспоримая правда, что сталинская фракция на пути достижения своих целей холодно наметила развязку физического разгрома»[1041]. Зиновьев и Троцкий со товарищи заявляли, что «оппозиция не даст себя запугать ни клеветой, ни угрозами физического разгрома»[1042]. Однако Троцкий знал, что Зиновьев может в любой момент, по определению Мрачковского, «убежать», а Зиновьев знал, что Троцкий это знает, а лучше всего готовность Зиновьева к капитуляции понимал Сталин. Готовность к уступкам содержалась в самом заявлении «13‐ти»: «…мы снова повторяем, что с готовностью пойдем навстречу всякому предложению, которое может улучшить внутрипартийные отношения. Смягчить внутреннюю борьбу, облегчить партии и ЦК более правильное использование сил, – на любой работе – для нужд партии и Советского государства, наконец, создать условия, обеспечивающие всестороннюю проверку партией действительных разногласий и выработку правильной линии на XV партийном съезде»[1043]. Этот пассаж обесценивал угрозы «…не позволит[ь] разрешать основные вопросы пролетарской революции в четырех стенах сталинской фракции»[1044].

Постановление Президиума ЦКК ВКП(б) явилось основой для направленного 8 августа 1927 г. членам и кандидатам ЦКК «по поручению т. Сталина […] проекта резолюции комиссии Объединенного Пленума ЦК и ЦКК по поводу нарушения партийной дисциплины тт. Зиновьевым и Троцким»[1045]. В дополнение были предложены следующие оргвыводы: обязать «оппозицию немедленно распустить свою фракцию»; «призвать «все организации партии принять меры к тому, чтобы не было допущено впредь фракционности, руководствуясь известным постановлением Х съезда партии»[1046].

Послушав сталинское руководство, Г.Е. Зиновьев составил проект собственного выступления, в котором расставил все точки над i: «Нет ничего более характерного и вместе с тем более банального, чем то, что разыгрывалось здесь, на этом Пленуме, в связи с вопросами обороны. Тов. Сталину, вероятно, кажется чрезвычайно <остроумным и> оригинальным его прием объявить нас плохими оборонцами (язвительная ирония. – С.В.) и начать травить нас как людей, которые подозрительны по части патриотизма. А т. Рыкову и подавно казалось чрезвычайно умным и оригинальным бросить нам с трибуны кличку контрреволюционеров и т. п. А между тем, эти приемы стары как мир. Они повторялись чуть ли не в каждой революции, когда правое ее крыло обрушивалось на левое»[1047]. Со ссылкой на труд П.А. Кропоткина «Великая Французская революция» Зиновьев привел цитату из Максимилиена Робеспьера – весьма уместную.

8 августа 1927 г. те же 13 членов ЦК и ЦКК ВКП(б) – оппозиционеров, что подписали заявление в ЦК 4 августа, – направили свой ответ ЦК и ЦКК «по существу», в котором опровергли все обвинения в попытке создания «второй партии», считая подобный путь «гибельным для революции», и высказались «безусловно и безоговорочно за оборону СССР при данном ЦК, при данном руководстве [И] ККИ»[1048]. Затем – заявление, в котором оппозиционеры опровергли все обвинения в том, что они не пошли на заключение «предложенного» им «мира»[1049].

10 августа «Заявление 13‐ти» опубликовал Центральный орган ВКП(б), однако при публикации были допущены искажения текста: отдельные фрагменты были исключены, произвольно заменены слова. По требованию авторов на следующий день, 11 августа, «Правда» вынужденно признала искажения текста и напечатала заявление вторично – случай, по справедливому замечанию Ю.Г. Фельштинского, «абсолютно беспрецедентный». Правда, одновременно была опубликована критическая передовица, в которой говорилось о явной недостаточности «заявления 13‐ти», оставлявшего «лазейки для возобновления борьбы против партии»[1050].

11 августа Зиновьев набросал проект своей речи, в котором говорилось: «Авторитетные представители большинства ЦК говорили на Пленуме, что создавшееся положение есть перемирие, но перемирие с камнем за пазухой. […] Да, это только перемирие. Да, существующие глубокие разногласия по ряду вопросов не дали возможности добиться пока большего, чем перемирие. Но из состояния перемирия есть два мыслимых дальнейших пути развития: 1) превращение перемирия в мир; 2) превращение перемирия в войну. Мы целиком за первое»[1051]. Далее следовали увещевания сталинско-бухаринского руководства организовать предсъездовскую дискуссию[1052]. Документ вызывает тягостные чувства. Он выдает готовность Зиновьева к переговорам о сдаче.

Прямо противоположную направленность проекту речи Зиновьева содержит письмо Иоффе. Заявления 13 членов ЦК и ЦКК ВКП(б), сделанные от лица всей Объединенной оппозиции, вызвали недовольство самого давнего соратника Троцкого. 12 августа Иоффе написал своему патрону и личному другу письмо, которое представляет собой очередное доказательство того факта, что Адольф Абрамович всю свою сознательную жизнь был даже более последовательным и принципиальным революционером, чем Троцкий:

«Дорогой Лев Давидович!

Не начинает ли и внутрь оппозиции проникать тот режим, который установлен большинством ЦК для всей партии и против которого мы (оппозиция) ведем столь упорную борьбу? “Аппаратная верхушка” решает, а все остальные лишь принимают ее решения. Допустимо ли, чтобы 13 оппозиционных членов ЦК и ЦКК делали заявление от имени всей оппозиции без предварительного обсуждения внутри оппозиции как факта подачи заявления, так и содержания его?

Я, например, считаю ошибкой подачу этого заявления. Даже если считать, что большинство партии настроено за единство партии, против раскола, против фракций, то и тогда вряд ли из этого должно делать вывод о необходимости такого заявления. Ведь большинство партии, несомненно, настроено так же оппортунистически, но из этого никто, однако, не сделает вывода, что мы тоже должны делать оппортунистические уступки. Правда, факт неисключения Троцкого и Зиновьева из ЦК неизбежно создаст в широких массах впечатление слабости и растерянности большинства, и поэтому, во имя этого факта, следовало пойти на кое-какие уступки, но с другой стороны, даже и без соответственной интерпретации Пленума, факт заявления неизбежно должен также вызвать впечатление, будто сделано оно из страха перед исключением этих товарищей из ЦК.

Но даже если признать, что подать заявление в данной конкретной ситуации было необходимо, разве же нельзя было, во-первых, заранее заручиться обязательством большинства напечатать его полностью, а, во-вторых, разве нельзя было избежать в тексте заявления тех неудачных выражений, которые в нем имеются? “Мы, разумеется, безусловно, безоговорочно за оборону СССР при данном ЦК, при данном руководстве ИККИ”. Хотя это и верно по существу, но следовало ли так писать, чтобы создавалось впечатление, будто мы это руководство признаем правильным и хорошим, не следовало ли ясно и точно сказать, почему мы за защиту социалистического отечества даже при нынешнем плохом руководстве ЦК и ИККИ (курсив наш. – С.В.)?

О термидорианстве. Тут опять слишком много дипломатии. Сказано так, что создается впечатление, будто мы “отвергаем мысль” не только о том, что “наша большевистская партия стала партией термидорианской”, но и мысль о том, что термидорианской стала ее официальная верхушка.

“Мы будем выполнять все решения ВКП(б) и ее ЦК”. Следовало ли это говорить? Я полагаю, что оппозиции большой вред принесло прошлогоднее заявление тт. Троцкого и Зиновьева (от 16 октября 1926 г. – С.В.). Нужно ли было теперь повторять его тут от имени оппозиции, зная заранее, что против многих решений ЦК мы будем бороться и что ЦК использует это против нас, опять упрекая нас в том, что мы не держим своего слова, не используем своих обещаний?

“Мы готовы сделать решительно все для ликвидации всех элементов фракций…” и т. д., хотя в дальнейшем ответственность за эти “элементы фракций” возлагается на “извращение внутрипартийного режима”, но все это так тонко, что никто не поймет этого так, будто мы обязуемся “ликвидировать все элементы фракций” только тогда, когда прекратят свое существование указанные “извращения внутрипартийного режима”. А если мы сейчас не займемся этой ликвидацией, то при этих условиях нас справедливо смогут упрекать в том, что мы обманывали партию.

Быть может, если бы подобные заявления предварительно обсуждались, удалось бы избегнуть таких ошибок. Если даже оппозиционер, считающий это ошибками, остался бы в меньшинстве, то у него все же было бы сознание, что он поставлен перед совершившимся фактом и должен нести ответственность за то, с чем не согласен. Я просил бы обдумать этот вопрос.

Жму руку, Ваш А. Иоффе»[1053].

Июльско-августовский 1927 г. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) высказался за исключение Зиновьева и Троцкого из ЦК ВКП(б). Вожди оппозиции предприняли тактическое отступление (Зиновьев, судя по последующим событиям, уже был готов сдаться на милость победителя, но пока что не мог решиться), отказавшись в «Заявлении» Пленуму от части своих претензий к сталинско-бухаринскому руководству. Вследствие этого Объединенный Пленум постановил «снять с обсуждения вопрос об исключении тт. Зиновьева и Троцкого из ЦК партии и объявить им строгий выговор с предупреждением»[1054].

Позднее Г.К. Орджоникидзе заявил: «На Августовском Пленуме мы возились с оппозицией чуть ли не три дня и пошли на максимальные уступки с тем, чтобы сохранить их в ЦК, еще и еще раз показать, что именно мы хотим единства в нашей партии. Как ни неправильны были эти действия лидеров оппозиции, как ни недопустимы были эти действия, мы все-таки старались сохранить их в ЦК. Я помню, и участники того Пленума тоже великолепно помнят, каково было настроение в этом зале, когда мне пришлось докладывать от имени комиссии и когда весь Пленум, ощетинившись, требовал их исключения. И стоило громадных усилий провести решение комиссии на Пленуме»[1055].

К.Б. Радек написал статью «Итоги Августовского (по месяцу окончания работы высшего большевистского органа. – С.В.) Пленума», в которой констатировал: «Августовский Пленум собрался в обстановке серьезных поражений большинства ЦК в области международной политики (поражение китайской революции, вызванное в значительной мере полуменьшевистской политикой Коминтерна, крах Англо-русского комитета, часть которого оказалась в числе пособников империализма, крах предсказаний Сталина, что англичане не посмеют рвать [дипломатические отношения]) – как и в обстановке укрепления оппозиции (слияние оппозиционного блока в целое, выступления оппозиционеров по всей стране в громадном количестве ячеек, заявление 2,5 тыс. оппозиционеров). Несмотря на это, Сталин постановил специально на этом Пленуме, не признавая ни одной из совершенных ошибок, перейти к бешеному наступлению против оппозиции и добиться ее раскола, ее идейного отступления и, деморализовав таким образом ее ряды, исключить из ЦК тт. Троцкого и Зиновьева. Если бы ему это удалось, он очистил бы путь (и серьезно) дальнейшей передвижке соотношения сил в партии, а тем самым и в стране. Исключение признанных вождей оппозиции из ЦК облегчило бы в значительной мере расправу с оппозицией, исключение ее из рядов партии и пуска в ход против нее силы государственного аппарата. Но Сталин не учел двух моментов: во-первых, того, что поражения его политики во многом подорвали его авторитет в широких слоях партийного актива и партийной бюрократии и, во-вторых, что верхушке партии, сползающей на практике с ленинской линии, нелегко было идти на акт исключения, сигнализирующий этот “спуск на тормозах” и ставящий вопрос о том, куда идет партийный курс. Он не учел тоже силы единства оппозиции и силы ее сопротивления. В результате обоих просчетов он был вынужден к тактическому отступлению. Ошельмовав оппозицию, он отказался от исключения ее вождей. Это отступление только тактическое, ибо Сталин и его группа не отказались от основной цели: исключения оппозиции из партии. Он отступил, дабы тем сильнее ударить. Он надеется на то, что в ближайшие месяцы ему удастся накопить доказательства фракционной работы оппозиции (вообще Радек расписался в том, что у генсека в данном случае было что накапливать. – С.В.) и с этим материалом в руках начать наступление, направление которого приготовлено в резолюциях Пленума. Это наступление пойдет по следующим вопросам: а) вопрос об опасности термидорианского перерождения партии; б) вопрос об отношении оппозиции к войне; в) вопрос об опасности раскола, или (иначе формулируя) о двух партиях»[1056].

По словам Г.К. Орджоникидзе, на второй же день после завершения работы Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) в оппозиции «…пошел слух, что там у них в ЦК и ЦКК слабо, руки коротки, не посмеют трогать. Рабочий класс, мол, за нас, и, почуяв давление рабочего класса, большинство-де вынуждено было оставить нас в ЦК»[1057]. Серго «говорил тогда Каменеву»:

– Смотрите, т. Каменев, не съезжайте на такое объяснение, иначе оно будет роковым.

Лев Борисович ответил:

– Нет, теперь во что бы то ни стало надо соблюсти то обещание, которое мы дали ЦК и ЦКК[1058].

Но 14 августа 1927 г. Г.Е. Зиновьев[1059] написал текст документа, который впоследствии с постскриптумом Л.Д. Троцкого[1060] (от 14 августа или позднее, установить сложно) был набран и растиражирован безо всяких подписей. Документ фактически означал начало масштабной борьбы оппозиции со сталинцами в Коминтерне и руководстве иностранных коммунистических партий, аналогичной ленинской борьбе за большевистскую линию в ЦК «единой» РСДРП.

Помимо автографов в деле отложился и другой, машинописный текст – «Переписка между руководителями оппозиц[ионного] блока (предположительно Зиновьев – [с] троцкистами)»[1061] за ту же дату, что настораживает. Сразу оговоримся: не исключено, что это – сталинская фальшивка. Если подлинник все же удастся выявить исследователям – это будет ценная находка.

Перед читателями – совершенно фантастический текст, в котором, казалось бы, высмеивалось большинство ЦК ВКП(б) с его обвинениями в адрес Объединенной оппозиции в идее раскола правящей партии и который может считаться едва ли не первой предпосылкой к образованию Л.Д. Троцким IV Интернационала, созданного на совещании групп 11 стран, как известно, только в 1938 г.

Постскриптум вроде бы Л.Д. Троцкого проливает свет на две важнейшие проблемы. Первая – почему трибун революции молчал с 1924 по 1926 г. Вторая – какие выводы он сделал из сталинской тактики. Первый вопрос будоражит умы исследователей уже давно, второй по-настоящему в историографии и не поставлен. Известно, что взял у своих оппонентов И.В. Сталин. А взял ли что-либо из арсенала «наиболее выдающейся посредственности» гениальный Л.Д. Троцкий? По порядку. Первое: он терпеливо выжидал не столько раскола в группе вождей, как это принято думать, сколько изменения внешнеполитической ситуации в целом (главным образом, мировой революции – не формальным руководителем, каковым был председатель Исполкома Коминтерна Г.Е. Зиновьев, но певцом и идеологом которой он оставался практически с начала ХХ в.) и сталинских ошибок в частности. Второе: он научился у И.В. Сталина играть черными, терпеливо ждать ошибок соперника. Как, по его собственным словам, во время дискуссии с Л.Д. Троцким И.В. Сталин сдерживал порывистого Г.Е. Зиновьева, так сам Л.Д. Троцкий во времена Объединенной оппозиции стал сдерживать ничуть не изменившегося импульсивного ленинского соавтора, который оставался прежде всего партийным «литератором», так и не сделавшись тактиком. Точная цитата: «На нас здесь произвело во время Пленума такое впечатление, что Стал[ин] и Копобаиваются того положения, какое создается в Германии. […] Сталин боится, что во Фр[анции], Англ[ии], Польше, Италии создадутся и окрепнут наши группы. Это факт. Он говорил об этом прямо. Сталин может предать Тельмана и предаст его, если мы будем работать как следует и завоевывать рабочих. Не нужно только нервничать, форсировать, поддаваться на “левизну” Сапроновых, которые в этой ситуации невольно помогают планам Сталина»[1062]. Все бы хорошо, за исключением одного: Троцкий научился выжидать слишком поздно.

Недовольство заявлениями, сделанными в начале августа 1927 г. 13 деятелями Объединенной оппозиции, выразил в своем письме троцкист Иоффе, а по факту абсолютную правоту Адольфа Абрамовича первым пришлось признать Зиновьеву: на работу в Турцию был направлен Сафаров, которого в эмигрантских кругах стойко считали причастным к убийству царской семьи. Григорий Евсеевич апеллировал к руководству ВКП(б), однако тщетно. 27 августа Зиновьев направил в ЦК ВКП(б) второе заявление по поводу видного деятеля Новой оппозиции:

«Ваш ответ на наше письмо по поводу ссылки т. Сафарова в Константинополь является новым выражением того режима, против которого так настойчиво предупреждал Ленин и против которого мы боремся и будем бороться. На наше указание на то, что недопустимая сама по себе ссылка т. Сафарова в Константинополь осложняется в отношении его лично тем, что белогвардейцы связывают его имя с цареубийством, вы позволяете себе говорить “о недостойном и порочащем звании коммуниста мотиве от трусости”. Более немотивированную грубость трудно себе вообще представить! С какого это времени заботы о жизни товарища, которую подвергают опасности без всякого смысла, являются “мотивом от трусости”?! Мы, со своей стороны, не считаем, что мужество за счет других, не оправдываемое интересами партии, есть большевистское мужество. Мы, со своей стороны, не считаем избытком мужества поведение Сталина – Молотова, ссылающих ряд товарищей, относительно которых они знают, что перед XV съездом эти товарищи будут энергично, по-большевистски, разоблачать небольшевистскую политику Секретариата ЦК.

Вы приводите краткий список наших заграничных представителей, которые, по вашим словам, подвергались и подвергаются той же опасности. Вы называете причастного к цареубийству т. Уфимцева, находящегося в “центре русской белогвардейщины”; т. Пятакова – председателя суда над эсерами; того же т. Сафарова, проведшего год в Пекине, где, до вашим словам, “нет недостатка в вооруженных русских белогвардейских монархистах”. Замечательно, что приводя этот краткий список (его можно было бы пополнить именем т. Каменева и ряда других), вы называете как раз трех оппозиционеров, высланных именно не по деловым, а по чисто фракционным соображениям. Указание на то, что мы не возражали против высылки этих и других оппозиционеров за границу, неправильно. Так, когда сделана была попытка, даже без видимости делового прикрытия, сослать т. Пятакова в Канаду, Троцкий писал об этом т. Орджоникидзе; Зиновьев говорил об этом на Президиуме ЦКК. Наконец, мы готовы принять упрек в том, что в прошлом мы давали не всегда достаточный отпор развивающейся и укрепляющейся системе административной расправы над оппозиционерами. Мы намерены в дальнейшем не давать для этого упрека никаких поводов.

По поводу наших возражений делового характера, то есть по поводу нашего указания на то, что ссылка т. Сафарова не имеет и тени делового оправдания, вы не находите возможным привести ничего другого, кроме обвинения нас в “отказе подчиняться решению ЦК на другой день после заявления оппозиции (8 августа) о готовности подчиняться всем решениям ЦК”.

Мы категорически отвергаем ваше утверждение, будто мы 8 августа обязались молчаливо и покорно переносить все факты бюрократического произвола и фракционной расправы, в частности, высылки и ссылки оппозиционеров в предсъездовский период. Вы, вероятно, помните, какими словами Ленин называл такого рода действия. Большевистское подчинение решениям ЦК не имеет ничего общего с покорно-чиновничьим послушанием. Если кто нарушает постановления последнего Объединенного Пленума, так это вы. Тов. Сталин говорил на Пленуме речи о “перемирии”. Если эти речи имели какой-либо смысл, так тот, что ЦК, приняв к сведению заявление оппозиции, примет, со своей стороны, меры к улучшению внутрипартийного режима и, прежде всего, к устранению наиболее возмутительных преследований оппозиции, вдвойне недопустимых перед съездом. Этому вопросу посвящена вторая часть нашего заявления от 8 августа, которая была отделена от первой части, но не отвергнута, а передана Политбюро и Президиуму ЦКК. Высылка Сафарова есть одно из проявлений того предсъездовского организационного наступления, которое вы начинаете проводить по всей линии, применяя те самые средства, которые Ленин порицал, как грубые и нелояльные.

Мы полностью и целиком остаемся на почве заявления 8 августа. Но и самые лучшие намерения с нашей стороны могут оказаться тщетными при продолжении сталинской политики…»[1063]

27 августа Зиновьев написал это, весьма решительное, заявление, однако уже на следующий день Григорий Евсеевич составил черновик совсем иного по звучанию документа.

Поскольку изначально блок Зиновьева с Троцким был чисто тактическим, вожди Объединенной оппозиции едва не дошли до официального «развода» уже в том самом августе 1927 г. 28 августа Зиновьев сделал наброски о «Перспективах» оппозиционеров, в котором помимо общих положений – о необходимости «полного хладнокровия» и обеспечения «полного единства в собственных рядах»[1064], а также просчета возможных вариантов поведения сталинской группировки на XV съезде, набросал и ряд конкретных текущих задач: «4) никакого ослабл[ения] б[орь] бы прот[ив] Стал[ина]; 5) всю правду партии о нашем неудавш[емся] союзе с Тр[оцким] […] 7) Как разойтись с тр[оцкистами]»[1065]. В ближайшие дни из предосторожности, в связи с коминтерновскими делами, Зиновьев планировал не проводить «никаких совместных действий с троцкистами»[1066].

Тем не менее вожди Объединенной оппозиции все-таки исхитрились сохранить на данном этапе антисталинскую дружбу – главным образом усилиями И.Т. Смилги, который, будучи главным инициатором союза двух вождей[1067], направил 30 августа 1927 г. следующее письмо «т. Зиновьеву, т. Троцкому»:

«Посылаю новый вариант спорного пункта. Превосходно понимаю, что моя формулировка не исчерпывает тех трудностей, которые заключены в прошлой борьбе обоих основных направлений в оппозиции. Лучше, однако, сойтись на этой формулировке, чем идти на раскол со всеми тягчайшими последствиями для нашего общего дела. Раскол среди пролетарских революционеров в данный момент явился бы величайшим ударом по ленинскому крылу партии и лучшим подарком для Сталина. Раскол из-за невозможности удовлетворительно изложить суть былых разногласий не может быть оправдан ничем. Дружно проделать работу на 99 % и расколоться по этому пункту – чудовищно.

Текст

Мы опровергаем, как попытку с негодными средствами, стремление группы Сталина “перекрыть” изложенные в настоящей платформе взгляды ссылками на былые разногласия, существовавшие между нами. Эти разногласия в настоящее время изжиты на основах ленинизма. Ошибки и преувеличения, допущенные обеими группами большевиков в спорах 1923—[19] 24 гг. в силу ряда неясностей в положении вещей в партии и в стране, ныне исправлены и не являются помехой дружной совместной борьбе против оппортунизма за ленинизм»[1068].

Позднее (1928) Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев поведали Н.И. Бухарину о том, что хотели капитулировать на Августовском 1927 г. Пленуме ЦК ВКП(б), но «их унесли силы подспудные и логика борьбы»[1069].

Здесь, полагаем, будет уместно привести мемуарное свидетельство дочери И.Т. Смилги Татьяны Иваровны: «Я понимала, что [Троцкий] – большой человек. Мне было восемь лет, когда я ним познакомилась. Я его считала интересным мужчиной, с моей, женской, точки зрения. Он был очень добр с нами, он же отец четырех детей. Какой бы он там ни был, кто о нем чего не говорит, я знаю, что ему всегда было до нас дело. Вот придет к нам в детскую комнату: “Ну, чего вы тут ползаете…” А мы говорим: “Градусник разбили, а ртуть-то поймать не можем”. И он давай с нами ртуть собирать. Мы на него с большим уважением смотрели, мы считали, что он очень умный человек. Вообще мы с ним были запросто. Когда они к нам приходили с Натальей Ивановной, с женой, они обязательно что-нибудт дарили. Никогда не придут с пустыми руками, обязательно что-нибудь интересненькое принесут. Наталья Ивановна очень милая и добрая женщина была. […] Зиновьев, когда у нас бывал, он на нас никакого внимания не обращал. Мы его резко не любили, и не только я, но и мои некоторые школьные товарищи Зиновьева не любили. Каменев: красивый был мужчина, как я считала в свои годы. Радек с нами возился, но у Радека дочка была нашего возраста»[1070].

3 сентября 1927 г. 13 членов ЦК и ЦКК ВКП(б), и главным образом, Г.Е. Зиновьев и Л.Д. Троцкий (те же, кто подписали заявления от 4 и 8 августа), внесли на соединенное заседание Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) платформу по внешнеполитическому положению[1071] – «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б)»[1072]. Он был подготовлен в августе вождями и деятелями Объединенной оппозиции, и в т. ч., как следует из материалов личного фонда Григория Зиновьева и Карла Радека, Л.Д. Троцким, Г.Е. Зиновьевым, И.Т. Смилгой, С.А. Саркисовым (Саркисом), [И.Н.] Смирновым[1073] (Виктор Серж назвал авторами платформы Зиновьева с Каменевым, которые написали разделы о сельском хозяйстве и Коминтерне, и Троцкого, отвечавшего за вопросы индустриализации, а редакторами – Смилгу и Пятакова, обсуждавшими главы документа «вместе с некоторыми молодыми»[1074] товарищами), к XV съезду и содержал обвинения руководящего ядра партии в серьезных ошибках.

Ряд критических выпадов был сделан персонально в адрес генсека – за ту самую «дозировку», если по Л.Б. Каменеву: «Группа Сталина (подчеркнуто Троцким. – С.В.) ведет партию вслепую. Скрывая (Троцкий вместо этого слова поставил – “Не слушая предостережений и роста”, однако Зиновьев вычеркнул, поскольку с литературной точки зрения оказалось неудачно. – С.В.) силы врага, создавая везде и во всем казенную видимость благополучия, она не дает пролетариату никакой перспективы или, еще хуже, дает неправильную перспективу, вносит расстройство в его ряды, способствует росту пассивности, недоверия к руководству и неверия в силы революции. Руководящая группа движется зигзагами, приспосабливаясь к враждебной стихии, скрывая от своей партии правду о расположении борющихся сил, и тем ослабляет и запутывает силы пролетарской армии. Ссылками на ленинское маневрирование она прикрывает беспринципные метания из стороны в сторону, неожиданные для партии, непонятные ей, разлагающие ее. Это приводит только к тому, что враг продвигается вперед. “Классическими” образцами подобных маневров Сталина – Бухарина на международной арене являются их китайская политика и их политика с Англо-русским комитетом, а внутри страны – их политика с кулаком. Во всех этих вопросах партия и рабочий класс узнавали правду или часть правды лишь после того, как на их голову сваливались последствия ложной в корне политики. После двух лет, в течение которых группа Сталина фактически определяла политику центральных учреждений партии, можно считать совершенно доказанным на фактах, что политика этой группы оказалась бессильной предотвратить: 1) непомерный рост тех сил, которые хотят повернуть развитие нашей страны на капиталистический путь; 2) ослабление положения рабочего класса и беднейшего крестьянства против растущей силы кулака, нэпмана и бюрократа; 3) ослабление общего положения СССР в борьбе с мировым капитализмом»[1075].

Троцкий заострил документ персонально против Сталина: «Прямая вина группы Сталина – Бухарина (Троцкий вычеркнул из черновика Бухарина, оставив одного Сталина. – С.В.) состоит в том, что вместо того, чтобы говорить партии, рабочему классу и крестьянству всю правду о положении, она скрывала эту правду, преуменьшала рост враждебных сил, затыкала рот тем, кто указывал на это (вместо выделенного курсивом фрагмента Троцкий вписал: “требовал правды и раскрывал ее”. – С.В.)»[1076].

По более позднему заявлению Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева Н.И. Бухарину (1928), им приходилось «драться» с Л.Д. Троцким «и при составлении платформы», причем Бухарин «понял дело так, что Троцкий навязывал им “рабочую” (самую ядовитую часть платформы»[1077].

Важнейший вывод проекта платформы «большевиков-ленинцев»: «В кругах руководящего большинства, под влиянием англо-русского разрыва и других трудностей, международных и внутренних, ныне вынашивается такой, примерно, “план”: 1) признать долги; 2) более или менее ликвидировать монополию внешней торговли; 3) уйти из Китая, то есть отказаться “на время” от поддержки китайской революции и вообще национально-революционных движений; 4) внутри страны – правый маневр, то есть еще некоторое расширение нэпа. Этой ценой надеются уничтожить опасность войны, улучшить международное положение в СССР и устранить (или ослабить) внутренние трудности. Весь этот “план” строится на той оценке, будто стабилизация капитализма обеспечена на десятки лет. На деле это означало бы не “маневр”, а при нынешней обстановке – полную капитуляцию советской власти: через “политический нэп”, “нео-нэп” – назад к капитализму»[1078].

– Если наберем тридцать тысяч, – говорил Зиновьев, – нам не откажут в слове на XV съезде[1079].

Как и во времена XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) 1925 г., Зиновьев с Каменевым, понимая, что их поддержит на XV съезде ВКП(б) 1927 г. абсолютное меньшинство собравшихся, стремились обратить внимание товарищей по партии на стратегические проблемы, стоявшие перед страной и ее руководством. По свидетельству Виктора Сержа, оппозиционеры «…с трудом собрали пять-шесть тысяч»[1080] подписей под своей платформой, которую сталинско-бухаринское руководство не без оснований расценило как альтернативный проект Программы партии.

6 сентября 1927 г. члены ЦК Григорий Евсеевич Зиновьев и Лев Давидович Троцкий и члены ЦКК Альбина Августовна Петерсон и Николай Иванович Муралов направили в Политбюро ЦК ВКП(б), в Президиум ЦКК ВКП(б) и в Исполком заявление, в котором констатировали: «Факты, разворачивающиеся после Объединенного Пленума у всех на глазах, ставят явно под угрозу всю подготовку XV съезда»[1081]. Перечислив эти факты (исключений из партии оппозиционеров и прямых угроз в их адрес со стороны руководящих кадров ОГПУ), члены ЦК и ЦКК Зиновьев, Петерсон, Муралов и Троцкий настаивали «…перед ЦК на немедленном принятии следующих мер: а) немедленно рассмотреть – с нашим участием – вторую часть заявления 13‐ти, не доведенную до сведения партии, и прежде всего вернуть в партию исключенных оппозиционеров; б) опубликовать в печати циркуляр, призывающий руководителей партийных собраний к обеспечению за всеми членами партии права свободного высказывания своего мнения и внесения резолюций на партийных собраниях. Контрольные органы партии должны наказывать членов партии, мешающих другим пользоваться этим элементарным правом. Руководители собраний, допускающие нарушение прав меньшинства, должны подвергаться партвзысканию; в) категорически запретить и приравнять к худшим нарушениям партийного Устава полемику в печати и на собраниях против неопубликованных статей, речей, резолюций, платформы оппозиции. Полемизировать можно только против тех документов, которые доступны общей проверке. “Кто верит на слово, тот безнадежный идиот, [на которого машут рукой]” (четверка авторов процитировала Ленина. – С.В.). Кто к этому понуждает, тот совершает преступление против партии; г) призвать от имени ЦК всех членов партии ознакомиться с документами разногласий и свободно высказаться; гарантировать от имени ЦК, что никаких репрессий против инакомыслящих не будет; д) необходимо своевременно, то есть уже сейчас, приступить к изданию и рассылке на места предсъездовских материалов, в т. ч.: платформы оппозиции, документы оппозиции по китайскому вопросу, по Англо-русскому комитету и пр.; е) партийная дискуссия должна начаться тогда, когда будут опубликованы и разосланы на места тезисы ЦК, платформа оппозиции и вообще все документы, которые представят те или другие организации, группы членов партии или отдельные члены партии к съезду. Членам партии должен быть предоставлен после этого месяц (хотя бы обещанный месяц!) действительной свободы обсуждения. Соответственно с этим должны быть пересмотрены сроки районных, уездных, вообще низовых конференций. Необходимо передвинуть срок начала дискуссии на время перед празднествами; ж) ввиду всего этого, мы предлагаем ускорить созыв ближайшего Пленума ЦК, назначив его на 15–20 сентября, для принятия соответствующих решений и запретить до этого времени какие бы то ни было “выборы”, так или иначе предрешающие состав съезда. Нужно, чтобы XV съезд действительно разрешил стоящие перед партией задачи. Нужно своевременно устранить фракционный характер подготовки и подбора съезда. Те, кто прибегают к вышеописанным методам, подрывают авторитет XV съезда. ЦК первый обязан стать на защиту авторитета XV съезда и твердой рукой прекратить все указанные выше безобразия, недостойные пролетарской партии»[1082].

8 сентября на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) Троцкому и Зиновьеву со товарищи в опубликовании «Проекта платформы…» было категорически отказано[1083]. И.В. Сталин ответил оппозиционерам, по выражению Г.Е. Зиновьева, проектом резолюции «архисклочного характера»[1084]. Основной мыслью ответа сталинско-бухаринского руководства была необходимость запрета распространения платформы «под ответственностью авторов». Поскольку XV съезд ВКП(б), который мог бы решить вопрос окончательно и бесповоротно, еще не был – вопреки Уставу (!) – созван, Г.Е. Зиновьев и Л.Д. Троцкий наотрез отказались принять предложение большинства ЦК[1085].

Позднее И.В. Сталин с возмущением написал Г.К. Орджоникидзе: «Оппозиция не только не успокоилась, а, наоборот, усилила свою фракционную работу. Не далее как две недели назад состряпала целую брошюру (“платформа большевиков-ленинцев”, как они именуют ее), потребовала ее напечатания (это было 3‐го сентября) и немедленного открытия дискуссии. Это, собственно, новая программа для новой партии. Мы отказали и запретили ее распространение впредь до рассмотрения этого вопроса ближайшим Пленумом. “Платформу” и ответ Политбюро и Президиума ЦКК разослали всем членам ЦК и ЦКК. Однако оппозиция распространяет ее нелегально… (многоточие Сталина. – С.В.)»[1086].

12 сентября 1927 г. Г.Е. Зиновьев писал Л.Б. Каменеву:

«Главное ты, вероятно, уже понял из передовицы от 11 сент[ября]. Стал[ин] запрещает печатать нашу платформу, к[ото] рую мы внесли 3 сент[ября]. Было закрытое заседание с нашим вызовом. Сидели часа четыре. Там и принято это решение.

Главная причина запрета: симпатии к нам быстро растут.

Видимо, будет новая конвульсия с исключениями и пр. Но это не поможет. Так мне кажется. […] Мы внесли предложение об ускорении Пленума (чтобы ему побаловаться) – пока отклонили. Но не позднее 1 октября ты обязательно должен выехать. Это – абсолютно необходимо»[1087].

Не исключено, что основную информацию Л.Б. Каменев, находившийся на лечении в Германии, должен был получить от видного деятеля бывшей Новой оппозиции М.М. Лашевича, который как раз направлялся для лечения за границу[1088].

17 сентября Троцкий направил Зиновьеву набросок своих тезисов о новом этапе китайской революции, указав в сопроводительной записке: «Дело представляется мне в высшей степени неотложным. Надо не позволить обвинить нас в том, что мы критикуем задним числом»[1089]. Троцкий прекрасно знал, что Сталин, окончательно убедившись в провале своей политики в отношении Китайской компартии, сделал все для обвинения Объединенной оппозиции именно в критике «задним числом».

Бурную деятельность развили как оппозиционеры, лишенные возможности распространять свою платформу легально, а потому перешедшие к ее нелегальному распространению, так и ОГПУ, действовавшее по заданию сталинцев. 12 сентября, как указал генсек в письме Г.К. Орджоникидзе от 23 сентября, «…ГПУ искало военных заговорщиков и наткнулось на некоего Щербакова (беспартийный, сын фабриканта), у которого оказалась нелегальная типография оппозиции (непосредственно замешаны Мрачковский и другие оппозиционеры). Были обысканы кое-кто из мелких (не известных никому или малоизвестных) оппозиционеров, а беспартийные (интеллигенты) были арестованы. Через два дня получили наглое письмо Преображенского, Серебрякова и Шарова, где они признают себя “организаторами типографии” и “требуют освобождения арестованных” (арестованы были только беспартийные). Получилось что-то вроде “группы Мясникова” или “Рабочей правды”. Мы дали от имени ПБ и Президиума ЦКК “извещение о раскрытии нелегальной типографии троцкистов” и решили исключить из партии “всю мелочь оппозиционную”, связанную с типографией, отложив пока вопрос о Преображенском и остальных двух… […] А в газетах это дело не получило пока отражения»[1090].

С.В. Мрачковский оказался в тюрьме. Позднее, когда за него попытался заступиться Каменев, Серго Орджоникидзе прямо спросил у Льва Борисовича: «Вы думаете, посадить Мрачковского в тюрьму было очень приятно кому-нибудь из нас? Что, мы не знаем, что Мрачковский сражался против Колчака? Но когда Мрачковский, сражавшийся против Колчака, теперь начинает сражаться против нашего Центрального Комитета, против нашего советского правительства, какой же выход у нас остается? Нет никакого другого выхода, как бы это ни было нам нежелательно, как только посадить Мрачковского в тюрьму»[1091].

«Дело» Преображенского, Шарова и Серебрякова рассмотрела ЦКК ВКП(б). На заседании Евгений Алексеевич заявил, что политика раскола и отсечения оппозиции продемонстрировала слабость СССР перед «международной буржуазией» и лишь усиливала ее наглость и натиск на нас»[1092]. Однако ему возразил Емельян Ярославский: «Наоборот, оставление тт. Троцкого и Зиновьева в составе ЦК на Августовском Пленуме было истолковано буржуазной печатью за границей как слабость партии и ЦК, исключение же оппозиции будет доказательством силы партии»[1093]. ЦКК приняла решение об исключении Преображенского, Серебрякова и Шарова из ВКП(б). Преображенский философски заметил, узнав о решении ЦКК:

– Ну что же, – в конце концов, дело сводится к тому, что я ухожу из Гоминьдана.

Цекакисты уточнили:

– Каким образом это получается, что Вы уходите из Гоминьдана?

Евгений Алексеевич охотно объяснил:

– ВКП входит в Коминтерн, в который входит Гоминьдан[1094].

После цекаковского фарса Преображенский написал «Письмо к партийному съезду “За что нас исключили из партии?”». Евгений Алексеевич начал с того, что в извещении ЦКК об исключении Серебрякова, Шарова и его самого, а ранее Мрачковского, Воробьева и других деятелей оппозиции говорилось о том, что вышеперечисленные лица были изгнаны из большевистской партии «за организацию нелегальной типографии». Однако в извещении высшего партийно-контрольного органа не было сказано ни единого слова о том, «почему группа старых большевиков, имеющих более 20 лет партийного стажа у каждого и никогда не прекращавших партийной работы в самые трудные годы царской реакции […] вместе с сотнями и тысячами молодых партийцев были вынуждены на одном из этапов нашей революции организовать нелегальное печатание своих документов, нарушать партийную дисциплину и т. д.»[1095]. Преображенский заявил, что «нелегальная типография может быть преступлением, а может быть полезным инструментом в деле защиты классовых интересов пролетариата»[1096]. Вероятно, именно это заявление взбесило Сталина.

В письме Преображенского содержался ряд требований к руководящей группе ЦК ВКП(б) – увеличения ассигнований на капитальное строительство, индексации оплаты труда рабочим, усиления налогообложения нэпмана и кулака «в пользу госпромышленности»[1097], принятия «более действенных мер в деле защиты интересов деревенской бедноты»[1098] (отзвуки левокоммунистического прошлого Евгения Алексеевича), ведения «решительной борьбы с бюрократическими извращениями советского аппарата»[1099] (вообще-то отцом советской бюрократии стал в годы Гражданской войны Лев Троцкий).

«Мы требовали разрыва с китайской буржуазией, с Чан Кайши, Фын Юйсянами, Ван Тивеями и прочими палачами китайских рабочих, крестьян и коммунистов, – заявил Преображенский. – Проводниками такого разрыва, то есть проводниками меньшевистской тактики в китайской революции, мы были исключены за азбуку большевистской тактики в буржуазной революции»[1100]. Преображенский припомнил разъяснение Ярославского на заседании ЦКК ВКП(б) и сделал четкий вывод: «…исключение оппозиции из партии проводится под давлением мировой буржуазии на нашу партию и, конечно, под бешеные аплодисменты наших внутренних Устряловых»[1101].

Тут следует обратить внимание на тот факт, что и Сталин в своей записке, и Преображенский в своем письме упомянули об исключении именно тех деятелей оппозиции, которые в двадцатые годы сориентировались на Троцкого. Троцкисты и троцкистские историки второй половины ХХ в. шутили, что главной проблемой Льва Давидовича были троцкисты. Однако в этой замечательной шутке была только доля шутки. Когда 8 октября 1923 г. Троцкий направил свою «совершенно секретную» записку членам ЦК и ЦКК РКП(б) о «бессистемности хозяйственной политики», о создании в партии «нелегальных оппозиционных группировок»[1102] как следствия «крайнего ухудшения внутрипартийной обстановки»[1103], Лев Давидович едва ли рассчитывал, что этот документ будет признан руководящим ядром ЦК и ЦКК «платформой, противопоставленной проводимой ныне нашей партией, в лице ее Центрального Комитета, политике, и перед попыткой организации фракции на этой платформе»[1104] и спровоцирует столь масштабную дискуссию. Левая оппозиция своим т. н. «письмом 46‐ти» от 15 октября, которое де-факто было не без оснований расценено сталинско-зиновьевским большинством Цека как фронда советских принцев, в определенной степени подставила Троцкого. Теперь часть этих людей перешла к нелегальной деятельности и начала тянуть за собой своих вождей. Кто они были? Евгений Алексеевич Преображенский был из уральцев Свердлова, «левый коммунист», а потом децист, один из тех, кто взялся за организацию «комбедов» (комитетов бедноты), то есть за организацию Гражданской войны в деревне еще на Урале в марте 1918 г., за два месяца до ее официального объявления на заседании ВЦИК. Лев Семенович Сосновский, один из последних крупных оппозиционеров, порвавший с Троцким, – в 1917–1919 гг. левая рука (правой был Варлаам Александрович Аванесов) Якова Михайловича Свердлова в Президиуме ВЦИК. Иван Никитич Смирнов, опора и надежа Троцкого в армии, а потом самый ненавистный Сталину троцкист, был направлен летом 1918 г. председателю Высшего военного совета Свердловым. Соответственно, из людей Свердлова был и самый радикально настроенный соратник Троцкого середины двадцатых годов – Сергей Витальевич Мрачковский. Список можно продолжить – Лев Давидович получил от Якова Михайловича, с одной стороны, весьма богатое, а с другой стороны – не вполне безопасное кадровое «наследство».

Добавим к этому «троцкистскому» соцветию, что Лашевича, который «двадцать лет спустя» вернулся в лес, Зиновьев на подмосковную станцию не загонял. В любом случае «свита» в данном случае «сделала» своих «королей».

Аресты и исключения деятелей Объединенной оппозиции продолжались. В своем прогнозе о «конвульсиях» Зиновьев оказался прав. По справедливому замечанию Григория Евсеевича, «1) начались массовые исключения – призыв к местным организациям в этом смысле послан особым постановлениям ЦКК, утвержденным ПБ; 2) ссылки [партийные. – С.В.] удесятерились; перешли… к обыскам у оппозиционеров»[1105]. Многоточие в документе зиновьевское: обыски у большевиков стали новым сталинским словом во внутрипартийной борьбе. Кроме того, компетентные органы, к тому моменту уже всецело подконтрольные генсеку, арестовали «с десяток беспартийных» для организации провокации против оппозиции. Объединенной оппозиции инкриминировали «установление» связи с белогвардейским подпольем[1106]. Соответствующая «информация» была разослана по партийной линии. Двое из трех вождей Объединенной оппозиции не преминули дать всему «этому заслуженную оценку»[1107].

В Тезисах 1927 г., составленных, по всей видимости, К.Б. Радеком, с горькой иронией констатировалось: «Дискуссия показала, что слова Сталина о том, что нынешние руководящие кадры (читай – сталинский актив) могут быть смещены только в результате гражданской войны, были не оговоркой разошедшегося на Августовском Пленуме “вождя”»[1108], а констатацией факта.

Как метко подметил В.Д. Тополянский, Сталин был верен собственной привычке многократно повторять единожды удачный тактический прием. В данном случае он решил в духе подготовки XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. провести большинство районных и низовых партийных конференций «до открытия официальной дискуссии»[1109] на XV съезде ВКП(б) 1927 г.

23 сентября 1927 г. Г.Е. Зиновьев от имени своего и Л.Д. Троцкого внес в Политбюро ЦК ВКП(б) и в копии – в Президиум Исполкома Коминтерна предложение делегации ВКП(б) выступить в ИККИ с инициативой «о немедленном исключении из Коминтерна Гоминьдана (из числа симпатизирующих партий)». Записка совсем короткая: как справедливо заметил ее автор, «в мотивировке» предложение не нуждалось, поскольку два оппозиционных вождя «несколько раз говорили об этом в ЦК» и лишь вновь подняли вопрос «формально»[1110].

24 сентября Г.Е. Зиновьев писал Л.Б. Каменеву об отказе Политбюро ЦК ВКП(б) направить последнему телеграмму «с предложением немедленно» вернуться в Москву из заграничного лечения. Г.Е. Зиновьев резонно пояснял: «Пусть будет одним хладнокровным человеком меньше»[1111]. По мнению оппозиционного вождя, «готовиться» в борьбе со Сталиным «надо к худшему»[1112]. Зиновьев информировал, что Политбюро должно подготовить тезисы к Пленуму ЦК ВКП(б), к 5 октября. Он полагал, что «это и будут их съездовские тезисы»[1113]. Не позднее этого срока Зиновьев заклинал «дорогого Леву»[1114] прибыть в Москву – «конечно, не спрашивая [разрешения у ЦК], иначе начнут саботировать»[1115]. Григорий Евсеевич наставлял товарища и друга: «Торопись выехать. Каждый выигранный день крайне важен»[1116]. Не научившись жесткой конспирации по итогам собственного опыта фракционных («пещерных») совещаний 1923 г., Г.Е. Зиновьев предложил Л.Б. Каменеву перехватить в Берлине Г.К. Орджоникидзе. По его мнению, в Москве он «чему-то» мешал[1117].

27 сентября 1927 г. Пленум Исполкома Коминтерна исключил из своего состава Л.Д. Троцкого. Это серьезно осложняло положение оппозиционеров.

Глава 16

«Полный триумф оппозиции». Ленинградская демонстрация 17 октября 1927 г

7 февраля 1925 г. руководство Главполитпросвета указало в записке заместителю заведующего Агитпропом ЦК ВКП(б) Константину Мальцеву на «кризис революционных праздников». Праздники эти стали «однообразными, трафаретными и утомительными демонстрациями»[1118]. В условиях, когда «единство» сталинско-зиновьевского руководства ЦК и ЦКК РКП(б), основанное на недоверии старых большевиков к Л.Д. Троцкому, казалось для тех, кто не входил в руководящее ядро партии, нерушимым, никто и представить себе не мог, насколько эффектными, нетривиальными и интересными станут «революционные праздники» через два с половиной года.

17 октября 1927 г. в рамках подготовки к празднованию десятилетия Октября в Ленинграде состоялась сессия ЦИК СССР, а губком организовал демонстрацию пролетариата, в которой, по оценке «Ленинградской правды», приняло участие 250 тыс. чел., и которая, по язвительной иронии Г.Е. Зиновьева, стала «полным триумфом оппозиции»[1119]. Представителей приехавших в колыбель революции оппозиционеров – Г.Е. Зиновьева, Л.Д. Троцкого и Г.Е. Евдокимова – официальная партийная печать встретила как оккупантов, в газетах наблюдался «пароксизм бешенства против оппозиции»[1120]. Для противодействия оппозиционерам сталинским руководством Ленинграда были мобилизованы специальные «свистуны» и проведена серьезная агитационно-пропагандистская работа. Однако аппаратные меры в данном случае оказались неэффективны.

По воспоминаниям Л.Д. Троцкого (1929), «с Зиновьевым и еще несколькими лицами мы объезжали в автомобиле город, чтоб посмотреть размеры и настроение демонстрации. Мы проезжали под конец мимо Таврического дворца, где на грузовиках сооружены были трибуны для членов Центрального Исполнительного Комитета. Наш автомобиль уперся в цепь: дальше проезда не было. Не успели мы еще обдумать, как выбраться из тупика, как комендант подскочил к нашему автомобилю и, не мудрствуя лукаво, предложил нам провести нас к трибуне. Прежде чем мы успели преодолеть собственные колебания, как уже два ряда милицейских проложили нам путь к последнему грузовику, который был еще пуст. Как только массам стало известно, что мы находимся на крайней трибуне, демонстрация сразу изменила свою физиономию. Массы безразлично проходили мимо первых грузовиков, не отвечая на приветствия и спеша к нам. Возле нашего грузовика образовалась скоро многотысячная запруда. Рабочие и красноармейцы задерживались, глядели вверх, выкрикивали приветственные возгласы и продвигались вперед только под нетерпеливым напором задних рядов. Наряд милиции, направленный к нашему грузовику для наведения порядка, сам был захвачен общей атмосферой и не проявлял активности. В толпу посланы были сотни наиболее верных агентов аппарата. Они пробовали свистеть, но одинокие свистки безнадежно тонули в возгласах сочувствия. Чем дальше, тем более явно положение становилось невыносимым для официальных руководителей демонстрации. В конце концов председатель ВЦИКа [М.И. Калинин] и несколько наиболее видных членов его сошли с первой трибуны, вокруг которой зияла пустота, и взобрались на нашу, занимавшую последнее место и предназначенную для наименее видных гостей. Однако и этот отважный шаг не спас положения: масса упорно выкликала имена, и это не были имена официальных хозяев положения»[1121].

18 октября 1927 г. Г.Е. Зиновьев, находясь под впечатлением от увиденного, написал: «Приехавшие представители оппозиции (Евдокимов, Зиновьев, Троцкий) являются небольшой группой на демонстрацию и занимают место на последней из трибун. И что же? – Не проходит и нескольких минут, как именно представители оппозиции становятся центром всей демонстрации. Все заводы, фабрики, рабочие, работницы, комсомольцы, воинские части, моряки, пролетарское студенчество, низшие служащие устраивают представителям оппозиции в течение всей демонстрации (шествие длилось около четырех часов) горячую, непрерывную овацию, все нарастающую, становящуюся все более единодушной, все более бурной, все более подчеркнутой. Надо было видеть лица рабочих и работниц, надо было видеть их дружеские улыбки, их радость и подъем. Надо было слышать их голоса, приветствия представителям оппозиции. Надо было видеть важнейшие заводы-гиганты (их представителей. – С.В.), останавливающиеся около трибуны оппозиционеров на несколько минут, единодушно осыпавшие представителей оппозиции горячими приветствиями и расходившиеся лишь после повторных приглашений распорядителей. На трибуну оппозиции перебрались, чтобы “отвлечь” внимание [от Троцкого и Зиновьева со товарищи], почти все видные члены [партийного] большинства. Но этот “тонкий” маневр решительно ничем не помог и никого не провел. Ленинградский пролетариат знал, что он хочет сказать на демонстрации 17‐го октября, и он сказал это полностью. Смущение представителей большинства ЦК все время росло, и через каких-нибудь полчаса их политическое положение было уже ясно и бесспорно для всех»[1122]. Попытки свистунов сорвать триумф оппозиции выглядели жалко.

Апелляция к массам таких вождей, какими были Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев, в целом удалась. По словам Зиновьева, «победа оппозиции на демонстрации 17 октября – вне всякого сомнения, и притом победа громадная. Это признают и представители большинства. На следующее утро на заводах и фабриках Ленинграда только и было разговоров, что о демонстрации и победе оппозиции. Рассказывают о таких картинах, как, например, на Путиловском заводе, значение которого в Ленинграде всем хорошо известно: 18 октября утром к т. Иванову, рабочему Путиловского завода, признанному лидеру путиловских оппозиционеров, подходит в мастерской местное начальство во главе с организатором коллектива, и в присутствии большой группы рабочих происходит следующий шутливый, но не безынтересный диалог: “Ну, Иванов, теперь тебе быть скоро членом ЦК”, – говорит организатор коллектива. “Что ж, мы не отказываемся послужить рабочему классу”, – отшучивается Иванов при дружном хохоте и поддержке рабочих. Рабочие-оппозиционеры на фабриках и заводах, всюду и везде являются центром внимания всех рабочих. Их авторитет стоит очень высоко. К несправедливо исключенным из партии рабочим-оппозиционерам рабочие массы относятся с особенно подчеркнутым доверием»[1123].

Причина успеха оппозиции ясна: на последней трибуне оказались те, кто стоял во главе «революционного пролетариата» в годы Гражданской войны: Г.Е. Зиновьев, о позиции которого накануне взятия власти партийная масса давно позабыла, и Л.Д. Троцкий – в глазах пролетариата второй вождь революции. Однако Зиновьев все же попробовал дать свое толкование выбору рабочих масс: «На демонстрации не было открытой (! – С.В.) борьбы лозунгов и платформ. Дело сосредоточилось только вокруг лиц. Но всем было ясно, что по существу вопрос идет не только и не столько о лицах, сколько именно о лозунгах и платформах. Основной итог тот, что двухлетняя травля против оппозиции не только не заразила рабочие массы недоверием или ненавистью к оппозиции, а, наоборот, увеличила доверие к ней. За последние месяцы со всех сторон доходили сведения о том, что в широких кругах рабочих все больше и больше растет ясное понимание политической правоты оппозиции»[1124].

Зиновьев призвал к «выдержке, хладнокровию и достоинству» и сделал весьма опасный для оппозиции намек: «Ленинградский пролетариат начинает настойчиво подымать свой голос в пользу большевиков-ленинцев против сталинизма. Придет пора, и Партия наша выправит линию, исправит беды, причиняемые ей сталинизмом, терпящим политическое банкротство на наших глазах»[1125].

Позднее, 3 ноября, Зиновьев написал в статье «Наши разногласия и беспартийные рабочие»: «Демонстрация ленинградских рабочих 17 октября 1927 г. показала огромное сочувствие рабочей массы к оппозиции. Это главный итог двух лет: рабочий класс в целом начинает интересоваться спорами аппаратчиков с оппозицией и, видя правоту оппозиции, начинает поддерживать оппозицию. […] Мы уверены [в том], что рабочие дадут по рукам аппаратчикам и свистунам, пытающимся извратить смысл рабочего праздника; они пойдут по тому же пути, по которому 17 октября 1927 г. уже пошли ленинградские рабочие; они поддержат лозунг единства ВКП(б); они будут протестовать против раскола, обысков, арестов, зажимания рта, свиста, улюлюканья…»[1126]

Однако похоже, что в данном случае Г.Е. Зиновьев преисполнился оптимизма совершенно напрасно. Л.Д. Троцкий позднее заявил в «Моей жизни», что он не разделял импульсивной оценки Григория Евсеевича: «Свое недовольство рабочая масса Ленинграда демонстрировала в форме платонического сочувствия по адресу вождей оппозиции, но она еще не была способна помешать аппарату расправиться с нами. На этот счет я не делал себе никаких иллюзий. С другой стороны, манифестация должна была подсказать правящей фракции необходимость ускорить расправу над оппозицией, чтоб поставить массу перед совершившимся фактом»[1127].

Лев Давидович не ошибся. После демонстрации состоялось широко известное закидывание Троцкого, и отнюдь не гнилыми помидорами, на Октябрьском 1927 г. Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Как писал Г.Е. Зиновьев, «…на только что закончившемся Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК секретарь ЦКК [Е.М.] Ярославский бросил увесистый том в стоявшего на трибуне Троцкого, секретарь ЦК [Н.А.] Кубяк швырялся стаканами, член ЦК [Н.М.] Шверник бросал в лица оппозиционерам другие предметы. [К.Е.] Ворошилов и другие члены Политбюро с мест президиума организовали свист, крики и рукопашную против оппозиционных членов ЦК. На собраниях Московского и районных [партийных] активов организованные группы “свистунов” под фактическим руководством президиумов этих собраний срывали [выступления Л.Б.] Каменева, [Х.Г.] Раковского, [И.Т.] Смилги, выполняя определенное задание. Созданы “боевые” группы, которые имеют прямое поручение “в крайнем случае” выносить оппозиционных ораторов на руках с собраний. Систематически и упорно аппарат пускает слух, будто оппозиция готовит какую-то уличную демонстрацию у Никитских ворот. Все это делается для создания нужной кому-то “атмосферы”»[1128]. В общем, члены сталинских ЦК и ЦКК могли смело заключить договор о социалистическом соревновании с углановскими «хулиганами» и погромщиками из сталинских спецслужб.

На Пленуме Троцкий, в которого не летели разве что камни, и то только потому, что их не оказалось у Ярославского со товарищи под рукой, назвал сталинцев «аппаратной фракцией, которая держится насилием над партией, удушением партийной мысли, дезорганизацией пролетарского авангарда не только в СССР, но и во всем мире; насквозь оппортунистическая фракция, в хвосте которой за последние годы шли и идут Чан Кайши, Фын Юй-сян, Ван Тин-вей, Персели, Хиксы, Бен-Тиллеты, Куусинены, Шмерали, Пепперы, Гейнцы, Нейманы, Рафесы, Мартыновы, Кондратьевы и Устряловы»[1129]. Лев Давидович справедливо заметил, что «… эта фракция не может нас терпеть в Центральном Комитете даже за месяц до съезда»[1130].

Зиновьев покинул трибуну под свист собравшихся после того, как сказал под «смех» аудитории: «Вам придется либо дать нам говорить к партии и в партии, либо – арестовать нас всех. Другого выбора нет»[1131].

Был и целый ряд искусных провокаций со стороны сталинско-бухаринского блока. Тот же Е.М. Ярославский поведал о том, «…что в Ленинграде выпущено завещание Ленина, напечатанное в подпольной типографии»[1132]. В этом чудном документе было-де «…все напечатано, но место о Зиновьеве и Каменеве выпущено»[1133]. Зиновьев с Каменевым никогда бы не пошли на подобную фальсификацию. Хотя бы потому, что им не имело никакого смысла пытаться скрывать свою позицию накануне Октября.

Для дополнительной дискредитации вождей Объединенной оппозиции сталинское большинство распустило слухи о связях своих оппонентов с врангелевским офицером, что было абсурдом – откровенным, однако от этого не менее опасным. К счастью для Троцкого и Зиновьева, т. н. врангелевец был действительно разоблачен – Менжинским, причем им оказался… агент ОГПУ. Виктор Серж пояснил для тех, кто наслушался сталинской пропаганды: «отчасти» это было «правдой, но бывший офицер служил теперь в ГПУ»[1134].

Если верить Л.Д. Троцкому, осенью 1927 г., «когда во внутрипартийные разногласия вмешалось ГПУ», Зиновьев, Каменев, Смилга, сам Троцкий «и, кажется, кое-кто еще», нагрянули к Менжинскому и потребовали, чтобы Вячеслав Рудольфович предъявил «свидетельские показания, которые он оглашал на заседании Центрального Комитета»[1135]. «Он (Менжинский. – С.В.) не скрывал, что дело идет, в сущности, о подлоге, – заверял Троцкий, – но наотрез отказался показать нам свои документы. “Помните, Менжинский, – спросил я его, – как вы мне однажды в моем поезде на Южном фронте, говорили о том, что Сталин ведет против меня интригу”, – Менжинский замялся. Но тут вмешался Ягода, который в это время состоял в качестве сталинского инспектора над главою ГПУ. “Но товарищ Менжинский, – сказал он, просунув свою лисью голову, – вовсе и не выезжал на Южный фронт”. Я оборвал Ягоду, сказал, что обращаюсь не к нему, а к Менжинскому, и повторил свой вопрос. Тут Менжинский ответил: “Да, я был у вас в поезде на Южном фронте, предупреждал вас кое о чем, но, кажется, имен не называл”. По лицу его блуждала обычная растерянная улыбка лунатика. Когда мы, ничего не добившись, уходили, Каменев еще задержался у Менжинского. У них были свои счеты. Еще совсем недавно Менжинский состоял в распоряжении тройки, против оппозиционеров. “Неужели же вы думаете, – спросил Каменев Менжинского, – что Сталин один справится с государством?” Менжинский прямо не ответил: “А зачем же Вы дали ему вырасти в такую грозную силу? – ответил он вопросом на вопрос, – теперь уже поздно”»[1136]. Говоря «по совести», в подобную откровенность Вячеслава Рудольфовича «верится с трудом».

1 октября И.Т. Смилга, И.П. Бакаев, Г.Е. Евдокимов, Г.Е. Зиновьев и Л.Д. Троцкий направили в Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиум ЦКК ВКП(б) записку «Об оппозиционной типографии и “связи” с военным переворотом». Возмущенные оппозиционеры признали деятельность нелегальной типографии, однако аргументированно опровергли обвинения в каких-либо связях с белогвардейцами и «некоторыми лицами из военной среды, помышляющими о военном перевороте в СССР…»[1137]

На Октябрьском Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1927 г. Объединенная оппозиция «заявила (устами Троцкого), что так как к оппозиции предъявлено [обвинение] в какой-то связи с врангелевскими офицерами, то она настаивает на том, чтобы на Пленуме этот вопрос был поставлен особым пунктом порядка дня, чтобы были выслушаны доклады ГПУ и ЦКК, чтобы были проверены документы и, в конце концов, беспристрастная комиссия Пленума вынесла бы свое заключение. Это вполне лояльное и законное предложение было отвергнуто под свист и улюлюканье сталинцев. Мало того, тут же было постановлено вычеркнуть из стенограммы все выступление Троцкого по этому поводу – чтобы не осталось никаких следов»[1138]. «И в то же время, – констатировали оппозиционеры позднее, – в печати и на собраниях продолжаются недобросовестные клеветнические выступления по поводу бывшего врангелевского офицера»[1139].

Глава 17

«Будем воевать с большинством ЦК его же солдатами». Усиление нелегальной работы объединенной оппозицией

23 октября 1927 г. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) принял постановление о выведении из ЦК Г.Е. Зиновьева и Л.Д. Троцкого как главных руководителей деятельности антипартийной, «явно перерастающей в деятельность антисоветскую, подрывающей диктатуру пролетариата…»[1140] Постановлением Октябрьского Пленума предписывалось также представить данные обо всей «раскольнической деятельности лидеров троцкистской оппозиции», а также «группы т[т]. В. Смирнова и Сапронова»[1141] XV съезду партии. Как и предложил И.В. Сталин в письме В.М. Молотову от 23 сентября, из ВКП(б) исключили В.М. Смирнова и Т.В. Сапронова; были подвергнуты осуждению за антипартийную деятельность бывшие лидеры Рабочей оппозиции А.Г. Шляпников и С.П. Медведев[1142].

Заметим, что помимо официального изгнания из высшего большевистского руководства выведение из ЦК означало для Зиновьева и Троцкого резкое сужение возможностей на получение необходимой им информации. За три года до описываемых событий, 4 октября 1924 г., К.Б. Радек жаловался в Политбюро: «Я с момента ухода из ЦК не получаю больше ни материала Разведупра, ни материала ИНО ОГПУ, ни сводок ГПУ, не говоря о партийных документах (доклады и т. д.). Мне приходится устанавливать для себя картину событий, о которых должен писать, путем частных разговоров, газетного материала, добываемого частным путем»[1143]. Теперь, в 1927 г., этим предстояло заняться Зиновьеву с Троцким.

26 октября 1927 г. на пленуме Моссовета А.С. Бубнов спросил А.А. Сольца: «Ну как?» А «Совесть партии» ответила без намека на политкорректность: «А ну тебя ко всем чертям, ты только на Пленуме послушал эти речи да на Моск[овском] активе, а я уже полгода с утра до вечера слушаю эти оппозиционные речи»[1144]. Руководству высшего партийно-контрольного органа троцкистско-зиновьевская «Санта-Барбара» действительно осточертела. (И не только руководству. Чуть позднее, на XV съезде ВКП(б), представитель ленинградского завода «Красный путиловец» скажет то же самое: «…сейчас основная задача заключается в том, чтобы прекратить разговоры об этой оппозиции. Я не говорю уже о том, что она до черта надоела»[1145].) 27 октября на заседании расширенного пленума Сокольнического РК ВКП(б) г. Москвы совместно с активом района А.С. Бубнов заявил товарищам по партии: «…путь от апреля 1927 г. до октября 1927 г. можно [о]характеризовать как путь от создания нелегальной фракции к попыткам рвать рамки уже не партийной, а советской легальности»[1146].

Сразу после завершения работы Октябрьского 1927 г. Объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) оппозиционеры составили текст письма-обращения по поводу вывода Г.Е. Зиновьева и Л.Д. Троцкого из состава Центрального Комитета: «Исключая тт. Зиновьева и Троцкого, сталинский Центральный Комитет ссылается на их фракционную работу, осужденную якобы партийными организациями. Фракционная работа исключенных товарищей состояла в том, что они пытались завоевать себе право, предоставленное им статутом (Уставом. – С.В.) партии и отнятым у них и у партии произволом сталинского режима: право сообщать партии свою оценку ошибок Центрального Комитета, совершенных в вопросах, касающихся жизни и смерти русской революции. Сталинское Политбюро, погубившее китайскую революцию на этом этапе, сталинское Политбюро, получившее пинок от английских социал-предателей, в которых оно видело главный центр, организующий европейский пролетариат для борьбы с опасностью войны, сталинское Политбюро, которое не предвидело англо-русского разрыва и не приняло против него мер защиты, пытается криком о фракционной работе тт. Троцкого и Зиновьева скрыть перед партией факт, что исключенные и мы с ними предостерегали партию перед опасностями и указывали путь защиты. Все ссылки на волю партии, якобы осудившей фракционную работу Троцкого и Зиновьева, являются надругательством и насмешкой над партией, ибо ей не сообщены документы, ибо она не знает, за что ей приходится осуждать тт. Троцкого и Зиновьева»[1147].

Естественно, не обошлось без обвинений сталинского руководства в бюрократическом перерождении: «Партия, разбитая на ячейки, которым запрещено сообщаться друг с другом, которым запрещено знакомиться с основными документами партийной политики, которым запрещено выслушать мнение даже членов Центрального Комитета, перестает быть живым организмом, способным вырабатывать партийное мнение и единодушно проводить принятые партией решения, она становится организацией людей, обязанных исполнять под угрозой исключения волю партийной бюрократии, она становится органом, не способным самочинно действовать в случае опасности»[1148].

Помимо роста кулацкой активности, медленных темпов индустриализации и роста безработицы, как констатировалось в документе, «грозно вырастала опасность войны. Разгром китайской революции означает на деле проигранную войну СССР с английским империализмом», освободившим себе руки на Востоке и «лихорадочно» взявшимся за организацию «объединенного фронта капиталистической Европы против Советской республики»[1149].

Сталинско-бухаринский ЦК ВКП(б) был раскритикован – как раз за отмеченную Л.Б. Каменевым «дозировку»: «Сталин доказал в Китае, что, [будучи] оставлен сам себе, сумел только погубить китайскую революцию»[1150]. Следует признать данное обвинение вполне объективным.

Естественно, подчеркивалось, что дело «идет не о смене одних вождей партии другими, дело идет о том, быть или не быть диктатуре пролетариата в СССР, быть или не быть СССР крепостью мирового пролетариата и восстающих колониальных народов»[1151].

В кулуарах заседаний актива Московской организации ВКП(б) по итогам Октябрьского 1927 г. Пленума ЦК и ЦКК состоялся весьма показательный диалог, приведенный по свежим следам большевиком Шириным: «…мне вчера пришлось на активе Московской организации слышать разговор между т. Лобовым [С.С.] (ленинградский рабочий), который теперь является председателем ВСНХ РСФСР. Он сказал т. Каменеву: “Что же ты, Лев Борисович, сейчас ставишь вопрос о Сталине, ссылаясь на завещание Ленина, что он не может быть генеральным секретарем, но вспомни, как ты меня сам посылал к Сталину на квартиру, кажется, раза четыре, уговаривать его, чтобы он дал согласие стать секретарем ЦК нашей партии, а ведь завещание Вл[адимира] Ильича было уже тогда нам известно”. На это Каменев (и никакого “товарища”. – С.В.) говорит: “Семен, это было раньше, а теперь дело другое. Тогда мы были со Сталиным, тогда мы были вместе и вели все правильную линию, а теперь мы объединились и ведем борьбу против неправильной линии Сталина”. Лобов говорит: “Ведь ты знал, что у Сталина «грубый характер», который не позволит сплотить нашей партии, зачем же упрашивали его тогда стать секретарем, ведь я, насколько помню, тогда указывал на это”. Каменев на это отвечал: “Ведь если сравнить его недочеты с теми недочетами и ошибками, которые имеются и у отдельных товарищей из нас, то его недочет явится по существу мелочью в общей сумме наших ошибок и это не будет влиять на руководство нашей партией”. Вот какой был вчера разговор между т. Лобовым и Каменевым. Теперь, когда т. Сталин проводит правильную линию партии, оппозиционеры говорят, что есть только сталинская фракция, а партии нет. Да ведь это ни на что не похоже»[1152].

На следующий день на собрании актива Бауманской районной организации ВКП(б) В.В. Куйбышев с возмущением поведал в докладе: «Когда была раскрыта нелегальная типография, когда было доказано, что оппозиция конспиративно от партии вместе с буржуазными интеллигентами организовала нелегальную подпольную типографию, то видные члены оппозиции Преображенский, Серебряков и Шаров обратились в ЦК с письмом, в котором они заявляли, что берут [на себя] ответственность за эту типографию, и настолько издевательски относились к ЦК, что внесли предложение о том, чтобы им была возвращена типография обратно и чтобы им было разрешено печатать свои оппозиционные документы в типографии, которую они сами укажут»[1153].

26 октября 1927 г. в делопроизводстве Сокольнического райкома ВКП(Б) г. Москвы появилось и «Сообщение т. Колковского» – о нелегальной организации оппозиционеров:

«По вчерашней записке, которую я получил от т. Школьникова и в которой он говорил о том, что на вчера было назначено собрание “актива” нашего района, куда он был приглашен т. Шумовым, работающим в Сок[ольническом] [рай] совете, я могу сказать следующее:

Шумовым он был извещен о том, что прежде чем явиться на квартиру, где будет [проходить] собрание, они все будут собираться на Варварской пл. у остановки трамвая. Когда Школьников туда приехал, то ему ребята, в т. ч. и Шумов, сообщили, что квартира, где они должны были собраться, в Козьмо-Демьяновском переулке, провалена, так как кто-то из ГПУ (очевидно, из служивших в ГПУ оппозиционеров) сообщил о том, что квартира провалена и надо собраться в другом месте. Тогда всех, которые собрались на Варварской пл., направили на другую квартиру, находящуюся в Б. Спасском переулке. Относительно номера дома и квартиры ему неудобно было интересоваться, так как он был окружен товарищами, но номер телефона, находящегося в квартире, он успел заметить. Этот номер телефона, находящегося на квартире, он успел заметить. Этот номер телефона 4—30–15.

Квартира была хорошо обставлена. Там имелись рояль, люстра и т. д. Всего их было 50 человек, причем из тех, кого Школьников знает, присутствовали с завода СВАРЗ Шапкин, Егоров, Филиппов и еще один, которого он не знает по фамилии. С Геофизики присутствовали товарищи, которых он не знает, с Кожзавода-школы присутствовало 3 товарищей – молодые, один из них в прошлом году учился со Школьниковым на редакторских курсах при РК. Дальше – присутствовали трое товарищей из Русаковского трампарка, затем из Госбанка и железнодорожники. Так как он железнодорожников вообще не знает, а также не знает и фамилии остальных, то он мне не мог сообщить персонально, кто присутствовал на этом собрании.

Когда они собрались, то из этих 50 человек присутствовало только три женщины и, видимо, одна новая, которую можно было считать не из актива, так как хозяйка квартиры, когда вышла, обратилась к присутствующим и, намекая на одну из трех женщин, говорила, что “среди нас есть некоторые товарищи из «правоверных»” (очевидно, намекает на товарища – за линию ЦК).

Тут был разговор о том, что должен приехать Гриша (то есть Зиновьев), но вместо Зиновьева явился Евдокимов. Чувствовалось, что Евдокимов спешил. Его сопровождал некий товарищ, которого называли районным организатором (то есть, вернее, секретарь подпольного РК). Фамилию этого товарища Школьникову не удалось узнать, но он только указал, что этот товарищ латыш.

Собрания никто не открывал, председателя не выбирали – в общем, чувствовалось, что дело имеют с уже квалифицированным активом. Евдокимов тут же приступил [к делу] и сказал: “Товарищи, ставьте вопросы”. Ему был задан тут целый ряд вопросов – например: “Как смотреть сейчас на исключение Зиновьева и Троцкого, что нужно делать?”, “Объясните мотивы голосования против Манифеста на сессии”.

Евдокимов стал тут же отвечать на вопросы. По поводу голосования против Манифеста он дал следующие ответы: что они голосовали против потому, что если этот 7‐часовой рабочий день нужен, то он должен был быть обсужден в низах, то есть рабочие должны были вести обсуждение этого вопроса, а не сразу Политбюро и т. д. Дальше он ответил в отношении крестьянства, что если освободить от налога, то нужно было посмотреть – кого, как и почему.

В общем, дело сводилось к тому, что чувствовалось вроде обиды на то, почему их не спрашивали.

По поводу исключения Троцкого и Зиновьева он ответил, что это есть преднамеренный трюк со стороны большинства ЦК. Тут же предложил перейти к основному вопросу – о платформе. Он спросил, все ли читали, все ли прорабатывали платформу. Ему ответили, что читать не нужно. Тогда Евдокимов дал организационные указания, то есть сказал, что нужно во что бы то ни стало собрать соответствующее количество голосов, подписей под платформой и немедленно всем присутствующим нужно на своих предприятиях приступить к этой работе. Тут же были розданы всем присутствующим листовки ко всем членам партии, подписанные тт. Троцким, Зиновьевым, Евдокимовым, Смилгой. Этих листовок Школьников, который сообщил об этом, получил 11 штук[1154]. Также были розданы листовки по поводу исключения из ЦК Зиновьева и Троцкого. Такую листовку Школьников получил в 1 экз., так как, очевидно, не успели приготовить больше.

После этого Евдокимов объяснил, что он спешит. На самом деле его ждал на углу такси и, как Евдокимов объяснил, он спешил к поезду в Ленинград.

Школьников мне также сообщил, что в разговоре с Шумовым на собрании последний ему сообщил, что “среди нас присутствует сам председатель месткома Сок[ольнического] совета”. Секретарь ячейки Сок[ольнического] совета, как Шумов ему объяснил, тоже в курсе всей их работы. Он читает литературу и т. д., но у них на собрании не мог присутствовать, ибо “так нужно”.

Шумов ему сообщил, что в четверг они опять соберутся (очевидно, будут новые директивы) и Школьников получит об этом извещение – завтра, в четверг, после обеденного перерыва»[1155].

Как видим, агенты оппозиционеров проникли в самое сердце органов государственной безопасности, что автоматически ставило вопрос о необходимости проведения тщательной партийной чистки в ОГПУ и в руководстве одного из столичных районов, на что не могли не обратить внимание не только чекисты, но и партийные деятели.

27 октября 1927 г. коллекцию материалов об оппозиционном подполье пополнил новый документ – протокол опроса преданного генеральной линии партии большевика под заголовком «Сообщение т. Обухова»:

«На собрании я был вчера. Раз меня пригласили – думаю, пойду! Я сообщил об этом нашему члену партии, говорю – дай человека, чтобы проследил, куда я пойду, и сейчас же [их] накроют. Этот парень следил, но потерял нас. Парень, который меня вел, был хитрый. Мы проходили по паролю. Пароля я не знаю, потому что сначала прошел он, а потом мы оба вошли. Приходим мы на Ново-Басманную, д. № 10, кв. 28.

ГИБЕР: Это Железнодорожный дом коммуны?

ОБУХОВ: Да. Приходим, там сидит Троцкий (здесь и далее в документе – подчеркнуто красным карандашом. – С.В.). Вокруг расселись товарищи – кто на полу (старые большевики сохранили данную привычку со времен сидения в царских тюрьмах. – С.В.), кто где. Их было человек 50. Какие вопросы там ставились? Я запоздал, но там был такой разговор. Задавали вопрос относительно 7‐часового рабочего дня: “Почему голосовали против?”. Троцкий говорит: “Мы не могли взять на себя обязательства перед рабочим классом, которое выполнить нет возможности (действительно не было, вскоре все возвратилось на круги своя. – С.В.). Мы считали это утопией и поэтому не голосовали. Обманывать рабочих мы не можем”.

[Спрашивали] относительно долгов СССР Франции. Он (Троцкий. – С.В.) рассказал вкратце. Говорит: “Пригласите Раковского, он об этом лучше скажет”.

Сольца он назвал расстрелянным патроном (здесь и далее в документе – подчеркивание синим карандашом. – С.В.), говорит: “В нем ничего революционного не осталось. Я, – говорит, – не считаю нужным вообще разговаривать с ним по революционным вопросам”. Затем ему задали вопрос: “Если нас исключат из партии, уйдем мы в подполье или останемся?” Он говорит: “Зачем нам уходить в подполье, мы и так будем работать”. Затем, так как, очевидно, были люди новые, он начал объяснять, в чем дело, почему на них гонения и т. д. Он говорит: “Мы хотим говорить все на чистоту, правду, чтобы открыто говорить на любых собраниях. А у нас как поставлен вопрос райкомами и секретарями ячеек? Секретарь ячейки руку поднимает, а за ним и все. А секретарь за РК идет. Чисто откровенно мы говорить не можем. На этом мы расходимся [с генеральной линией], этого мы [не] хотим”.

Записывать мне там нельзя было.

Дальше он коснулся вопроса относительно Сталина. Он говорит: “У меня есть письмо покойного Владимира Ильича, написанное за месяц или два до его смерти (опрашиваемый явно что-то перепутал: едва ли Троцкий выдал нечто подобное. – С.В.)”. В этом письме Ленин ясно говорил, что я со Сталиным расхожусь вообще и связываться с ним в работе не намерен. Троцкий говорил, что Ленин это письмо писал ему (здесь все напутал, совершенно очевидно, правоверный член партии. – С.В.).

Дальше он говорит: знаете, товарищи, сейчас скоро (так в документе. – С.В.) будет съезд, но имейте в виду, что это съезд избранных. У Угланова в кармане уже лежит список делегатов, готовый список. Так что дискуссия, возможно, будет позже, после съезда. Вообще, говорит, у Угланова замашки такие, чтобы отрубить нас. Углановским топором нас отбить и исключить из партии. Но мы, говорит, не должны этого бояться. За нами есть защита. А какая защита? Вот, говорит, съезд провели. В каждой ячейке есть оппозиционеры, хотя мало. Около этих есть сочувствующие, а там недопонимающие. Вот три авангарда уже за нами. Когда будут исключать, то в каждой ячейке возникнет вопрос – за что? Если бы серьезные вопросы были, а то только платформа. Товарищи, которые не знают платформы, скажут: “Дайте нам ее посмотреть”. Таким образом, защита есть и бояться нечего.

Насчет дискуссии он говорит, что вообще выступать, очевидно, не придется. Есть, если придется говорить, отряды свистунов, и везде и всюду они будут посылаться, так что не придется нам участвовать в дискуссии.

[ВОПРОС: ] Теперь меня интересует вопрос, как печатали эту платформу?

ЕРМОЛАЕВ: В подпольной типографии.

ОБУХОВ: Когда он сказал фамилию Фишелева, то я вспомнил, что я его хорошо знаю. Это директор 20‐й типографии, а мой двоюродный брат там старшим бухгалтером. Я говорю: “Какой Фишелев?” Оказывается, этот (не ради карьерного ли роста брата вся эта история? – С.В.). Я говорю, что это видный парень – солидный, старый партиец.

СЕКРЕТАРЬ ЯЧЕЙКИ: По части перевозки тебе сказали, чтобы ты возил Троцкого?

ОБУХОВ: Да, иногда, говорят, когда нельзя на машине поехать, то Троцкий ездит на извозчике. Важно, когда он приехал, его привезти и увезти. Когда машина имеется у Троцкого, то это подозрительно.

Вчера Троцкий был не на своей машине.

ГИБЕР: Ставил он вопрос о том, что на дискуссии особенно выступать не следует?

ОБУХОВ: Он указал, что сейчас нужно обрабатывать [большевиков] одиночками и группами. Индивидуально будут обрабатывать. Троцкий говорит: “Ежедневно будут такие беседы, можете приглашать Зиновьева, Раковского и ряд других товарищей”.

Особенно солидных товарищей на этом собрании не было. Все молодежь, часть из них, очевидно, комсомольцы и по национальности – евреи. Были и русские ребята, с заводов. Был один парень с завода “Серп и молот” (говорили, что он с завода “Серп и молот”).

ЕРМОЛАЕВ: А с других заводов – например, с АМО?

ОБУХОВ: С АМО, кажется, был один.

ГИБЕР: Кто был организатором собрания?

ОБУХОВ: Два человека, в лицо я их узнаю, но фамилии их нельзя было узнать.

ГИБЕР: Нашего района?

ОБУХОВ: Нет, я их никогда не видел здесь.

ГИБЕР: Парень, который приглашал тебя, откуда?

ОБУХОВ: Он у нас живет. Работает, кажется, в ЦК комсомола. Он разъезжает на обследования по областям и районам. Фамилия его Козлицкий. Когда мы шли оттуда, он мне сказал, что его с работы снимают. Я не спросил, за что и почему. Он говорит: теперь мне нельзя будет звонить по телефону на службу. Обещался достать мне кое-какую литературу. Я говорю ему: “Давай-давай, меня это интересует”.

ГИБЕР: Во сколько вы пришли на собрание?

ОБУХОВ: В 7 час. Четыре с половиной часа говорил Троцкий (Лев Давидович, по позднейшим мемуарным свидетельствам троцкистов, когда начинал говорить, никак не мог остановиться. – С.В.). Никто не выступал, только задавались вопросы. Была простая беседа.

ГИБЕР: Как он оценивает политику партии?

ОБУХОВ: Он ее дискредитирует, говорит с насмешкой, я прямо удивился. Ребята кричат: “Правильно!”. Он говорит с подковырками и насмешками, а все кричат: “Правильно, правильно”, хохотом. Троцкий говорил насчет бомбы. Говорит: “Бухарин говорил, что у нас повернуты колеса на мелкую буржуазию, то есть взят курс на кулака, а оказалось, что не на кулака, а бьют бомбой по нас”»[1156].

Апелляции оппозиционеров к рабочим становились все более масштабными. Из машинописного текста оппозиционной сводки «Что было на ячейках 28 октября», отложившихся в личном фонде Г.Е. Зиновьева, можно составить представление о том, как реагировали на выступления представителей оппозиции, которые пытались сорвать сталинское руководство и примкнувшие к ним углановские «хулиганы», коммунисты из крупных столичных заводов:

«“Завод Ильича”. Каменев говорил 25 мин. Хулиганские выходки вызвали протесты старейших членов ячейки во главе с т. Ивановым, спасшим жизнь Ильича в 1918 г. Пятьдесят членов ячейки вышли с собрания с пением “Интернационала” и были встречены приветствиями беспартийных рабочих.

“Серп и молот”. Вопреки воле бюро ячейки, большинство собрания допустило т. Ищенко. Хулиганам не удалось сорвать его выступление. 50–60 товарищей против 100–120 высказались за оглашение оппозиционной резолюции.

МОГЭС. Сосновский говорил 50 мин. Крикунов рабочие уняли. “Завещание Ленина” была прочтено. Представителей райкома рабочие бурно прерывали. За резолюцию сталинцев – 120 чел., в т. ч. вся администрация и служащие, за нашу – 86, только один – нерабочий. Месяц тому назад ячейка единодушно голосовала за вывод Троцкого и Зиновьева из ЦК.

“Дукс”. Банда хулиганов срывала речь Раковского в присутствии Бухарина. В ответ на это рабочие не давали Бухарину говорить полчаса. Больше 50 рабочих вышло вместе с Раковским с собрания.

Завод “Мастяжарт”. На заводе не было до последнего времени ни одного оппозиционера. Собрание предоставило слово Зорину. Получасовая речь имела большой успех. Рабочие требуют платформы.

Завод б[ывший] Тильманс. Смилга выступал успешно.

Завод “Шарикоподшипник”. Тов. Гвахария предоставили 45 мин. на доклад и 55 мин. для ответа на вопросы. Перед голосованием половина собрания ушла.

Балтийские ж.-д. мастерские. Муралову продлили время, провожали его аплодисментами. Хулиганов укротили.

Трехгорная мануфактура. Хулиганы, снабженные зам[естителем] директора Васильевым свистками, срывали выступления Раковского и Радека.

Институт Плеханова. Несмотря на выступление организованных хулиганов, Смилга говорил полчаса. За резолюцию оппозиции [про] голосовало 150 чел.»[1157] (из скольких – не указано).

Реакцией сталинского руководства стала новая порция арестов – Зиновьев со товарищи предлагали своим сторонникам «везде» добиваться «освобождения из тюрьмы защитников пролетарской диктатуры»[1158]. Правда, без указания, каким именно способом.

В конце октября – начале ноября 1927 г. проходили подпольные собрания оппозиционеров, в стройные ряды которых затесались и честные, проверенные, идеологически выдержанные кадры. Один из таких, Рубаник, сделал в Сокольническом РК ВКП(б) г. Москвы следующее «Сообщение»:

«Рассказывать, каким образом я попал на это собрание, не следует – об этом знают районный комитет и т. Гибер.

Собрание проходило по адресу – Н. Басманная ул., д. № 10, кв. 78. Ввели нас по черному ходу от ж.-д. линии. При входе нас встретили у дверей. Провожавшего нас человека, который, очевидно, был знаком, пропустили без всяких разговоров, а вместе с ним и нас. Когда мы вошли в квартиру, состоявшую из семи комнат, кухни и коридора, то присутствующие товарищи осмотрели нас взглядами с ног до головы, но никто ничего не сказал. Мы пристроились на полу, стали сидеть и дожидаться. Шел разговор о том среди присутствующих, что сейчас должен приехать Зиновьев, причем было заметно, что присутствующие там друг друга знали, разговор шел у них между собой дружеский, как у знакомых. К нам отношение было проявлено недоверчивое, к нам никто не подходил, мы разговаривали между собой. Постепенно подходили по 1–2 человека, и к приезду Зиновьева собралось человек 90—100. Никакой записи и регистрации не производилось. Фамилии присутствующих не записывались. Разговор между присутствующими велся тихо, вполголоса, и не на политическую тему разговаривали друг с другом. Вдруг сразу отворяется дверь и входит человек 15. Когда они [узнали], что не Троцкий, а Зиновьев выступает здесь, то стали ругаться по адресу тех, кто их послал сюда. Потом один из них заявляет своим друзьям: “Все равно, давайте будем слушать Зиновьева, останемся здесь”. Я спрашиваю одного парня: “Разве сегодня еще есть собрания?”. Он говорит: “Да, Троцкий собирает Московский актив, а там человек 500 будут присутствовать, но адреса перепутали и мы попали на Зиновьева, а не на Троцкого”.

Без четверти восемь вошел Зиновьев в комнату в сопровождении каких-то двух товарищей. Встретили их очень спокойно: никакого шума, ни аплодисментов, ни выкриков не было. Один из присутствующих подошел к Зиновьеву, снял с него пальто, забрал фуражку. Двое, которые с ним пришли, также разделись. Я спросил парня, который сидел с нами, кто они такие. Тот, который рядом стоял, отвечает, что это подпольный секретарь оппозиции Бауманского р[айо] на. На вид ему лет 32–34, рыжий цвет волос, акцент не русский, а латышский.

Между тремя комнатами, в которых происходило собрание, дверей не было. Зиновьеву сейчас же переставили стол, и он сел между двух дверей. Осмотрелся кругом и потом сказал следующее: “Я думаю, товарищи, что сперва я вам задам несколько вопросов, потом вы мне зададите вопросы и я на них буду отвечать”. Все с этим согласились. Он задал следующие вопросы: “Вот, скажите, как рабочие отнеслись к 7‐часовому рабочему дню?” Это один вопрос. И второй: “Как относятся беспартийные рабочие к нашим спорам в партии? Только скажите откровенно, не скрывая и не приукрашивая”. Посыпались ответы, которые Зиновьев принимал по очереди. Отвечали, главным образом, молодые ребята, не похожие даже на рабочих, а скорее [похожие] на рабфаковцев. Отвечали так: “Рабочие не довольны 7‐часовым рабочим днем”, “В вопросах внутрипартийной борьбы беспартийные рабочие стоят на стороне оппозиции”. Только один рабочий, который назвал себя трамвайщиком, ответил, что рабочие поденщики довольны 7‐часовым рабочим днем, а сдельщики, которые работают сдельно, эти недовольны. Затем Зиновьев сказал, что “… из ваших ответов видно, что беспартийные рабочие на нашей стороне и нашей задачей является выступать и рассказывать рабочим наши действительные взгляды (подчеркнуто красным карандашом. – С.В.). Ну а сейчас, задавайте мне вопросы”. Вопросы посыпались со всех сторон. Мне удалось записать следующие вопросы, причем когда я взял карандаш и блокнот, то на меня все обратили внимание, так как никто из присутствующих не записывал, но мне никто ничего не сказал и я продолжал писать. Первый вопрос: “Какие трудности стоят перед оппозицией”. Второй вопрос: “Как обстоит дело в международном положении”. Третий вопрос: “Почему очереди у магазинов”. Четвертый: “Расскажите про придворного писателя (Демьяна Бедного)”. Пятый: “Будут ли исключать оппозиционеров из партии”. И шестой: “Не помешает ли созданию другой политической партии в нашем Союзе ослабление диктатуры пролетариата”. Зиновьев затем сказал, что этих вопросов хватит. Он начал со следующего: “Товарищи, перед оппозицией стоят три главных трудности. Первая – это осадное положение, которое началось после XIV съезда. Сталину удалось побить оппозицию на XIV съезде путем клеветы, и с тех пор нам не дают высказываться ни по каким вопросам. Печать у нас закрыта, наши статьи не пропускают. Вот, например, написал статью о МЮДе, мою статью не пропустили, а поручили написать Слепкову, бывшему члену ЦК кадетской партии (так в документе. – С.В.). Тут рабочим приходится самим как-то догадываться о наших спорах. Это одна из наших трудностей. Вторая наша трудность заключается в том, что людям не дают голосовать так, как они хотят, а голосовать они обязаны так, как хочет секретарь ячейки. При секретаре ячейки нельзя поднять руку против, так как за этим следует сейчас же увольнение. И вот факт: одну работницу, которая была за оппозицию, все время понижали в разрядах и снизили до того, что ей нечего стало есть. Это вторая трудность. Третья трудность в том, что добросовестные члены партии не имеют возможности обсудить наши разногласия – с обеих сторон. Их угощают одной только газетой, которая пишется одной стороной. Это говорит о том, что, несомненно, надо вести широкое разъяснение наших взглядов всем добросовестным членам партии и беспартийным. Теперь давайте разберемся, кто действительные нарушители партдисциплины. Как вы все знаете, съезд должен собираться каждый год, а сейчас уже два года прошло, как был съезд. В истории нашей партии в годы [Гражданской] войны и то съезд собирался каждый год. У нас был единственный [XII] съезд, который был отложен на две недели ввиду болезни Ильича, который должен был делать доклад на съезде (чтобы вождь уж точно не смог дотянуть до начала работы верховного органа партии, находясь в твердом уме и светлой памяти. – С.В.). А сейчас эти трудности перед нами не стоят, и съезд все-таки не собирается. Это разве не нарушение партдисциплины?

Дальше – в практике нашей партии было так, что раньше обсуждают, а потом избирают. А сейчас наоборот. На районные конференции выбрали по Углановскому списку (списку, составленному в МК ВКП. – С.В.), а после будут обсуждать. О Демьяне Бедном я говорить не стану, скажу только, что это человек, который способен делать пакости, что свойственно его характеру”. Из присутствующих [некоторые] закричали: “Это холуй, придворный писатель”.

“Какими мерами сейчас борется ЦК против оппозиции? Пример дают сверху – на заседании Пленума ЦК т. Ярославский стал в нас бросать стаканом и томами книг. С него берут пример и другие. Или вот вам факт – на Московском активе громадное большинство было, которое хотело нас слушать, но была организованная кучка у трибуны (человек 70), которая не давала слушать. Мы сейчас имеем новую организацию “свистунов”. Мне сегодня рассказали, что секретарь ячейки завода “Дукс” раздавал свистки своим членам партии, специально подготовленным для того, чтобы пойти на собрание и освистать оппозицию. Или другой пример – заведующий Ленинградской губсовпартшколой предлагал свистунов Ленинградскому секретарю, если ему нужно будет. Организатором свистунов является Угланов, а почетным председателем Сталин.

Относительно типографии. Товарищи, вы знаете того заведующего, которого исключили из партии, о нем написали неправду. Во-первых, он член партии не с 1916 г., а с 1904 г., а во-вторых, партиец предан революции. Нужно быть чиновниками, стряпчими, чтобы не уяснить этого. Мы на таких «смычках» разъясняем, что должен делать всякий честный человек. Мы говорим об этом партии теми путями, которые остались. Какие ошибки мы имеем за два года?”

Здесь раздались голоса присутствующих: “Тов. Зиновьев, не надо собирать фракций”. Поднялся шум, крик, все сразу обратили внимание. Зиновьев отвечает: “Фракционного тут ничего нет”. Опять поднялся шум, крики “гоните их!”, а другие кричат: “Пусть слушают, дать им слово в прениях”.

Зиновьев продолжает: “На XIV партсъезде, как я уже сказал, Сталин победил, и нужно вам сказать, что весь состав ЦК является новым составом. Товарищи, если бы у вас была возможность послушать обе стороны, то вы бы видели, какой политический баланс имеется за эти два года. Какие поражения мы имеем? Во-первых, опасность войны нависла над нами еще больше по вине политики ЦК. Второе – признали царские долги. Третье – китайская революция потерпела поражение. [Во] всем мире буржуазные генералы расстреливают рабочих, а китайских генералов ЦК считал особенными генералами и доверил им руководство. Дело дошло до того, что наша братская компартия Франции не разобралась и послала Чан Кайши поздравительную телеграмму в тот момент, когда Чан Кайши расстреливал сотни рабочих, а его поздравляют как коммуниста и руководителя Китайской революции.

А мы в этом вопросе предупреждали. Вы помните, как на Московском активе выступил т. Радек и предупредил партию о неправильной политике ЦК в отношении Китайской революции. 5‐го он предупредил, а 6‐го сняли его с работы. Вот вам наглядная картина руководства ЦК. Дальше – Англо-русский комитет. Мы предлагали порвать с предателями, но нас не послушали и компания (Томский и другие) уже дело довела до того, что стала признавать долги. На заседании Политбюро, когда т. Раковский говорил об этом, т. Сталин приказал его речь и речь Бухарина, чтобы не было обидно, вычеркнуть из стенограмм. В газетах написали об этих долгах так, что я, зная иностранные языки, и то обратился за помощью к словарю. Где же здесь поймут рабочие? Разговор, конечно, идет о 52 годах, а вы возьмите эти слова в газетах – конечно, вы его (Сталина. – С.В.) тоже не поймете без словаря.

“Как мы можем откупиться от войны?” Только единством партии и поддержкой рабочего класса? Я вам приведу пример из одного журнала, который был написан во время Гражданской войны, примерно в [19] 18—[19] 19 гг. – там была нарисована карикатура Клемансо, причем Клемансо был нарисован большой, во весь журнал, а Ленин – маленький-маленький. За спиной Клемансо стояла громадная армия, у Ленина не было никого. Вот Клемансо и спрашивает Ленина: “Чем же ты будешь воевать против меня?” Ленин отвечает: “Твоими же солдатами”. Вот и мы так, товарищи, будем воевать с большинством ЦК его же солдатами. Троцкого называют пораженцем”. Тут со стороны крикнули: “Врешь, не надо собирать фракций”, “Я от имени Московского комитета предлагаю распустить фракции”. Начался крик, шум, этих товарищей подхватили и подбросили к дверям. Один из них кричит: “Я член партии, вы меня не выгоните”, другой кричит: “Бейте их, выгоняйте отсюда, зачем пришли провокаторы?”

Тут Зиновьев ответил на вопрос о Троцком, но мне не удалось уловить – что. Этих товарищей из комнаты, где происходило собрание, выгнали в другую комнату и не выпускают ни на улицу, ни сюда. Там собралась толпа человек 10, окружили их и чуть не [дошли] до того, что сейчас начнут колотить (лучше бы они занялись автором цитируемого документа. – С.В.).

Потом немножко успокоились, и Зиновьев опять начинает отвечать: “Очереди и кризисы объясняются микояновской политикой. Как мы это объясняем, я ниже расскажу. Микоян объясняет это тем, что рабочий класс стал больше потреблять, поэтому у нас стало не хватать продовольствия и создаются очереди. Мы это объясняем следующим – неправильной налоговой политикой, которую создал ЦК. Я вам приведу пример. В наших тезисах, которые мы представили в ЦК как контр-тезисы (мы их отпечатали), написано то, что мы подсчитали с карандашом в руках. У нас сейчас 16 млн десятин земли сдано в аренду, и вот арендаторы и являются руководителями нашей продовольственной политики, а вовсе не наши главные высоты”.

В это время в коридоре раздался крик: “Пустите меня”. Меня заинтересовало, что там делается, и я вышел в коридор. Оказалось, что это два товарища ломились в дверь, а их не пускали. Я считал, что их тут могут отколотить и что нужно было бы предупредить вовремя РК, и я стал просить, чтобы меня выпустили – под предлогом, что у меня болит голова. Тот, который нас проводил (Козиницкий), провел нас через другую дверь и пропустил. Мы оставили собрание. После этого я сейчас же пошел в РК и рассказал. Причем нужно сказать, что когда мы вышли из дверей, то нас выпустили, но за нами устроили слежку. Один из присутствующих, которого мы видели там на собрании, довел нас до самого вокзала. Потом он нас потерял из виду, и мы от него скрылись.

В разговоре с нами этот Козиницкий передал нам: “Приходите в четверг, здесь будет Троцкий в этом же помещении и в это же время”.

Мои впечатления. Прежде всего, рабочих взрослых там было человек 10. Были четыре женщины, причем очень молодые (видимо комсомолки, лет 18–19‐ти). Что же касается остальных, то вся остальная их масса была исключительно из учащихся: молодые ребята – видимо, рабфаковцы или вузовцы»[1159].

Виктор Серж рассказывал впоследствии, как он «…выступал под вымышленными именами в отдаленных кварталах. Один из моих кружков, полдюжины рабочих и работниц, собирался под низкими елями на заброшенном кладбище. Над могилами я комментировал секретные доклады ЦК, новости из Китая, статьи Мао Цзэдуна (будущий военачальник советского Китая был идейно весьма близок к нам, но держал нос по ветру, чтобы получать оружие и боеприпасы)»[1160].

В Москве, по данным Виктора Сержа, троцкистско-зиновьевский блок насчитывал лишь несколько сотен активистов, а столичный пролетариат в целом выказывал абсолютное безразличие к дискуссиям.

«Люди хотели жить спокойно, я ясно чувствовал, что Старик (Троцкий. – С.В.) знает это не хуже меня, но всем приходилось выполнять свой революционный долг, – констатировал Серж. – Если поражение неизбежно, остается мужественно встретить его, как же иначе? Непоколебимо идти навстречу ему. Это послужит будущему. Лев Давыдович взмахнул рукой: “Мы всегда рискуем. Одного ждет участь Либкнехта, другого – Ленина”. Для меня все сводилось к простой мысли: если есть хоть один шанс из ста в пользу возрождения революции и рабочей демократии, необходимо использовать его любой ценой. Я никому не мог признаться в этом чувстве… Товарищам, которые под кладбищенскими елями, на песчаном пустыре возле больницы, в нищих жилищах ждали от меня гарантий победы, я отвечал, что борьба предстоит долгая и трудная. Когда я говорил таким образом с кем-то наедине, лица каменели и вытягивались; в многочисленной аудитории возникал холод… “Ты ведешь себя слишком по-интеллигентски!” – говорили мне друзья из Центра. Другие агитаторы расточали обещания победы, и я уверен, что они сами жили этой верой.

Мы решили неожиданно захватить зал Дворца труда и провести там открытую встречу с Зиновьевым. (Так делал в Москве Каменев и выступал при свечах, поскольку ЦК распорядился отключить электричество.) В последний момент Зиновьев уклонился, испугавшись ответственности, а Радек не согласился выступать в одиночку. Тогда мы, сотня человек, явились на собрание металлистов, проходившее в Мариинском театре, чтобы заявить о себе. Один из нас был избит.

Центр собрался у меня за чаем “на Радека”. Карл Бернгардович с очень усталыми глазами жевал полными губами трубку и как всегда демонстрировал свой умище, поначалу это отталкивало из-за избытка язвительности, но потом под внешностью саркастичного рассказчика анекдотов проявлялся человек веры. […] В полночь зазвонил телефон: “Расходитесь, ну! Вас всех сейчас заметут, Мессинг уже распорядился…” Расходились не торопясь. Радек раскуривал трубку. “Скоро такое начнется! Главное – не наделать глупостей…” ЦК велел “активистам” силой разгонять “нелегальные сборища”. В районах формировались, снабжались автомобилями команды крепких молодцов, готовых измордовать любого от имени ЦК. Сохраняя лицо, оппозиция отступила перед кулаками: собрания прекратились или стали исключительно подпольными»[1161].

А это в свою очередь дало сторонникам сталинско-бухаринского ЦК основание говорить о «“партии Троцкого” с окружными и районными секретарями»[1162]. В целом, при формировании «партии внутри партии» (как бы троцкисты и зиновьевцы от этого ни открещивались) Объединенная оппозиция ориентировалась, если по Троцкому – на молодежь как на «барометр партии». Это прекрасно понимали не только вожди сталинско-бухаринского ЦК, но и партийный актив, делавший заявления из серии: «Мы не позволим бывшим лидерам натравливать нашу подрастающую молодежь на ЦК»[1163].

О нелегальном оппозиционном апогее написал в своих воспоминаниях Л.Д. Троцкий: «Несмотря на чудовищный террор, в партии пробудилось стремление услышать оппозицию. Этого нельзя было достигнуть иначе, как на нелегальном пути. В разных концах Москвы и Ленинграда происходили тайные собрания рабочих, работниц, студентов, собиравшихся в числе от 20 до 100 и 200 человек, для того чтобы выслушать одного из представителей оппозиции. В течение дня я посещал два-три, иногда четыре таких собрания (с учетом средней продолжительности выступлений Троцкого можно предположить, что Лев Давидович перешел на привычный в годы Гражданской войны 17‐часовой рабочий день). Они происходили обычно на рабочих квартирах. Две маленькие комнаты бывали битком набиты, оратор стоял в дверях посредине. Иногда все сидели на полу, чаще, за недостатком места, приходилось беседовать стоя. Представители Контрольной комиссии являлись нередко на такого рода собрания с требованием разойтись. Им предлагали принять участие в прениях. Если они нарушали порядок, их выставляли за дверь. В общем, на этих собраниях в Москве и Ленинграде перебывало до 20 тыс. человек (из этого мемуарного свидетельства, которое отдает псевдонаучной фантастикой, Сталин мог сделать вывод о масштабах троцкистско-зиновьевской подпольной организации в 1927 году. – С.В.). Приток возрастал. Оппозиция очень искусно подготовила большое собрание в зале Высшего технического училища, который был захвачен изнутри. Набилось свыше двух тысяч человек. Большая толпа оставалась на улице. Попытки администрации мешать нам оказались бессильными. Я и Каменев говорили около двух часов. В конце концов Центральный Комитет выпустил воззвание к рабочим о необходимости разгонять собрания оппозиции силой. Это воззвание было только прикрытием для тщательно подготовленных нападений на оппозицию со стороны боевых дружин под руководством ГПУ. Сталин хотел кровавой развязки»[1164]. Во много раз преувеличив численность своих сторонников в Москве и Ленинграде, Троцкий, как видно, изрядно застращал своими заграничными мемуарами 1929 г. маниакально подозрительного генсека. Не потому ли в тридцать седьмом будут репрессированы не сотни, а многие тысячи людей, заподозренных в партийной «ереси»?

Глава 18

«Да здравствуют товарищи Смилга, Троцкий, Зиновьев!» Празднование десятилетия великого октября

В рамках подготовки вначале к демонстрации в честь 10‐й годовщины Октября, а затем и к XV съезду ВКП(б), оппозиция подготовила «письма счастья»[1165], предназначенные «только для членов партии». О том, насколько широко оппозиционерам удалось распространить образец спама двадцатых годов ХХ в., сведений нет, однако любая листовка вкладывала козыри в рукава сталинского руководства. Именно поэтому оппозиция подчеркивала, что молчать она «не может», а ответом на запрет обсуждения проблем стали «“нелегальные собрания”, “подпольные типографии”», за которые оппозиционеров третировало большинство ЦК ВКП(б).

В листовке приводились слова, сказанные Г.Е. Зиновьевым на том самом Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), на котором его и Л.Д. Троцкого исключили из членов высшего большевистского органа: «Вам придется либо дать нам говорить […] либо арестовать нас всех»[1166] (заметим, зиновьевское предложение не было реализовано лишь в отношении Л.Д. Троцкого, которого, как известно, вначале отправили в ссылку, потом за границу, где в конце концов зарубили по приказу И.В. Сталина безо всякого ордера на арест). Главные лозунги листовки – в самом начале: «Повторим огонь направо – против кулака, нэпмана и бюрократа: против оппортунизма, против раскола, за единство ленинской партии! Выполним “Завещание” Ленина [снимем Сталина с поста генсека. – С.В.]. Да здравствуют вожди мировой революции – Троцкий и Зиновьев!»[1167]

7 ноября 1927 г. в Москве состоялось торжественное празднование 10‐летия Октябрьской революции. По язвительной иронии Л.Д. Троцкого, «…в качестве организаторов демонстрации, авторов юбилейных статей и ораторов выступали сплошь да рядом люди, которые во время Октябрьского переворота стояли по другую сторону баррикады (речь в данном случае не о Зиновьеве и не о Каменеве. – С.В.) или просто укрывались под семейной кровлей (речь о Сталине, который в это время наслаждался обществом Надежды Аллилуевой. – С.В.), пережидая, что выйдет, и примкнули к революции только после ее твердой победы. Скорее с юмором, чем с горечью, я читал статьи или слушал по радио речи, в которых эти прихлебатели обвиняли меня в измене Октябрьской революции. Когда понимаешь динамику исторического процесса и видишь, как твоего противника дергает за нитки неведомая ему самому рука, тогда самые отвратительные гнусности и вероломства теряют над тобою силу»[1168].

Демонстрации в день 10‐летия Октябрьской революции удались в столице Советского Союза на славу. Сталинские сторонники, среди которых был секретарь Бауманского РК ВКП(б) А.М. Цихон, не удержавшийся от личного участия в потасовке, с чувством глубокого морального удовлетворения сорвали с окон портреты оппозиционных вождей, взяли штурмом квартиру члена ЦК И.Т. Смилги (он имел смелость вывесить оппозиционные лозунги прямо под окнами собственной квартиры) и сорвали с окон развешенные на них плакаты. Точно так же сталинцы взяли штурмом и другие квартиры оппозиционеров, окна и балконы которых были украшены «не теми» лозунгами.

Организаторами драк и срывания оппозиционных плакатов, как сообщала оппозиция, «были обычно райкомовщики, а обязательными участниками – директоры, их заместители, секретари ячеек»[1169]. В единичных случаях пошли в ход и ножи. Не обошлось и без помощи «углановским хулиганам»[1170] усиленных Рабоче-крестьянской милицией компетентных органов: многих оппозиционеров в день праздника арестовали. Без потасовок и других эксцессов не обошлась даже демонстрация после военного парада на Красной площади[1171]. Позволим себе завершить описание этого празднично-траурного мероприятия в столице следующей, вырванной из контекста, фразой листовки – вплоть до конца 1920‐х гг. «В стране Первой Пролетарской Революции иначе не могло и быть»[1172]. А также цитатой из другой листовки: «Милиция в роли Контрольной комиссии. На Каменном мосту арестовали во время демонстраций студентов […] Абатурова и Залкинда. По дороге милиционер, угрожая револьвером, пытался отобрать у Абатурова партбилет. Абатуров отказался отдать. В милиции партбилеты были, однако, у обоих отобраны»[1173]. Очевидно, милиционер состоял в активе Рабоче-крестьянской инспекции. Остается только удивляться, как на очередном съезде его не избрали в состав Центральной контрольной комиссии. Жандарм в ЦКК – что может выглядеть более естественно?

В «Моей жизни» Л.Д. Троцкий написал о том, что 7 ноября 1927 г. оппозиционные плакаты в столице Советского Союза «…вырывались из рук, рвались на части, а носители этих плакатов подвергались избиениям со стороны специальных дружин. Опыт ленинградской манифестации пошел официальным руководителям впрок. На этот раз они подготовились неизмеримо лучше. В массе чувствовалось недомогание. Она участвовала в демонстрации в состоянии глубокой тревоги. Над огромной растерянной и обеспокоенной массой возвышались две активные группы: оппозиция и аппарат. В качестве добровольцев по борьбе с “троцкистами” (о зиновьевцах Троцкий упомянуть позабыл. – С.В.) поднимались на помощь аппарату заведомо нереволюционные, отчасти прямо фашистские элементы московской улицы. Милицейский, под видом предупреждения, открыто стрелял по моему автомобилю. Кто-то водил его рукою. Пьяный чиновник пожарной команды вскочил с площадными ругательствами на подножку моего автомобиля и разбил стекло. Кто умеет глядеть, для того на улицах Москвы 7 ноября 27‐го года разыгрывалась репетиция термидора»[1174].

Не обошлось без курьезов. Николай Иванович Муралов, занимавший в годы Гражданской войны пост командующего войсками Московского военного округа, длительное время удерживал при помощи швабры позиции Объединенной оппозиции на углу дома на Тверской и Охотного Ряда (в бывшей гостинице «Париж»), когда сторонники «генеральной линии партии», высунувшись из окон верхнего этажа, пытались поддеть крюком и утащить полотнище с портретами Зиновьева и Троцкого[1175].

По горячим следам, находясь в разгромленной квартире И.Т. Смилги, Н.И. Муралов, Л.Б. Каменев и сам Смилга сочинили записку «в Политбюро ЦК ВКП(б)» и «в Президиум ЦКК ВКП(б)»[1176]:

«Прежде, чем постыдные действия бюрократических групп, прикрытых безнаказанностью, станут известны всему мировому пролетариату, считаем нужным в немногих словах закрепить происшедшее сейчас же.

Во время нашей поездки с т. Троцким по городу и наших приветствий по адресу рабочих колонн, небольшие, вернее сказать, ничтожные кучки специально для того подготовленных и вооруженных свистками дезорганизаторов пытались внести в шествие озлобление и довести дело до физических столкновений. Им помешал в этом только отпор рабочих, настроение которых было прямо противоположно настроению этих групп, поведение которых было совершенно достойно фашистов.

На Семеновской улице милиционеры и военные, на глазах у Буденного, Цихона и других, стреляли нам вслед (по-видимому, в воздух). Мы остановили автомобиль. Группа фашистов – человек пять – набросилась на автомобиль с площадными ругательствами, сломала рожок и разбила стекло фонаря. Милиционеры даже не подошли к автомобилю. Так и осталось невыясненным, зачем нам стреляли вслед.

После поездки мы прибыли на квартиру члена ЦК ВКП(б) т. Смилги. Над окнами квартиры вывешены были с утра плакат “Выполним завещание Ленина” и красное полотнище с портретами Ленина, Зиновьева и Троцкого. Жена т. Смилги, член партии, отказалась впустить в квартиру посторонних лиц, пытавшихся сорвать “преступные” полотнища с призывом выполнить завещание Ленина и с портретами Ленина, Зиновьева и Троцкого. Специально для того отряженные лица пытались с крыши крючками сорвать плакаты. Находившиеся в квартире женщины препятствовали этим героическим усилиям при помощи половой щетки. После нашего появления в квартире попытки сорвать плакаты продолжались еще более ожесточенно, собирая этим огромную массу демонстрантов на площади между Кремлем, гаражом и зданием Коминтерна. Точно так же, как и в уличных колоннах, подавляющее большинство демонстрантов было возмущено глупыми и наглыми попытками сорвать плакаты.

Настроение собравшихся демонстрантов ярче всего выражалось в бурных рукоплесканиях и приветственных криках по адресу товарищей, отбивавших покушение на ленинские плакаты. Это не останавливало обезумевших аппаратчиков, которых поддерживало ничтожное меньшинство свистунов. Дело закончилось тем, что человек 15–20 командиров Школы ЦК (видимо, курсантов Объединенной военной школы имени ВЦИК. – С.В.) и слушателей Военной академии [РККА им. М.В. Фрунзе] разбили дверь квартиры т. Смилги, обратив ее в щепы, и насильно ворвались в комнаты. Совершенно ясно, что их негодование имело строго организованный характер и что их бесчинства были рассчитаны не только на попустительство, но и на прямое поощрение властей. К этому моменту заброшенный сверху крючок захватил портрет Ленина и разорвал его на несколько частей. Сорван был также “преступный” плакат с упоминанием завещания Ленина. Ворвавшиеся военные унесли в качестве “трофея” полотнище с порванным портретом Ленина. На полу остались доски, щепы, крючья, битые стекла, разрушенный телефон и пр. в качестве свидетельства героических действий в честь Октябрьской революции. Огромная толпа на площади с затаенным дыханием следила за происходящим вокруг окон квартиры т. Смилги. Появление кого-либо из нас у окна встречалось десятками или, в иные минуты, сотнями свистков и тысячами приветственных криков и аплодисментов. Трудно придумать действия более постыдные для руководителей и организаторов борьбы с оппозицией, более безобразные под углом зрения юбилейного праздника, более глупые с точки зрения интересов господствующей фракции.

Мы сообщаем здесь одну сотую часть того, что происходило в разных районах, в частности, вокруг гостиницы “Париж”, с одного из балконов которой тт. Смилга, Преображенский и др. обменивались приветствиями с колоннами демонстрантов, после чего подверглись организованной фашистской атаке»[1177].

Данное описание событий Г.Е. Зиновьев признал «фотографически точным». Он был уверен, что «…все это безобразие принесет нашему делу большую пользу»[1178]. Впрочем, то же самое (о «безобразии» и пользе оного) мог бы написать и товарищ Сталин.

Не менее ярко прошел праздник и в колыбели революции. Утром 7 ноября Г.Е. Зиновьев, К.Б. Радек, Е.Г. Евдокимов, И.П. Бакаев, А.А. Петерсон, К.С. Соловьев, П.А. Залуцкий поехали на Марсово поле к могилам Моисея Урицкого и Владимира Володарского, а затем на машине вернулись на площадь невинно убенного Урицкого и встали на улице Халтурина (Миллионной) неподалеку от главной трибуны. Во время праздничного шествия, когда мимо оппозиционной трибуны пошли первые колонны рабочих с «Красного выборжца», «Торпедо», фабрики им. Халтурина, начались взаимные приветствия. Тотчас на оппозиционеров и рабочих налетели «банды» и конная милиция – началась потасовка, «дело было на волосок от самосуда»[1179]. Позднее в своем письме рабочие Пролетарского завода написали о том, как Зиновьева и Евдокимова увели с трибуны, «как красный командир поднял шашку на рабочих, как стали арестовывать и бить рабочих, сочувствующих оппозиции, как в колонны рабочих были брошены сотни милиции и кавалерии, которые стали разгонять тысячные массы рабочих, как плакали женщины, прижатые к стене лошадьми»[1180]. Группу оппозиционеров под конвоем доставили в соседнее здание общежития Военно-политического института им. Толмачева и заперли ее там. Рабочие, которые остановились перед общежитием, и праздничная колонна Герценовского института тщетно просили выдать им Радека и Зиновьева. Рабочих, пытавшихся отстоять оппозиционеров, арестовали и доставили в отделение ГПУ. Г.Е. Зиновьев и Г.Е. Евдокимов потребовали передать С.М. Кирову и А.И. Рыкову записки с требованием отпустить их на демонстрацию. Заместитель начальника политуправления Ленинградского военного округа ответил, что оппозиционеров как раз и задержали по распоряжению Ленинградского губкома ВКП(б) и лично Сергея Кирова. Зиновьева и других задержанных отпустили только вечером[1181].

По иронии оппозиции, «в руках официального аппарата было все: и официальная трибуна, и предсовнаркома Рыков, принимающий парад, и распределение всех билетов и мест, и партийный, и государственный, и хозяйственный аппараты, и пешая, и конная милиция, и все распорядители демонстрации, и определение маршрутов для любой колонны, и раздача плакатов, и назначение распорядителей в любой группе демонстрантов, и предварительная секретная подготовка. […] Один только фактор не находился в руках официального аппарата: это – рабочая масса, настроение партийных “низов” и рядовой беспартийной рабочей массы»[1182].

Ознакомившись с освещением событий в сталинско-бухаринской прессе, И.Т. Смилга написал обращение «Десятилетие Октября», которое предназначалось для партийной массы. Смилга указал: «7 ноября внутрипартийная борьба между сталинцами и оппозицией была вынесена на улицу. За неделю до праздника Политбюро опубликовало ряд лозунгов, направленных против оппозиции. Этим самым оно взяло на себя инициативу привлечения беспартийных к решению внутрипартийного спора. Только бесчестные политические банкроты из сталинского ЦК после этого могут говорить о нарушении “дисциплины” со стороны оппозиции, только мрачные могильщики революции и “раскольники ленинской партии” после этого могут обманывать партию и рабочий класс относительно истинного характера их намерений. Оппозиция, не колеблясь ни на минуту, приняла вызов сталинцев…»[1183]

Оппозиция с иронией вопрошала сталинско-бухаринское руководство: «Вы думаете, вам в самом деле кто-нибудь поверит, будто представителей оппозиции “смела” сама рабочая масса […]? Ведь рабочие будут только смеяться по поводу столь наглой лжи! Рабочие превосходно знают, что в банде громил были исключительно организованные вами группы свистунов и фашистов…»[1184]

В рамках мыслей вслух оппозиция задала риторический вопрос: «Поймут ли, наконец, Сталин, Бухарин и другие руководящие члены сталинской фракции, что означает такое отношение широкой рабочей массы? Поймут ли они, что означает, в частности, молчание рабочих в ответ на официальные приветствия официальных вождей – молчание, да еще в такой день, как десятилетие Октября? Не грех бы понять, товарищи официальные “вожди”, пора бы понять, уважаемые руководители аппарата»[1185].

Однако «уважаемые руководители аппарата» считали иначе. В частности, руководитель всего советско-хозяйственного аппарата СССР А.И. Рыков заявил о событиях 7 ноября: «…оппозиция недавно на улицах Москвы, Ленинграда и других городов выступала со знаменем – “Долой устряловщину”, “Долой термидор!” Что это значит? Оппозиция вышла на улицу к рабочему классу с обвинением ЦК в том, что он проводит устряловскую политику, что в стране начался Термидор, что ЦК Коммунистической партии предает революцию, предает рабочий класс. Вспомните, разве т. Шляпников [Александр Гаврилович] (один из вождей Рабочей оппозиции. – С.В.) что-либо подобное делал? Носил ли он знамена против партии по улицам Москвы или Ленинграда? Апеллировал ли он к беспартийным массам? Этого со стороны Рабочей оппозиции не было. А ведь Каменев со своими сотрудниками вышел на улицу собирать народ вокруг знамен с лозунгами свержения ЦК»[1186]. Рыков обвинил Каменева в непонимании разницы между дискуссиями в ЦК и его Политбюро и «спорами на улицах и открытых собраниях»[1187]. Кроме того, Рыков прокомментировал рассказ Зиновьева о ленинградских событиях следующим образом: «Если бы им действительно удалось увлечь тысяч десять из сотен тысяч и повести их за собой на демонстрацию – была бы борьба на улицах Москвы и Ленинграда или нет? Была бы обязательно, а это есть то, что обычно называется организацией гражданской войны»[1188].

Что характерно, на XV съезде ВКП(б) делегат от завода «Красный путиловец» заявил: «По части настроений и взаимоотношений между рабочим классом и партией, на опыте работы партийной организации “Красного путиловца”, мы можем заявить, что именно теперь больше, чем когда-либо, спайка между рабочим классом и нашей партией закреплена. Это подтверждается хотя бы последними событиями, которые мы пережили всего только несколько дней назад. Я говорю о 10‐й годовщине Октябрьской революции. Мне кажется, что тот подъем, который был, и в частности в Ленинграде, в эти дни, сбил спесь у нашей оппозиции. Если еще 17 октября, во время демонстрации по поводу сессии ЦИКа, которая собралась в Ленинграде, оппозиция могла говорить, что эта демонстрация рабочих была не в честь заседания сессии в Ленинграде, а происходила якобы исключительно в честь “высокого” присутствия оппозиционных лидеров, то уже октябрьскую демонстрацию нужно было объяснить тем, что “аппаратчики оттерли оппозиционных лидеров от масс”»[1189].

Истина, как видно, была где-то посередине. В любом случае поле осталось за сталинцами и примкнувшими к ним правыми (вроде Н.А. Угланова с его «хулиганами»). Как признал Л.Д. Троцкий в своем эпохальном труде о генсеке: «Вспышки оппозиции следуют одна за другой: 1923–1924 гг., в 1926 г., в 1927 г. Как ни значительны по объему, не говоря уже о содержании, эти оппозиционные вспышки, они остаются по существу конвульсиями умирающей революции. Самой широкой и многозначительной была оппозиционная волна накануне юбилея революции в октябре – ноябре 1927 года. Тысячи, десятки тысяч рабочих прошли в Москве, в Ленинграде, отчасти в провинции через тайные и полутайные собрания, где выступали ораторы оппозиции. На этих собраниях еще жила атмосфера Октября. Однако более широкие массы не откликнулись. Эти собрания стали только прологом разгрома оппозиции»[1190].

После праздника были задействованы не только партийные органы, но и органы государственной безопасности. Из ВКП(б) исключили несколько сотен рядовых рабочих партийцев[1191], началась вакханалия обысков и арестов, описанная оппозиционерами в листовке от 24 ноября – «К итогам юбилейного праздника»[1192].

Глава 19

«Одиннадцатое ноября 1927 г. войдет в историю». Исключение Троцкого и Зиновьева из ВКП(б)

Яркой иллюстрацией ко многочисленным обвинениям сталинских органов государственной безопасности в скатывании оппозиционеров к третьей силе можно считать выступление фактического (позднее, после смерти В.Р. Менжинского, и формального) руководителя органов госбезопасности Генриха Григорьевича Ягоды, отложившееся в ЦГА Москвы:

«Речь т. Ягоды на 7‐й партконференции Сокольнического района от 11/XI – [19] 27 года

Товарищи, я хотел использовать свое выступление для того, чтобы обратить ваше внимание на те особые трудности, которые наша партия и советская власть преодолевают и которые еще предстоит преодолеть среди все нарастающей борьбы против партии как со стороны троцкистской оппозиции, так и со стороны всевозможных антисоветских групп, крайне ожививших свою деятельность в связи с атаками оппозиции на партию.

Какие бы мы ни имели достижения, а у нас они колоссальны, тем не менее, повторяю, что мы ни на минуту не можем забывать о тех трудностях, которые перед нами стоят в связи с внутрипартийной борьбой и особенно вновь появившейся на сцене третьей силой, нарастающей, обволакивающей, пользующейся троцкистской оппозицией. То, что враги пролетариата используют всякие уклонения от строго выдержанной коммунистической линии, едва ли [не] с наибольшей наглядностью [показано] на примере Кронштадтского мятежа: именно тогда, в [19] 21 г., во время обострения внутрипартийной борьбы, во время [Профсоюзной] дискуссии, затеянной так же Троцким (не затеянной Троцким, но поставившим большевистский ЦК перед угрозой раскола. – С.В.), именно тогда буржуазная контрреволюция и белогвардейцы во всех странах мира выявили свою готовность принять лозунги даже советского строя, лишь бы свергнуть диктатуру пролетариата в России. Такие факты с полной очевидностью говорят о том, что белогвардейцы стремятся и умеют перекраситься под советский цвет, и когда это необходимо, с самыми левыми лозунгами, однако же, ставя целью ослабить, а затем свергнуть оплот пролетарской революции в СССР. Вот почему Ленин в 1921 г. предостерегал партию и рабочий класс о том, что всякие кризисы в партии пробуждают к жизни, активизируют, вдохновляют, одушевляют все враждебные революции элементы. Владимир Ильич тогда говорил: “Болезнью нашей партии, несомненно, постараются воспользоваться и капиталисты Антанты для нового нашествия, и эсеры для устройства заговоров и восстаний”. Как вы прекрасно знаете, предвидение Владимира Ильича сбылось и в результате сложившейся тогда обстановки мы имели Кронштадт. Вы знаете, что мы осложнение того периода благодаря напряжению нашей партии и рабочего класса осилили. Вы знаете, что и за последующий период нашего существования благодаря проведению соответствующей работы, благодаря правильной линии нашей партии, мы добились того, что партии эсеров и меньшевиков как таковые у нас не существуют: они разбиты, их нет, есть одиночки, кое-где обломки. И вот в период обострения внутрипартийной борьбы, вот именно теперь, когда оппозиция самым беззастенчивым образом глумится над партией, когда пользуется величайшей терпимостью нашей партии, безнаказанно злоупотребляя [ее доверием], она неслыханно и грубейшим образом нарушает не только элементарные правила партийной дисциплины, но и переходит за замки советской легальности, доходя до издевательств над диктатурой пролетариата. Вот такая линия оппозиции приводит к тому, что (хочет [ли] она того или не хочет) все то, что было загнано, разбито, деморализовано, начинает шевелиться, проявлять свою активность и от монархистов-лавочников Охотного ряда и до более левых мелкобуржуазных элементов различных прослоек – все это протягивает руки к оппозиции, живо реагируя на перенесение оппозицией внутрипартийных разногласий на улицу. Вы видите, что слова Владимира Ильича, сказанные им в [19] 21 г., не утратили своей актуальности и для теперешнего периода. Обострившаяся внутрипартийная борьба теперь так же, как и в [19] 21 г., оживляет все (без различия оттенков и направлений) антисоветские группировки.

Все то, о чем я буду говорить дальше, с достаточной ясностью доказывает, какой толчок для развития своей враждебной антисоветской деятельности получила третья сила, объективно оживленная троцкистской оппозицией.

Товарищи, все те группы и группировки, которые были уже в состоянии отмирания, так же, как и те, которые были нами совершенно разбиты, совершенно неожиданно к десятой годовщине нашей революции получают толчок к активности. У нас определенные, неопровержимые факты, говорящие о проявлении активности антисоветских элементов. Я остановлюсь только на некоторых фактах, которые достаточно ярко иллюстрируют, насколько контрреволюция [будто бы. – С.В.] тянется к оппозиции. Пусть не подумают товарищи, что я обвиняю оппозицию в прямой контрреволюции, но было бы неправильно, если бы мы не видели того, что все проявления, которые мы имеем, говорят о том, что объективно оппозиция в настоящий момент является лидером и вождем всех прослоек мелкой буржуазии, контрреволюции нашей страны, которые вокруг оппозиции, под ее фирмой, пользуясь ее лозунгами, работают. Я хочу указать на один весьма курьезный, но очень характерный факт. Дело в том, что само понятие “оппозиция” как символ борьбы против партии, против III Интернационала, против диктатуры пролетариата стало настолько популярно, что даже такая махровая, контрреволюционная, насквозь проплеванная, эмигрантская, продающая себя распивочно и на вынос (какие яркие формулировки. – С.В.), харбинская белогвардейская шайка пользуется словом “оппозиция” и, называя себя таковой, выдвигает своими лозунгами “Долой III Интернационал!” и т. п. Даже эти гады именуют себя партией “Рабоче-крестьянско-казачьей оппозиции”, или “русских фашистов”, а в скобках скромно добавляют “большевики справа”. В своем обращении они пишут: “Оппозиция – это русские фашисты, “большевики справа”. И дальше любопытный штрих. Чтобы пустить пыль в глаза (дескать, [филиал их] организации [имеется и] в Москве) эти харбинские фашисты на обложке краткой программы, которую они издали в Харбине, напечатали: “Москва, 1927 года”. Механику подлогов обложек, как видно, “большевики справа” знают не хуже “большевиков слева”. В листовке обращения, выпущенной этой шайкой, встречаются такие лозунги: “Россия для русских!” и тут же “Участие в прибылях рабочих в производстве!”. Наряду с лозунгом о создании особых национальных Советов, союзов и синдикатов вы встретите такой лозунг, как лозунг о “8‐часовом рабочем дне” и опять тут же рядом лозунг “Казачеству – вольность с их кругами и атаманами!” и дальше опять погромные белогвардейские лозунги. Вот вам один из образчиков третьей силы, которые начинают оживать и, не брезгуя лозунгом “участие в прибылях”, лозунгом о “8‐часовом рабочем дне”, они проводят свою антисоветскую черносотенную агитацию (а виноваты в этом были, очевидно, Троцкий с Зиновьевым, для которых лозунг «Россия для русских» был, конечно, особенно актуален. – С.В.). Вот вам [и] большевики справа.

Следующие факты с той же очевидностью подтверждают оживление третьей силы. Вы знаете, что за последнее время, в течение 3–5 лет, у нас в СССР почти не было никаких антисоветских листовок и прокламаций, были уничтожены все группы, занимающиеся этим “хорошим делом”. Контрреволюция была разбита, и только в последнее время, в пылу безнадежного озлобления, она перешла к отчаянным террористическим актам. Как вам известно, нам удалось участников их быстро поймать, но попытки, конечно, будут и дальше. Теперь же, на почве нарастающей, все обостряющейся внутрипартийной борьбы, снова начали появляться группы, занимающиеся т. н. печатной агитацией, то есть в целом ряде городов в той или иной мере проявляется активность антисоветских группировок, распространяющих листовки, прокламации, карикатуры и т. д.

Вот, товарищи, одна из листовок, распространявшаяся в одном из городов. В этой листовке ярко контрреволюционного характера значатся такие лозунги: “Долой ленинизм, да здравствует троцкизм!”, “Долой Советы, за здравствует капитализм всего мира!”, “Шлем пламенный привет вождям оппозиционного блока в деле разложения ВКП(б)!”

Вот видите, как преломляются в некоторых контрреволюционных группах лозунги, выбрасываемые троцкистской оппозицией: наряду с приветом вождям оппозиционного блока, наряду с провозглашением здравицы троцкизму контрреволюционная шайка, фабриковавшая эти прокламации, выдвигает явно белогвардейские, черносотенные лозунги. Вот кто приветствует и славит оппозицию, независимо от того, хочет или не хочет она этого.

А вот, товарищи, чрезвычайно любопытная прокламация, издаваемая т. н. “ЦК независимых крестьян и рабочих”. Эта группировка перекрашивается под цвет оппозиции и в своей прокламации задает вопрос “Что нам дали большевики за 10 лет?”, на который тут же дает ответ (так в документе. – С.В.): “Согласись платить царские долги”, “В партии разлад”, “Троцкий перешел на подпольную работу”, “Хвосты за мукой, рост безработицы, жилищный кризис” и т. д. Вот видите, товарищи: здесь, в этой листовке, кто-то у кого-то позаимствовал. Мы не можем сказать, кто позаимствовал (на то они и компетентные органы. – С.В.), но не напоминает ли это вам крики о царских долгах, о хвостах за мукой, о безработице, о жилищном кризисе, о перерождении партии и т. д. и т. д.; крики оппозиции и, в частности, речь т. Смилги на последнем Пленуме ЦК, когда он вешал всех собак на руководство партии? Что выпускающие эту листовку есть элементы третьей силы, видно из конца этой прокламации, где говорится о том, что близится гибель советской власти. Разве вы можете отказать этой группе в том, что от нее несет махрово-черносотенным духом? Вот кто воспринимает лозунги оппозиции, вот кто вдохновляется оппозиционной борьбой.

А вот и более серьезная организация, принявшая оппозиционную форму, которая называется “Союз защитников внутрипартийной демократии ЛКСМГ имени тов. Троцкого”. Эта группа состоит из комсомольцев, настроенных оппозиционно к большинству нашей партии. Это довольно крупная организация, и было бы, конечно, любопытно прочитать всю ее программу, но, чтобы вас не задерживать, я прочту только выдержки из нее. В первом абзаце они пишут: “Диктаторствующая партийная бюрократия готовится нанести новый удар внутрипартийной демократии. На страницах всех партийных и советских органов вновь открыта кампания бешеной травли лучших вождей мирового пролетариата, учеников и соратников Ленина. Партия низведена до степени бессловесного стада, руководимого кучкой бюрократов и демагогов”.

А вот следующая выдержка: “Протестуйте против дискредитирования членов ЦК ВКП(б), вождей и организаторов ленинского Октября тт. Троцкого и Зиновьева перед беспартийными массами. Требуйте восстановления подлинной внутрипартийной демократии и открытия широкой, свободной дискуссии по всем спорным вопросам”.

И дальше: “Да здравствует внутрисоюзная демократия! Да здравствует свободная дискуссия! Да здравствует организатор победоносной Красной армии, вождь мирового Октября т. Троцкий!”

Как видите из этой программы, вопрос о работе среди беспартийной массы не вызывает никаких сомнений. Не вызывает также и сомнений то обстоятельство, что оппозиция не видит партии, она считает партию бессловесным стадом, а Центральный комитет, все руководство нашей партией и нашей страной, – кучкой бюрократов и демагогов. И эти гады, называющие себя “Коммунистическим союзом молодежи”, носящим имя Ленина, активно выступают против нашей партии, против диктатуры пролетариата. Но самое интересное то, что во главе организации стоял Свешников – бывший белый офицер и белый эмигрант, возвратившийся в СССР. Вот он-то, перекрасившись в цвет оппозиции, и руководил этой группой комсомольцев в Грузии (Грузия, как известно, была вотчиной отнюдь не Троцкого. – С.В.). Факты – упрямая вещь, и этот факт с особой яркостью подтверждает то, о чем говорил Владимир Ильич в [19] 21 г. Третья сила пользуется внутрипартийной борьбой и оппозиционными лозунгами и, организовываясь, творит свое контрреволюционное дело. Как бы это ни было неприятно для оппозиции, тем не менее эти факты неопровержимы.

Оппозиция все время кричит относительно перерождения верхушки нашей партии – вождей нашей партии. Как преломляются и отражаются эти крики в умах молодых белогвардейцев, можно видеть на следующем примере: некий Бирюков, член ВЛКСМ, участник партдискуссии в [19] 23 г., называя себя правоверным троцкистом, организовывает покушение на т. Чубаря и при допросе свои действия объясняет следующим образом: “Настоящая политика Коминтерна губительна и вносит раскол в ряды социалистических партий”, поэтому он признает необходимым “… ликвидировать Коминтерн и Профинтерн” и вместо указанных объединений признает II Интернационал, куда и должна войти ВКП(б). Он заявил: “Принимал участие в оппозиции потому, что оппозиция самим фактом своего существования и своей работой подрывает пролетарскую диктатуру в стране”. Когда мы начали выяснять, что из себя представляет Бирюков, то оказалось, что он сын бывш[его] дворянина – кадрового офицера, воспитанник 3‐го Московского кадетского корпуса. С [19] 20 по [19] 24 гг. он работал в комсомольских организациях на Украине. Вот вам образчик тех, кто активно выступает в защиту оппозиции, и образчик того, как преломляются в умах Бирюковых лозунги оппозиции о перерождении вождей и о необходимости борьбы с ними. Бирюков и иже с ним понимают это в смысле буквальном, организуя террористические акты. Именно такие силы, [а] именно третья сила, независимо от того, примазалась ли она к той или иной политической партийной организации или находится вне ее, выступает ярым защитником оппозиционных вождей. Следующим образчиком группы фашистского толка является организация, возглавляемая неким Лелеевым, издающая программу и готовящая большую брошюру “о наших очередных задачах”. Эта группа выбрасывает следующую платформу: “Для нас чрезвычайно близки должны быть все те фракции, группы и лица, которые сейчас работают в партии против этой партии, то есть против того направления партийной политики, которую ведут и возглавляют Сталин, Молотов и другие”. И дальше: “С другой стороны, мы можем здесь видеть не менее ясное доказательство верности нашего положения о перерождении партии, не менее ясное доказательство верности нашего диагноза о грозящей революции гибели”. На кого же считает эта группа необходимым возложить руководящую роль революции, кто, по их мнению, должен быть вершителем революции? Следующая выдержка из их программы дает на это ясный ответ: “Главная часть борьбы за возрождение революционного строительства должна падать на новое октябрьское поколение” (не напоминает ли это вам, товарищи, знаменитый лозунг [Троцкого] о “барометрах” [“молодежь – барометр партии”. – С.В.]) и дальше: разбирая вопрос об использовании других революционных сил, эта организация ставит вопрос в отношении зарубежных антисоветских эмигрантских групп следующим образом: “Вопрос может идти об этих партиях, о членах этих партий в той мере, в какой те смогут понять все особенности сложившейся ситуации, могут признать все необходимые поправки, которые вносим мы как союз людей нового революционного поколения”. Вы видите, что наряду с лозунгами о поддержке оппозиции и выкристаллизовывания определенной идеологии в одно и то же время ставится вопрос об использовании зарубежных сил. Кто же инициатор этой группы? Как я уже говорил, это некий Лелеев, сын священника, являющийся членом ВЛКСМ. Вы видите и на данном примере, какой чистейшей воды “пролетариат” поднят оппозицией, какие “пролетарские” пласты ими поднимаются. Мы видим, что руководителями указанных групп являются представители антисоветских элементов и самые настоящие белогвардейцы, ничего общего с рабочим классом и пролетарской революцией не имевшими и не имеющими.

Я, товарищи, мог бы привести вам еще два-три десятка фактов (но излагаю хорошо вам известные. – Авт.), но, не желая вас задерживать, я остановлюсь только на последней прокламации, которая выпущена в Ленинграде 7 ноября с обращением ко всем партийным, беспартийным и честным трудящимся (блестящее сочетание! – С.В.), я приведу из нее только некоторые выдержки: так, например, относительно разногласий между большинством и оппозицией в прокламации оппозиция пишет: “Этот спор касается не только партийных, но и беспартийных товарищей, так как результат победы какой-либо стороны явно касается положения всех трудящихся”. Таким образом, вы видите, как оппозиция, ввиду поражения в партии совершенно открыто, берет курс на беспартийные массы, причем она не гнушается такими приемами, как запугивание масс, и заканчивает свою листовку угрозой, что если, дескать, массы не выступят на защиту оппозиции, то массам грозит “очутиться в кабале от руководящей политики Сталина”. Я уж не останавливаюсь на том месте прокламации, где говорится: “Сталин боится суда всех трудящихся, боится, [что его выведут] на чистую воду”. Это как будто далеко не двусмысленно говорит о том, что оппозиция окончательно порвала с партией, ибо она не видит партии и апеллирует непосредственно к улице. Совершенно естественно, что оппозиция не нашла отклика среди пролетарских масс, но зато и в данном случае третья сила находит себе плацдарм для борьбы.

Я не знаю, товарищи, дошел ли до вас факт, который имел место третьего дня в Харькове. [Я] считаю, что его нужно довести до сведения конференции, ибо он с особой яркостью поясняет, до чего дошла оппозиция. На одном из заводов Харькова, на заводе В… один из цехов приостановил работу, призывая к этому весь завод, требуя доклада Раковского о разногласиях внутри партии. Вы видите, что здесь уже явное проявление формы не внутрипартийной борьбы, а такая форма может применяться только другой, враждебной, партией. На целом ряде заводов в Днепропетровском [районе], где сейчас находится Раковский, а также в Харькове оппозиция старалась устроить бузу. Правда, все это теперь рассосалось, но об этом вы должны знать и, учтя все это, вы будете иметь точное суждение об оппозиции. Этот факт лишний раз подчеркивает, как троцкистская оппозиция, перейдя рельсы внутрипартийных рамок, превратилась в антисоветскую партию. Что это так – подтверждает тот документ, который был роздан организаторам демонстрации (вернее – контр-демонстрации). В этом документе рекомендуется проводить подготовительную кампанию к празднику отдельно от партии, причем эта кампания должна проходить под лозунгом смычки с беспартийными рабочими массами. Как один из моментов привлечения рабочих масс рекомендуется устройство вечеров воспоминаний, семейных вечеров, общих собраний и т. д., организуемых оппозицией. При этом в президиум предлагается избирать Троцкого, Зиновьева, Каменева, Раковского, Радека, Преображенского, Сосновского (как видно, это их оформленный ЦК), а также своих исключенных из партии или оппозиционных товарищей. Кроме того, предлагалось устраивать художественную часть, выступать со стихотворениями, специально подготовленными для этой цели; использовать все зрелища (кино, театры и т. д.) для организованного участия сочувствующих беспартийных в протестах против партии, выступая компактными массами со своими лозунгами. В демонстрации предлагалось вождям оппозиции объезжать с утра районные колонны и площади, [вождям] должны были устраиваться встречи, и затем по их (оппозиционеров. – С.В.) “плану” следовало направляться на Красную пл. Все это должно было [быть] проведено таким образом, чтобы ряды сочувствующих оппозиции всячески приветствовали ее вождей, несли их портреты, оппозиционные лозунги и увлекали остальную массу. Одновременно ими предлагалось организовать грандиозную смычку вождей оппозиции и поэтов с массами. Для этой цели предлагалось создать в районах, а также на крупных предприятиях специальные тройки, а в мелких предприятиях – организаторов.

Вы, все присутствующие, были участниками демонстрации и хорошо знаете, с каким треском провалилась вся идея оппозиции. Вы знаете, что оппозиция, кроме возмущения миллионных масс, ничего не встретила, если не считать одиночек, лабазников, мелкой буржуазии, слюнтявых интеллигентов, и казалось, что они получили достаточно хороший урок, что они должны были понять, что, отойдя от партии, превратившись в антисоветскую организацию, они потерпели жестокое поражение. Но не тут-то было. Зарвавшиеся, оторвавшиеся от рабочего класса, они дошли до неслыханного, невиданного лицемерия и лжи. Эти люди, оперирующие левой фразеологией, выпустили бюллетень о том, как они расценивают демонстрацию 7 ноября. В этом бюллетене они пишут, что везде широкие массы встречали их с восторгом, что везде массы демонстрировали (так в документе, вероятно, имелось в виду – дефилировали. – С.В.) с их портретами и лозунгами и только аресты кучки “углановских хулиганов”, выступавших с ножами и жуликами против оппозиционных лозунгов, охота за оппозиционными плакатами, осада и взятие гостиницы “Париж”, “штурм квартиры Смилги (на окнах развесили портреты оппозиционных вождей. – С.В.)” и т. д. омрачило тот подъем, который был среди широких масс в отношении оппозиции. Они пишут, что вышло незначительное количество рабочих на демонстрацию, они пишут о том, что демонстрация прошла вяло, упадочно, что чувствовалось озлобление масс и т. д. и т. п.

Товарищи, нужно совершенно лишиться понимания событий, нужно превратиться в людей, которые занимаются лишь тем, что любуются собой в зеркале истории, в Иванов [родства] не помнящих, в людей, не знающих, что говорят и творят, нужно превратиться поистине во врагов пролетариата, чтобы не видеть, не желать видеть, нарочито не желать видеть того колоссального подъема широчайших масс пролетариата, который имел место 7 ноября, той колоссальной симпатии и доверия, которое было проявлено к партии и ее ЦК со стороны трудящихся Москвы.

Я думаю, что этих примеров вполне достаточно для того, чтобы понять, что троцкистская оппозиция, борясь с ленинской партией, нарушая партдисциплину, издеваясь над дисциплиной рабочего класса, пытается разоружить пролетариат в пользу буржуазии, в пользу империалистов. Троцкистская оппозиция, рвущая с партией диктатуры пролетариата, неизбежно скатывается к третьей силе, применяя методы борьбы последней против партии, советской власти и ее системы. Так оппозиция, рвущая с партией большевиков-ленинцев, становится знаменем и партией третьей силы, независимо от того, хотят или не хотят того вожди оппозиции. Таков итог к 10‐летию Октября бесславной борьбы троцкистской оппозиции с ленинизмом.

В свое время т. Ленин сказал: “Отрицание партийности и партийной дисциплины […] равносильно полному разоружению пролетариата в пользу буржуазии” (Ленин, “Детская болезнь «левизны» в коммунизме”). Троцкистская оппозиция, которая борется с ленинской партией, нарушает элементарную основу нашей партийной дисциплины, объективно объединяет контрреволюционные силы, натравливает их на нашу партию, оживляет их и на 10‐м году существования диктатуры пролетариата контрреволюция находит себе союзника в лице оппозиции. Я думаю, что та оппозиция, которая рвет с партией большевиков-ленинцев, которая становится вождем всех антисоветских группировок, перерастает на наших глазах в антисоветскую партию, в партию третьей силы. С такой партией, с партией третьей силы, у партии Ленина лишь одно дело – беспощадная борьба. Из этой борьбы партия, несомненно, выйдет победительницей, выйдет еще более закаленной, еще более сплоченной, еще более могучей, еще более единой на основах ленинизма.

В заключение от имени бойцов ОГПУ должен поблагодарить 7‐ю райпартконференцию за приветствие, которое вы нам вчера послали. (Аплодисменты. Читает приветствие. Голос: “Да здравствует стальная когорта и верный страж пролетарской диктатуры – ОГПУ. Ура!”)»[1193].

11 ноября 1927 г. ЦК и ЦКК, в строгом соответствии с буквой ленинской резолюции «О единстве…», исключили Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева из ВКП(б). В «Материалах к дискуссии. Троцкий и Зиновьев – вне партии, да здравствуют Троцкий и Зиновьев» констатировалось: «Одиннадцатое ноября 1927 г. войдет в историю, в этот день сталинская фракция сделала решающий шаг для раскола партии: она исключила из нее Зиновьева и Троцкого. То, что многим казалось совершенно невероятным, стало фактом. Такова логика классовой борьбы, ворвавшейся из страны в партию, давление, которому уступают Сталин – Бухарин»[1194]. Одновременно Каменев, Смилга, Евдокимов, Раковский и Авдеев выводились из состава ЦК и еще пять оппозиционеров – из ЦКК. Всех их, за исключением уже исключенных Троцкого и Зиновьева, предупредили о том, что вопрос о «несовместимости их фракционной работы с пребыванием в рядах ВКП(б) будет поставлен на XV съезде партии»[1195]. Аналогичное предупреждение было вынесено в отношении Радека[1196].

Исключение Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева из ВКП(б) никого не удивило – и меньше всего оппозиционеров. Сразу же после решения об исключении Зиновьева и Троцкого из ЦК ВКП(б) вожди Объединенной оппозиции напророчили: «Исключение тт. Зиновьева и Троцкого из ЦК является частью выполняемого тесной фракцией Сталина плана. План этот начал выполняться с Июльского Пленума ЦК [1926 г.] Завершением его явится исключение оппозиции из партии. Маневрируя, не стесняясь средствами, Сталин упорно идет к этой цели. […] Лишение оппозиции возможности изложить свои взгляды перед съездом – вот внутрипартийная “демократия” по Сталину»[1197]. Так и получилось.

Атмосфера в ВКП(б) была совершенно определенной. Г.Е. Зиновьев составил текст обращения «Ко всем членам партии», в котором призвал всех большевиков к единству на оппозиционной ниве, направленному против преступной сталинской политики:

«За две недели до XV съезда Сталин провел через покорную ему ЦКК исключение из партии тт. Зин[овьева] и Тр[оцкого]. С нарушением Устава опросом по телеграфу (!) Сталин провел исключение из ЦК и ЦКК тт. Каменева, Раковского, Евдокимова, Смилги, Бакаева, Авдеева, Лиздиня, Петерсон, Соловьева, Шкловского. Чтобы обмануть Партию, Сталин распространяет ложные сведения, будто оппозиция не захотела отказаться от нелегальных собраний и апелляции к беспартийным. На самом деле, в ответ на запрос Президиума ЦКК, тт. Троцкий и Зиновьев писали в письме от 11 ноября: (2 выдержки). К тысячам исключенных лучших рабочих-большевиков прибавлено теперь исключение еще ряда. Почему Сталину не терпится? Почему он не захотел подождать хотя бы до XV съезда, который ведь будет целиком в его руках?

Полнейшее политическое банкротство сталинской группы заставляет ее все больше и больше прибегать к самым отчаянным раскольническим шагам по линии организационной, заставляет Сталина [сердиться] и действовать сломя голову, нагромождая глупость на глупость и преступление на преступление.

Объявление об исключении всех вышеперечисленных товарищей наносит громадный удар советской власти и нашей партии. Мировая буржуазия, меньшевики, эсеры, кулаки, нэпманы, бюрократы будут ликовать. Вот где действительная помощь третьей силе!

“Что же дальше? – с тревогой поставит себе вопрос каждый рядовой партиец. – Значит, раскол неминуем? Значит, две партии вскоре станут фактом?” К этому стремится обанкротившаяся сталинская группа. Оппозиция же говорит со всею твердостью, как сказала и в своей платформе: никаких “двух партий”, единство ВКП(б) во что бы то ни стало и выправление классовой линии нашей партии во что бы то ни стало. Сталин завел партию в тупик. Большевики-ленинцы (оппозиция) выведут ее при помощи всего рабочего класса из этого тупика. Сталинская группа уже надорвалась, прибегая ко все более раскольническим мерам, она только разоблачает себя. Недалеко время, когда рабочее ядро партии найдет в себе силы призвать ее к порядку»[1198]. (Как тут не вспомнить известную цитату: «Оно никогда не настанет!»)

Какие же меры предлагала Объединенная оппозиция? – «Оппозиция будет бороться за возвращение в партию всех исключенных товарищей и вас призывает к тому же. Оппозиция будет бороться против сталинизма за ленинизм и вас призывает к тому же. Изучайте и распространяйте платформу оппозиции, требуйте ее напечатания и распространяйте контр-тезисы оппозиции, объясняйте всем членам партии правоту оппозиции! […] Не давайте себя запугать террором сталинцев»[1199]. Легко было написать, да реализовать до крайности затруднительно.

Из дальнейшего текста создается впечатление, что верхушка «троцкистско-зиновьевского оппозиционного блока» утратила чувство реальности, начисто забыв о том, что с начала 1919 г. большевистские верхи делали все для избавления от пассионариев: «Дело большевиков-ленинцев непобедимо. Лучшие рабочие-большевики все больше и больше переходят на сторону ленинской оппозиции. Правду Ленина, правду большевиков-ленинцев (оппозиции) увидит весь рабочий класс»[1200].

«Главный итог нашей внутренней борьбы за два года со времени XIV съезда, – декларировала оппозиция, – тот, что весь рабочий класс СССР заинтересовался нашим спором, увидел, что дело идет о вопросах, затрагивающих каждого рабочего, и стал все больше поддерживать оппозицию. Это доказала демонстрация ленинградских рабочих 17 октября 1927; это же доказали бы еще полнее демонстрации 7 ноября, если бы сталинская группа не обратилась к фашистским методам»[1201]. Небезосновательно Зиновьев предсказывал, что «рабочий класс никогда не допустит двух партий. Сама партия сумеет еще, хотя бы в последнюю минуту, дать отпор раскольникам»[1202]. И действительно «партия Ленина – партия Сталина», как пелось в неофициальном «Гимне партии большевиков» 1938 г., таковой «отпор» раскольникам дала по Пушкину – «со всех сторон».

Завершала зиновьевское обращение агитка в стиле, характерном как для «правоверных» «последователей» Ильича, так и для партийных ересиархов, ничем по натуре своей от них не отличавшихся:

«За немедленное возвращение в партию исключенных из нее большевиков!

За единство ВКП(б) и всего Коминтерна!

За дело Ленина! За платформу большевиков-ленинцев (оппозиции)!»[1203]

К XV съезду ВКП(б), который И.В. Сталин оттянул насколько мог, большинством ЦК была проведена образцовая подготовительная кампания. Слово оппозиционерам:

«1. Два года не созывается съезд, хотя партийный Устав предписывает ежегодный его созыв. Два года сталинский ЦК приказывает членам партии провалить великую Китайскую революцию на данной стадии, не заметить приближающегося разрыва с Англией, выбрать себе в союзники для борьбы с английским империализмом его агентов – вождей тред-юнионов, предложить французской буржуазии за спиной партии признание долгов и получить от нее взамен за это пощечину в форме высылки из Франции советского посла. За эти два года он успевает дать кулаку выборные права и под напором оппозиции отнять их обратно; задержать рост заработной платы, несмотря на рост интенсивности труда, то есть выжимания пота из рабочей массы, и обещать одновременно семичасовой рабочий день, который будет проводиться не известно когда и как. На все это должна была партия смотреть и молчать, ибо всякая критика (по-ленински. – С.В.) объявлялась помехой в деловой работе. Громя всякие требования улучшения положения рабочего класса как демагогию, громя требование борьбы с кулаком как панику, требуя молчаливого подчинения, Сталин утешает партию тем, что перед съездом дана ей будет возможность свободно дискутировать [на] все спорные вопросы.

2. Наконец, подошло время съезда. Сталин взялся за лихорадочную подготовку “дискуссии”. Он запретил платформу, в которой оппозиция излагает свои взгляды. Он арестами пытался помешать распространению этой платформы, он исключил таких членов партии, как Мрачковский, Серебряков, Преображенский, Шаров, за то, что они, вопреки его запретам, принимали меры, чтобы обеспечить доведение до сведения партии платформы. Он исключил 500 членов партии за ее распространение. Он бросил в тюрьму рабочего-коммуниста Фишелева за ее печатание. Он пытался представить оппозицию как заговорщиков против советской власти, работающих рука об руку с белогвардейцами.

3. После такой подготовки Сталин открыл “дискуссию”. Он собрал московский “актив”, исключив предварительно из него сотни старых партийцев-оппозиционеров, сотни активнейших работников-большевиков. Кто за Сталина – тот активист, кто против Сталина – тому не место на собрании в Колонном зале [Дома Союзов]. Доклад Молотова, открывшего “дискуссию”, был докладом о политическом банкротстве сталинского Политбюро. До этого времени сталинцы кричали о “демагогических” требованиях оппозиции. Это было главным их аргументом. Но теперь, когда сами они выдвинули обещание семичасового дня и обещали форсированное наступление на кулака, слова о демагогии завязли им в горле. Ведь доклад Молотова построен был на клевете о военном заговоре и на утверждении, что, обвиняя Сталина, оппозиция подготовляет почву для террористических покушений против него. Понимая, что даже в искусственно подобранном активе нельзя выехать на таком отчете, Сталины и Углановы выпустили против оппозиционеров, против рабочего [И.Н.] Смирнова и тт. Каменева и Раковского банду фашистских верзил под руководством чиновника из Госбанка Спундэ. Рассевшись под самой трибуной, эти наемники срывали звериным ревом и свистом оппозиционные выступления. Председательствующий Угланов на одним словом не пытался даже одернуть эту банду. Поместившиеся за спиной Угланова на трибуне заправилы из аппарата МК и ЦК, совместно с высшей [столичной партийной] аристократией, поддерживали со своей стороны криками и свистом “народ”, руководимый Спундэ. Для завершения картины надо указать, что в рядах первых участников этой сталинской “дискуссии” находились чиновники ОГПУ [Т.Д.] Дерибас и [Я.С.] Агранов, то есть те, которые “дискутируют” с коммунистами во Внутренней тюрьме ОГПУ. Таким образом одержал Сталин первую свою “победу”»[1204].

Общий вывод: «не может быть единства партии [там], где меньшинство насилуется»[1205].

В личном фонде Г.Е. Зиновьева отложилась масса черновиков его инструкций, обращений к соратникам, тезисов и т. п. документов. Излагать содержание их не стоит, поскольку источниковедческий анализ литературного наследия главного политического оппонента И.В. Сталина 1920‐х гг. в нашу задачу не входит. Главное состоит в том, что оппозиция сражалась за свои права «людей и граждан», по-онегински – «сколько мог[ла]».

16 ноября 1927 г. застрелился Адольф Иоффе – самый давний сотрудник и личный друг Троцкого[1206]. Его самоубийство было жестом презрения к сталинцам. Поскольку Адольф Абрамович формально был старым большевиком (он вошел в ленинскую партию одновременно с Троцким, летом 1917 года), была создана похоронная комиссия, в которую, что интересно, вошел другой принципиальный партиец – секретарь Краснопресненского РК ВКП(б) г. Москвы Мартемьян Никитич Рютин, тогда еще сталинец. Похороны вылились в крупную оппозиционную демонстрацию[1207].

«На похоронах мы в последний раз вдохнули терпкий воздух прошлого, – вспоминал Виктор Серж. – ЦК назначил на два часа отправление процессии, которая должна была сопровождать бренные останки из Наркомата иностранных дел до Новодевичьего кладбища: так рано люди труда прийти не смогут… Товарищи задерживали вынос тела, как только могли. К четырем часам толпа, медленно с пением идущая по снегу с немногочисленными красными знаменами, спустилась к Большому театру. Она насчитывала уже несколько тысяч человек. Мы шли по Кропоткинской, [бывшей и нынешней Пречистенке].

Когда-то я тем же путем провожал вместе с другими гонимыми на то же кладбище Кропоткина; теперь начинались гонения на нас, и я не мог избавиться от мысли, что есть в этом некая тайная справедливость… Высокий, с заостренным профилем, в кепке, подняв воротник легкого пальто, Троцкий шел рядом с Иваном Никитичем Смирновым, худощавым и светловолосым, все еще наркомом почт и телеграфа, и Христианом Раковским. Эту группу сопровождали грузинские активисты в своих синих, приталенных пальто, с прекрасной военной выправкой. Серая и бледная, без пышности, процессия, но душа ее была напряжена, и в пении слышался вызов. На подходе к кладбищу начались инциденты. Сапронов, с седой (в сорок лет) шевелюрой, топорщившейся вокруг постаревшего изможденного лица [вероятно, авторское преувеличение: Тимофей Владимирович поседел очень рано, а вот “изможденное лицо” – это не про Сапронова двадцатых годов. – С.В.], прошел по рядам: “Спокойно, товарищи, не будем поддаваться на провокации… Преграды обойдем”. Один из руководителей восстания 1917 г. организовывал теперь скорбную баталию перед воротами кладбища.

Некоторое время мы топтались перед высокими зубчатыми воротами: ЦК дал указание пропустить только двадцать человек. “Тогда, – ответили Троцкий и Сапронов, – гроб не внесут, и речи будут произнесены прямо на дороге”. Какой-то момент казалось, что начнется драка. Вмешались представители ЦК, мы вошли. В последний раз гроб в тишине и холоде проплыл над головами, затем его опустили в могилу. Не помню, кто из высокопоставленных деятелей произнес соболезнование от имени ЦК. Поднялся ропот: “Хватит! Пусть он уйдет!” Это было тягостно. Раковский, массивный и гладко выбритый, овладел вниманием толпы, далеко разносились его чеканные слова: “За этим знаменем – мы пойдем – как ты – до конца – клянемся в этом – на твоей могиле!”»[1208]

По данным Ю. Фельштинского и Г. Чернявского, во время похорон Л.Д. Троцкий беседовал с Т.В. Сапроновым, который поставил вопрос о необходимости создания нового блока в рамках оппозиции. Троцкий заявил в ответ на предложение, что Сапронов и его сторонники «всегда слишком забегают вперед»[1209]. Тут следует заметить, что, по свидетельству Льва Давидовича (1929), против него «внутри оппозиции» вел «настойчивую борьбу по вопросу о нашем отношении к ультралевым (Сапронов, В.М. Смирнов и другие), стоявшим, так сказать, априорно на точке зрения двух партий», Карл Бернгардович Радек. Радек настаивал на том, что у Троцкого и его сторонников, с одной стороны, и у сапроновцев – с другой, отсутствовали какие-либо разногласия, а потому следует «не только не нападать на них, но наоборот, слиться с ними в одной организации»[1210]. Троцкий, не без иронии напомнив о непоследовательности Радека, констатировал тот факт, что аккурат в вопросе об объединении с Сапроновым и его товарищами Карл Бернгардович проявил «…несомненную настойчивость, которая длилась с октября 1926 г. по февраль 1928 г., то есть целых 15 месяцев, – срок для Радека совершенно неслыханный!»[1211]

28 ноября 1927 г., еще до начала работы XV съезда ВКП(б), закончился процесс распада блока троцкистов и зиновьевцев. Распад временного тактического союза мог предсказать любой, мало-мальски представлявший себе реальные взаимоотношения Троцкого и деятелей Левой оппозиции, с одной стороны, и Зиновьева и деятелей Новой оппозиции – с другой. В личном фонде Зиновьева хранится машинописный текст работы «Некоторые факты», который с исчерпывающей полнотой выстраивает хронологию распада временно Объединенной оппозиции:

«1. На совещании на квартире Смилги 11 ноября ленинградская группа впервые ставит вопросы: 1) о необходимости обратиться с письмом в ЦК по поводу “смычки” и “беспартийных”; 2) признать для себя необходимым подчинение XV съезду, ибо иначе вторая партия неминуема (конечно, мы не можем отказаться от платформы) и 3) признать необходимым СЕЙЧАС ЖЕ приступить к обсуждению с товарищами единомышленниками (прежде всего с лучшими рабочими Питера и Москвы) обо всем этом (прежде всего о поведении нашем на XV съезде). Группа Троцкого отвечает отрицательно на все три вопроса, сразу же выдвигая обвинение в “капитуляции” и т. п. По пункту о двух партиях группа Троцкого заявляет, что это “метафизика двух партий”, что это “фетишизм” и пр.

Два-три дня идут острейшие прения. Только самая решительная постановка нами [вопроса] приводит к принятию письма 14 ноября за подписью 31 [деятеля оппозиции]. После этого, через пару дней, группа Троцкого начинает признавать, что посылка письма была правильным шагом, а текст письма безукоризненным. В то же время [троцкисты] ведут безобразную “проработку” нас.[1212]

2. 22 ноября Зиновьев представляет документ “резюме положения и ближайшие задачи”. Предварительно показывает Смилге и по его совету вычеркивает полемику против Троцкого (“метафизика двух партий” и т. п.). Лашевич едет с этим документом в Ленинград для совещания с ближайшими друзьями. В тот же день документ передается Зиновьевым Троцкому для предварительного сговора. В тот же день Радек сообщает Каменеву, что группа 23‐го года (имеется в виду Левая оппозиция. – С.В.), в общем, солидарна с нами. Лашевич выезжает с убеждением, что отступать мы будем ВМЕСТЕ с группой 23‐го года, солидарно.

23. 23 ноября Троцкий заявляет Каменеву, что Радек передал решение группы Л[ьва] Д[авидовича] неточно, что расхождения “на 60 %” остаются.

24 ноября в квартире Смилги на новом совещании Троцкий заявляет, что он и его группа относятся к тезисам (“резюме” Зиновьева) “непримиримо отрицательно”. Троцкий зачитывает (без предварительного сговора): а) большие тезисы о положении и б) проект обращения к XV съезду. Гробовое молчание. Текст тезисов Троцкого страшно преувеличивает вопрос о термидоре, ставит глубоко принципиально вопрос о двух партиях и пр.

Зиновьев заявляет, что после такого документа говорить не о чем. Каменев говорит: “Это есть надгробное слово блоку”. Почти разрыв. Троцкий обещает Зиновьеву дать Зиновьеву и др. свои тезисы, но НЕ ДАЕТ ИХ ДО СИХ ПОР»[1213].

Зиновьев, будучи человеком менее решительным, не мог выскочить «за флажки» «ленинской» партии. В этом его вполне поддерживали Каменев и тем более неизменно лично и политически преданный Ленину Смилга, которые не могли воспринять тезисы Троцкого иначе, как опасную крамолу. Троцкий с его опытом самостоятельной работы в рамках единой РСДРП был готов на образование самостоятельной партии – как и Радек. Однако и сам Троцкий, и все остальные прекрасно знали, что опыт Льва Давидовича по созданию во времена «единой» РСДРП даже не собственной партии, а сколько-нибудь весомой фракции был провальным.

Далее – 25 ноября Зиновьев, вспоминая так и не переданные ему тезисы Троцкого, набросал ответ вождю Левой оппозиции:

«Мы вынуждены констатировать, что важнейший документ, оглашенный Л.Д. Троцким (без всякой попытки ознакомить нас с ним предварительно), не дан нам на руки, вопреки прямому уговору. Документ этот настолько важен, что мы вынуждены остановиться на нем сейчас же. Ибо дело не только в том, чтобы написать общую бумажку, которая проживет два дня, а дело в том, чтобы выяснить, насколько у нас сохраняется общность взглядов на все положение вещей в связи с XV съездом и тем, что будет после XV съезда.

Вся первая вводная часть документа Л[ьва] Д[авидовича], по нашему мнению, неправильна. Она отходит от нашей платформы. В вопросе о “термидоре” и элементах перерождения документ Л[ев] Д[авидович] ПРЕУВЕЛИЧИВАЕТ настолько, что получается прямо КАРИКАТУРА на большевистскую оценку. Принять эту оценку значит погубить наше дело. Мы НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ принять этой оценки не можем.

Особенно неверной и небольшевистской (! – С.В.) является оценка в документе Л[ьва] Д[авидовича] нынешнего состояния РАБОЧЕГО КЛАССА. Мы уже не раз спорили с[о] Л[ьвом] Д[авидовичем] по этому вопросу и раньше. Сказанное в документе об усталости и пассивности рабочего класса СССР НЕВЕРНО и ведет к выводам, совершенно неверным и губительным.

Отсюда в документе и неверные оценки состояния партии, преувеличенные на 100 % и потому ведущие к губительным выводам.

Установка на то, что спасение нашей революции лежит только на Западе, тоже неверна. Конечно, в последнем счете (двусмысленная получилась фраза. – С.В.) решает мировая революция. Но нашим ключом к нынешней ситуации являются слова Ленина – “10–20 лет” и т. д. И в этой важной части это есть отход от платформы. Таковы наиболее крупные принципиальные ошибки документа.

Наше предложение о подчинении XV съезду (при сохранении наших идейных взглядов) […] Л[ев] Д[авидович] характеризует как отказ оппозиции, ликвидаторство, переход на позиции Молотова, “не тактика, а эволюция”, как преклонение перед фетишем сталинской легальности, как отказ от большевистской преемственности и т. п. Всю эту гамму можно понять только в том случае, если авторы документа сами решились идти на построение новой партии или, по крайней мере, не останавливаться и перед этой перспективой. Это, по нашему мнению, верная гибель.

Наша точка зрения изложена в переданном вам (троцкистам. – С.В.) документе. От него мы не можем отойти ни на шаг. Наша позиция проста и ясна: 1) остаемся при своих взглядах, изложенных в платформе и тезисах; 2) ни шагу по пути ко второй партии и 3) подчинение XV съезду.

Только этим можно отстоять в партии ту линию, которую мы вместе отстаивали в течение двух лет.

P.S. До нас доходит ряд сведений о проработке против нас в духе документа Л[ьва] Д[авидовича]. Идут дальнейшие разговоры о нашей “капитуляции” и т. п. Кому сие на пользу – понятно без комментариев»[1214].

В любом случае, Зиновьев со товарищи уже были готовы к капитуляции, поскольку легально в большевистской партии, в которой сталинские кадры уже решили все, никакие оппозиционеры взять верх не могли.

Политическую дальновидность проявил И.Т. Смилга, настоявший на том, чтобы составленное Г.Е. Зиновьевым заявление Л.Д. Троцкому отправлено не было. В преддверии съезда «развод» «троцкистов» с «зиновьевцами» означал бы победу Сталина и Бухарина со товарищи.

Однако сторонники Л.Д. Троцкого лишь сделали вывод о том, что остатки Новой оппозиции следует, в рамках «укрепления» единства оппозиционных рядов, подмять под себя, хотя подобные действия сложно признать дальновидными. Зиновьевцы возмущались:

«4. С 25 по 29 ноября в Москве идет самая бесстыдная проработка нас троцкистами, особенно среди вузовцев. Преображенский едет в Питер (никого не предупреждая) и, в то время, как Евдокимов, Бакаев, Наумов находятся в Москве, он (Преображенский) вместе с [Яцеком] начинает “взрывать” “изнутри”, тоже пуская в ход самую бесстыдную “проработку” нас – будто мы готовы были отказаться от платформы, тезисов и т. д. (видимо, троцкисты, и не без оснований, именно так и расценили смягчение линии зиновьевцами. – С.В.).

5. Мы (ленинградцы) представляем СВОЙ ПРОЕКТ обращения к XV съезду.

Проект Троцкого мы отвергаем по следующим мотивам: а) если это проект расставания (прощания) с официальной партией – то он слаб (а нами отвергается сама цель как чуждая нам); б) если это документ для известного примирения со съездом и возвращения в партию, то проект Троцкого опять-таки никуда не годится. Он “годится” только как переходное лавирование к “неизбежности” двух партий. Поэтому мы абсолютно его отвергаем.

Наш проект обращения, в свою очередь, решительно отвергается Троцким. В согласительной комиссии (для Троцкого самое участие в такой комиссии – индикатор нежелания идти на разрыв с зиновьевцами. – С.В.) Л[ев] Д[авидович] произносит несколько речей в духе вышеупомянутых его тезисов. Страшно “зарывается”, преувеличивает в тысячу раз: идет-де “контр-Октябрь”, “нельзя терять ни одного дня”. Мы-де повторяем “октябрьскую ошибку”. Нельзя через “парламентаризм партии стараться перехитрить классовую борьбу” и т. д. и т. д. “Подчинение съезду [и] роспуск фракции будут преступлением” и т. п.

Согласительной комиссии не удается достигнуть соглашения.

Новые прения в более широком кругу товарищей на квартире Смилги. Л[ев] Д[авидович] заявляет, что он “ни в коем случае не подпишет” нашего проекта заявления к XV съезду, так как это будет “отказ”, “капитуляция” и т. п. Л[ев] Д[авидович] предлагает апеллировать к 6000 оппозиционеров, подписавшим платформу. Ему отвечают (даже Радек), что это и есть разрыв блока.

В последнюю минуту предлагается выбрать еще одну согласительную комиссию…»[1215]

Условные «троцкисты» также имели основания для претензий. Скорее всего, именно после этого совещания Л.Д. Троцкий направил И.Т. Смилге отложившуюся в документах К.Б. Радека записку: «Ивар Тенисович! Говорили, на мой взгляд, прекрасно. Выражение “раскол по телеграфу” останется. Были и еще очень хорошие формулировки. Буфер дебютирует хорошо»[1216].

Последнее было не совсем так. Позднее, в 1929 г., Г.Л. Шкловский направил в Сокольнический РК ВКП(б) гор. Москвы следующее заявление:

«Некоторые товарищи, знавшие меня как одного из организаторов т. н. “буферной группы”, запрашивают меня, как я смотрю сейчас на внутрипартийные события. Считаю поэтому нужным просить редакцию Ц[ентрального] о[ргана] партии (редакцию газеты “Правда”. – С.В.) дать место моему следующему заявлению:

1) т. н. “буферная группа”, возникшая во времена Ленинградской, а впоследствии троцкистской оппозиции (имеются в виду, соответственно, Новая и Объединенная оппозиции. – С.В.), собиравшая подписи под разные заявления в ЦК, распалась и полностью прекратила свою деятельность сейчас же после событий 8 ноября и во всяком случае еще до XV партийного съезда;

2) деятельность этой группы лишний раз доказала, что в ленинской партии, где все вопросы ставятся открыто и ясно, где чистота принципов всегда стояла на первом плане – не может быть места для промежуточных групп и роль буфера в ней заранее обречена на неудачу;

3) конкретно ошибки буфера [19] 26/27 г. заключались в том: а) что он наивно мечтал примирить то, что примирить невозможно; б) что, увлекаясь примиренчеством, он недооценил тех глубоких противоречий, которые лежали в основе боровшихся в то время в партии течений – ленинизма и троцкизма и в) в том, наконец, что объективно буфер был прикрытием для троцкизма, а для некоторых – ступенькой к нему.

Лично у меня была еще одна ошибка. Я “проглядел” роль т. Сталина в руководящем кружке ленинцев.

Случилось то же, что в свое время с очень многими “искровцами” – будущими большевиками. Кого они считали своими лидерами? Плеханова, Аксельрода, Засулич – и лишь в числе других… Ленина и Мартова (Шкловский по старой памяти поставил двух старых “товарищей противников” на одну доску. – С.В.). Вряд ли было тогда с десяток лиц, которые знали, что душу “Искры”, ее спинной хребет и мозг составлял Ленин. Лишь после II съезда партии это поняли большевики, во времена же “Искры” даже близкие к партийной верхушке товарищи этого не понимали.

Я проделал именно такую же ошибку, и понял я ее лишь впоследствии. Роль т. Сталина в руководящем кружке ленинцев проглядел. Я не понимал, что именно т. Сталин является тем лицом, которое объединяет, руководит и направляет ленинскую мысль в ленинской партии по ленинскому пути после Ленина.

Осознал ли я свои ошибки только сейчас? – Нет. Они осознаны давным-давно. Почему же я об этом до сих пор не заявлял публично? Потому, что в ленинской партии не привыкли судить о людях, группах и партиях по их декларациям и заявлениям, а судят о них по их действиям. Думаю, что своей работой в течение двух лет как по советской, так и по партийной линии я совершенно ясно доказал свое отношение к партии и своим былым ошибкам и настоящее заявление лишь оформляет то, что изо дня в день мною проводилось на практике.

Г.Л. Шкловский»[1217].

Объединенную оппозицию по большому счету необязательно было подавлять на съезде: она была нежизнеспособна, а потому в любой момент, при грамотном «поддавливании» со стороны Сталина со товарищи, могла развалиться сама. Троцкий был нацелен на результат – чего нельзя сказать о Зиновьеве. С точки зрения логики внутрипартийной борьбы Троцкий был прав, когда обвинял склонного к непротивлению обстоятельствам Зиновьева в предательстве своих сторонников и себя самого. Троцкий остался Троцким: он был готов идти до конца, тем более что организационные рамки ВКП(б) его никак не связывали. Смилга в очередной раз продемонстрировал, что его интересует дело революции, а отнюдь не собственные позиции во власти. Радек по традиции выступил в роли козла-провокатора на бойне. То он развязал в партии очередную дискуссию с Троцким, то исказил его послание зиновьевцам, то вдруг не поддержал Троцкого в согласительной комиссии. С такими «друзьями» Троцкому воистину не надо было врагов. Выборы согласительных комиссий сложно не признать явлением заведомо провальным: полукрыловский квартет Троцкого – Радека – Зиновьева – Каменева ни на какое серьезное выступление, в условиях сталинского давления, способен не был. В условиях, в которых оказались Троцкий с Зиновьевым, поднять «Григория» на борьбу со сталинской ордой мог только Ленин, который умел вдохновить своего соавтора на подвиг, как Сергий Радонежский сумел вдохновить Дмитрия Донского на Куликовскую битву.

Уже 21 ноября 1927 г. Л.Д. Троцкий писал товарищам по оппозиции, что «тт. Зиновьев, Каменев и их ближайшие друзья снова потихоньку выдвигают легенду насчет “троцкизма”. В течение двух последних лет они шли рядом с нами, вместе с нами вырабатывали важнейшие документы оппозиции, в т. ч. платформу. Во всем этом никакого “троцкизма” не оказывалось. Но когда обнаружились величайшие трудности борьбы за линию оппозиции в условиях напора мировой реакции и внутреннего сползания, тогда – для прикрытия [от] ступления – тт. Зиновьев и Каменев стали снова прибегать к пугалу “троцкизма”»[1218].

Л.Д. Троцкий справедливо заметил в «Моей жизни»: «…фракция Сталина вела подготовку съезда, торопясь поставить его перед совершившимся фактом раскола. Так называемые выборы на местные конференции, посылавшие делегатов на съезд, произведены были до официального объявления насквозь фальшивой “дискуссии”, во время которой организованные на военный лад отряды свистунов срывали собрания по чисто фашистскому образцу. Трудно себе вообще представить что-либо более постыдное, чем подготовка XV съезда. Зиновьеву и его группе не трудно было догадаться, что съезд лишь увенчает политически тот физический разгром, который начался на улицах Москвы и Ленинграда в 10‐ю годовщину Октябрьского переворота. Единственной заботой Зиновьева и его друзей стало теперь своевременно капитулировать. Они не могли не понимать, что подлинного врага сталинские бюрократы видели не в них, оппозиционерах второго призыва, а в основном ядре оппозиции, связанном со мной. Они надеялись, если не заслужить благоволение, то купить прощение демонстративным разрывом со мной в момент XV съезда. Они не рассчитали, что двойной изменой политически ликвидируют себя. Если нашу группу они своим ударом в спину временно ослабили, то себя они обрекли на политическую смерть. XV съезд постановил исключение оппозиции в целом. Исключенные поступали в распоряжение ГПУ»[1219].

Репрессии подтолкнули к капитуляции наименее устойчивых оппозиционеров. В прениях по докладу о работе ЦК ВКП(б) на XVI Московской губернской конференции (20–28 ноября) высказался Вячеслав Иванович Зоф, член РСДРП с 1913 г., в 1924–1926 гг. начальник и комиссар Военно-морских сил, член Революционного военного совета СССР. По его словам, уже через два-три месяца после XIV съезда партии большевиков у оппозиции было свое политическое бюро и свое организационное бюро, что вскоре из фракционных групп на местах возникли обкомы, губкомы и райкомы оппозиционного блока, что оппозиционеры помимо членских взносов в партию уплачивали еще взнос в кассу оппозиции (все старые большевики знали, что, в соответствии с редакцией первого пункта Организационного устава РСДРП 1903 г., поддержка «партии материальными средствами» была непременным условием членства в партии, то есть для старых большевиков было абсолютно логично обвинение оппозиции в создании «второй партии»), что оппозиционный центр дал директиву о развертывании фракционной работы в Красной армии и Красном флоте. В довесок 27 ноября «Правда» напечатала заявление Ричарда Витольдовича Пикеля, возглавлявшего в 1924–1926 гг. секретариат Зиновьева в Исполкоме Коминтерна. Пикель, находившийся в центре организационных связей оппозиции, указал в своем заявлении, что уже к августу 1926 г. у троцкистско-зиновьевского блока были все элементы второй партии: собственный ЦК, ленинградский комитет, московский комитет, свои обкомы, губкомы, районные организаторы, пропагандистские группы, свои членские взносы и свою дисциплину[1220]. Сказать по правде, Троцкому больше везло с его секретарями, однако и его «стройные» ряды понесли серьезные потери.

От Троцкого откололся Григорий Яковлевич Сокольников – один из самых преданных сторонников Льва Давидовича в годы Гражданской войны, по свидетельству знавшего Сокольникова еще в молодые годы Ильи Григорьевича Эренбурга, «стратег», буквально «созданный для политики»[1221].

Зиновьев, напротив, готовился к капитуляции, и от него и его сторонников откололась, по определению В.З. Роговина, «левая»[1222] группа во главе с Георгием Ивановичем Сафаровым, которого длительное время отказывались реабилитировать. Сталин праздновал тройную победу.

По справедливому замечанию Л.Д. Троцкого, «единственной заботой Зиновьева и его друзей стало […] своевременно капитулировать»[1223]. Однако обоснование Троцким данного тезиса требует комментария: «Они (Зиновьев со товарищи. – С.В.) не могли не понимать, что подлинного врага сталинские бюрократы видели не в них, оппозиционерах второго призыва, а в основном ядре оппозиции, связанным со мной»[1224].

В действительности в «большевизм» Троцкого давние сторонники Ленина никогда (и вполне справедливо) не верили. Троцкому старые большевики не доверяли, потому-то он и попытался сделать ставку на партийную молодежь, прикрываясь словесами о молодежи как о «барометре партии», который погоды не делает, лишь констатируя изменения климата. А вот Зиновьев был известен всем как наиболее близкий соратник покойного вождя мировой революции, соавтор значительной части ленинских сочинений. Во второй половине двадцатых годов «сталино-бухаринцы», а позднее «чистые» сталинцы в бывших «новых оппозиционерах» видели заблудших большевистских овец, а в бывших «левых оппозиционерах» – врагов. Сам Зиновьев в своей тюремной рукописи написал об этом: «Мой политический путь в последнее десятилетие скрестился с политическим путем Троцкого, старого врага большевизма, лишь на время в силу сочетания целого ряда обстоятельств оказавшегося в рядах большевистской партии. Вполне законно, что мой политический путь за эти годы отождествляют с троцкизмом, а меня самого с Троцким. Это заслужено мною. Но когда будут […] сравнивать политическую биографию Троцкого в “целом” и политическую биографию Зиновьева в “целом”, – тогда окончательный итог все-таки будет, я надеюсь, за мной. […] родное и кровное для меня – большевизм»[1225].

По данным Емельяна Ярославского, Каменев «и др.» выходили на съезд «после довольно серьезной драки у себя внутри»[1226]. Ярославский основывался на раздобытом ЦКК письме, написанном накануне открытия верховного органа ВКП(б) оппозиционером Ивановым из Наркомата торговли СССР:

«Настроение тяжелое в связи с тяжелым сталинским прессом. Последние дни прошли в ожидании всяческих перемен. Сталинцы выкинули лозунг “на колени”. Наши стали обсуждать обстановку. В верхах наметилось небольшое расхождение. Часть очень склонна идти на капитуляцию, а часть, во главе с Л[ьвом] Д[авидовичем], и в особенности низовые работники, стоят за продолжение борьбы до победы. В результате – компромисс, и подано съезду, открывшемуся сегодня, единое заявление, смысл коего следующий:

1. Ни в чем своей ошибки не признаем, считаем это незаконным методом защиты взглядов; мы были вынуждены режимом. 2. На почве взглядов (платформы) остаемся и в дальнейшем. 3. При условии возможности защиты взглядов в рамках Устава, прекращения репрессий и приема в партию исключенных, распускаем фракцию и прекращаем всякую организационную и техническую работу. 4. При том же условии постановления съезда признаем обязательными и будем работать по их проведению в жизнь.

В конце добавляем и подчеркиваем, что в случае принятия этого заявления мы его будем строжайше исполнять, и мы заверяем, что это не маневр и не дипломатия, а подлинное желание мира в партии… Что будет теперь с восстановлением – решит съезд. Есть надежда, что благоразумие у сталинцев возьмет верх и они пойдут на мир. Но побаиваемся и неблагоприятного исхода, и тогда борьба будет продолжаться. В связи с этим заявлением в наших кругах такие настроения: низовики, как здесь по заводам и фабрикам, так и в провинции, в частности на Украине, настроены здорово лево и слегка ругают верхи за это заявление»[1227].

По мнению В.З. Роговина, во время съезда зиновьевцы собирались отдельно от троцкистов, подготавливая заявление о прекращении защиты своих взглядов и подчеркивая: всякое иное поведение «…неизбежно столкнет нас даже не с партией, а с советской властью, ее органами»[1228]. Однако стенографический отчет съезда заставляет усомниться в отсутствии координации действий основных составляющих Объединенной оппозиции. По заявлению А.И. Рыкова, «до сих пор Объединенная оппозиция, несмотря на разногласия внутри нее, продолжает проводить политику трех комнат – вначале каждая группа собирается в двух различных комнатах, потом объединяется вместе, затем опять расходятся, потом собираются опять и т. д.»[1229]. В стенографическом отчете ни одного возражения не зафиксировано[1230].

На XV съезде ВКП(б) 1927 г. сталинско-бухаринское руководство и их сторонники предприняли массированную атаку на Объединенную оппозицию.

2 декабря, за два-три часа до открытия съезда, Л.Б. Каменев, И.Н. Смирнов и И.Т. Смилга пришли к Г.К. Орджоникидзе с предложением устроить предварительное совещание с членами Политбюро. Серго напомнил, что вот-вот начнет работу верховный орган ВКП(б), и заявил:

– Единственно правильный путь – это выйти на съездовскую трибуну и честно и открыто сказать, что вы думаете делать дальше.

Всякие переговоры за спиной съезда председатель ЦКК признал совершенно недопустимыми и посоветовал Каменеву со товарищи обратиться к верховному органу партии[1231].

Сталин взошел на трибуну, чтобы сделать политический отчет ЦК ВКП(б) на утреннем заседании 3 декабря[1232]. Заявил, что были все основания для утверждения о том, что «период “мирного сожительства” отходит в прошлое, уступая место периоду империалистических наскоков и подготовки интервенции против СССР»[1233]. Попутно рассказу об успехах, достигнутых страной под руководством ВКП(б), генсек делал краткие, отнюдь не лирические отступления, в которых критиковал оппозиционеров – причем «в целом». Правда, не преминул заметить, что «председателем Московского совета избран, вместо Каменева, т. Уханов, рабочий-металлист», а «председателем Ленинградского совета избран, вместо Зиновьева, т. Комаров, также рабочий-металлист»[1234]. Генсек подчеркнул, под аплодисменты собравшихся, что по итогам данных кадровых изменений «лордами-мэрами» Москвы и Ленинграда стали «рабочие-металлисты[1235]. Собственно, своим оппонентам Сталин выделил в своем выступлении целый раздел – «Партия и оппозиция»[1236]. «Дискуссия иногда абсолютно необходима и безусловно полезна. Весь вопрос в том, какая дискуссия, – разъяснил лидер ВКП(б). – Если дискуссия протекает в товарищеских рамках, в рамках партийных, если она ставит своей целью честную самокритику, критику партийных недостатков, если она, стало быть, улучшает наше дело и вооружает рабочий класс, то такая дискуссия нужна и полезна. Но бывает другого рода дискуссия, ставящая своей целью не улучшение нашего общего дела, а его ухудшение, не укрепление партии, а ее развенчивание. Такая дискуссия ведет обычно не к вооружению пролетариата, а к его разоружению. Нам такой дискуссии не нужно»[1237].

Сталин привел заявление одного беспартийного рабочего о том, что «раньше мы искали, в чем разногласия между партией и оппозицией. А теперь уже не найдешь, в чем они согласны с партией»[1238]. Не обошлось без экскурса в историю Великого Октября: «В самом деле, как шли тогда на восстание Каменев и Зиновьев, с одной стороны, Троцкий, с другой стороны, и Ленин с партией – с третьей стороны? Это очень интересный вопрос, о котором стоило бы, товарищи, сказать несколько слов. Вы знаете, что Каменев и Зиновьев шли на восстание из-под палки. Ленин их погонял палочкой, угрожая исключением из партии…»[1239] Жаль только, Сталин не добавил, что его самого Ленин даже не пытался никуда загонять, причем всех своих соратников вождь большевиков после захвата власти сделал наркомами и только Сталин был удостоен в списке членов первого советского правительства статуса «комиссара» без добавки «народный».

«Говорят, – заявил хорошо информированный о деятельности Троцкого и Зиновьева со товарищи генсек, – что оппозиция имеет в виду послать съезду некое заявление насчет того, что она, оппозиция, подчиняется и будет подчиняться всем решениям партии, распустит свою фракцию и будет отстаивать свои взгляды, от которых она не отказывается, в рамках партийного Устава. Я думаю, товарищи, что ничего из этой штуки не выйдет»[1240]. Вот из этого Зиновьеву с Каменевым следовало бы сделать вывод о том, что капитуляция бесполезна. Тем более, что Сталин продолжил комментировать полученную им информацию: «Говорят, что они ставят также вопрос о возвращении в партию исключенных. Я думаю, товарищи, что это тоже не выйдет»[1241].

Дмитрий Иванович Курский в отчете Центральной ревизионной комиссии ВКП(б) заговорил о том, что план работы Политбюро ЦК был «сорван нашей оппозицией»[1242].

Собственно, вопрос о необходимости исключения оппозиционеров был поставлен в самом начале работы верховного органа партии. Формально речь шла о нарушении первого пункта Устава партии. Ф.И. Голощекин опроверг заверения Объединенной оппозиции в том, что она не расходится с Программой партии. Он процитировал фрагмент из выступления Зиновьева на Июльско-августовском 1927 г. Пленуме со сталинско-бухаринским ядром ЦК и ЦКК: «Эти разногласия (то есть разногласия оппозиции с партией, – пояснение Филиппа Голощекина. – С.В.) охватывают следующую группу вопросов: разногласия в области теоретической, политической, международной, хозяйственной, внутрипартийной, коминтерновской и организационной»[1243]. Голощекин напомнил: «…первый пункт Устава нашей партии говорит [о том], что только тот признается членом партии, кто признает Программу и кто работает в одной из ее организаций (партийной организации, а не подпольной, а не оппозиционной) и кто подчиняется постановлениям партии. Так что если они пишут, что они не имеют программных разногласий, то это является, с одной стороны, лицемерием, а с другой стороны, это ни в какой степени не удовлетворительное [заявление]»[1244].

Надежду Константиновну Крупскую на съезде покаяться не заставили. Но демонстративно предоставили ей слово, чтобы вдова Ленина посетовала на потерю Объединенной оппозицией «чутья, понимания того, чем дышит рабочий класс, чем дышат и живут передовые слои рабочего класса»[1245].

А.В. Артюхина четко заявила в своем выступлении: «…оппозиции было бы полезно, вместо того чтобы “прикладываться ухом к земле”, послушать, что говорит женская трудящаяся масса, что говорят пролетарки на наших фабриках и заводах. Чего они ждут от партии? Они сейчас ждут, чтобы партия скорее покончила с вопросом об оппозиции и всеми своими силами вместе с рабочим классом перешла к очередным делам строительства социализма»[1246].

А.А. Андреев умудрился перевести вопрос в теоретическую плоскость, обвинив вождей Объединенной оппозиции в том, что они «поддались немарксистской переоценке роли личности в истории», «выступили как сверхчеловеки»[1247], «переоценили значение авторитета вождя», «забыли, что имеют дело с партией революционного класса пролетариев»[1248]. Андреев констатировал: «…авторитет вождя в нашей партии может держаться постольку, поскольку вождь идет с партией, постольку, поскольку вождь правильно ведет партию по основным путям и т. д. Но если вождь заколебался, если вождь отходит от основной политики нашей партии, если вождь изменяет ленинизму – от него ничего, даже мокренького места, не остается. Вот в чем сила нашей партии…»[1249] Андреев заявил, что «наши решения […] должны исходить из того, что оппозиция себя уже вычеркнула из списков нашей партии, что оппозиция фактически порвала с нашей партией всякие связи и в идейном, и в организационном отношении, и решение XV съезда должно только оформить это и записать, то есть вычеркнуть их из состава нашей партии»[1250].

С.К. Минин в очередной раз доказал всем, что он не зря был конкурентом И.В. Сталина в Красном Царицыне 1918 г. Он умудрился долго держаться на трибуне, несмотря на все попытки сорвать его выступление. Высказав главное, Сергей Константинович удалился под шум и возгласы: «Иди к Троцкому навсегда, прощай навсегда, пропащий человек!»[1251]. Сергея Константиновича не преминули обвинить в том, что он проспал «два года жизни», за которые «очень многое произошло. […] На XIV съезде Зиновьев, Минин и другие, выступая, имели за собой большинство Ленинградской организации. Они выступали как стопроцентные антитроцкисты. А на XV съезде Зиновьев, Каменев, Евдокимов, лидеры оппозиции, выступают, не имея за собой почти ни души в Ленинградской организации, и выступают как стопроцентные троцкисты»[1252].

С.М. Киров доказал своими словами, что, хоть он и не входил в руководящее ядро РКП(б) в годы Гражданской войны, он все же хорошо представлял себе реальное отношение к оппозициям вождя мировой революции: «Ленин беспощадно боролся бы за уничтожение оппозиции, и я думаю, что вне партии представители оппозиции оказались бы несомненно раньше, чем это произошло без Ленина»[1253].

Совершенно неприлично со стороны сталинско-бухаринского руководства выпустить на трибуну Филиппа Махарадзе. Этот грузинский националист, единодушно раскритикованный на XII съезде РКП(б) 1923 г. Сталиным со товарищи в условиях неучастия В.И. Ленина в работе верховного органа партии, заявил с трибуны XV съезда ВКП(б) 1927 г. о том, что в Закавказье сложилось «своеобразное» положение: «Меньшевизм совершенно еще не изжит, у меньшевиков имеются свои тайные организации, свои комитеты; они в последнее время, как раз в связи с выступлением оппозиции как в центре, так и на местах, усилили свою деятельность. И вот получается такое положение: рядом существуют два нелегальных комитета, две нелегальных организации, с одной стороны – меньшевистская организация, с другой стороны – тайная организация оппозиции. Грани, разумеется, между ними совершенно стираются. Почему? Потому, что обе эти организации выступают, собственно говоря, против Коммунистической партии, против советской власти»[1254].

На вечернем заседании 5 декабря на трибуну съезда поднялся Каменев – «с единственной целью – найти путь примирения оппозиции с партией»[1255]. Лев Борисович заявил, что перед ним и его товарищами был выбор. Или пойти на создание самостоятельной партии, однако данное решение Каменев называл гибельным, или «после жестокой, упорной, резкой борьбы за свои взгляды – целиком и полностью подчиниться партии»[1256]. «Мы избираем этот путь, – сказал Каменев, – ибо глубоко уверены, что правильная, ленинская политика может восторжествовать только в нашей партии и только через нее, а не вне партии, не вопреки ей»[1257]. Однако Каменев не был готов отречься от своих взглядов, поскольку это «было бы не по-большевистски»[1258]. Льва Борисовича постоянно перебивали. Слушать его подавляющее большинство собравшихся не желало вовсе. Ворошилов, припомнив свое участие в съездах «единой» РСДРП, потребовал от Каменева отказа «от меньшевистских взглядов»[1259]. На заявление Каменева, что критика, которая содержится в документах оппозиции, еще пригодится, он получил из зала: «Опоздали», «Теперь надо на колени стать перед партией»[1260].

Лев Борисович не удержался и напомнил о правоте Объединенной оппозиции в вопросах об Англо-русском комитете и о политике в Китае. Ему в ответ припомнили заявления о партийном Термидоре. Каменев заявил: «У партии есть единственная возможность проверить искренность и решительность наших заявлений, – дать нам возможность доказать это на деле. Другого способа нет»[1261]. Из зала тут же назвали способ: «Расскажи откровенно о подпольной работе, тогда поверим», «Вашу нелегальную организацию положи на стол партии»[1262]. Льву Борисовичу не изменило чувство юмора даже в таких условиях. Под «смех» собравшихся он ответил: «Я не ношу нелегальной организации в кармане и не могу положить ее на стол». Однако эту шутку тут же прокомментировали сторонник большинства: «В том-то и дело, что [нелегальную организацию] дома про запас оставили»[1263].

Каменев гарантировал подчинение решениям XV съезда, однако ему припомнили аналогичные гарантии, которые Объединенная оппозиция давала неоднократно, начиная с XIV съезда РКП(б) – ВКП(б), и неизменно нарушала[1264].

Ответил Льву Борисовичу давно его не любивший, но до начала 1926 г. заставлявший себя соблюдать правила приличия Рыков: «Содержание речи т. Каменева является результатом решения нелегального ЦК троцкистской партии. Из этой речи видно, что центральный орган оппозиции решил отказаться от капитуляции и попытаться дальше сохранить легальность внутри нашей партии (сохранив при этом в неприкосновенности всю свою меньшевистскую идеологию) для маскировки своей нелегальной работы»[1265].

Первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Левон Исаевич Мирзоян рассказал, что в то время, когда в Москве Л.Б. Каменев выражал готовность капитулировать, «…некоторые другие оппозиционеры, тоже не менее видные, такие, например, как Саркис, в Баку заявляли буквально следующее: “Настоящая борьба начинается после XV съезда партии”»[1266]. Мирзоян вполне логично считал, что следует «…верить Саркису потому, что Каменев хочет сохранить кадры нелегальной партии»[1267].

Мартемьян Никитич Рютин, который станет впоследствии одним из самых искренних оппонентов Сталина, а пока был пламенным сторонником «генеральной линии», заявил: «XV съезд партии – об этом может кричать или не кричать оппозиция – должен будет создать и создаст осадное положение в партии для троцкистской оппозиции, для дезорганизаторов пролетарской диктатуры»[1268]. По словам Рютина, «когда Зиновьев выпускает воззвания или листовки, и когда их читаешь – не знаешь, пишет ли это большевик или истеричка Мария Спиридонова»[1269].

Михаил Павлович Томский сконцентрировался на том, что Зиновьев с Каменевым неоднократно обязались подчиниться «генеральной линии партии» со времена XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) 1925 г.: «Вы помните XIV съезд партии и оппозицию, которая говорила: “Разумеется, мы подчинимся XIV съезду; оставим убеждения при себе, но подчинимся XIV съезду”. Вы помните […] заявление от 16 октября 1926 г., где они говорили: “Мы распускаем нашу фракцию, мы поняли, что дело привело к слишком острым последствиям… […]”. Вы помните, наконец, как Каменев почти слово в слово повторил то, что говорил на XV партконференции. […] Даже отдельные выражения такие же. Наконец, […] на Августовском Пленуме они (оппозиционеры. – С.В.) опять это повторили, и после этого т. Каменев приходит на XV партсъезд и слово в слово повторяет, что он уже не раз говорил. Ну, знаете, уж либо после этого вы думаете, что мы действительно за эти два года ничему не выучились […], либо вы положительно рассчитываете на чрезмерное наше добросердечие и не понимаете перемены обстановки»[1270]. По словам Томского, оппозиция объединила «…под одной крышей и чистых, и нечистых, и троцкистов, и бывших стопроцентных антитроцкистов, и осколки Рабочей оппозиции, и остатки [группы] демократического централизма»[1271]. Причем объединение было основано «…на одном – на борьбе против партии»[1272]. Михаил Павлович был уверен, что у оппозиции были «фракции и подфракции, группы и группировочки», были «правые и левые», соответственно, были «правый центр» (скоро в Правые запишут самого Томского) и «левый центр»[1273]. «Но это, – подытожил Томский, – есть идеал троцкистской партии, а не ленинской партии, не партии Ленина»[1274]. Михаил Павлович не забыл и о главном: «Нам работа нужна, а не критика»[1275]. Партия и страна устали от постоянных дискуссий.

Тезис Томского творчески развил Юрий Ларин (Михаил Александрович Лурье): «…оппозиция превратилась объективно […] в непосредственное орудие буржуазии. Это можно установить на всех трех фронтах, которые существуют в нашей стране: на фронте военно-политическом, на фронте хозяйственном и на фронте культурном. И в этом заключается громадное отличие положения нынешнего съезда и задач, перед ним стоящих, от того, что мы видели на XIV съезде. […] Обвинение исходит из того несомненного факта, что безопасность пролетарской диктатуры, безопасность Советского государства, безопасность этого очага дальнейшего разворачивания всей мировой революции основана не только на нашей собственной силе, но также на мнении широких трудящихся масс в заграничных государствах, на том мнении, которое мировой пролетариат имеет о нас, о нашей стране. Мы обвиняем оппозицию в том, что своими заявлениями о том, что мы пренебрегаем бедняком, что мы служим кулаку, что у нас рабочие живут хуже, чем несколько лет тому назад, что на фабриках и заводах мы скатываемся к дореволюционным порядкам и т. д. и т. д., [оппозиция настраивает против СССР] заграничных рабочих, тем самым создавая возможность для заграничной буржуазии легче начать против нас военную интервенцию и ослабляя сопротивление этой военной интервенции со стороны заграничных рабочих. Этим самым наша оппозиция начинает играть полезную для капиталистов роль в психологической подготовке, в политической обработке европейского трудящегося населения для подготовки войны против нас»[1276].

На вечернем заседании 6 декабря некий Доля, рабочий Краматорского машиностроительного завода, закончил переданные от своих коллег-товарищей здравицы следующим образом: «Да здравствует единство в рядах нашей партии! Да здравствует ленинский Центральный Комитет! Да здравствует генеральный секретарь ЦК партии т. Сталин!»[1277] Вот от этой здравицы было уже полшага до становления «культа личности».

Емельян Ярославский в очередной раз доказал, что его не зря сделали одним из руководителей ЦКК ВКП(б). Емельян Михайлович, критикуя Троцкого и Зиновьева, не обошел стороной и Сапронова. По словам советского Торквемады, ««…подпольщина оппозиции вытекает не из доброго желания или нежелания Сосновского, Зиновьева и Троцкого, она вытекает из их ложной в корне, анти-ленинской, меньшевистской позиции. […] Сапроновцы договаривают до конца эту же самую мысль троцкистов, что наша партия – это “блок четырех классов, это русский гоминьдан”; что “компартию в этом «русском гоминьдане» составляет та группа оппозиционеров, которая сейчас активно работает над оформлением будущей подлинной Коммунистической партии. Главное ядро этой вновь создающейся подлинной Коммунистической партии составляют те, кто сейчас исключается Центральной контрольной комиссией из ВКП(б)”»[1278]. Из речи Ярославского прямо следовало, что амнистировать Зиновьева, Каменева и других раскаявшихся грешников сразу никто не собирался: «Троцкисты, как злые гении в нашей партии, сбивают с ленинского пути одного за другим неустойчивых, колеблющихся, шатающихся и ставят их на такой путь борьбы, от которого назад вернуться в нашу партию будет завтра необычайно трудно»[1279].

7 декабря Сталин, выступая с заключительным словом по докладу, счел целесообразным остановиться на выступлениях Раковского и Каменева. Раковского с его заявлением о том, что оппозиция готова защищать Советское государство от империалистов, генсек попросту высмеял: «Перестаньте нам мешать! Все остальное сделаем сами»[1280]. Речь Каменева генсек обозвал «самой фарисейской»[1281] из всех речей оппозиционеров. О выступлении Льва Борисовича Сталин сказал: «У оппозиции два лица: одно – фарисейски-ласковое, другое – меньшевистско-антиреволюционное. Она показывает партии свое фарисейски-ласковое лицо, когда партия нажимает на нее и требует от нее отказа от фракционности, от политики раскола. Она показывает свое меньшевистско-антиреволюционное лицо, когда она берется апеллировать к непролетарским силам, когда она берется апеллировать к улице против партии, против советской власти. Сейчас она обращается к нам, как видите, своим фарисейски-ласковым лицом, желая еще раз обмануть партию. Вот почему т. Каменев постарался замести следы, обходя важнейшие вопросы наших разногласий. Можно ли терпеть дальше эту двойственность, это двуличие? Ясно, что нельзя терпеть больше ни одной минуты. Одно из двух: либо оппозиция хочет говорить с партией серьезно, – и тогда она должна сбросить маску; либо она думает и впредь сохранить два лица, но тогда ей придется остаться вне партии»[1282].

Сталин припомнил Объединенной оппозиции «антипартийную, антисоветскую демонстрацию», апелляцию «к улице», апелляцию «к непролетарским элементам». В своей стилистике постановки вопросов самому себе и последующей дачи на них ответов генсек сказал: «Но как можно говорить о большевистских традициях, апеллируя к улице против своей партии, против своей советской власти? Где же это слыхано, чтобы большевистские традиции допускали такое безобразие, граничащее с прямой контрреволюционностью? Не ясно ли, что т. Каменев говорит о традициях большевизма для того, чтобы прикрыть свой разрыв с этими традициями во имя интересов своей антибольшевистской группы? Из апелляции к улице ничего у оппозиции не получилось, так как она оказалась ничтожной группой. […] А что, если бы у оппозиции оказалось немного больше сил? Не ясно ли, что апелляция к улице превратилась бы в прямой путч против советской власти? Разве трудно понять, что эта попытка оппозиции, по сути дела, ничем не отличается от известной попытки левых эсеров в 1918 г.? По правилу, за такие попытки оппозиции мы должны были бы их всех переарестовать 7 ноября. Мы не сделали этого только потому, что пожалели оппозицию, проявили великодушие и хотели дать ей возможность одуматься. А они расценили наше великодушие как слабость»[1283].

Сталин заявил, что оппозиция, судя по всему, «не намерена разоружиться полностью», предпочитая «остаться вне партии»[1284]. И сделал вывод: «Наша партия есть живой организм. Как и во всяком организме, в ней происходит обмен веществ: старое, отживающее, – выпадает, новое, растущее, – живет и развивается. Отходят одни, и вверху и внизу. Растут новые, и вверху и внизу, ведя дело вперед. Так росла наша партия. Так будет она расти и впредь»[1285].

Григорий Константинович Орджоникидзе, выступавший с отчетом ЦКК ВКП(б) – Наркомата рабоче-крестьянской инспекцией СССР, в очередной раз доказал, что, вопреки «воле» позднего Ленина, ЦКК так и не встала над ЦК. Подчеркнув, что ЦКК иной раз по три дня уговаривала оппозиционеров подчиниться партийной дисциплине[1286], Серго справедливо заметил: «…очень часто оппозиция ссылается теперь на Ленина, что вот при Ленине так было, а теперь не так. Это верно, при Ленине не было так. Если бы при Ленине кто-либо позволил себе устроить тайно от партии и советской власти типографию, я бы посмотрел, что бы тогда Ильич сделал с ним. Он бы не стал с ними договариваться на Пленуме Центрального Комитета и на партийном съезде, а указал бы им место совсем другое»[1287]. Орджоникидзе рассказал о том, как ЦКК длительное время пыталась убедить оппозицию по крайней мере отказаться от нелегальных собраний: «… прежде чем исключить из партии Зиновьева и Троцкого, Президиум Центральной контрольной комиссии поставил им условие: отказаться от нелегальных собраний, и только. Не то, что фракцию распустить, не то, что отказаться от взглядов, не совместимых с пребыванием в партии, а только одно требование: отказаться от нелегальных собраний. Выступайте на ячейках, на собраниях, развивайте свою платформу, все, что угодно, только откажитесь от нелегальных собраний. Как вы думаете, товарищи, что это требование – чрезмерное, что это – четвертование людей? В одной партии сидим и говорим: “Можете развивать свои взгляды, выступать открыто на собраниях, но только откажитесь от нелегальных собраний”. Как же они нам тогда ответили? Они сказали: “Вы нам приставляете револьвер, дайте нам подумать, обсудить и т. д.” Для того чтобы ответить на такой вопрос, как отказ от нелегальных собраний, надо, оказывается, собрать свой нелегальный ЦК, обсудить, обдумать и только тогда дать ответ. Ну, товарищи, при таком отношении […] совместное пребывание в одной партии невозможно»[1288]. Если иного выхода не видел даже сверхлояльный Серго, стало быть, иного выхода у ЦКК действительно и не было.

Выступая в «прениях» по докладу, член Президиума ЦКК ВКП(б) Николай Михайлович Янсон констатировал, что у оппозиции есть только «… три дороги: первая дорога – это полное подчинение воле партии, и тогда двери в партию открываются перед ними; вторая дорога – это полнейший отход от политической деятельности, превращение в обывателей, и третья дорога – это активное противодействие нашей партии со всеми вытекающими отсюда последствиями, за которые пусть они не пеняют на партию и на партийную дубинку, которая будет пущена в ход, если создастся необходимость ее применения. Пусть они сами выбирают любую из этих трех дорог»[1289].

10 декабря, после того, как съезд признал взгляды Объединенной оппозиции меньшевистскими, от оппозиционеров поступило сразу два заявления. Первое подписали бывшие деятели Новой оппозиции Л.Б. Каменев, И.П. Бакаев, А.А. Авдеев и Е.Г. Евдокимов, а второе, поданное вечером, – троцкисты Н.И. Муралов, Х.Г. Раковский и К.Б. Радек, а также И.Т. Смилга. В первом говорилось: «Защищая перед лицом съезда свои принципиальные взгляды, в правильности которых мы убеждены, мы в то же время в своих заявлениях съезду подчеркивали, что считаем для себя обязательным подчинение решениям съезда, как бы тяжелы они для нас ни были»[1290]. Во втором говорилось о том, что отказ от своих взглядов стал бы для оппозиционеров обязательным, если бы они убедились в их неправильности, то есть «в их несоответствии Программе ВКП»[1291]. На утреннем заседании 18 декабря Г.К. Орджоникидзе, получивший слово для доклада Комиссии XV съезда ВКП(б) по вопросу об оппозиции, не отказал себе в удовольствии пофарисействовать в сталинском духе: «Как будто блок, о котором заявлял т. Зиновьев, что он заключен всерьез и надолго, где-то дает трещину. Если эти документы не являются просто лицемерными, если это не есть военная хитрость, если эти документы не являются тактическим ходом, то тогда они должны честно заявить перед всей партией, в чем они расходятся. Должен сказать, что мы большой разницы между этими двумя документами не видим»[1292]. В оглашенной Серго резолюции Комиссии XV съезда ВКП(б) об оппозиции говорилось: «…XV съезд считает, что ЦК и ЦКК поступили правильно, исключив Троцкого и Зиновьева 14 ноября 1927 г. из рядов ВКП(б), а других оппозиционных членов ЦК и ЦКК – из состава этих последних и поставив вопрос об оппозиции в целом на обсуждение съезда»[1293].

Принимая во внимание неоднократное нарушение оппозицией ее торжественных обещаний об отказе от фракционности, комиссия предложила съезду исключить из партии 75 активных деятелей «троцкистской» оппозиции, исключить из партии группу Сапронова в составе 23 человек «как явно антиреволюционную» и поручить ЦК и ЦКК «принять все меры идейного воздействия на рядовых членов троцкистской оппозиции с целью их убеждения при одновременном очищении партии от всех явно неисправимых элементов троцкистской оппозиции»[1294].

Комиссия признала абсолютно доказанным фактом, что Объединенная оппозиция имела свои местные комитеты, областные комитеты и свой ЦК. Это подтверждалось как документами, имевшимися в распоряжении ЦКК, так и выступлениями оппозиционеров Кузовникова, Зофа, Пикеля и других. Оппозиция имела свою технику, свою кассу, пополняемую членскими взносами и пожертвованиями от беспартийных, сочувствующих оппозиции. Оппозиция связывалась, как внутри страны, так и за границей, не только с исключенными из партии и Коминтерна группами лиц, но также и с беспартийными»[1295]. От лица комиссии съезда Серго заявил: «Знаменитое дело Щербакова (“врангелевского офицера” из ОГПУ. – С.В.), как бы ни неприятно было оппозиции, все-таки является фактом; фактом является то, что они были связаны с ним. Мы говорили раньше и повторяем сейчас: “Мы не обвиняем оппозицию в том, что она связалась с контрреволюционерами, но мы утверждаем на основании всех имеющихся в нашем распоряжении документов, что контрреволюционная дрянь лепилась около оппозиции, она, оппозиция, своими выступлениями против партии давала ей пищу”. Оппозиция, несмотря на обязательства, взятые на себя, не порвала связи с группой Маслова – Рут Фишер и других исключенных из Коминтерна и до сих пор продолжала и продолжает с ней связь как организационную, так и идейную. Оппозиция открыто, печатным словом обращалась и обращается к беспартийным против партии и против ее ЦК»[1296].

Ивар Смилга не был бы Иваром Смилгой, когда бы он не взошел на трибуну и не зачитал заявление-протест, подписанный помимо него самого Николаем Мураловым, Христианом Раковским и Карлом Радеком. В документе отвергалось обвинение в организации второй партии и в наименовании оппозиции «троцкистской»; декларировалось: «Сердцевина партии – рабочие-большевики. Во время надвигающихся опасностей их голос будет решающим для судеб партии и революции. Этот голос совпадает с нашим голосом. Исключенные из партии, мы будем добиваться нашего возвращения в ее ряды. Мы глубоко убеждены, что наше исключение будет лишь временным, ибо дальнейший ход классовой борьбы и наша деятельность убедят каждого члена партии в неправильности обвинений, приведших к нашему исключению»[1297]. Вообще удивительно, что Ивару Тенисовичу удалось дочитать заявление.

Орджоникидзе отказался от заключительного слова и предложил съезду «на наглое заявление Смилги, объявляющего войну съезду и всей нашей партии, ответить дружным и единогласным принятием резолюции, внесенной комиссией съезда»[1298]. Резолюция была принята, как и предложил Серго, «единогласно»[1299].

19 декабря в 12 часов Каменев передал Орджоникидзе заявление в президиум съезда от группы оппозиционеров в составе 23 человек, среди которых были сам Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Бакаев и Лашевич. В документе признавалось, что оппозиция сделала реальной «опасность второй партии», и говорилось «об идейном и организационном разоружении»[1300] подписавшихся. Двадцать три исключенных из ВКП(б) просили «вернуть» их «в партию» и предоставить возможность «участвовать в практической повседневной работе партии»[1301].

От имени президиума съезда Серго предложил верховному органу партии следующий проект постановления: «1. Не рассматривать заявление исключенных из партии тт. Каменева, Зиновьева и других […] ввиду того, что XV съезд уже исчерпал вопрос об оппозиции в резолюции от 18 декабря. 2. Предложить ЦК и ЦКК принимать заявления исключенных из партии активных деятелей бывшей оппозиции лишь в индивидуальном порядке и принимать решения по заявлениям лишь спустя шесть месяцев после подачи заявлений при условии, что: 1) поведение подавших заявления соответствует обязательствам, взятым на себя авторами заявлений; 2) самые заявления бывших оппозиционеров вполне отвечают требованиям XV съезда […] и, следовательно, исходят из отказа от платформы 83‐х, платформы, поданной 3 сентября т. г., и платформы 15‐ти (соответственно, от двух платформ «троцкистско-зиновьевского блока» и платформы сапроновцев. – С.В.)»[1302]. Предложение было принято всеми голосами против одного[1303] (жалко, что в стенографическом отчете не названо имя фрондера).

27 декабря в газете «Правда» было напечатано обширное открытие письмо Зиновьева и Каменева с заявлением об их «разоружении». Троцкий назвал поступок Зиновьева «чудовищным вероломством», отнюдь не собираясь «бороться против сталинизма в тех пределах, которые разрешит Сталин»[1304].

Глава 20

«Вы, т. Троцкий, уже три часа над нами издеваетесь…» высылка опального вождя в Алма-Ату

1 января 1928 г. В.В. Осинский (Н. Оболенский) направил И.В. Сталину записку с протестом против высылки на север В.М. Смирнова: «В свое время Ленин выпроводил Мартова за границу со всеми удобствами… Все это потому, что Мартов когда-то был революционером. Высылаемые теперь бывшие наши товарищи по партии – люди, политически грубо ошибающиеся, но они не перестали быть революционерами – этого отрицать нельзя… Спрашивается поэтому, нужно ли загонять их на север и фактически вести линию на их духовное и физическое уничтожение? По-моему, нет… Высылки такого рода создают только лишнее озлобление среди людей, которых пропащими считать еще нельзя и к которым партия и в прошлом частенько была мачехой, а не матерью. Они усиливают шушуканья о сходстве нынешнего нашего режима и старой полицейщины, а также о том, что “те, кто делал революцию, в тюрьме и ссылке, а правят другие”…»[1305]

Здесь нужно пояснить, что Г.К. Орджоникидзе и А.А. Сольц, по свидетельству Серго, «возились с Владимиром Смирновым целую неделю, чтобы он отказался от того недопустимого заявления, которое он сделал на заседании ЦКК, и тем дал нам возможность отменить постановление МКК и оставить его в партии. Таким порядком мы восстановили почти 90 % всех исключенных, за что получали тогда упреки: “Что же, мы тут боремся с оппозиционерами, исключаем их из партии, а ЦКК всех их восстанавливает”. Так было с некоторыми районами, например с Закавказьем, когда исключенных было порядочное количество (и они безусловно были достойны исключения), а мы почти всех их восстановили»[1306]. После того, как Орджоникидзе и Сольц, истратив на Смирнова неделю своего драгоценного времени, так и не уговорили Владимира Михайловича сложить оружие, что бы удивляться, что Сталин и слышать не желал о подобном «пострадальце»?

3 января генсек направил Осинскому злобный ответ: «Если подумаете, то поймете, должно быть, что Вы не имеете никакого основания, ни морального, ни какого-то ни было, хулить партию или брать на себя роль супера между партией и оппозицией. Письмо Ваше возвращаю Вам, как оскорбительное для партии. Что касается заботы о Смирнове и других оппозиционерах, то Вы не имеете оснований сомневаться в том, что партия сделает в этом отношении все возможное и необходимое»[1307].

На следующий день, прибегнув к язвительной иронии, Валериан Валерианович написал грубияну: «Товарищ Сталин, мне не нужно ни много, ни мало раздумывать над тем, могу ли я быть арбитром между партией и оппозицией или кем бы то ни было. Вы мою точку зрения и психологию понимаете в корне неверно… Моя психология состоит в том, что я считаю себя вправе иметь самостоятельное мнение по отдельным вопросам и это мнение высказывать (иногда – в самых острых случаях – только лично Вам, или Вам и Рыкову, как Вы помните, – во время съезда). За последнее время я получил по этой части два урока. Насчет хлебозаготовок Рыков сказал, что мне надо “залить горло свинцом”, Вы мне возвратили письмо. Ну что ж, если и этого нельзя, буду с этим считаться. А ведь чего проще: отпустите меня за границу поработать год над книжкой – и совсем от меня не будет докуки…»[1308] Без последнего предложения Валериан Валерианович мог бы и обойтись. Он припомнил Сталину постановление Политбюро ЦК ВКП(б), принятое на заседании 30 ноября 1927 г. Политбюро тогда отклонило «…предложение американской комиссии о поездке в Америку Осинского в январе 1928 г.»[1309]. Вообще-то Валериан Валерианович был человеком не обидчивым, не амбициозным и принципиальным – абсолютным антиподом Сталина. Однако здесь невольно вспоминается русская пословица о том, что «на обиженных воду возят».

В любом случае, в отличие от Ленина, Сталин не был готов тратить время и деньги на высылку бывших соратников за границу (популярный в стране и мире Троцкий станет исключением из правила). Осинский, правда, напомнил о своей несостоявшейся командировке, а не высылке, но Сталин ему не доверял, прекрасно понимая, что нет ничего более постоянного, чем нечто временное.

После «смирновской преамбулы» перейдем к высылке из столицы Л.Д. Троцкого. В научной литературе выдвинуто предположение о том, что решение Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросу о высылке оппозиции в отдаленные регионы СССР и об удалении Троцкого из Москвы было принято 23 декабря 1927 г. – без занесения в протокол заседания[1310].

Л.Д. Троцкий поведал об имевших место переговорах с ним относительно высылки из Москвы в своей записке в ЦК ВКП(б) от 4 января 1928 г.: «Тов. Богомолов обратился ко мне по телефону – очевидно, от имени ЦК – с предложением ехать в Астрахань “на плановую работу”. На вопрос мой, есть ли это предложение или постановление – в духе постановлений об административной ссылке ряда товарищей, с которым я действовал рука об руку, – т. Богомолов ответил мне, что дело идет о предложении. В таком случае я вынужден отклонить его. Причины таковы: 1) если речь действительно идет о деловой работе, то наиболее подходящими пунктами считаю Москву и Ленинград (Троцкий прекрасно понимал, что с такими предложениями записку в ЦК писать не обязательно. – С.В.); 2) отправление меня в Астрахань на плановую работу есть по существу ссылка. Пусть же ссылка будет открытой, без маскировки (Троцкий в очередной раз мешал Сталину явить себя партийным бонзам “либералом” во внутренней политике. – С.В.); 3) даже как против места ссылки я возражаю, однако, против Астрахани, климат которой вреден для меня, а особенно для моей жены; 4) если мне предоставлено будет выбрать место ссылки, то я – по соображениям здоровья – выберу Гагры или Кисловодск»[1311].

Такое место «ссылки» с радостью выбрал бы почти любой советский гражданин, причем на пожизненный срок, однако данная записка еще более походила на очередную издевку (каковой в действительности и являлась) Л.Д. Троцкого над теперь уже бывшими товарищами по ЦК РКП(б) – ВКП(б) потому, что именно в Кисловодске в 1923 г. Г.Е. Зиновьев, Н.И. Бухарин и другие цекисты, недовольные сосредоточением власти в руках И.В. Сталина, проводили свои печально знаменитые фракционные совещания, вошедшие в историю по месту их проведения – «пещерными». Однако Политбюро решило отнестись к попыткам Л.Д. Троцкого «поторговаться» совершенно серьезно: вместо Гагр и Кисловодска он получил даже не Астрахань, а Алма-Ату.

Л.Д. Троцкого проинформировали, что он будет депортирован на основании 10‐го пункта 58‐й статьи УК РСФСР, в соответствии с которым «за контрреволюционную агитацию и пропаганду» можно было получить даже высшую меру социальной защиты. Части оппозиционеров наказание оформили в виде ссылки, части – высылки с правом на выбор места жительства (тут самое время припомнить старую русскую пословицу о том, что один овощ не слаще другого). Меньшевистские эмигранты из «Социалистического вестника» окрестили происходящее «сухой гильотиной»[1312].

Высылку организовали через голову председателя ОГПУ. В.Р. Менжинский признался Л.П. Серебрякову: «…он, несмотря на то, что является руководителем ГПУ, не имеет ни малейшего влияния на весь ход кампании ни в смысле переговоров, ни в смысле как [высылать] и куда. Надо полагать, что он теперь уже скоро уйдет…»[1313] Прогноз оправдался лишь отчасти, поскольку Менжинский занимал пост руководителя органов государственной безопасности СССР до конца своих дней (он скончался в 1934 году. – С.В.), однако все ключевые решения принимались в последние годы жизни Вячеслава Рудольфовича Г.Г. Ягодой и его кадрами. Что характерно, единственный опубликованный документ о технической организации высылки – записка в ЦК ВКП(б), которую публикатор справедливо атрибутировал как подлинник (исходя из места хранения – он отложился в фонде Центрального Комитета партии), несмотря на отсутствие автографа В.Р. Менжинского. На документе лишь напечатано: «Председатель ОГПУ (Менжинский)»[1314].

Именно Г.Г. Ягода направил 12 января членам Политбюро ЦК ВКП(б) следующую записку: «Сейчас ОГПУ предложило Троцкому явиться в ОГПУ для получения назначения в Алма-Ату, он заявил, что в ОГПУ не явлюсь, знаю, что Вы меня ссылаете на 3 года, обязуюсь уехать через 7 дней, то есть 19/I, в чем и дал расписку. Считаю, что при такой записке явка его к нам не обязательна, срок сократить до понедельника, то есть до 16/I – [19] 28 г.»[1315]. Из данного заявления Льва Давидовича и партийное, и чекистское руководство не могло не сделать вывод о наличии в рядах органов государственной безопасности «агентов» Троцкого. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) первым указал на записке: «За предложение ОГПУ.И. Сталин». Далее члены ПБ расписались: «За. Ворошилов», «Согласен. Н. Бухарин», «Согласен. М. Томский, В. Куйбышев», «За. А.И. Рыков, Я. Рудзутак». Со своим особым мнением, как водится, выполз никаких ключевых решений не принимавший председатель ЦИК СССР и ВЦИК: «Предлагаю дать Троцкому право выехать 19/I. Калинин»[1316]. Как водится, «всесоюзного старосту» никто из товарищей по Политбюро ЦК ВКП(б) услышать не пожелал. Не исключено, что напрасно, поскольку Л.Д. Троцкий, получивший меньшую отсрочку, чем он запросил, устроил из своей высылки настоящий политический спектакль – с прологом, содержательной основной частью и мемуарным эпилогом. Впрочем, не исключено и иное: воспрянув духом в случае удовлетворения всех его требований, Троцкий мог стать еще менее сговорчивым.

По свидетельству Виктора Сержа, Троцкий жил на улице Грановского в квартире у Александра Георгиевича Белобородова – старого большевика из уральцев Свердлова, когда-то входившего в ЦК и его Оргбюро. Троцкисты «днем и ночью следили за улицей и домом, сами находясь под наблюдением у агентов ГПУ»[1317]. Разговор вращался главным образом вокруг организации международной коммунистической оппозиции Сталину, деятельность которой «…нужно было любой ценой расширить и систематизировать»[1318].

Дочь Ивара Смилги вспоминала в 2013 г., как накануне депортации «…Лев Давыдович позвонил маме и сказал:

– Надежда Васильевна, приведите девочек попрощаться»[1319].

«Когда мы к нему пришли, в квартире было много народу, обстановка была очень тревожная и накаленная, – указала Татьяна Иваровна. – По квартире металась собака Льва Давыдовича Майка – охотничий пойнтер. Он, видимо, понимал, что прощается со всеми нами навсегда»[1320].

Опальный вождь, чьи мемуары и без того не отличаются точностью передачи фактов, не нашел ничего лучше, нежели сразу заявить: «О высылке в Центральную Азию приведу целиком рассказ жены»[1321]. В советское время такой источник информации называли «ОБС (Одна баба сказала)», или в более литературном варианте – «ОГГ (Одна гражданка говорила)». Собственно, любые вольности, а они, как мы увидим, найдутся в тексте «супруги», можно было списать на неточность передачи информации.

В дневнике Н.И. Седовой было, в передаче Л.Д. Троцкого, записано: «16 января 1928 г., с утра упаковка вещей. У меня повышена температура, кружится голова от жара и слабости – в хаосе только что перевезенных из Кремля вещей и вещей, которые укладываются для отправки с нами. Затор мебели, ящиков, белья, книг и бесконечных посетителей-друзей, приходивших проститься. Ф.А. Гетье, наш врач и друг, наивно советовал отсрочить отъезд ввиду моей простуды. Он себе неясно представлял, что означает наша поездка и что значит теперь отсрочка.

Мы надеялись, что в вагоне я скорей оправлюсь, так как дома, в условиях “последних дней” перед отъездом, скоро не выздороветь. В глазах мелькают все новые и новые лица, много таких, которых я вижу в первый раз. Обнимают, жмут руки, выражают сочувствие и пожелания… Хаос увеличивается приносимыми цветами, книгами, конфетками, теплой одеждой и пр. Последний день хлопот, напряжения, возбуждения подходит к концу. Вещи увезены на вокзал. Друзья отправились туда же. Сидим в столовой всей семьей, готовые к отъезду, ждем агентов ГПУ. Смотрим на часы… девять… девять с половиной… Никого нет. Десять. Это время отхода поезда. Что случилось? Отменили? Звонок телефона. Из ГПУ сообщают, что отъезд наш отложен, причин не объясняют. “Надолго?” – спрашивает Л[ев] Д[авидович]. “На два дня, – отвечают ему, – отъезд послезавтра”. Через полчаса прибегают вестники с вокзала, сперва молодежь, затем Раковский и другие. На вокзале была огромная демонстрация. Ждали. Кричали “Да здравствует Троцкий!”. Но Троцкого не видно. Где он? У вагона, назначенного для нас, бурная толпа. Молодые друзья выставили на крыше вагона большой портрет Л[ьва] Д[авидовича]. Его встретили восторженными “ура”. Поезд дрогнул. Один, другой толчок… подался вперед и внезапно остановился. Демонстранты забегали вперед паровоза, цеплялись за вагоны и остановили поезд, требуя Троцкого. В толпе прошел слух, будто агенты ГПУ провели Л[ьва] Д[авидовича] в вагон незаметно и препятствуют ему показаться провожающим. Волнение на вокзале было неописуемое. Пошли столкновения с милицией и агентами ГПУ, были пострадавшие с той и другой стороны, произведены были аресты (в документах органов государственной безопасности говорится об отдельных случаях задержаний и ни слова о каких-либо пострадавших чекистах. – С.В.). Поезд задержали часа на полтора. Через некоторое время с вокзала привезли обратно наш багаж. Долго еще раздавались телефонные звонки друзей, желавших убедиться, что мы дома, и сообщавших о событиях на вокзале.

Далеко за полночь мы отправились спать. После волнений последних дней проспали до 11 часов утра. Звонков не было. Все было тихо. Жена старшего сына ушла на службу: ведь еще два дня впереди. Но едва успели позавтракать, раздался звонок – пришла Ф.В. Белобородова… потом М.М. Иоффе. Еще звонок – и вся квартира заполнилась агентами ГПУ в штатском и в форме. Л[ьву] Д[авидовичу] вручили ордер об аресте и немедленной отправке под конвоем в [гор.] Алма-Ата. А два дня, о которых ГПУ сообщило накануне? Опять обман! Эта военная хитрость была применена, чтоб избежать новой демонстрации при отправке. Звонки по телефону непрерывны. Но у телефона стоит агент и с довольно добродушным видом мешает отвечать. Лишь благодаря случайности удалось передать Белобородову, что у нас засада и что нас увозят силой.

Позже нам сообщили, что “политическое руководство” отправкой Л[ьва] Д[авидовича] возложено было на Бухарина (данное утверждение сомнительно. – С.В.). Это вполне в духе сталинских махинаций… Агенты заметно волновались. Л[ев] Д[авидович] отказался добровольно ехать. Он воспользовался предлогом, чтоб внести в положение полную ясность. Дело в том, что Политбюро старалось придать ссылке по крайней мере наиболее видных оппозиционеров видимость добровольного соглашения. В этом духе ссылка изображалась перед рабочими. Надо было разбить эту легенду и показать то, что есть, притом в такой форме, чтоб нельзя было ни замолчать, ни исказить. Отсюда возникло решение Л[ьва] Д[авидовича] заставить противников открыто применить насилие (курсив наш. – С.В.).

Мы заперлись вместе с двумя нашими гостьями в одной комнате. С агентами ГПУ переговоры велись через запертую дверь. Они не знали, как быть, колебались, вступили в разговоры со своим начальством по телефону, затем получили инструкции и заявили, что будут ломать дверь, так как должны выполнить приказание. Л[ев] Д[авидович] тем временем диктовал инструкцию о дальнейшем поведении оппозиции. Мы не открывали. Раздался удар молотка, стекло двери превратилось в осколки, просунулась рука в форменном обшлаге. “Стреляйте [в] меня, т. Троцкий, стреляйте”, – суетливо-взволнованно повторял [Владимир Александрович] Кишкин, бывший офицер, не раз сопровождавший Л[ьва] Д[авидовича] в поездках по фронту. “Не говорите вздора, Кишкин, – отвечал ему спокойно Л[ев] Д[авидович], – никто в вас не собирается стрелять, делайте свое дело”. Дверь отперли и вошли, взволнованные и растерянные. Увидя, что Л[ев] Д[авидович] в комнатных туфлях, агенты разыскали его ботинки и стали надевать их ему на ноги. Отыскали шубу, шапку… надели. Л[ев] Д[авидович] отказался идти. Они его взяли на руки. Мы поспешили за ними. Я накинула шубу, боты… Дверь за мной сразу захлопнулась. За дверью шум. Криком останавливаю конвой, несший Л[ьва] Д[авидовича] по лестнице, и требую, чтоб пропустили сыновей: старший должен ехать с нами в ссылку. Дверь распахнулась, оттуда выскочили сыновья, а также обе наши гостьи, Белобородова и Иоффе. Все они прорвались силой. Сережа применил свои приемы спортсмена. Спускаясь с лестницы, Лева звонит во все двери и кричит: “Несут т. Троцкого”. Испуганные лица мелькают в дверях квартир и по лестнице. В этом доме живут только видные советские работники. Автомобиль набили битком. С трудом вошли ноги Сережи. С нами и Белобородова. Едем по улицам Москвы. Сильный мороз. Сережа без шапки, не успел в спешке захватить ее, все без галош, без перчаток, ни одного чемодана, нет даже ручной сумки, все совсем налегке. Везут нас не на Казанский вокзал, а куда-то в другом направлении, – оказывается, на Ярославский. Сережа делает попытку выскочить из автомобиля, чтоб забежать на службу к невестке и сообщить ей, что нас увозят. Агенты крепко схватили Сережу за руки и обратились к Л[ьву] Д[авидовичу] с просьбой уговорить его не выскакивать из автомобиля.

Прибыли на совершенно пустой вокзал. Агенты понесли Л[ьва] Д[авидовича], как и из квартиры, на руках. Лева кричит одиноким железнодорожным рабочим: “Товарищи, смотрите, как несут т. Троцкого”. Его схватил за воротник агент ГПУ, некогда сопровождавший Л[ьва] Д[авидовича] во время охотничьих поездок. “Ишь, шпингалет”, – воскликнул он нагло. Сережа ответил ему пощечиной опытного гимнаста»[1322].

Все бы хорошо, только вот ни о какой пощечине не сказано ни в одном архивном документе, да и во время охотничьих поездок Л.Д. Троцкого сопровождали отнюдь не сотрудники органов государственной безопасности.

О прибытии на вокзал у Седовой – Троцкого далее рассказано: «Вещей нам не доставили. Паровоз с одним нашим вагоном двинулся. Было 2 часа дня. Оказалось, что окружным путем мы направлялись к маленькой глухой станции, где нас должны были прицепить к почтовому поезду, вышедшему из Москвы, с Казанского вокзала, на Ташкент. В 5 часов мы простились с Сережей и Белобородовой, которые должны были со встречным поездом вернуться в Москву. Мы продолжали путь. Меня лихорадило. Л[ев] Д[авидович] был настроен бодро, почти весело. Положение определилось. Общая атмосфера стала спокойней. Конвой предупредителен и вежлив. Нам было сообщено, что багаж наш идет со следующим поездом и что во Фрунзе (конец нашего железнодорожного пути) он нас нагонит – это значит на девятый день нашего путешествия. Едем без белья и без книг»[1323].

Багажа у ссыльных действительно не было, однако в рассказе масса неточностей (действительно ли пересказан дневник супруги?) – как всегда у Л.Д. Троцкого.

Приведем архивные свидетельства из фонда Сокольнического РК ВКП(б) г. Москвы, без которых нарисовать более-менее точную картину технической организации высылки Троцкого затруднительно.

Первое из них все же наименее надежное, направленное одним коммунистом, который явно по своим взглядам не был интернационалистом и вполне разделял сталинскую установку на построение социализма в одной стране, секретарю Сокольнического райкома Борису Владимировичу Гиберу:

«Секретарю райкома

Настоящим сообщаю, что около 22 час. 16/I – [19] 28 г. у подъезда Казанского вокзала была толпа (человек 100—80), которая по слухам провожала Троцкого в гор. Грозный на высылку. Толпа была возбуждена, ядро ее составляли советские ассирийцы, бритые усы и небольшая борода, их окружали мальчишки лет по 17–18, которые кричали: “Да здравствует Лев Давидович Троцкий!”, “Да здравствует вождь мировой революции т. Троцкий!” Некоторые из толпы спорили и ругались с оппозиционерами, которых оказалось не более 25–30 человек. Большинство же окружающих их была публика, глазеющая на демонстрацию, на то, как кто-либо из оппозиционеров сначала пугливо оглядится по сторонам, а затем крикнет “ура”. Полагаю, что демонстранты были вузовцы или рабфаковцы. Затем они стали уговаривать друг друга расходиться и не поддаваться провоцировавшим их на что-либо активное благодаря спорам. К одному 18‐летнему подошли два приятеля с мешками под мышкой – вероятно, скупщики краденного барахла, которые ожидают товара от ермаковской шпаны у Южного моста на Каланчевской пл. Скупщики поздоровались с оппозиционером и спросили его, в чем дело. Он ответил грустно: “Троцкого высылают”. Одна еврейка лет 20, в серой кепке и кожаной тужурке, кривые ноги, низкого роста, с ней лет восемнадцати парень, еврей в кожаной тужурке, и один русский лет семнадцати в черном длинном пальто провозглашали “Да здравствует…” и “ура”, затем направились в Б. Козловский пер., д. 5, где остались»[1324].

Второе и третье документальные свидетельства, в отличие от первого, оставлены людьми, находившимися, что называется, внутри ситуации. Правда, авторы обоих документов – чекисты.

«А-С-3 Сов. Секретно

В[есьма] срочно

Информационная сводка о политнастроении в разрезе деятельности оппозиции в районе Московского узла М[осковско] – Каз[анской] ж.д. по состоянию на 17 января 1928 года

16 января с поездом № 4 Ташкент со ст. Москва-пасс[ажирская] М[осковско] – Каз[анской] ж.д. должен был отправиться т. Троцкий, но в 17 час. было получено сообщение, что поездка отложена.

Поставленные об этом каким-то образом в известность сторонники Троцкого (возможно, рассказ Троцкого, каким именно образом, соответствует действительности. – С.В.) стали с 7 час. вечера собираться в помещении вокзала, к 8 часам толпа “троцкистов”, достигнув количественно около 1500 чел., стала строиться в шеренгу лицом ко входу в вокзал. Через некоторое время кто-то пустил слух, что Троцкий в вагоне, вследствие чего вся толпа бросилась к выходам на перрон, где, собравшись около хвостового мягкого вагона № 4, толпа, окружив его с трех сторон с криками “Да здравствует организатор Красной армии т. Троцкий!” и т. п., пыталась утвердить на крыше вагона портрет Троцкого, чему воспротивились проводники ТЧ-Москва Кузнецов и Гольдман (б[ес] п[артийные]), эти же проводники кричали с крыши вагона “Долой Троцкого!”, “Да здравствует ленинизм!” Когда в 9 час. 20 мин. поезд тронулся, послышались крики из толпы не давать отправлять т. Троцкого и кто-то тормозом Вестингауза из вагона остановил поезд. После того, когда поезд тронулся вновь, слесарь вагонного отдела ТЧ-Москва (б[ывший] комсомолец, исключен как разложившийся элемент) вновь остановил поезд посредством крана[1325]. Когда его задержали, послышались выкрики “Жандармы, насильники!”[1326], и толпа бросилась к дежурной ТО (Транспортного отдела. – С.В.) ОГПУ. Поезд же в это время тронулся вновь, тогда толпа бросилась вновь к поезду с криками “Ура, не пускать ленинского вождя в ссылку!” и т. д. Присутствовавший здесь п[омощник] машиниста ТЧ-1 Иванов (беспарт[ийный], морфинист), спрыгнув с платформы, догнал поезд и открыл коробку сзади хвостового вагона, отчего поезд вновь остановился. Пришлось выключать у половины состава тормозы, и только в четвертый раз поезд в сопровождении нач[альника] станции и пом[ощника] нач[альника] отдела службы движения ушел.

По отправлении поезда на путях были найдены вещи сына Троцкого. Владелец их заявил, что часть его вещей осталась в поезде.

Пока улаживался инцидент, толпа, собравшись у дежурной комнаты, подняла страшный шум, и только после того, как 10 чел. рабочих, заняв электрическую тележку, врезались в толпу, последняя вынуждена была отступить. После этого собравшиеся начали обсуждать, идти ли по городу организованной демонстрацией или разойтись по домам. По-видимому, верх одержала последняя точка зрения, ибо с Каланчевской пл. толпа рассеялась в разные стороны.

В подавляющем большинстве толпа собравшихся состояла из еврейской молодежи – интеллигенции.

В среде местных, “своих”, оппозиционеров означенный инцидент нашел восторженный отклик. Имелись случаи, когда некоторые из них агитировали среди служащих и рабочих, “чтобы последние шли провожать Троцкого”.

В настоящее время положение в области политического состояния обстоит удовлетворительно. О том, как реагируют на этот инцидент рабочие и служащие узла, будет сообщено дополнительно.

Уполномоченный ДТО (дорожно-транспортного отдела. – С.В.) ОГПУ МКЗ ж.д. (Московско-Казанской железной дороги. – С.В.) Новиков»[1327].

Третий документ содержит самые интересные подробности отправки Л.Д. Троцкого, поскольку его автор – один из технических организаторов высылки видных оппозиционных деятелей.

«Т[ранспортный] о[тдел] ОГПУ

В Секр[етариат] Сокольнического райкома ВКП(б), лично т. Гиберу

С 3 января с.г. и по настоящее время с Ярославского вокзала происходила отправка в направлении Архангельска и сибирских городов оппозиционеров, высылаемых из г. Москвы постановлением правительства. В их числе отправлены: Троцкий, [Т.В.] Сапронов, [И.Т.] Смилга, [К.Б.] Радек, В. Вуйович, [Л.С.] Сосновский, [А.С.] Ильченко и другие.

18 января по собственной путевке выехал Муралов.

Отъезд всех, кроме Радека, прошел сравнительно спокойно при среднем количестве провожающих 20–30 человек – преимущественно молодежи, не считая близких родственников. При отходе поезда провожающие махали шапками и кричали: “До скорого свидания в Москве!”

Проводы Радека 15 января с.г. прошли при очень повышенном настроении провожающих и при активном подогревании этого настроения с его стороны. Для проводов Радека на вокзал явилась группа (человек 100), также преимущественно интеллигентно одетой публики и, больше того, учащейся молодежи. Активность Радека выразилась в том, что он стоял в тамбуре вагона, разговаривал с толпой при помощи лозунгов: “Да здравствует Ленинизм и Коминтерн!”, толпа отвечала ему: “Ура, да здравствует Радек, даешь Радека!”. Пелись также “Интернационал” и “Варшавянка”. Кто-то из провожающих крикнул ему: “Приезжайте в Москву раньше срока!” Радек ответил: “Радеку срок назначает История!” При отходе поезда он бросил призыв к толпе: “До скорого свидания, через месяц в бою”. Эти слова также были покрыты криками “ура”.

Во избежание бурных демонстраций, проводы Троцкого были устроены в более конспиративной обстановке. Хотя он направлялся на Юго-Восток по МКЗ ж.д., но отправка была произведена с Сев[ерного] вокзала. В 13 час. 55 мин. 17/I – [19]28 г. к новой платформе отправления был подан мягкий вагон с паровозом и был открыт проход со двора отправления близь помещения дежурных паровозных бригад. Прибывшим вскоре на автомобиле сопровождающим Троцкого с женой и сыном было предложено [Троцкому] сесть в вагон. Однако он (Троцкий. – С.В.), спросив о прибытии своего багажа и не веря в его доставку ранее личного прибытия на вокзал, отказался войти в вагон: “Вы лжете, я без вещей не пойду”. Пом. нач. ТО ОГПУ Кишкин обратился к Троцкому с упреком: “Вы, т. Троцкий, уже три часа над нами издеваетесь. Мы Вас понесем опять”. Ввиду того что Троцкий продолжал стоять на месте, по распоряжению т. Кишкина он был взят сотрудниками ТО ОГПУ на руки и внесен в вагон. При этом, когда один из сотрудников, т. Кресан, подошел к нему с этой целью, Троцкий пытался обороняться палкой, но удар был отведен. Кроме сотрудников ОГПУ свидетелями эпизода были паровозники ТЧ-1 и некоторые административные лица Д[епо] и ТЧ-1 Сев[ерных] ж.д., связанные с формированием поезда, всего числом около 20 человек. Эта группа посмеивалась над способом посадки Троцкого в вагон. В момент, когда Троцкий был взят на руки, его сын обратился к паровозникам и крикнул: “Товарищи рабочие, смотрите, как несут Троцкого!” Ответа не последовало, но в толпе была слышна реплика: “Черт с ним, пусть отдохнет теперь”. Некоторые из этой рабочей группы все же продолжали сомневаться в отправке именно Троцкого даже после выкрика его сына. Шел спор: “Понесли какого-то лысого, а у Троцкого «ее» нет”. Тотчас после посадки поезд отправился для следования на МКЗ ж.д.

Паровозники ушли в депо, где начался обмен мнениями о виденной сцене, причем часть говорила “об отправке Троцкого”, а часть (даже очевидцев) спорила: “Троцкий ли это?”

Нарядчик паровозных бригад Таранов заметил, что не следовало бы так отправлять Троцкого, так как он много сделал для революции. Машинист Мочульский и некоторые другие ответили, что он сделал много хорошего, но еще больше плохого, иначе не стали бы отправлять.

Машинист Щербаков подметил, что поданный паровоз “С 80” есть та самая машина, которую рабочие ТЧ-1 года три тому назад оживили с кладбища и поднесли Коминтерну: “Ее принимал Троцкий, и теперь эта же машина отвозит его” (действительно очень символично, для полноты картины следовало бы все же поручить доставку “вождя Красной армии” не ТО ОГПУ, а какой-либо воинской части, лояльность которой не вызвала бы сомнения. – С.В.). Этот момент вызвал смех в дежурке. Отправка Троцкого отразилась на ТЧ-1 лишь по существу. Политического оживления не было. Были также сочувствия Троцкому со стороны отдельных машинистов, а также и мрачное предположение: “Отправляют Троцкого, урезывают программы, сокращают штаты”.

Что касается толков об отправке среди железнодорожников массы (так в документе. – С.В.) и пассажиров, нужно сказать, что слух об отправке Троцкого быстро распространился по участку, но в ж.-д. среде он мало разнился от действительности. ДСП (здесь – дежурный по станции. – С.В.) МКЗ ж.д. Подушко, проживающий в Мытищах, рассказывал, что Троцкого хотели отправить с Казанского вокзала, но трехтысячная толпа не позволила[1328]. Поезд на Полторацк три раза останавливался краном, и под конец “толпа оттащила от состава вагон, в котором сидел Троцкий”.

Диспетчеры ДН-1 Москалев и Ларионов рассказывали 17/I – [19]28 г. в своем кругу, что 16/I на Казанском вокзале толпа была более 3‐х тыс., что поезд останавливался пять раз, что Троцкого пришлось отправить с Сев[ерного] вокзала секретным путем и что “представителю ОГПУ с Лубянки он заехал в ухо, заставил взять на себя на руки и нести в вагон”. Эти же лица распространяют слух, что тт. Чичерина [Г.В.], Курского [Д.И.] и Брюханова [Н.П.] убирают с постов, а [Я.Э.] Рудзутак ссылается в Арх[ангельскую] губ[ернию] с заменой Постниковым. По их словам, в скором времени нужно ждать смены всего состава правительства.

Среди обывателей отправка оппозиционеров так же порождала толки с большими преувеличениями, но характерным моментом являлось то, что многие не верили в отправку Троцкого. Появившееся 19/I с.г. разъяснение в газетах положило конец сомнениям.

Начальник ДТО ОГПУ Северных ж.д. Прохоров

20/I – [19]28 г.»[1329].

После отъезда Л.Д. Троцкий телеграфировал в ЦИК СССР: «Когда меня арестовывали в разных странах, то не прикрывались обманом. ГПУ же нагромождает путаницу и обманы. Мне было заявлено, что я еду в среду вечером. А захватили во вторник утром без вещей и необходимых лекарств. В письменном объявлении сказано было, что меня препровождают в г. Алма-Ата, а по пути изменили на Ташкент, откуда, очевидно, направят в более отдаленный пункт. Таким образом, еду с больной женой без белья, без лекарств и без надежды получить их вскоре, тем более, что для досылки по почте мною дан адрес на Алма-Ату. 18 января 1928 г. Самара (в пути). Троцкий»[1330].

А потом Л.Д. Троцкий преподнес «приятный сюрприз» В.А. Кишкину, составив следующее «“Свидетельство” Кишкину»: «Если оставить в стороне контрреволюционный характер ссылки меня по 58‐й ст., а также возмутительные условия отправки меня и моей семьи из Москвы, зависевшие, очевидно, не от конвойной команды и ее начальника гр. Кишкина, то в отношении следования по железной дороге я не имею никаких претензий к гр. Кишкину, который для облегчения мне и моей семье следования сделал все, что мог в рамках данного ему свыше поручения. 21–22 января. Станция Туркестан. Л. Троцкий»[1331].

Данное «Свидетельство» Льва Троцкого вызывает в памяти рекомендацию, данную Ансеном Люпеном инспектору Ганимару, который все никак не мог его схватить, из детективной серии Мориса Леблана, выходившей с 1907 г. Письмо было написано грабителем «…в стиле писем-рекомендаций, выдаваемых слугам, которыми их хозяева остались довольны. “Я, нижеподписавшийся Арсен Люпен, джентьмен-грабитель, бывший полковник, бывший слуга, бывший покойник, удостоверяю, что некто Ганимар за время пребывания в этом особняке доказал, что обладает рядом редких достоинств. Человек примерного поведения, преданный, внимательный, он без посторонней помощи сумел помешать осуществлению части моих планов и сохранил 450 тыс. франков страховым компаниям. Я поздравляю его и охотно прощаю ему, что он не предусмотрел того, что телефон на первом этаже связан с телефоном, установленным в спальне Сони Кришноф, и что позвонив в сыскную полицию, он тем самым сообщил мне, что пора сматываться. Ошибка с его стороны вполне простительная, и она не может омрачить его блестящую операцию и приуменьшить значение его победы. А посему прошу его принять выражение моего восхищения и самой искренней симпатии”»[1332].

По состоянию на 17 января 1928 г., из задержанных во время отправки оппозиционеров в ссылку демонстрантов под стражей находилось 19 человек, среди которых двое пока еще были членами ВКП(б), один кандидатом в члены, 13 человек были беспартийными и исключенными из ВКП(б) за оппозиционную деятельность и 3 комсомольца[1333].

Интересно, не пожалели ли Сталин со товарищи, что не прислушались к совету М.И. Калинина? Слух о насильственном характере отправки Л.Д. Троцкого быстро разлетелся по городам и весям. Вроде бы (возможно, все же в более позднее время) появился характерный анекдот: «Сталин, провожая Троцкого и попыхивая трубкой, говорит: “Дальше едешь – тише будешь”»[1334]. Самое выражение принадлежит по легенде Петру Аркадьевичу Столыпину – инициатору знаменитой аграрной реформы, в ходе которой в частности крестьян переселяли на неосвоенные земли Сибири.

Зачем мы уделили столь серьезное внимание высылке Л.Д. Троцкого в Алма-Ату? Для того, чтобы подчеркнуть: высылка Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева в Калугу ничем подобным отмечена не была.

Судя по документам Политбюро ЦК ВКП(б), о подпольной деятельности зиновьевцев в ОГПУ и высшем партийном руководстве страны в это время слыхом не слыхивали. Однако у Политбюро вызвала обеспокоенность, с одной стороны, активная деятельность троцкистов и сапроновцев, с другой – широкое обсуждение высылки Троцкого, все еще популярного в стране и мире. Заслушав доклад руководителя Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС) Якова Генриховича Долецкого «О сообщении ТАССа»[1335], 18 января 1928 г. Политбюро утвердило следующий текст сообщения агентства:

«Правительственные органы СССР установили, что ряд лиц, примыкающий к исключенным на XV съезде ВКП(б) из партии оппозиционным группам троцкистов и сапроновцев, немедленно после съезда и после распада оппозиционного блока развили нелегальную антисоветскую деятельность, выразившуюся в попытках создать подпольную организацию и подготовить ряд антисоветских выступлений, а также в установлении близкого контакта с находящимися в Москве представителями иностранной буржуазии, через которых троцкисты пересылали за границу свои “материалы” и злостно-ложные сведения и связывались со своими сторонниками за границей.

Ввиду установления преступной антисоветской нелегальной деятельности троцкистов и сапроновцев, признано необходимым применить, в качестве минимальной меры обеспечения интересов пролетарского государства, высылку из Москвы 30 активных участников этих “групп”, в том числе Троцкого, Смирнова И.Н., Серебрякова, Радека, Муралова Н.И., Белобородова, Сапронова, Смирнова В.М., Х[а] речко, Смилгу, Вардина, Сафарова, Сосновского и др. Ряду других лиц (Радеку, Богуславскому, Дробнису) предложено выехать из Москвы.

Что касается вышедших из оппозиционного блока Зиновьева, Каменева и др., то, как известно ТАССу, ввиду их заявления о подчинении всем решениям и условиям XV съезда ВКП(б), они направлены партийными органами на работу на местах»[1336].

Виктор Серж писал: «Раковский был сослан в Астрахань, Преображенский на Урал, Смилга в Минусинск, в Центральную Сибирь, Радек на север Сибири, Муралов в Тарские леса, Серебряков, Иван Смирнов, Сапронов, Владимир Смирнов, Сосновский, Войо Вуйович в другие места, мы так и не узнали куда, потому что все происходило втайне… Еще недавно я видел Христиана Раковского, который вернулся из парижского представительства и остановился в гостинице на Софийской набережной, предназначенной для дипломатов. В ее коридорах можно было встретить Крестинского, важного и сдержанного даже в походке, со лбом цвета слоновой кости, и Карахана, более чем элегантного даже в неглиже в силу необычайного благородства черт и манеры держаться… Раковский вернулся из Парижа без гроша; в свои 54 года он без иллюзий, с бодрым настроем, предвидел предстоящую долгую борьбу. Его крупное, с правильными чертами лицо выражало спокойствие, почти улыбалось. Жена Раковского нервничала – из-за него. Он говорил, что Европа вступает в период безысходной нестабильности, что нужно ждать… Кому-то, предложившему ему капитулировать перед ЦК, он тихо ответил: “Я начинаю стареть. Зачем калечить биографию?”

Время от времени я виделся с Иваном Никитичем Смирновым, наркомом почт и телеграфа, в его маленьком кабинете на Варварке. В возрасте чуть за пятьдесят, он был высок, прям, худощав, с застенчивым и одновременно твердым взглядом, сдержанными манерами; серо-зеленые глаза глядели из-под пенсне задумчиво и молодо. […] Когда у него отобрали министерский (наркомовский. – С.В.) портфель, он был доволен. “Всем нам пошло бы на пользу некоторое время побыть рядовыми”… Не имея ни гроша, он отправился на биржу труда регистрироваться как безработный специалист по точной механике. Он простодушно надеялся быстро найти работу на каком-нибудь заводе. Мелкий советский чиновник оторопел, когда перед его окошком склонился этот высокий седеющий добряк с живыми глазами, написавший в анкете, которую ему дали заполнить, в рубрике “последняя занимаемая должность”: “Нарком почт и телеграф[ов]”. Биржа труда проконсультировалась в ЦК, и ГПУ сослало Ивана Никитича в Закавказье. […] Для молодого поколения он без позы и фразерства воплощал в себе партийный идеал.

Ссылали торопливо, сотнями. Десять лет власти ничуть не деморализовали революционеров, наиболее известные из которых последние годы провели в комфорте дипломатических миссий, наркоматов, административных советов и командных постов. Их буржуазная внешность хорошо одетых людей оказалась обманчивой, они с легким сердцем отправлялись прозябать в затерянные дыры Средней Азии и Сибири, потому что этого требовало спасение революции. Видя эти отъезды, я чувствовал себя невыразимо ободренным. Некоторые коммунисты присоединились к оппозиции из расчета, уверенные, что видят в ней будущее правительство: опыт показал, что таких было немного. Мы потеряли их безвозвратно и без сожаления на первом повороте к худшему, всего за несколько месяцев. Все революционеры 1927 года, решили ли они бесконечно унижаться из верности партии или бесконечно сопротивляться из верности социализму, прошли своим страшным путем до конца»[1337].

По свидетельству Сержа, лидеры «…побежденной оппозиции надеялись создать достаточно сильную подпольную организацию, чтобы в один прекрасный день снова вернуться в партию с правом голоса и возможностью влиять на события. Я не разделял этой иллюзии. Я утверждал, что подполье потерпит поражение по двум причинам: неограниченная власть полицейского аппарата раздавит все, а наша теоретическая и сентиментальная верность партии сделает нас уязвимыми для политических манипуляций и более того – для провокаций органов»[1338].

Глава 21

«По сравнению с надвигающимися… пробоинами и трудностями… остатки нашей кончившейся борьбы – такой пустяк!» Зиновьев после высылки Троцкого

Важная информация о настроениях зиновьевцев содержится в протоколе допроса от 5 июня 1936 г. Николая Афанасьевича Каннера, члена Партии левых эсеров (1918), затем члена Партии революционных коммунистов (в 1918–1920 гг., стаж в этой партии был зачтен в РКП(б)) и, наконец, члена РКП(б) – ВКП(б)), исключенного за фракционную деятельность.

В 1924–1925 гг., работая в журнале «Большевик», Каннер «познакомился с Зиновьевым Григорием и Каменевым Львом и под влиянием постоянных встреч с ними и разговоров на политические темы» у него «сложилось убеждение в правоте зиновьевско-каменевской критики политики ВКП(б)». Каннер вошел «в состав зиновьевской группы, сложившейся ко времени XIV съезда ВКП(б) в Институте красной профессуры в Москве»[1339] (в эту группу входили Ривлин, Соловьев, Лейкин, Горшенин, Ладоха, Капитонов, Соловьев, Карташев, Фейгельсон, Малышев Андрей, Грудская[1340]). Каннер показал на допросе:

«Накануне XIV съезда бывший секретарь Зиновьева Пиккель (имеется в виду Ричард Витольдович Пикель. – С.В.) предложил мне зайти к Зиновьеву в Исполком Коминтерна. Я к нему зашел. Зиновьев обещал всяческую помощь мне в моей непосредственной работе редактора журнала “Под знаменем марксизма”.

После XIV съезда я был приглашен на вечеринку (вечеринки в большевистском руководстве любили многие, исключениями из общего правила в двадцатые годы был Троцкий. – С.В.), проходившую на квартире Каменева в Кремле, где было много участников съезда, из которых помню Шарова, Евдокимова, Бакаева, Залуцкого, Николаеву Клавдию и др. Там же был троцкист Воронский.

После этой вечеринки я бывал очень часто на квартирах Зиновьева и Каменева и выполнял роль их технического секретаря. Жили они оба в это время в Кремле.

ВОПРОС: Какую конкретную работу Вы вели, являясь участником зиновьевской организации?

ОТВЕТ: Я, Карев, Ривлин, Капитонов вели главным образом теоретическую работу в организации, выполняя различные поручения Каменева и особенно Зиновьева.

В августе 1927 г. я вместе с другими участниками принимал участие в выработке зиновьевской платформы. К концу 1927 г. моя связь с Зиновьевым и Каменевым несколько ослабла, так как я считал необходимым капитулировать (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.) и был против уличных выступлений (то есть выступал против демонстраций 17 октября и 7 ноября 1927 г. – С.В.). Перед XV съездом я узнал, что Зиновьев и Каменев также стоят за капитуляцию и разрыв с Троцким, это меня снова с ними сблизило (то есть пораженческий настрой Зиновьева вполне разделяли его убежденные сторонники. – С.В.). Мною было после съезда подано заявление в парторганизацию [Института красной профессуры] с подчинением решениям съезда. За участие во фракционной работе я получил строгий выговор с предупреждением. Мне известно, что в это время Каменев звонил по телефону Бухарину и просил не исключать меня из партии»[1341].

Писатель Лев Гумилевский рассказывал впоследствии о своем визите к Злате Лилиной в Калашный переулок, д. 35. Квартира 69‐я, в которой пока что жили Григорий Зиновьев и его супруга, была «огромной, полупустой, нежилой и холодной», в ней был обставлен только «кабинет с огромными шкафами, забитыми книгами в темных кожаных переплетах»[1342]. Злата Ионовна старалась держаться непринужденно, но на посетителя, судя по всему, произвела большое впечатление мертвая атмосфера жилища потерпевшего поражение кандидата в вожди.

К 1928 г. Г.Е. Зиновьев прекратил все отношения с Л.Д. Троцким[1343], что было предсказуемо: подлинно большевистской твердостью партийный «литератор» и сибарит не обладал. Даже для многих своих ближайших сподвижников Зиновьев «стал не чем иным, как обанкротившимся лидером бывшей антипартийной оппозиции»[1344] (цитируется М.М. Харитонов). Однако в столице СССР по-прежнему действовали подпольные ячейки Объединенной оппозиции. Очередная раскаявшаяся оппозиционерка – Е.П. Багрицкая – поведала 4 января 1928 г. члену Президиуму ЦКК ВКП(б) Н.М. Янсону: «Я знаю, что есть центры, есть Московский центр и затем главный центр. [Сарра] Равич (первая жена Зиновьева. – С.В.) входила не только в Московский, но и в т. н. Центральный комитет объединенной оппозиции»[1345], в ведении Московского центра находились подрайонные комитеты оппозиции.

Если нелегальная деятельность зиновьевцев была скорее исключением, чем правилом, и вообще ее ведение стало следствием того факта, что отдельные соратники Зиновьева обладали характером более решительным, нежели характер самого Григория Евсеевича, то нет никаких оснований усомниться в активной подпольной деятельности троцкистов. По словам Е.П. Багрицкой, «организатором, руководителем» их «работы по всей Москве»[1346] был Рафаил Борисович Рафаил (в 1927 г. он был исключен из партии, в 1932 г. Рафаила восстановят в ВКП(б) и 1933 г. снова исключат, в 1935 г. Рафаил Борисович получит пожизненное, но переживет Сталина и выйдет на свободу в 1956 году) – что характерно, бывший децист.

Следует заметить, что масштаб подпольной деятельности троцкистов Сталин и его «компетентные органы» изрядно преувеличили: порядка на два. В действительности троцкисты опирались прежде всего на старые, проверенные в течение многих лет кадры – не обязательно «исторически троцкистские», как в случае с Рафаилом, но главное близкие по духу. В данном случае вызывают доверие показания от 3 июня 1936 г. Эдуарда Соломоновича Гольцмана. Гольцман, член РСДРП с 1903 г., заявил на допросе: «В 1928 г. я принял на хранение от руководителя троцкистской организации И.Н. Смирнова часть архива троцкистской организации и пачку личной переписки Смирнова»[1347]. Гольцман «некоторое время хранил эти документы у себя на квартире, но [потом] (не помню точно когда) […] передал их на хранение Давиду Вениаминовичу Скурко»[1348]. На уточняющий вопрос Гольцман ответил: «Формально Скурко к троцкистской организации никогда не принадлежал (то есть, по канонам подполья, задача механического расширения рядов организации Троцким не ставилась. – С.В.), но он троцкистски настроен и поэтому я не опасался передать ему на хранение часть троцкистского архива, полученного мною от Смирнова, и пакет его же переписки»[1349]. Часть своего архива Гольцман, по просьбе Смирнова, забрал у Скурко и вернул Ивану Никитичу Смирнову[1350]. Интересно, что этот самый Скурко даже оказывал материальную поддержку маме Ивана Никитича – Е.С. Смирновой[1351].

Сергей Витальевич Мрачковский дал 13–14 августа 1936 г. наиболее ценные показания о подпольной деятельности троцкистов в 1927‐м и последующие годы: «…еще в 1927 г. Троцкий дал указание оставлять в тени и не привлекать к активной работе в нашей организации часть наших людей. Особенно это относилось к той части троцкистов, которые вернулись в партию и, с нашей точки зрения, могли войти в доверие партии. Делалось это с целью сохранить от разгрома часть наших кадров для продолжения борьбы с ВКП(б)»[1352].

С.В. Мрачковский не случайно упомянул «троцкистов, которые вернулись в партию».

В 1928–1929 гг. многие деятели бывших Левой и Новой оппозиций присоединялись к «генеральной линии» партии, отрекались, по наблюдению Виктора Сержа, от «…своих “ошибок”, поскольку, по их словам, “наша программа все-таки реализуется” (Сталин явил себя подлинным “большевиком-ленинцем”. – С.В.), – а еще потому, что республика в опасности, и, наконец, из-за того, что лучше подчиниться и строить заводы, чем защищать великие принципы в вынужденном бездействии, в неволе»[1353]. 28 февраля 1928 г. с заявлением с просьбой о восстановлении партии обратился Г.Л. Пятаков[1354]. По словам Сержа, Пятаков многие годы оставался пессимистом. Он повторял, что европейский и российский рабочий класс проходит длительную фазу упадка, что еще долго не придется ничего от него ожидать, что сам он вступил в борьбу вместе с оппозицией лишь из принципа и из дружеских отношений с Троцким; он капитулировал, чтобы руководить банком и индустриализацией»[1355].

2 апреля 1928 г. от Л.Д. Троцкого окончательно отмежевался поддерживавший его по ряду вопросов В.А. Антонов-Овсеенко. Всеми забытый большевистский «делатель королей» написал «генеральному секретарю т. Сталину»[1356] и в копии «членам Политбюро»[1357] (то есть он поставил Сталина как минимум особняком в Политбюро):

«Я примкнул к оппозиции и решил открыто вмешаться на ее стороне во внутрипартийную борьбу после беседы с Вами в декабре 1923 г. Именно после нее я послал в Политбюро недопустимо резкое письмо, обвиняющее ПБ в расколе партии, и т. д. (на написание записки в ЦК с угрозами в адрес «зарвавшихся» вождей Антонова-Овсеенко спровоцировали своими действиями Зиновьев со Сталиным[1358]. – С.В.)

Я должен прежде всего именно Вам, т. Сталин, сказать, что вижу ясно, насколько Вы тогда были правы в своем отношении к Л.Д. Троцкому и его оппозиции и насколько я был не прав. Вы совершенно правильно указали, что, поднимая разговор о перерождении старого кадра и противопоставляя старикам молодежь, Троцкий проявлял свое недоверие к исторической большевистской партии и ориентировался на построение иной партии, рвущей с традициями большевизма и, в основном, с ее идеологией. Прав был и т. Дзержинский, который на мой вопрос (при обсуждении моего снятия из ПУРа) в Оргбюро ответил мне запиской: надо бороться с Троцким, и до конца, п[отому] ч[то] в своей борьбе с партией он объективно становится центром организации мелкобуржуазных реакционных сил (привожу на память эти слова Ф[еликса] Д[зержинского])»[1359].

Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева направили на работу (по большому счету сослали) в Калугу. Н.А. Каннер показал на допросе в 1936 г.: «Весной 1928 г., по предложению б[ывшего] секретаря Зиновьева Богдана, я вместе с зиновьевц[ем] Капитоновым ездил для свидания с Зиновьевым и Каменевым в Калугу. […] Никаких поручений политического характера я в это время не получал. Зиновьев и Каменев жили тем настроением, что их вернут в партию и дадут работу, “без них не обойдутся” (курсив наш. – С.В.). Расспрашивали они меня также о положении в ИКП. […] 1928–1929 и часть 1930 г. я поддерживал организационные связи с зиновьевцами, и особенно Каменевым и Зиновьевым, но активно в организации не работал (за неимением активной деятельности. – С.В.). Я считал, что проводимые мероприятия ВКП(б) (имеется в виду коллективизация советской деревни. – С.В.) взяты из нашего арсенала, кроме того, меня занимала борьба с Правыми»[1360].

23 апреля 1928 г., во время подготовки к созыву в июле VI конгресса Коминтерна, И.В. Сталин продемонстрировал всем товарищам по Политбюро ЦК ВКП(б), что вопросы мировой революции отходят на второй план. По докладу генсека «О Коминтерне и советской власти» было принято решение: «а) послать всем руководителям наших представительств за границей директиву о строжайшем проведении принципа невмешательства во внутренние дела соответствующих стран; б) воспретить на известный (кому известный? – С.В.) период членам Политбюро (исключая т. Бухарина) [на Николае Ивановиче замыкались многие коминтерновские вопросы, включая разработку Программы Коминтерна. – С.В.] открытые выступления в официальных учреждениях Коминтерна, предложив им проводить руководство коминтерновской работой в порядке внутреннем, через делегацию ВКП в ИККИ и т. п.; в) для того, чтобы не дать врагам лишнего повода утверждать о переплетении советской власти с Коминтерном, снять доклад т. Рыкова об СССР на VI конгрессе, поручив его т. Варге [Евгению Самуиловичу] (директору Института мировой экономики и мирового хозяйства АН СССР, а до этого заведующему Статистико-информационным институтом ИККИ. – С.В.) или кому-либо другому не из числа членов Совнаркома; г) тт. Бухарину и Пятницкому [Иосифу Ароновичу] (секретарю ИККИ. – С.В.) разработать вопрос о выдаче денег секциям Коминтерна (для приезда в столицу СССР делегатов конгресса. – С.В.) не из Москвы, а из Берлина (Запбюро) и Иркутска (Востбюро), обязательно через иностранных товарищей; д). Поручить комиссии в составе представителей Политсекретариата ИККИ, ЦК и ЦКК проверить состав секретных сотрудников аппарата ИККИ (очевидно, для чистки, в том числе от зиновьевцев. – С.В.)…»[1361] Как справедливо заметил в комментарии к данному решению Г.М. Адибеков, предложенные и проведенные Сталиным «…меры служили демонстративным отказом от практики, имевшей место в бытность Зиновьева председателем ИККИ…»[1362]

История временных восстановлений, окончательного исключения и физического устранения Зиновьева, Каменева и других деятелей Объединенной оппозиций, а также ликвидация Троцкого в Мексике давно и хорошо изучена[1363]. Постараемся остановиться на наименее исследованных сюжетах.

Особое совещание ОГПУ предполагало выслать Зиновьева в Тамбов, а Каменева в Пензу[1364]. Зиновьев с Каменевым попросили о встрече Бухарина, с которым периодически блокировались в прежние годы. В ночь на 10 января 1928 г. политическое «свидание» состоялось, однако, поскольку атмосфера в ВКП(б) сгущалась, Бухарин направил товарищам по партийному руководству обширную записку о ходе «четырехчасового разговора»[1365].

«…и Каменев, и Зиновьев, – по мнению Николая Ивановича, – производили впечатление людей, переживших кораблекрушение»[1366].

Бывшие лидеры Новой оппозиции заявили: «Мы принимали ваши маневры за эволюцию в сторону кулака»[1367]. И расписались в том, что «зародыши и элементы» «второй партии» были налицо[1368].

– Молот пролетарской диктатуры прошелся по нашей шкуре, мы на собственной спине чувствуем сие[1369], – констатировал Каменев. Зиновьев вполне со Львом Борисовичем согласился.

Главное из того, что интересует нас в данной книге, сказал Зиновьев: «У них, зиновьевцев, две группы: ихняя в собственном смысле (речь идет о течениях, а не об организации), капитулировавшая целиком, и т. н. “ленинградские левые” (Саркис, Сафаров, Вуйович)»[1370]. Если Зиновьев с Каменевым капитулировали, то их примеру последовали отнюдь не все бывшие деятели Новой оппозиции.

Бухарин подчеркивал «действительное признание» Зиновьева и Каменева их ошибок и «недвусмысленное осуждение всей линии Троцкого (и политической, и организационной)»[1371].

Бывшие вожди Новой оппозиции прямо спросили:

– Почему же [с нами обошлись] так сурово? Сейчас педагогичнее, лучше было бы несколько по-иному.

Однако не забыли заверить Бухарина в готовности выполнить все, что им велят.

Николай Иванович записал несколько конкретных «просьб» и «пожеланий»: «1. Нельзя ли еще поговорить с товарищами (намек на Сталина, Рыкова и пр.). 2. Может быть, Пензу [Каменеву] можно сменить на Рязань, хотя поедем в Пензу беспрекословно. […] 6. Нельзя ли дать Каменеву и Зиновьеву работу над статьями Ильича (1908–1912) […]. 7. Если мы-де против того, чтобы Каменев жил с вместе с Зиновьевым, то нельзя ли хоть Евдокимова пустить вместе с Зиновьевым – очень, мол, тоскливо одному[1372].

Убедившись в том, что Объединенная оппозиция перестала существовать, Политбюро ЦК ВКП(б) дозволило Зиновьеву с Каменевым вместе отправиться в Калугу[1373].

13 мая, находясь в Калуге, Г.Е. Зиновьев в черновике письма «дорогому Н[иколаю]» Бухарину по поводу отказа в напечатании очередной статьи напророчил: «Знаешь по чести: у меня такое чувство, что, по сравнению с надвигающимися (и надвинувшимися!) пробоинами и трудностями […] остатки нашей кончившейся борьбы – такой пустяк!»[1374]

Не позднее 8 июня 1928 г. Смилга отредактировал присланный Радеком текст их будущей совместной статьи. Ивар Тенисович, отправляя 8 июня текст Карлу Бернгардовичу, написал в «сопроводительном», если так можно выразиться, письме: «Ты кокетничаешь с Кобой. Не стоит этого делать. Он отпетый эмпирик и темная душа. Приласкать его лучше всего можно, выбивая у него на каждой странице по одному зубу. Я подписываю редактированный мною текст. Если вздумаешь вносить политические изменения, то найди способ согласовать их со мной. Редакцию меняй сам, если найдешь нужным. Было бы очень хорошо, если бы мы сошлись на одном тексте»[1375]. Пока что и Смилга, и Радек были настроены на продолжение борьбы.

В июне 1928 г. бывших вождей Ленинградской оппозиции, покаявшихся и вернувшихся из Калуги в столицу СССР, восстановили в ВКП(б) – аккурат через шесть месяцев после исключения, после рассмотрения заявлений в индивидуальном порядке. Незадолго до этого события Радек написал Преображенскому: «Я отклоняю зиновьевщину и пятаковщину как достоевщину. Они, вопреки своим убеждениям (курсив наш. – С.В.) каются. Нельзя помочь рабочему классу враньем. Поэтому я за выжидательную тактику ссыльных»[1376].

4 сентября Троцкий написал «дорогому другу Ивару Тенисовичу» Смилге о том, что супруга Льва Давидовича, Наталья Ивановна Седова, призналась, что «ей даже стало жалко Зиновьева. Из испытаний последних месяцев наиболее побитым, измятым и скомпрометированным вышло примиренчество»[1377].

Что характерно, публичное покаяние не помешало бывшим вождям Новой оппозиции провести закулисные переговоры с Правыми. Не зря Г.Е. Зиновьев написал о том, что «остатки нашей кончившейся борьбы – такой пустяк», именно Н.И. Бухарину. Уже в июле 1928 г. на квартире Л.Б. Каменева состоялась его встреча с Н.И. Бухариным, организатором которой выступил Г.Я. Сокольников. Содержание, более походившее на монолог Николая Ивановича, было Каменевым записано и передано, по его словам, Зиновьеву, причем вскоре текст этой беседы распространили в виде прокламации с названием «Партию с завязанными глазами ведут к катастрофе»[1378] троцкисты. «Одним из последних дел нашего московского “Центра” стал выпуск в 1928 г. листовок, сообщавших о конфиденциальных переговорах Бухарина и Каменева. Бухарин, все еще член Политбюро, официальный партийный идеолог, говорил: “Что делать перед лицом такого противника – Чингисхана, выродка ЦК? Если погибнет страна, погибнем мы все (мы, партия). Если страна выкарабкается, он вовремя изменит поведение, и мы все равно погибнем”. Еще Бухарин сказал Каменеву: “Пусть никто не знает о нашем разговоре. Не звони мне, телефон прослушивается. За мной следят, за тобой наблюдают”. Быть может, ответственность нашего “Центра” (Б.М. Эльцина) за обнародование этих документов велика»[1379]. Оговорку «быть может» Виктор Львович сделал совершенно напрасно.

Впоследствии, 7 декабря 1936 г., Н.И. Бухарин заявил на очной ставке с Е.Ф. Куликовым: «Я очень тревожился по поводу самой возможности возникновения фракционной борьбы. И, если вы помните, в том знаменитом документе, который Каменев пустил в оборот после моего преступного посещения Каменева, было прямо сказано о том, что фракционная борьба привела бы к тяжелым последствиям и превратилась бы чуть ли не в гражданскую войну»[1380].

Каменев вел «конфиденциальные» переговоры не только с Бухариным[1381], но и с М.П. Томским. Последний признался 21 августа 1936 г. на партсобрании в Главном управлении Объединенного государственного издательства: «В 1928 г., в самый разгар Правой оппозиции и внутрипартийной борьбы, внутрицекистской, собственно говоря, борьбы, была встреча с Каменевым. […] Это было зимой 1928 г. или в начале 1929 г. Вероятнее всего, в конце 1928 г., в разгар [Правой] оппозиции»[1382]. На «свидании» Томского с Каменевым, по словам Михаила Павловича, «было взаимное прощупывание на предмет создания блока. О нашем настроении говорить не приходилось, оно сказалось в речах и выступлениях Правой оппозиции. Каменев держался очень настороженно. Каменев больше выпытывал нас (речь о Томском и Бухарине. – С.В.). Каменев держался иронически и по отношению нашей платформы, и по отношению нашей тактики. Он посмеивался и подзадоривал [нас, говоря], что наша тактика труслива, что мы полупокойники и обречены на разгром. Каменев другой тактики не предлагал. Свою платформу не излагал нам. […] Легко было бы говорить о платформе Каменева 1928 года, если бы что осталось в памяти. Осталось то, что они (с Зиновьевым. – С.В.) продолжали считать себя левыми, когда выступали. Нас они считали правыми. Была попытка с нашей стороны узнать, какие силы за ними стоят, есть ли у них организация, какие [у них] силы. Это не увенчалось успехом. Каменев держался осторожно и этого понять нам не дал. Каменев предлагал нам то, что он может нам оказать, если мы хотим, услугу. На этом свидании были Каменев и Бухарин. Он (Каменев. – С.В.) намекал на то, что он мог бы попытаться найти связь с троцкистами (судя по факту передачи разговора троцкистам, связь с ними у Зиновьева и Каменева уже была установлена. – С.В.). Он говорил, что вы все разговариваете. Он намекал на то, что он мог бы содействовать распространению [платформы Правых]. Так как он держался осторожно, ни я, ни Бухарин не ответили на [предложение Каменева] (если бы держался менее осторожно, то, очевидно, ответили бы. – С.В.). Обо всем этом на другой день мы сообщили Рыкову», а Алексей Иванович, который давно терпеть не мог Каменева, «назвал нас дураками, сказал, что мы совершили грубую политическую ошибку. Сказал, что якшаться с этой публикой не надо, что надо держаться дальше [обособленно от тех, кто потерпел поражение ранее]»[1383]. Следует напомнить тот факт, что Зиновьев больно задел самолюбие Томского еще во время финального этапа Профсоюзной дискуссии (1921)[1384], поэтому Михаил Павлович подчеркнул, что в 1928 г., если он и «давал Каменеву повод считать, что Томский – это человек, который имеет какой-то осадок против партии, и что, может быть, со временем этот человек будет “наш”, то Зиновьеву [он] такого повода не давал»[1385].

По свидетельству самого Зиновьева, сделанному на XVII съезде ВКП(б) 1934 г., когда Григория Евсеевича «в первый раз вернули в партию», он имел сомнительное удовольствие «…выслушать однажды из уст т. Сталина такое замечание. Он сказал мне: “Вам в глазах партии вредили и вредят даже не столько принципиальные ошибки, сколько то непрямодушие по отношению к партии, которое создалось у вас в течение ряда лет”»[1386]. Позднее Григорий Евсеевич, вспоминания события 1928 г., напишет: «Мы, в частности я, были искренне против политики Правых, и все-таки мы имели известный “контакт” с Бухариным, Томским, Рыковым. Как это могло быть? Действовала логика положения. Недовольные (хотя бы и по разным мотивам) ищут друг друга. Сначала, когда Бухарин, Рыков и Томский были еще членами ПБ, стимулом для нас было еще и желание быть в курсе дел, получая через них политическую информацию»[1387].

«Разоружившийся» троцкист Георгий Пятаков показал 7 декабря 1936 г. на очной ставке с Бухариным, как в конце 1928 г. (вероятно, после речи Сталина «Об индустриализации страны и о Правом уклоне в ВКП(б)» на Ноябрьском 1928 г. Пленуме ЦК) Николай Иванович зашел к нему на квартиру в Гнездниковском переулке – проведать больного товарища. По словам Георгия Леонидовича, «Бухарин находился в очень возбужденном состоянии, давал крайне пессимистическую оценку положению […] в стране, говорил […] что страна идет к разрушению, крайне неодобрительно характеризовал партийное руководство»[1388]. Через несколько дней Пятакова перевели в Кремлевскую больницу. Бухарин зашел его проведать и туда. Неодобрительно отзывался о Сталине, Молотове, Кагановиче и Ворошилове, говорил о том, что они с Томским и Рыковым (на их «жаргоне», «тройка») начинают борьбу со сталинцами[1389][1390]. Бухарин 7 декабря 1936 г. прямо заявил в своем послании членам Политбюро ЦК ВКП(б): «Переносить собрания 1928 г. у меня на квартире части членов ЦК на последние годы – это значит перемешивать все и вся»[1391]. Николай Иванович был прав: конечно, переговоры 1928 г. были его политическим просчетом, однако вчерашние «товарищи противники» становились «врагами советской власти» постепенно.

Заместитель директора Института Маркса – Энгельса Виссарион Виссарионович Ломинадзе припомнил позднее, как в конце 1928 г. он говорил «т. Сталину» о необходимости «привлечения Каменева и Зиновьева». «Тогда меня за это здорово отхлестали, – признался Ломинадзе, – и поделом. Эти настроения прошли у меня быстро»[1392]. Никакое реальное «привлечение Каменева и Зиновьева» к руководству ВКП(б) Сталин и в мыслях не допускал. Однако такое привлечение допускали лидеры того, что генсек назовет впоследствии «группировкой Сырцова – Ломинадзе», а на деле было группой Сергея Ивановича Сырцова и Александра Петровича Смирнова[1393][1394], глубоко вросшей, по данным О.И. Капчинского, в аппарат, а потому реально представлявшей потенциальную угрозу единоличной власти Сталина. Еще в конце января 1927 г. Смирнов, по данным органов государственной безопасности, «имел беседу с Зиновьевым», в ходе которой заявил, что «дела оппозиции очень плохи», а «все действия оппозиции безрезультатны, несмотря на то, что Зиновьев и Троцкий являются вождями оппозиции»[1395]. На свою беду «Александр Петрович», по свидетельству генсека, «часто открыто» говорил «о том, с чем он» был «не согласен»[1396]. Знавший Смирнова около 35 лет и друживший с ним Томский рассказал впоследствии (1936), что Александр Петрович «ворчал» с 1926 г., причем после разгрома Объединенной оппозиции стал ворчать еще больше. В начале тридцатых у Смирнова были «весьма тяжелые настроения»: в 1930 или 1931 г., когда Михаил Павлович ездил с Александром Петровичем на охоту в Нальчик, Смирнов «брюзжал без конца»[1397]. Таким образом, Смирнов сочувствовал сначала Объединенной оппозиции, а затем и Правой оппозиции, притом что, по известному выражению Сталина, «оба уклона» были «одинаково вредны». Дабы более не возвращаться к Александру Петровичу (заметим, что данная крупная политическая фигура нуждается в отдельной монографии), укажем, что на Январском 1933 г. Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) был обсужден вопрос «Об антипартийной группировке Эйсмонта, Толмачева, Смирнова А.П. и др.». Пленум исключил из ВКП(б) Н.Б. Эйсмонта и В.Н. Толмачева и вывел из состава ЦК А.П. Смирнова[1398].

На Январской 1929 г. конференции Сокольнической районной организации ВКП(б) г. Москвы Е.М. Ярославский констатировал: «ОГПУ создано для борьбы со всякого рода антисоветскими партиями, и оно должно бороться с троцкистской оппозицией так же, как и со всякой другой подпольной организацией. Но когда ОГПУ поступает таким образом, находятся люди, которые говорят, что “у них такое революционное прошлое, а вы их арестовываете”. Находятся товарищи, которые говорят, что эти люди имеют имя в революции, а вы их арестовываете и высылаете. Находятся люди, которые каждый раз, когда ОГПУ проводит такие аресты, укрывают таких людей и дают им ночевки, как когда либералы укрывали нас. Теперь точно таким же образом дают ночевки троцкистам, которые переходят на нелегальное положение. Мы должны прямо заявить, что таких людей, которые помогают антисоветским партиям, хотя [бы] и троцкистам, мы не только не можем держать в партии, но мы их считаем двурушниками и изменниками партии (аплодисменты), потому что нельзя быть в этих организациях»[1399]. Ярославский заявил: «Троцкизм стал тем, чем были меньшевики и эсеры, троцкизм заменил партию эсеров и меньшевиков»[1400]. Еще дальше пошел член редакционной комиссии конференции большевик С.М. Быховский: «…факт остается фактом: проявляется повышенный болезненный интерес к судьбе Троцкого, а следовательно, здесь действует обаяние личности Троцкого. С этим нужно бороться. Нужно сделать из Троцкого явного Дана в политическом отношении»[1401].

20 января 1929 г. уполномоченный коллегии ОГПУ С.Б. Волынский вручил Троцкому выписку из протокола Особого совещания при Коллегии ОГПУ с решением о высылке его «из пределов СССР»[1402]. 11 февраля Льва Давидовича выслали в Турцию[1403]. Будучи признанным «оратором номер один» (до него таковым считался Жан Жорес с его «гигантским», по признанию А.В. Луначарского, «даром») мировой социал-демократии, а затем международного коммунистического движения, Троцкий как опытный «литератор» выжал из своей высылки максимум. Лев Давидович написал в Константинополе 29 марта: «…меня выслали заграницу насильственно, путем предварительного соглашения Сталина с турецкой полицией. И здесь я действовал не только в интересах ограждения себя лично от клеветы, но прежде всего в интересах Советской Республики. Если бы оппозиционеры стремились покидать пределы Советского Союза, это было бы понято всем миром так, будто мы считаем положение советского правительства безнадежным. Между тем этого нет и в помине. Сталинская политика нанесла страшные удары не только китайской революции, английскому рабочему движению и всему Коминтерну, но и внутренней устойчивости советского режима. Это бесспорно. Однако, дело отнюдь не безнадежно. Оппозиция ни в каком случае не собирается бежать из Советской Республики. Я категорически отказался ехать заграницу, предлагая заключить меня в тюрьму. Сталинцы не посмели прибегнуть к этому средству, они боялись, что рабочие будут настойчиво добиваться [моего] освобождения. Они предпочли сговориться с турецкой полицией и водворили меня принудительно в Константинополе»[1404].

Что касается Зиновьева и Каменева, то их переговоры 1928 г. с Правыми ни к чему не привели, за исключением того, что после публикации Эльцина со товарищи у Правых не осталось сомнений в том, что у Григория Евсеевича и Льва Борисовича остались определенные связи с троцкистами, а потому иметь с ними дело небезопасно в точки зрения «советской» (читайте – сталинской) псевдолегальности. Небезопасно тем более, что по итогам публикации троцкистского московского «Центра» Сталин знал все о настроениях бывших товарищей по руководству РКП(б) – ВКП(б) и мог манипулировать партийной массой, используя полученный компромат на Правых.

После того, как Сталин разорвал свой союз с Правыми и сделал ставку на коллективизацию и индустриализацию, идейных разногласий между двумя претендентами на всевластие после смерти В.И. Ленина не осталось, а «руководитель партии» (на этот раз цитируется уже не Л.Б. Каменев, а сам Г.Е. Зиновьев – черновик его слезницы генсеку 1929 г.[1405]) остался один.

17 апреля 1929 г. Г.Е. Зиновьев попросил Секретариат ЦК ВКП(б) предоставить ему возможность «заявить о полной […] солидарности с линией ЦК, в частности в вопросе о троцкизме и Правом уклоне»[1406]. Однако 30 апреля Политбюро рассмотрело опросом «Заявление Орджоникидзе». Председатель ЦКК ВКП(б) доложил о связях оппозиционного подполья с высланным из СССР Л.Д. Троцким. Политбюро постановило «строжайше» допросить Л.Б. Каменева и Г.Е. Зиновьева, допросить Г.Я. Сокольникова, снять с работы во Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей Ольгу Давидовну Каменеву (сестру Троцкого и первую жену Каменева) «без объяснения причин». Кроме того, Политбюро наказало «не давать стенограмм Каменеву, Зиновьеву, Шляпникову, Медведеву, Рязанову»[1407]. Правда, в случае с последним речь шла о необходимости соблюдения банальной конспирации: язык у Давида Борисовича, которого Сталин клинически не выносил, мог, как говориться, «довести до Киева». 8 мая Зиновьев и Каменев направили Сталину заявление о своей невиновности и апеллировали к Политбюро, однако на следующий день, заслушав доклад генсека, ПБ отказалось «…вмешиваться в дело реабилитации Каменева и Зиновьева»[1408].

Вскоре, 21 мая, Л.Б. Каменев получил пост руководителя Главного концессионного комитета при СНК СССР, что сложно признать иначе, как высочайшей иронией: первым руководителем Главконцесскома был Л.Д. Троцкий. Весьма удобное назначение: при необходимости без особого труда можно было отыскать связи Каменева с бывшими «троцкистами» – сотрудниками Главконцесскома.

По справедливому замечанию Виктора Сержа, в 1928–1929 гг. Политбюро ЦК ВКП(б) заимствовало «…основные руководящие идеи исключенной оппозиции – разумеется, кроме рабочей демократии», и проводило «их в жизнь с беспощадной жестокостью»[1409]. Виктор Львович поведал о том, как в 1928 г. Троцкий из алма-атинской ссылки написал своим сторонникам о том, что против Правых они «…должны поддерживать “Центр” – Сталина (подчеркнем, что ни о какой капитуляции Троцкий речи не вел. – С.В.)»[1410]. По словам Сержа, «Сталин зондировал вождей политической оппозиции даже в тюрьмах:

– Вы поддержите меня против них, если я восстановлю вас в партии?»[1411]

Троцкисты же «…колебались и спорили об этом. В суздальском изоляторе, то есть в тюрьме, Борис Михайлович Эльцин потребовал вначале созвать конференцию исключенных оппозиционеров и поставил вопрос о возвращении Троцкого. На этом переговоры приостановились»[1412].

Виктора Сержа и других троцкистов возмущало, что Сталин, позаимствовав их программу, принялся проводить коллективизацию и индустриализацию варварскими методами: «Мы предлагали обложить налогом богатых крестьян – их уничтожают! Мы предлагали внести ограничения и изменения в нэп – его отменяют! Мы предлагали индустриализацию – ее осуществляют бешеными “сверхиндустриализаторскими” темпами, о которых мы не осмеливались и мечтать, и это приносит стране неисчислимые бедствия. В разгар мирового экономического кризиса, чтобы получить золото, экспортируют жизненно необходимые продукты по самым низким ценам, а Россия околевает от голода»[1413].

Серж писал о том, что они вместе в Троцким «…выступали против чрезмерных темпов индустриализации, насильственной коллективизации, раздутых планов, жертв и бесконечно опасного перенапряжения, навязанных стране бюрократическим тоталитаризмом», но, «…несмотря на все бедствия, [троцкисты] признавали успехи этой индустриализации», приписывая «их огромному нравственному капиталу социалистической революции»[1414]. Однако тут можно заметить, что методы, которые предлагал в свое время Троцкий, были откровенной утопией. Меня всегда возмущало, когда коллективизацию советской деревни сравнивается с английским огораживанием и говорят: «Ну что вы обвиняете во всем Сталина?» Однако следует признать, что коллективизация была процессом совершенно необходимым, а ее издержки были в любом случае неизбежны, кто и какими бы методами ее ни осуществлял.

По словам Виктора Сержа, в 1928–1929 гг. «…движение подчинения ЦК увлекло за собой большую часть из пяти тысяч арестованных оппозиционеров (было от 5 до 8 тысяч арестов)»[1415].

13 июля 1929 г. в «Правде» было опубликовано заявление «в Центральную контрольную комиссию ВКП(б)» о разрыве с Л.Д. Троцким К.Б. Радека и Е.А. Преображенского (троцкистов) и И.Т. Смилги (зиновьевца). Если Радек менял свои взгляды как перчатки, то Преображенский и Смилга отличались постоянством во взглядах. Разрыву предшествовали длительные закулисные переговоры. Так, 30 апреля К.Б. Радек ответил в письме на обвинения И.Н. Смирнова в том, что указанная выше тройка предполагает действовать по соображениям непринципиальным: «Ты пишешь, что установление отхода Л[ьва] Д[авидовича] от основ ленинизма мною, Смилгой, Преображенским есть уступка требованиям Ярославского – ты чересчур высоко ценишь Ярославского, дорогой Иван Никитич, и чересчур низко – своих товарищей по руководству оппозицией. Если бы нужно было нажима Ярославского, чтобы мы отличили исторический троцкизм от большевизма, то действительно надо было бы прийти к убеждению, что оппозиция сгнила на корню»[1416]. Заявление Радека, Преображенского и Смилги было связано с тем, что взял курс на индустриализацию и коллективизацию. Личная неприязнь к И.В. Сталину была компенсирована неприятием Радека, Преображенского и Смилги идей Правых, «объективно» отражавших «недовольство капиталистических элементов страны и мелкой буржуазии проводимой партией политикой социалистического наступления»[1417].

30 октября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б), рассмотрев вопрос «О Смилге, Радеке и Преображенском», постановило «…Смилгу направить в Облплан Средней Волги, Радека и Преображенского – в провинцию, исключив Московскую и Ленинградскую области и Украину»[1418]. Вместе с тремя бывшими цекистами в лоно «ленинской» партии вернулись и многие другие «вероотступники»[1419].

Вскоре капитулировал сам И.Н. Смирнов. С июля до конца октября 1929 г. несколько вариантов своего заявления о восстановлении в партии направили партийному руководству Иван Никитич Смирнов, Вагаршак Арутюнович Тер-Ваганян и другие члены «группы Смирнова». В первоначальном варианте, признавая свои ошибки, Смирнов со товарищи выступили также с критикой сталинской политики и потребовали возвращения в СССР Троцкого[1420]. Взбешенный подобной наглостью, генсек написал Серго: «“Заявление” И.Н. Смирнова представляет [собой] гнусность. Никаких уступок нельзя давать этим господам, желающим снять с себя 58‐ю статью и потом обосноваться в Москве для своей вредительской “работы”»[1421]. И.Н. Смирнов и его товарищи постепенно отступали, направляя в Цека заявления, все менее походившие на ультиматум.

Стремясь расколоть троцкистов, 25 октября Политбюро приняло постановление: «По отношению к тем из бывших троцкистов, к которым были применены меры административного порядка, открыто заявляющим о своем разрыве с оппозицией и прекращении фракционной борьбы, признании генеральной линии партии и решений партии правильными (хотя их заявлений и не достаточно для принятия в партию), ОГПУ должно отменить административные меры; что же касается активных бывших троцкистов, то ГПУ смягчает им административную меру, ограничиваясь применением полуссылки с изъятием пунктов, где им должно быть воспрещено проживание»[1422].

Иван Никитич, наконец, написал тот текст, который от него требовали сталинцы. 30 октября Политбюро сочло очередной вариант заявления Смирнова «приемлемым»[1423]. Заявление было опубликовано в «Правде» 3 ноября[1424].

По словам Виктора Сержа, Иван Никитич Смирнов прямо заявил одному из его друзей: «Я не могу выносить бездействие. Я хочу строить! Варварскими и зачастую глупыми методами, но ЦК строит будущее. На фоне строительства новых индустриальных гигантов наши идеологические разногласия не столь уж важны»[1425].

При этом по-прежнему стойко держались Тимофей Владимирович Сапронов и его немногочисленные сторонники. 30 октября 1929 г., рассмотрев вопрос «О сапроновцах», которые развернули активную, насколько им это позволяли их скромные возможности, деятельность в подполье, Политбюро постановило «…изолировать Сапронова и активных сапроновцев»[1426].

Под давлением усатой Судьбы Объединенная оппозиция окончательно разлетелась на составляющие. Однако многие из тех, кто после окончательного разгрома Объединенной оппозиции «разоружались» внешне и формально, продолжая как минимум вести втихаря антисталинские разговоры (прежде всего это относилось к троцкистам и сапроновцам и только потом зиновьевцам), давали все основания Сталину и его команде для обвинения в «двурушничестве». Как заметил в своем заявлении в ЦК ВКП(б) сторонник Свердлова, а затем, после смерти Якова Михайловича (1919), Троцкого Лев Семенович Сосновский: «Часть моих бывших единомышленников, ранее меня порвавших связи с троцкизмом (я говорю только о некоторых из них), возвраща[лась] в партию с совершенно неправильным убеждением, будто бы политика партии за последние годы приближалась к нашей, троцкистской [абсолютный факт. – С.В.], а потому-де теперь пора и возвращаться. […] Опыт показал, что, входя в партию с такими взглядами, люди эти вновь обнаруживали рецидивы троцкизма, снова выбрасывались из партии, снова раскаивались, обостряя законное недоверие партии ко всем бывшим оппозиционерам. По существу это означало неполное разоружение, то есть обман партии»[1427]. С другой стороны, большинство (и возможно, даже подавляющее большинство) бывших участников Объединенной оппозиции совершенно честно не желало более никаких расхождений с «генеральной линией партии». Таковых бывших оппозиционеров попросту подставляли своими разговорами и сходками их «неразоружившиеся» товарищи. Не случайно Сталин заявил на Декабрьском 1936 г. Пленуме ЦК ВКП(б): «…доказано на деле, что искренность – это относительное понятие»[1428].

К вопросу «О Зиновьеве и Каменеве» Политбюро вернулось 25 декабря 1929 г. Политбюро приняло постановление: «а) в связи с поступившими новыми материалами о закулисной фракционной работе, главным образом Зиновьева и Каменева, признать необходимым применить по отношению к ним более строгий курс; б) предложить Орграспреду предоставить Зиновьеву работу вне Москвы»[1429]. В результате 31 декабря 1929 г. Г.Е. Зиновьев, который не мыслил себе работы вне столиц, дошел до признания в письме «Дорогому товарищу Сталину» своей прежней фракционной деятельности «позорной и постыдной»[1430]. По итогам активной деятельности ЦКК ВКП(б) во главе с Серго Орджоникидзе и сталинско-бухаринских (пока что) органов государственной безопасности подпольные организации бывшей Объединенной оппозиции были в целом разгромлены. Однако старые большевики привыкли к подобным разгромам еще во времена царской охранки.

Позднее, 13 января 1935 г., будучи арестован, Г.Е. Зиновьев напишет заявление, в котором говорится: «Я утверждал на следствии, что с 1929 г. у нас в Москве центра б[ывших] “зиновьевцев” не было. И мне часто самому думалось: “Какой же это «центр» – это просто Зиновьев, плюс Каменев, плюс Евдокимов, плюс еще два-три человека, да и то они уже почти не видятся и никакой систематической антипартийной фракционной работы уже не ведут”. Но на деле – это был центр. Так на этих нескольких человек смотрели остатки кадров б[ывших] “зиновьевцев”, не сумевших или не захотевших по-настоящему раствориться в партии (прежде всего остатки “ленинградцев”. Так на них смотрели все другие антипартийные группы и группки»[1431].

С.В. Мрачковский заявил на допросе 13–14 августа 1936 г.: «После разгрома нашей организации с 1930 г. мы поставили перед собой задачу перестроить свою организацию таким образом, чтобы в случае провала обеспечить себе продолжение нашей работы. Тогда уже нами было решено наметить для каждого из нас, активно работающих в организации, члена нашей организации, глубоко законспирированного для преемственности»[1432]. Такими преемниками С.В. Мрачковского и И.Н. Смирнова, по его словам, были Е.А. Преображенский и К.Б. Радек, однако тут Мрачковскому можно и не поверить хотя бы потому, что Радек явно не годился для руководства конспиративной работой. Судя по всему, Мрачковский старался кого-то выгородить.

На мысль о том, что С.В. Мрачковский был не совсем искренен на допросе, наводит его ответ на вопрос о скрытых троцкистах в органах государственной безопасности: «Скрытых членов нашей организации в органах ОГПУ/НКВД я не знаю»[1433]. Аналогичный ответ дал зиновьевец Г.Е. Евдокимов: «Во всяком случае об этом мне ничего не известно»[1434]. Если Евдокимову поверить можно, то Мрачковскому сложно: предупредил же некто в январе 1928 г. Троцкого, с какого вокзала и когда именно Льва Давидовича предполагалось отправить в Алма-Ату. Другое дело, что в данном случае следовало пытаться «расколоть» не Г.Е. Евдокимова, а А.Г. Белобородова.

Вопрос о том, была ли хоть сколько-нибудь опасной для генсека подпольная деятельность зиновьевцев, остается дискуссионным, поскольку внутренняя критика имеющихся в распоряжении исследователей источников крайне затруднительна. В любом случае деятельность эта была возобновлена исключительно после очередного сталинского «закручивания гаек», которое генсек, сваливая «издержки» коллективизации советской деревни на исполнителей, назвал 2 марта 1930 г. «головокружением от успехов».

И троцкисты, и зиновьевцы одобряли коллективизацию, на необходимости которой они сами настаивали в «медовый месяц» генсека с «Бухарчиком». Однако то, как эту самую коллективизацию провел сталинский аппарат, вызвало недовольство у бывших троцкистов и зиновьевцев. Приведем еще один фрагмент из показаний Н.А. Каннера 1936 г.:

«ВОПРОС: Когда [зиновьевская] организация снова активизировала борьбу с ВКП(б)?

ОТВЕТ: В 1930 г. развернулась дискуссия на философском фронте. Я активно защищал линию меньшевистскующего идеализма (это же так опасно для Сталина! – С.В.) и в конце 1930 г. был снят с работы в ИКП и направлен в ЦК ВКП(б) для работы в Академии наук в Ленинград. Ехал я в Ленинград озлобленным, с твердым намерением продолжать борьбу с политикой партии на философском фронте, так как я оставался и после решения ЦК ВКП(б) на позициях меньшевиствующего идеализма.

ВОПРОС: На каких политических позициях ко времени Вашего отъезда в Ленинград стояли Каменев и Зиновьев?

ОТВЕТ: В период моего переезда в Ленинград я виделся с Каменевым и Зиновьевым. Каменев резко отрицательно оценивал политику партии (из чего вовсе не следовало, что Лев Борисович собирался активно бороться со сталинским руководством. – С.В.). Он говорил, что, может быть, применяемыми методами и можно строить социализм, но это будет социализм “готтентотский”, стоит он излишних огромных жертв и что Каменев отвечать за них не хочет и не будет. Сам он предлагать партии свои силы и опыт тоже не хочет и не будет, пока его не позовут, а до этого будет заниматься литературой и историей партии (и станет крупнейшим руководителем отечественной науки, автором и редактором серьезнейших трудов. – С.В.). Рекомендовал и мне “заниматься библией” (какая кипучая антисоветская деятельность! – С.В.), а не чем-либо более злободневным, а то побьют.

Примерно то же говорил и Зиновьев. Оба считали необходимым активно не выступать, отсидеться и выждать время. […] Будучи в Москве в течение 1931 г. в командировках (работая уже в Ленинграде), я видался с Зиновьевым и Каменевым. Зиновьев определил задачи организации в то время следующим образом: а) не разоружаться, но и не выступать открыто против партии; б) поддерживать связь с антипартийными элементами, находящимися в партии, в особенности с бывшими участниками зиновьевской оппозиции и Правыми, поддерживать у них критическое отношение к руководству ВКП(б); в) наладить приток информации о положении в различных партийных организациях.

Каменев стоял на таких же позициях и особенно подчеркивал необходимость прощупывания настроений Правых – главным образом Бухарина. […] Зиновьев и Каменев в это время стояли на позициях борьбы с руководством ВКП(б) и в связи с этим считали необходимым создание двурушнических антипартийных групп и организаций в партии. Они также считали возможным идти на любой блок с любыми антипартийными группами, которые помогли бы им прийти к участию в руководстве. […]

ВОПРОС: Как распределялись роли среди членов центра [организации]?

ОТВЕТ: На Зиновьеве и Каменеве лежало политическое руководство организацией, Евдокимов и Бакаев ведали организационными вопросами. Гессен вел организационную работу среди молодежи»[1435].

Далее в показаниях говорится о том, что бывшие вожди Новой оппозиции поддерживали связи с крупными троцкистскими деятелями И.Н. Смирновым и С.В. Мрачковским, а также с бывшими руководителями Правых, во что можно поверить, если исключить совершенно фантастические показания о «решении объединенного троцкистско-зиновьевского центра об организации террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде»[1436].

Вообще, на наш взгляд, все, что Каннер поведал после совета Каменева заняться научным исследованием Библии, свидетельствует более всего о том, что бывшие вожди Новой оппозиции занялись не возобновлением подпольной деятельности (и уж тем более не подготовкой терактов), а обыкновенным интеллигентским пустопорожним трепом из серии: «А вот бы было хорошо, если бы…»

Выступая на XVI съезде ВКП(б) (проходил в Москве с 26 июня по 13 июля 1930 г.), И.В. Сталин заявил: «Репрессии в области социалистического строительства являются необходимым элементом наступления»[1437]. В июле из Политбюро ЦК ВКП(б) вывели М.П. Томского, в декабре из Политбюро вывели А.И. Рыкова, сняв последнего с поста председателя СНК СССР, во второй половине 1930 г. заменили глав ключевых для выполнения пятилетнего плана ведомств. В июле наркомом иностранных дел СССР утвердили М.М. Литвинова, в октябре наркомом финансов СССР – Григория Федоровича Гринько, председателем ВСНХ СССР – Г.К. Орджоникидзе, наркомом внешней торговли СССР – Аркадия Павловича Розенгольца, в декабре главой правительства – В.М. Молотова. По высокоавторитетному заявлению Ю.Н. Жукова, этой правительственной команде «и предстояло решительно, не считаясь ни с чем, проводить в жизнь заведомо непопулярные решения, спасать курс на индустриализацию любой самой дорогой ценой»[1438].

На Декабрьском 1936 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович задал А.И. Рыкову вопрос, почему он не донес в ЦК о том, что «в 1931 г.» к нему «как к председателю Совета Народных Комиссаров» подошел на одном из заседаний союзного правительства глава Главного концессионного комитета при СНК СССР Л.Б. Каменев и не предложил «собраться старым большевикам и разъяснить все недоразумения»[1439]. Тот факт, что Лев Борисович действительно подходил к нему с таким предложением, Алексей Иванович впоследствии не отрицал. Однако налицо явная ошибка Кагановича: либо Каменев подошел к Рыкову в 1930 г., поскольку в конце года Алексей Иванович, как мы уже указали, с треском слетел с «ленинского поста председателя СНК СССР», либо Каменев подошел к Рыкову уже после «понижения» Алексея Ивановича до наркома почт и телеграфов СССР. Из последующих уточнений четко следует, что речь идет именно о событиях 1930 года.

В декабре 1931 г. Зиновьева утвердили заместителем председателя Государственного ученого совета и членом коллегии Наркомата по просвещению РСФСР. Положение в стране, сложившееся в 1932 г., по признанию Григория Евсеевича 1935 или 1936 г., «благоприятствовало» разгромленной группе Правых. Однако связывать с ними свою судьбу вчерашние троцкисты и зиновьевцы опасались, поскольку «“левые”, – констатировал Зиновьев, – не успели еще забыть того, как рабочие массы в свое время реагировали на внезапное соединение двух вчерашних “антиподов” – троцкистов и зиновьевцев. […] Ко мне и к Каменеву как к людям с “именами” обращались в это время взоры всех “левых” группок – причем некоторых одолевали только сомнения в том, “сохранился ли еще у Зиновьева и Каменева боевой дух” (формулировка Ломинадзе), то есть сохранились ли у них готовность достаточно решительно бороться против ЦК, а также не собираются ли они (в особенности Каменев) чересчур сближаться с Правыми и т. д.”[1440]. По заявлению Зиновьева, его группа соединила “левое” прошлое “с правым настроением”[1441].

Основу еще оставшейся у Зиновьева группировки, которую при всем желании нельзя признать оформленным центром, арестованный Григорий Евсеевич охарактеризовал в своем заявлении 13 января 1935 г. под давлением “следствия”, результат которого был задан заранее, следующим образом: “Следствие требует сказать прямо: был или не был в Москве центр б[ывшей] “зиновьевской” группы. Ответ должен быть: да, был, хоть и мало оформленный, в последние годы мало активный, без ясной платформы, но был. […] Состав его вначале был: я, Каменев, Евдокимов, Бакаев, Куклин, Шаров, до известного времени Залуцкий и Харитонов. Затем в 1932 г. состав менее определенен. В общем, без последних двух”[1442]. Правда, в отличие от Зиновьева, Каменев не считал указанных товарищей основой зиновьевской группы. Тремя днями ранее Зиновьева Каменев заявил: “Я не знаю никакого оформленного центра организации, а знаю ряд лиц, которые встречались и совещались по текущим политическим вопросам. Все они входили в названную выше организацию бывшей зиновьевской оппозиции. Это были – Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, Куклин, Шаров»[1443]. Сказывались последствия капитуляции Зиновьева с Каменевым 1927 года.

Тем не менее, поскольку у Зиновьева с Каменевым “в прошлом было крупное политическое имя”[1444], переговоры оппозиционеров всех мастей были оживленными. Сталинские энкаведешники утверждали, что в мае 1932 г. имел свидание с Каменевым и установил со Львом Борисовичем “деловой и организационный контакт”[1445] Угланов. Зиновьев рассказал в своем предсмертном “труде” о том, что в 1932 г. “Томский виделся со мною. Рыков с Каменевым. Бухарин не раз вел разговоры “кругом да около” этих тем с Н. Каревым (тогда сторонником зиновьевской группы). Шацкин и Ломинадзе – с Каменевым и Евдокимовым. Шляпников и Медведев – со мною. Сафаров – со мной же. И.Н. Смирнов и С. Мрачковский – с Евдокимовым и Сафаровым. [Ян Эрнестович] Стэн [видный философ[1446], бухаринец, после разгрома Правых участвовал во фракционной деятельности, в частности в доработке рютинской платформы организации “Союз марксистов-ленинцев”. – С.В.] – со мной и [с] Каменевым. Слепков – со Стэном. [Тер-]Ваганян – со мною. Оппозиционеры-индивидуалы (к этому времени таковым считался, например, Смилга) – с Каменевым»[1447].

Судя по выступлению М.П. Томского на партсобрании в Главном управлении ОГИЗ в 1936 г., «обращались» не только к Зиновьеву и Каменеву. Бывшие вожди Ленинградской оппозиции и сами инициировали часть упомянутых Зиновьевым переговоров. Томский признался в 1936 г., что в тридцать втором году к нему подходили Каменев, Зиновьев, переговоры с которым велись в кулуарах заседаний коллегии Наркомата по просвещению, Шляпников и другие оппозиционеры[1448]. На вопрос, почему пытались откровенничать именно с ним, Михаил Павлович прямо сказал, что «все эти люди» считали его «лидером старой оппозиции», а потому «считали своим долгом смотреть на него как на своего возможного союзника»[1449]. Каменев зазывал Томского к себе (и Зиновьеву) на дачу в Ильинское. Томский отказывался. Григорий Евсеевич, в первый раз «отловив» Михаила Павловича в Наркомпросе, посетовал на то, что о нем все забыли, что работа в Наркомпросе не приносила ему никакого удовлетворения, что он ничего в этом бюрократическом творчестве не понимал, зато прекрасно осознавал, как тяжко было Томскому (едва ли Михаил Павлович нуждался в сочувствии Григория Евсеевича). Зиновьев выразил обеспокоенность положением в стране. Он, как и Каменев, упорно зазывал Михаила Павловича к себе (то есть обоим бывшим вождям Ленинградской оппозиции) на дачу. Томский отказался:

– Это неудобно.

– Ну, тогда я к тебе приеду на дачу.

– Нет, – сказал Томский, – не надо и тебе приезжать ко мне.

Зиновьев попробовал было отшутиться:

– Ты член партии, я член партии, разве членам партии запрещено видеть друг друга?

– Видеть друг друга не запрещено, но мое прошлое и твое прошлое дадут повод к неприятным разговорам.

Однажды Каменев «прислал» к Томскому Зиновьева с просьбой помочь добыть сторожевую собаку. Они ее получили, обратившись в милицию[1450]. Михаил Павлович расписался в 1936 г. в том, что в тридцать втором он «…взял неправильный, слишком приятельский тон по отношению к Каменеву»[1451].

А.И. Рыков показал на очной ставке с Г.Я. Сокольниковым 8 сентября 1936 г.: «Томский мне как-то сообщил, что у него был Зиновьев и приглашал к себе на дачу. Я на это заявил, что это политическое приглашение и я решительно возражаю против посещения Томским Зиновьева»[1452]. Однако Михаил Павлович на «свидание» с Григорием Евсеевичем все же пошел[1453]. Единственное, Алексей Иванович ошибочно датировал данное политическое приглашение 1934 годом вместо 1932‐го.

Летом 1932 г. Бухарин встретился со своим «учеником» Александром Николаевичем Слепковым, вокруг которого сплотились молодые последователи Николая Ивановича после его капитуляции[1454]. Бухарин прямо заявил Слепкову:

– Нужно все абсолютно кончать. Совершенно ясна правильность генеральной линии партии.

Слепков, убедившись в том, что Бухарин капитулировал окончательно и бесповоротно, сделал вид, что согласен с Николаем Ивановичем:

– Хорошо.

Бухарин с чистой совестью укатил в отпуск, а по возвращении узнал, что Слепков со товарищи устроили нелегальное собрание, после которого «почти все»[1455] были арестованы.

Сталин то ли сам показал Бухарину, то ли приказал ему показать выявленную его чекистами рютинскую платформу – т. н. манифест «Союза марксистов-ленинцев». Предыстория такова. В 1928 г. Рютин имел острую беседу со Сталиным, после которой Мартемьяна Никитича обвинили в примиренчестве к Правым. В следующем году Рютин выехал уполномоченным ЦК ВКП(б) в Восточную Сибирь, где своими глазами увидел все «прелести» насильственной коллективизации во всей «красе». По возвращении Мартемьян Никитич написал все, что он об этом думал, в записке, направленной им в Политбюро ЦК ВКП(б). Ознакомившись с запиской, Сталин с Кагановичем пришли в ярость, хотя именно вскоре после этого вышла статья генсека «Головокружение от успехов». Это не помешало мстительному Хозяину «одернуть» Рютина 21 января 1930 г. в статье «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса», опубликованной в «Красной звезде». Двумя номерами ранее в том же издании вышла статья Рютина, в которой Мартемьян Никитич справедливо заметил, что осуществляемый в деревне курс расходится с линией XV съезда ВКП(б) 1927 г. В сентябре 1930 г. Президиум ЦКК исключил Рютина из ВКП(б) за «предательски-двурушническое поведение в отношении партии и за попытку подпольной пропаганды правооппортунистических взглядов, признанных XVI съездом несовместимыми с пребыванием в партии»[1456]. В марте 1932 г. Рютин разработал проекты двух документов – платформы «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» и обращения «Ко всем членам ВКП(б)». После обсуждения и редактирования первого документа с двумя товарищами Рютин вынес документы на фракционное собрание, состоявшееся 21 августа в Подмосковье. На собрании оба проекта были в целом утверждены[1457].

Первый, с которым по заданию генсека и ознакомили Бухарина, представлял собой оппозиционную платформу, озаглавленную «Сталин и кризис пролетарской диктатуры»[1458]. В документе, как следует из его названия, говорилось о «кризисе пролетарской диктатуры»[1459], который находил свое выражение, «во-первых, в экономическом кризисе, охватывающем как социалистическую экономику, так и единоличное крестьянское хозяйство; во-вторых, в гигантском кризисе ВКП(б), и, в-третьих, в кризисе всего механизма пролетарской диктатуры и ее приводных ремней (Советы, профсоюзы, кооперация, печать и пр.)»[1460]. Основой сталинской диктатуры признавался «режим невиданного террора и колоссального шпионажа, осуществляемых посредством необычайно централизованного и вместе с тем разветвленного гигантского аппарата, сосредоточившего в своих руках все материальные ресурсы страны и поставившего в прямую зависимость от себя физическое существование десятков миллионов людей»[1461]. В платформе утверждалось, что у партии был выбор: «или и дальше безропотно выносить издевательства над ленинизмом, террор и спокойно ожидать окончательной гибели пролетарской диктатуры, или силою устранить эту клику и спасти дело коммунизма»[1462]. Первой задачей «в области партийной» ставилась «ликвидация диктатуры Сталина и его клики»[1463].

Бухарин, ознакомившись с документом, имел беседу со Сталиным. И Бухарин, и Сталин пытались определить, кто был автором оппозиционной платформы. Генсек, между прочим, был склонен подозревать Зиновьева[1464].

По признанию Томского (1936), «незадолго до рютинской группы»[1465] у него был политический разговор с Каменевым. Лев Борисович пришел к Михаилу Павловичу и задал вопрос в лоб:

– Ты знаешь о том, что по рукам ходит какой-то подпольный документ?

– Нет, не знаю, – ответил Томский.

– Может быть, ты обманываешь?

– Нет, не обманываю, правда, не знаю.

– Этот документ, судя по содержанию, о котором я слышал, исходит из правой группировки. […] Вероятно, это исходит из кругов Ваших бывших сторонников.

– Если это так, то это безумие, потому что сейчас никакая оппозиция в партии не может быть терпима и не будет терпима, никакая оппозиция не имеет сейчас никаких шансов на успех, и только дураки могут рассчитывать на это[1466].

Рассказывая о данной беседе на партсобрании в Главном управлении ОГИЗ (1936), Томский оговорился: «Представьте себе (мне, конечно, могут не поверить), что Каменев со мной согласился:

– Действительно безумие говорить об этом.

Еще несколько раз он спрашивал меня, знаю ли я что-нибудь или нет. Я в свою очередь спросил его, видел ли он этот документ, на что он мне ответил:

– Нет, не видел, но слышал, что содержание правое.

Я еще раз подтвердил ему, что никакого документа я не знаю. Я чувствовал, конечно (я достаточно политически опытный человек), что Каменев меня, что называется, “нюхает”. Это заставило меня держаться настороже. Я чувствовал, что кроме Каменева меня “нюхают” и справа, от Слепкова. […] От всяких свиданий и связей [со Слепковым] я уклонился самым решительным образом. В то время настроение у меня было неважное. Я чувствовал себя очень тяжело, чувствовал себя недовольным – говорю об этом совершенно откровенно. Когда Каменев сказал мне, что из бывших правых кругов исходит какая-то платформа, я очень встревожился. Хоть я и знал, что не имею к этому никакого отношения, но я понимал, что за ошибки моих последователей отвечать, так или иначе, придется мне, что всякий их наскок, всякая их вылазка против партии снова и снова будет трепать мне нервы, и без того довольно потрепанные, и создаст для меня новые осложнения»[1467].

Зиновьев заявил на XVII съезде ВКП(б) 1934 г.: «Когда Стэн показал мне махрово-кулацкую контрреволюционную правую платформу, то я вместо того, чтобы выполнить элементарнейший долг члена большевистской партии, который я отлично знал, когда не был оторван от партии, вместо того, чтобы сделать это, вместо того, чтобы потребовать от самого Стэна немедленно сообщить Центральному Комитету нашей партии все, что он об этом знает, вместо этого я стал хранить секрет Стэна, который на деле оказался конспирацией Рютина и К°»[1468].

Примечательно, что Зиновьев с Каменевым, ознакомившись с анонимной листовкой рютинцев, приняли ее первоначально за троцкистскую, «настолько тогда практически сблизились и совпали политические позиции Правых и троцкистов»[1469].

13 января 1935 г. арестованный Зиновьев написал заявление, в котором рассказал: «В 1932 г., когда началось “оживление” всех антипартийных групп, сейчас же в этой среде заговорили о “ленинском Политбюро” (то есть о том Политбюро, которое было де при Ленине – с участием моим и Каменева, и Рыкова, Бухарина, и Томского). Великодушно соглашались на то, что в нем должен быть и т. Сталин (в последнем позволительно усомниться. – С.В.). Все антипартийные элементы выдвигали опять наши “кандидатуры”. Рютинская кулацкая к[онтр] р[еволюционная] платформа ругала меня и Каменева, ставила ставку на новых людей, на своих “практиков”, но тоже в последнем счете не отводила этих “кандидатур”. Бывшие мои единомышленники, жившие в Москве в последние годы, голосовали всегда за генеральную линию партии, а “промеж себя” преступно продолжали говорить хоть и не совсем по-старому (жизнь выбивала из-под ног многие “основы” платформы [19]25—[19]27 гг.), но враждебно к линии партии и ее руководству»[1470].

2 сентября 1932 г. секретарь ЦК ВКП(б) Павел Петрович Постышев, секретарь ЦКК Емельян Михайлович Ярославский и заместитель председателя ОГПУ Всеволод Аполлонович Балицкий доложили участникам Объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) о раскрытии конспиративного в ВКП(б) «Союза марксистов-ленинцев»[1471].

Предчувствуя недоброе, Зиновьев, Каменев и ряд их товарищей направили в Политбюро заявление с протестом против их очередной проработки: «Мы получили многочисленные сведения об устраиваемых в Москве, Ленинграде, Харькове и в других местах тайных, по особому отбору, партсобраний, на которых ведется клеветническая кампания против нижеподписавшихся и против всей оппозиции. Кроме того, мы имеем ряд сведений о собраниях в Москве “десяток” по особому подбору, где “при закрытых дверях” в таинственной обстановке читаются секретные документы, даются инструкции и т. д.»[1472]. Однако данное послание, напротив, во-первых, убеждало Сталина и его команду в факте обсуждения Зиновьевым и Каменевым происходящего в партии со своими единомышленниками, что всегда можно было подать как «контрреволюционную агитацию», во-вторых, свидетельствовало о том, что в партии оставались преданные Зиновьеву с Каменевым (или как минимум болтливые) кадры из лиц, допущенных на «тайные» партсобрания и входящих в «“десятки” по особому отбору».

1 октября Угланов дал показания на Стэна, на следующий день Стэн показал в ОГПУ, что ознакомил с документами «Союза марксистов-ленинцев» Зиновьева, 5 октября Зиновьев, а 9 октября Каменев признались в ЦКК, что читали документы рютинцев.

Разбор дела «контрреволюционной группы Рютина – Иванова – Галкина»[1473] состоялся 9 октября 1932 г. на внеочередном заседании Президиума ЦКК ВКП(б), причем постановление было предопределено предшествующим официальному заседанию обменом мнениями председателя ЦКК Рудзутака со Сталиным. Ян Эрнестович написал генсеку записку: «Сегодня в Президиуме ЦКК будем разбирать дело о Рютинской группе. Как лучше, решение принимать в присутствии Зиновьева, Каменева и компании, или дать им высказаться и решение принять без них?»[1474] Сталин ответил: «Лучше без них, а решение потом объявить»[1475].

Зиновьеву и Каменеву предъявили обвинение в том, что они, зная о документах Рютина, не сообщили о них в ЦК или ЦКК ВКП(б). Зиновьев с Каменевым выразили «сожаление о содеянном»[1476]. В постановлении Президиума ЦКК Зиновьева и Каменева назвали «бывшими организаторами антипартийного и антисоветского блока групп»[1477]. Оба бывших вождя Ленинградской оппозиции были вторично исключены из ВКП(б).

Троцкисты поговаривали о том, что, когда решение о повторном исключении было объявлено Зиновьеву Емельяном Ярославским, Григорий Евсеевич, задыхаясь, схватился за горло и, прошептав «Я этого не переживу!», упал в обморок[1478].

11 октября Особое совещание при Коллегии ОГПУ приняло решение о высылке Зиновьева в Кустанай и Каменева в Минусинск за недонесение о деятельности «Союза марксистов-ленинцев» (рютинцы) на трехгодичный срок[1479].

В октябре 1932 г. на квартире И.П. Бакаева состоялось совещание. Помимо хозяина квартиры на нем присутствовали Г.Е. Евдокимов, Иван Степанович Горшенин, Яков Васильевич Шаров, Артем Моисеевич Гертик. Обсуждали один-единственный вопрос – как себя вести на предстоящих партсобраниях при обсуждении «рютинской организации» и какую оценку давать поведению Г.Е. Зиновьева и постановлению ЦКК в части, касающейся его исключения из партии». Собравшиеся единогласно постановили, что Григорий Евсеевич поступил неправильно, не сообщив партийным органам о распространении рютинских документов[1480]. Бакаев и Евдокимов со товарищи в данном случае соизволили явить благонадежность. Правда, впоследствии (1935) им инкриминировали самый факт «нелегального» собрания[1481].

После второго исключения из ВКП(б) Зиновьев слег и находился на лечении в Москве. Григорий Евсеевич направил Сталину слезливое послание: «Я невиновен. А если я невольно принес вред делу, то готов сделать все, чтобы это исправить. Очень, очень прошу меня выслушать. Я твердо надеюсь, что в этой просьбе Вы не откажете, и буду ждать с нетерпением»[1482]. Опубликовавший эту слезницу Н.А. Васецкий сопроводил ее комментарием: «Зиновьев сообщил даже свой домашний телефон на Арбате, наивно полагая, что просил не зря»[1483].

27 ноября 1932 г. В.М. Молотов заявил в своем выступлении на совместном заседании Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦКК по вопросу «О группе Смирнова А.П., Эйсмонта и др.»: «…хвостами своими Рютины – Каюровы переплелись как со Слепковыми – Углановыми, так и с Зиновьевыми – Каменевыми. Все это в достаточной мере подчеркивает политическую серьезность вопроса об антипартийную группе Рютина – Каюрова»[1484]. Укажем, что в эпоху, с нелегкой руки Р. Конквеста вошедшей в историографию как «Большой террор», за обнаружение в ходе обыска рютинской платформы полагался расстрел.

Не приходится сомневаться в том, что в разговорах с решительным И.П. Бакаевым решительный С.В. Мрачковский действительно мог заявить: «Надо убрать Сталина и других руководителей партии и правительства. В этом главная задача»[1485]. Однако не стоит забывать о том, что троцкист С.В. Мрачковский отличался значительным большим радикализмом, чем сам Л.Д. Троцкий: именно Мрачковский, если верить воспоминаниям Троцкого (а едва ли в 1929 г. Троцкий стремился облегчить Сталину жизнь оговором Мрачковского. – С.В.), выступил на фракционном заседании троцкистов весной 1926 г. против блока с Новой оппозицией[1486].

Сталинские органы госбезопасности «установили» впоследствии, на основе показаний, что «…в конце 1932 г. произошло объединение троцкистской и зиновьевской групп, организовавших объединенный центр в составе ряда лиц, и в том числе привлеченных в качестве обвиняемых по настоящему делу Зиновьева, Каменева, Бакаева (от зиновьевцев) и Смирнова И.Н. и Мрачковского (от троцкистов)»[1487]. Как Зиновьев с Каменевым могли в этот период участвовать в организации объединенного центра, если Зиновьева выслали в Кустанай, а Каменева в Минусинск[1488]?

Все заявления о том, что бывшие оппозиционеры стали готовить физическое устранение Сталина и его соратников, являются не чем иным, как результатом работы сказочников из руководящих кадров сталинского НКВД. К подготовке террористов, по показаниям Вагаршака Арутюновича Тер-Ваганяна, Мрачковский якобы привлек Переверзева, Охотникова и Дрейцера. Тут следует заметить, что двое из трех указанных лиц (начальник Смоленских пехотных курсов Ефим Александрович Дрейцер, слушатель Военной академии РККА им. М.В. Фрунзе Яков Осипович Охотников) были вычищены из Красной армии в 1927 году[1489].

В РККА троцкистами действительно были Виталий Маркович Примаков и Витовт Казимирович Путна, связанные с Мрачковским[1490]. В любом случае оппозиционные группы имели тенденцию к сближению. От зиновьевцев в создании троцкистско-зиновьевских групп в армии участвовал Евдокимов. Григорий Еремеевич показал 14 августа 1936 г.: «… военную поддержку мы прежде всего искали в лице активных участников троцкистско-зиновьевской организации периода [19] 26—[19] 28 гг. Настроения Примакова и Путны, резко враждебные по отношению к ЦК и политике партии, облегчили нам установление с ними непосредственного контакта, а затем и создание при их руководящем участии организации в Красной армии»[1491]. Как бы там ни было, это – серьезное свидетельство, пусть и фрагментарной, но все же вполне реальной подпольной работы в РККА не только сторонников Троцкого, но и бывших деятелей Новой оппозиции.

В самом конце 1932 г. ОГПУ вышло и на троцкистскую группу, возглавляемую Иваном Никитичем Смирновым. По делу так называемой «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других» в начале 1933 г. арестовали 89 человек, 71 члена партии и трех кандидатов в члены ВКП(б). 1 января 1933 г. был осужден сам Иван Никитич Смирнов[1492].

4 декабря 1932 г. Г.Е. Зиновьев отправился в Минусинск. За день до этого он направил очередное послание в ЦК ВКП(б): «Никогда не допущу я больше, чтобы на меня могли “возлагать надежды” группы и лица, в какой бы то ни было мере противопоставляющие себя генеральной линии партии и ее руководству, а тем более – прямые враги партии. Я сделаю абсолютно все шаги, которые покажут всем и каждому, что я для себя вопрос раз навсегда решил, что я честно и до конца подчинился партии… Я прошу Вас, товарищи, вернуть меня в партию и дать работу в общих рядах»[1493].

К концу 1932 г., по более позднему признанию Зиновьева, «стало очевидным», что «генеральная линия побеждает»[1494]. Естественно, переговоры различных партийных группировок стали менее оживленными.

Как утверждал Н.И. Бухарин на очной ставке с Е.Ф. Куликовым 7 декабря 1936 г., в последний раз он «видел Угланова летом 1932 года» и позднее он «ни единого человека из углановской группы и своей бывшей группы … после этого ни разу не видел»[1495]. Чуть ранее, в своем послании Политбюро ЦК ВКП(б) и прокурору СССР А.Я. Вышинскому от 27 августа 1936 г., Н.И. Бухарин написал, что он, «…вероятно, с [19] 33 г. оборвал всякие личные отношения со своими бывшими единомышленниками, М.П. Томским и А.И. Рыковым»[1496]. «Как ни тяжела подобного рода самоизоляция, – пояснил Бухарин, – но я считал, что политически это необходимо, что нужно отбить по возможности даже внешние поводы для болтовни о “группе”. Что это не голословное утверждение, а реальный факт, можно очень просто проверить опросом шоферов, анализом их путевок, опросом часовых, агентуры НКВД, прислуги и т. п.»[1497]. Если Бухарин прекратил общение с ближайшими товарищами по руководству Правой оппозицией, то что уж там говорить о контактах с зиновьевцами!

Вместе с тем переговоры бывших зиновьевцев не с бывшими Правыми, но с деятелями других партийных группировок продолжались. Весьма характерно, что зиновьевца Н.А. Каннера исключили в 1933 г. из ВКП(б) «…за принадлежность к контрреволюционной организации, возглавляемой Слепковым – Марецким»[1498]. Информация об «организации, возглавляемой» Александром Николаевичем Слепковым и Дмитрием Петровичем Марецким, содержится в записке Г.Г. Ягоды И.В. Сталину от 3 февраля 1933 г.: «1. В Москве под руководством Слепкова существует к[онт]р[революционная] организация Правых, имеющая разветвленную периферию (в Ленинграде во главе с Марецким, в Самаре во главе с Петровским, в Саратове во главе с Зайцевым и Левиной, в Казани во главе со Слепковым В. и Медведевым, в Свердловске во главе с Кармалитовым и Кротовым, в Воронеже во главе с Сапожниковым, в Новосибирске во главе с Кузьминым и Юдалевичем). Организация существует с 1928 г., причем организационно руководящая роль в ней все время принадлежит Слепкову А. 2. В начале сентября 1932 г. в Москве на квартире Астрова и Марецкого состоялась конференция к[онтр]р[еволюционной] организации, в которой приняли участие Слепков А., Марецкий, Александров, Петровский, Айхенвальд, Астров, Кузьмин, Астрова, Левина Тэя, Гасперская, Петровская Софья и Идельсон. Конференция обсуждала экономическое положение СССР, вопросы Коминтерна и наметила перспективы дальнейшей работы. Был заслушан доклад Александрова об итогах выполнения народно-хозяйственного плана на 1932 г. и информация Идельсона о Пленуме ИККИ. После обмена мнениями конференция приняла сформулированные Слепковым решения об активизации работы по пропаганде своих (к[онтр]р[еволюционных] правых) взглядов и вербовки сторонников. За время своего существования организация провела помимо летней (1932 г.) конференции два совещания. 3. Члены организации использовали свои служебные возможности (в советских учреждениях и на педагогической работе) для систематического извращения линии партии и протаскивания к[онтр]р[еволюционных] правых установок. Оставаясь в ВКП(б) на своих старых к[онтр]р[революционных] правых позициях, члены организации широко проводили тактику двурушничества. 4. Руководящее отношение к указанной организации имел Угланов, связанный со Слепковым и другими Правыми. Летом 1932 г. Угланов поручил Слепкову написать платформу Правых. 15 февраля 1933 г. были арестованы все вышеперечисленные лица, кроме Левиной, находящейся в розыске. Кроме того, в Москве арестованы члены организации Арефьев, Радин, Чернухин, Цейтлин и Лобова. Большинство арестованных, в т. ч. Угланов, Слепков, Марецкий, Петровский, Астров, Александров, Кузьмин и другие, сознались в принадлежности к к[онтр]р[еволюционной] организации Правых и дали первые показания»[1499].

8 мая 1933 г. Зиновьев направил в ЦК и ЦКК ВКП(б) пространное заявление с очередным покаянием[1500]. Григорий Евсеевич дал «слово революционера», что он станет «одним из самых преданных [генеральной] линии членов партии» и сделает «все, чтобы хотя бы отчасти загладить свою вину перед партией и ее ЦК»[1501]. 25 мая в «Правде» вышла статья Каменева, в которой Лев Борисович написал, что сопротивление сталинской политике «исходило из тех же предпосылок, которые заставляли членов партии в октябре 1917 г. выступить противниками политики Ленина»[1502]. Каменев заявил о разрыве со старыми друзьями и закончил статью призывом отбросить всякое сопротивление, мешающее делу строительства социализма[1503]. В мае 1933 г. в Центральном органе ВКП(б) было напечатано и заявление Зиновьева[1504]. Во второй раз Зиновьеву было даровано «высочайшее» «прощение». 26 мая Григорий Евсеевич написал «тов. И.В. Сталину»:

«Дорогой товарищ!

Горячо благодарю ЦК и Вас лично, т. Сталин, за то, что мое заявление напечатано в “Правде” и мне дана возможность приехать в Москву. Теперь позволяю себе просить Вас помочь мне до конца и дать возможность повидать Вас хотя бы только на ¼ часа. Очень, очень прошу Вас удовлетворить эту мою просьбу и надеюсь, что Вы не откажете мне в ней.

Буду ждать Вашего ответа с нетерпением.

С коммун[истическим] приветом,

Г. Зиновьев»[1505].

После возвращения из ссылки Каменев организовал Институт мировой литературы при СНК СССР и стал его первым директором. У Зиновьева с трудоустройством возникли проблемы. Он звонил в ОГИЗ Томскому с просьбой принять его на работу. Михаил Павлович не хотел подставляться, однако не нашел никакого формального повода для отказа. В конечном итоге Зиновьев пришел в ОГИЗ, и Томский был вынужден его принять. Зиновьев, по свидетельству Томского, «держался очень подавлено» и имел вид человека, «безвинно страдающего». Жаловался на отсутствие работы. Поскольку ЦК ВКП(б) все время подчеркивал, что Зиновьева с Каменевым можно было трудоустраивать, Томский отдал распоряжение рассмотреть вопрос о возможности принятия Зиновьева на работу и возобновить старые договоры ОГИЗ с Григорием Евсеевичем. Записку, полученную от Зиновьева, Томский переслал в ЦК – во избежание ненужных осложнений[1506].

Позднее, 13 января 1935 г., Г.Е. Зиновьев написал: «Вернувшись в 1933 г. из ссылки (где я внутренне много пережил и старался сломать в себе старые антипартийные настроения, я с преступным легкомыслием не раскрыл партии всех лиц и всех попыток антипартийных сговоров. […] настроение было какое-то эгоцентрическое: дескать, я же себя почти совсем сломал и внутренне, я же говорю и пишу теперь так, чтобы не оставить никаких сомнений в том, что все прошлое кончено и я подчиняюсь партии всерьез и окончательно; Каменев поступает так же, значит – говорил я себе – все будет кончено и у тех, кто к нам прислушивается. Не раз мы говорили тогда с Каменевым: “Ну, теперь последний шанс остаться в партии, изжить полосу отщепенства и отчуждения, поведем себя теперь по крайней мере так, что, если, скажем, через год спросят о нас и нашем поведении ОГПУ, ОГПУ ответило:

– Ничего плохого сказать о них не можем”.

Сначала косо посмотрел на мое (и Каменева) настроение даже Евдокимов. Я отлично помню ощущение, что мне даже физически трудно было говорить с ним после возвращения из Кустаная на эту тему, так как читал у него в глазах: “Ты что это – всерьез?”

Никаких организационных попыток возрождения старого действительно не делал. Но я “только” постепенно опять все-таки стал собирать все “новости”. Затем тому же Евдокимову стал “только” давать опять отрицательные характеристики многого из того, что делало партруководство. Затем с Каменевым мы стали опять подробно обмениваться всем услышанным с сооветственными комментариями и т. п.»[1507].

Если бывшие вожди Новой оппозиции капитулировали окончательно, то наиболее принципиальные «лениградские» оппозиционеры по-прежнему не сдавались. Однако нельзя не отметить тот факт, что рядовые зиновьевцы были крайне скверно информированы о настроении верхов. Есть все основания верить И.И. Котолынову, когда он заявил на допросе 12 декабря 1934 г.: «Все мы, зиновьевцы, продолжали поддерживать организационные связи, и все декларации Зиновьева об отказе от борьбы с партией рассматривали как маневренную тактику…»[1508] Но после сразу же следует фактическая ошибка. Котолынов заявил: «Руководят организацией Зиновьев, Каменев и связанные с ними Евдокимов, Бакаев, Харитонов и Гертик»[1509]. Но известно, что с оппозицией порвал как минимум М.М. Харитонов, причем в 1928‐м.

По словам Зиновьева, в 1933–1934 гг. у них с Каменевым встреч с их бывшими сторонниками «уже почти не было совсем. Но все-таки в различных комбинациях они друг с другом (! – С.В.) виделись (отчасти по родственной линии). Я старался по-прежнему все узнавать – о коминтерновских делах через Мадьяра [Людвига, с 1928 г. работника аппарата Коминтерна] (когда я работал в “Большевике”, многое я узнавал и через официальные источники), о хозяйственных делах отчасти у Горшенина [Ивана Стапановича – начальника сводно-планового отдела Госплана СССР]»[1510].

В 1933 г. Каменев и Зиновьев издали книги в новой тогда серии «Жизнь замечательных людей»: Лев Борисович о Николае Гавриловиче Чернышевском, а Григорий Евсеевич о Карле Либкнехте[1511]. В 1935 г. арестованный Зиновьев указал в своем заявлении: «С Каменевым [мы] теперь часто говорили о другом – о Пушкине, о литературной критике и т. п. и для себя с горечью прибавляли: “Это у нас форма отхода от политики”. Но и сообщали друг другу “новости”, слухи, встречи, обменивались политическими соображениями, в общем, в двойственном духе: многое идет “здорово” и хорошо, а многое – плохо, не так с “накладными расходами” и т. п.»[1512].

Антисталинские разговоры на квартире Зиновьева были возобновлены летом 1933 г.[1513], однако, поскольку сталинские органы государственной безопасности то ли их пока не зафиксировали, то ли (что предположить более логично) зафиксировали, но повременили с использованием добытой информации, 14 декабря 1933 г. Зиновьева с Каменевым восстановили в ВКП(б) [1514].

В декабре 1933 г. Каменев стал не покладая рук трудиться директором издательства «Academia». С одной стороны, пост абсолютно соответствовал научным и литературным талантам Льва Борисовича (он едва ли не наиболее крупный организатор гуманитарной науки в СССР). С другой – новый пост таил немалые опасности, поскольку редактором серии русских и иностранных мемуаров в нем работал Ивар Смилга, а заведующим Объединенным государственным издательством был Михаил Томский. Тут были все основания для последующего «выявления» блока зиновьевцев с Правыми. Однако по заявлению Томского, которому есть все основания верить, «сколько-нибудь внятных политических разговоров с Каменевым»[1515] у него в этот период не было. Более того, в том, чтобы наладить рабочий контакт Каменева с Томским, не преуспел Максим Горький. Еще летом 1933 г. Михаил Павлович прямо заявил Алексею Максимовичу: «…я с Каменевым ничего общего не имею ни политически, никак. Общих интересов у нас нет, как у бывших оппозиционеров»[1516]. Томский поведал в 1936 г. о том, что «Алексей Максимович, со свойственной ему добротой, ценя Каменева как очень ценного и культурного литератора […] сделал такое предложение – чтобы вам, вот таким людям, которые были в свое время все [вместе], а теперь стоят в стороне от партии, что бы вам не поговорить по душам со Сталиным, поговорить, объяснить и, мне кажется, что многие недоразумения взаимные, не[до] понимания окончились бы. (Горький, будучи в последние годы во многом не от мира сего, не понимал, что это было сложно даже технически. Общение Каменева со Сталиным возможно было только через Кагановича, как веком ранее общение Пушкина с Николаем Первым могло состояться только через Бенкендорфа. – С.В.) Людей мало, людей надо привлекать, жалко, что такие люди целиком не используются»[1517]. И Каменев, и Томский ответили тогда отказом. Лев Борисович не удержался от остроты:

– Вы еще меня с ним свяжете…

По заверениям Томского, после 1933 г. он, собственно, и виделся с Каменевым только у Горького[1518].

Каменев впоследствии (1935) заявил: «Лично мне было совершенно ясно, что сохранение какой бы то ни было организации является прямым вредом для партии и будет только препятствовать возвращению к партийной работе, к которой я стремился. Я лично был за прекращение борьбы с партией»[1519]. Лев Борисович душой не покривил – правда, он тщательно скрывал свое желание вернуться к политической жизни – во избежание ненужных осложнений. По свидетельству Бухарина (1936), Каменев прямо заявил ему: «Я хочу вести тихую и спокойную жизнь, чтоб я никого не трогал, и меня чтоб никто не трогал. Я хочу, чтобы обо мне позабыли, и чтоб Сталин не вспоминал даже моего имени»[1520]. Но товарищ Сталин, на беду Зиновьева и Каменева, обладал «исключительной памятью».

В отличие от Томского, Бухарин имел неосторожность прийти на квартиру к Радеку (это было не ранее февраля 1934 г.), где застал Зиновьева, когда последний заглянул к Карлу Бернгардовичу за книгами. По словам Николая Ивановича, в которых непозволительно усомниться, «Зин[овьев] тогда пел дифирамбы Сталину»[1521]. Никаких политических высказываний не позволили себе тогда ни Бухарин, ни Зиновьев. В отличие от Кисловодска, суровый столичный климат к обсуждению сталинского диктата не располагал.

Разговоры с интеллигентской критикой власти не помешали Зиновьеву и Каменеву принять участие в работе печального знаменитого XVII съезда ВКП(б), который прошел в Москве в период с 26 января по 10 февраля 1934 г.

Григорий Евсеевич без задних мыслей признал правоту Климента Ефремовича Ворошилова, заявившего о том, что «…никогда еще силища рабочего класса не чувствовалась так очевидно, как на этом съезде партии», подобных «съездов партия еще не имела», подобных «…побед, о каких слышала партия в докладе товарища Сталина, до сих пор еще не было»[1522].

Зиновьев подчеркнул, что ему приходилось исключительно по его «собственной вине […] говорить только об ошибках и […] представлять собой живую иллюстрацию того, в борьбе с какими уклонами […] и вопиющими отходами от ленинизма партия во главе с ее руководством достигла тех успехов, к которым сейчас присматривается весь мир»[1523].

Сталин едва ли поверил Зиновьеву, когда тот декларировал, что он «…изжил полностью, до конца, всю ту свою антипартийную полосу», которая привела его «в такое положение отчуждения от партии, в котором я был целый ряд лет»[1524]. Характерно, что Зиновьев признал правоту Кагановича, внесшего решающий вклад в формирование «культа личности» Сталина (Лазарь Моисеевич вещал о том, что «партия должна еще присмотреться к работе» бывших оппозиционеров).

Вызывает некоторое недоверие заявление Зиновьева о том, что он «читал и перечитывал» основные работы Сталина, «которые являются квинтэссенцией ленинизма в данную эпоху», и убедился в процессе чтения сомнительного до 1952 г. классика в том, сколь «…неправильна была всякая попытка другого истолкования»[1525].

Как водится, после покаяния в давних «грехах» Зиновьев подчеркнул правоту Сталина в «узловых»[1526] вопросах о возможности «построения социализма в одной стране»[1527] и «в крестьянском вопросе»[1528], притом что вообще-то Сталин проводил коллективизацию советской деревни в соответствии с давними предложениями осужденного «партией» Троцкого («и примкнувшего к» нему в 1926 г. Зиновьева) и допроводился до признания «головокружения от успехов» – конечно, плохих администраторов («ретивых обобществителей») хорошего Хозяина.

Войдя в «литературный раж», Зиновьев договорился до признания того сомнительного факта, что «в книге великой освободительной борьбы пролетариата […] четыре имени: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин – стоят рядом»[1529]. Григорию Евсеевичу было, по его уверению, «особенно стыдно»[1530] за личные нападки его и других бывших оппозиционеров на руководство ВКП(б), и прежде всего на новоявленного классика марксистско-ленинской теории[1531].

Позднее (1935), уже будучи арестован, Зиновьев заявит: «Я был искренен в речи на XVII съезде и считал, что только в способе выражений я “приспособляюсь” к большинству. А на деле во мне продолжали жить две души»[1532]. Политик способен заставить себя не заниматься политикой, но не интересоваться ею вовсе – не может.

Каменев, получивший на XVII съезде ВКП(б) слово вскоре после Зиновьева, каялся, как водится, менее истово. Однако и он сразу же заявил о том, «…XVII партийный съезд не успел еще закончить своих работ, но он уже несомненно вошел в мировую историю под именем, стихийно созданным массами и оправданным историей, под именем съезда победителей. И, действительно, все отчеты, которые мы здесь слушали и, прежде всего, конечно, замечательнейший документ мирового коммунистического движения – доклад т. Сталина, все речи, за единичными исключениями, которые были здесь произнесены, – все это летопись побед, демонстрация оправданной жизнью политической прозорливости, великой пролетарской энергии и грандиозных, невиданных достижений по пути к социализму»[1533].

На Каменеве, по его признанию, лежала «…печальная обязанность на этом съезде победителей представить летопись поражений, демонстрацию цепи ошибок, заблуждений и преступлений, на которые обрекает себя любая группа и любой человек, отрывающиеся от великого учения Маркса – Энгельса, Ленина – Сталина, от коллективной жизни партии, от директив ее руководящих учреждений»[1534]. Лев Борисович заявил о том, что его предыдущие «ошибки» – это «перевернутая страница жизни, прошлое, труп, который я могу так же спокойно, без личных чувств анатомировать, как я анатомировал в былые времена и, надеюсь, смогу еще анатомировать политические трупы врагов рабочего класса, меньшевиков или троцкистов»[1535].

Каменев заявил об «ошибках», допущенных им при жизни Ленина, самой главной из которых была «сделанная в великие октябрьские дни»[1536], и подчеркнул: «Подлинные злоключения моей политической деятельности надо датировать с того момента, когда трудности продвижения победоносного пролетариата в деле строительства социализма […] были неизмеримо осложнены смертью нашего вождя Владимира Ильича»[1537].

О себе, Зиновьеве и других бывших деятелях Новой оппозиции Каменев заявил: «Мы заколебались в том, в чем колебаться не было позволено ни одному коммунисту»[1538], «затем от этих колебаний перешли к […] настойчивым попыткам навязать свои ошибочные взгляды партии, к борьбе против нее, к противопоставлению нашей группы всей партии и ее руководству»[1539]. И, что уж никак не соответствовало дейсвительности, зиновьевцы «…покатились по такой дороге, которая должна была привести к контрреволюции»[1540].

Каменев рассказал съезду и об их с Зиновьевым союзе с Троцким, и о его переговорах 1928 г. с Бухариным.

Обобщив шестнадцатилетний опыт «существования первого пролетарского государства», Каменев разделил историю этого государства на две эпохи: «Первая эпоха, обнимающая первое восьмилетие, эпоха создания в боях Гражданской войны, укрепления и организации основ пролетарской диктатуры, создания предпосылок для социалистического строительства – это эпоха, которая обнимает период от 1917 до 1925 г., эпоха, когда нашим вождем, когда теоретическим руководителем и передовым бойцом был Ленин. Вторая эпоха, когда на основе достигнутых завоеваний надо было провести реорганизацию всего экономического базиса страны, – эпоха, когда нужно было решить вопросы, еще не решенные в первую эпоху, эпоха, которая обнимает период второго восьмилетия, от 1925 г. до сегодняшнего дня, и которая продолжится, конечно, впредь, эпоха, когда теоретическим руководителем всей работы партии, ее практическим вождем, ее командиром был т. Сталин»[1541].

Каменев предложил собравшимся взглянуть «с точки зрения 1925 г.», в котором Зиновьев и его ленинградцы бросили вызов Москве, «на 1933 г.» и спросить себя, «превращена ли аграрная страна 1925 г. в передовую индустриальную страну 1933 г.». На это, по словам Льва Борисовича, «факты отвечают – да; история отвечает – да; т. Сталин в своем отчете фиксирует – да!»[1542] Тут только не хватало только одного факта. Того, что, разгромив Правых, Сталин использовал программу Троцкого и Зиновьева. По сути дела, позднее чекисты обвинили Каменева в том, в чем в ходе выступления Льва Борисовича на съезде его не мог не заподозрить Сталин: Каменев фактически пропел дифирамбы не «генеральной линии партии» и генсеку, а их с Троцким и Зиновьевым курсу на «сверхцентрализацию». Именно этот курс, добившись победы во всех внутрипартийных баталиях 1923–1928 гг., и проводило в конечном итоге сталинское руководство ВКП(б). Отчасти выступление Каменева походило на выступление Евгения Алексеевича Преображенского, которое было завуалированной «фигой в кармане».

С высокой трибуны «верховного» органа ВКП(б) Лев Борисович декларировал свои собственные обязательства «перед партией»: «Во-первых, помнить всегда как результат опыта, который пришлось пережить мне, помнить и не упускать ни на минуту из сознания, что всякое отступление от генеральной линии партии, чем бы оно ни прикрывалось, является с точки зрения теории отступлением от учения Маркса – Энгельса, Ленина – Сталина; с точки зрения политической – отказом от единственного пути, ведущего к победе коммунизма; с точки зрения интересов трудящихся масс – изменой их кровным интересам» (это не забудет и Сталин); «Второе – помнить и никогда не упускать из сознания, что […] Коммунистическая партия продолжает оставаться боевым отрядом, что поэтому для нас дисциплина и подчинение руководящему центру и воле партии является первым законом. Третье – помнить и не упускать из сознания, что я потерял доверие заслуженно и что завоевать это доверие опять я могу только постоянной будничной работой, на практике показывая полный отказ от всех своих заблуждений […]. И – последнее – помнить и никогда не упускать из сознания, что та эпоха, в которую мы живем, в которую происходит этот съезд, есть новая эпоха в истории мирового коммунистического движения, что она войдет в историю – это несомненно – как эпоха Сталина, так же как предшествующая эпоха вошла в историю под именем эпохи Ленина, и что на каждом из нас, особенно на нас, лежит обязанность всеми мерами, всеми силами, всей энергией противодействовать […] малейшим попыткам в какой бы то ни было степени подорвать этот авторитет»[1543].

В заключение Каменев заявил, что он желает «идти вперед, не таща за собою по библейскому (простите) выражению эту старую шкуру»[1544]. Под аплодисменты собравшихся, большинство из которых вскоре будет расстреляно, «разоружившийся» вождь провозгласил здравицы «нашей социалистической стране», «нашей партии», «нашему вождю и командиру т. Сталину»[1545].

Вопрос только в одном: насколько Каменев был в курсе действий своих бывших сторонников? Весьма вероятно, что не был. Лев Борисович, будучи, в отличие от «литератора» Зиновьева, партийным «практиком», привык нести на себе груз гигантской работы. Ему в общем вполне хватало литературной и научной работы, в том числе руководящей. А вот Зиновьев, который не мог не интриговать, явно был в курсе действий остатков оппозиционных «ленинградцев». Позднее (1935) Зиновьев покажет на «следствии»: во времена XVII съезда ВКП(б) «в центральной группе б[ывших] “зиновьевцев” были и более сильные характеры, чем я»[1546].

Бывший (1922) секретарь Зиновьева Николай Михайлович Маторин, исключенный из ВКП(б) за подпольную деятельность впервые в 1928 г.[1547], показал на допросе 28 мая 1936 г., что в мае 1934 г. с ним вышел на связь И.П. Бакаев. В ходе разговора Н.М. Маторин заявил ему: «…непрерывно усиливающиеся репрессии против Зиновьева и Каменева и их соратников обострили в среде зиновьевцев вражду к Сталину (курсивом нами выделен вполне логичный фрагмент, последующее – информационный шум. – С.В.) и поэтому решение центра бороться с партией путем террора вполне назрело и будет встречено одобрительно»[1548]. Интересно, что в показаниях о том, когда Зиновьев и Каменев якобы вступили на путь террора, их ближайшие соратники расходились «всего-навсего» на «каких-то» два года. Признания в терроре были самооговором, однако такие зиновьевцы, как Евдокимов и Бакаев, продолжали «нелегальные» совещания, которые, правда, ни к чему не приводили.

Сталинский нажим на зиновьевцев действительно подтолкнул их к усилению контактов с троцкистами[1549], но в любом случае все «доказательства» террористической деятельности так или иначе сводятся к убийству Сергея Мироновича Кирова[1550], к которому, как теперь точно известно, ни Л.Д. Троцкий, ни Г.Е. Зиновьев (не говоря уже о А.И. Рыкове, М.П. Томском и Н.И. Бухарине) никакого отношения не имели. В любом случае 1 декабря 1934 г. выстрелом в затылок в Ленинграде был убит С.М. Киров.

Григорий Евсеевич прислал в «Правду» некролог с названием «Человек-маяк», в котором вполне искренне писал о том, «весь народ ощутил горечь утраты»[1551]. Статью напечатать не соизволили, впоследствии на суде над Зиновьевым и его сожалением по поводу убийства Кирова вдоволь поиздевался государственный обвинитель, прокурор СССР А.Я. Вышинский[1552].

«Сторонников зиновьевской тенденции и Правой оппозиции, людей осторожных и преданных до трагизма, я знал достаточно, чтобы не подозревать их даже на миг»[1553], – справедливо заметил в своих воспоминаниях Виктор Серж.

Н.И. Ежов рассказал на Февральско-мартовском 1937 г. Пленуме ЦК ВКП(б) о том, как им с Александром Васильевичем Косаревым позвонил И.В. Сталин и отдал распоряжение:

– Ищите убийц среди зиновьевцев[1554].

Высочайшее повеление было исполнено – всеми, кто его получил. Первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) вместо убитого С.М. Кирова был «избран» А.А. Жданов, заявивший в своем докладе о «предательском выстреле контрреволюционной зиновьевской антисоветской группы»[1555]. О том же в Москве заявил Л.М. Каганович[1556].

Зиновьев и Каменев были арестованы 16 декабря. Григорий Евсеевич написал в 19 часов 30 минут во время обыска у него на квартире послание Сталину с заверениями в своей невиновности:

«Сейчас […] т. Молчанов [Георгий Андреевич, начальник Секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР] с группой чекистов явились ко мне на квартиру и производят у меня обыск.

Я говорю Вам, т. Сталин, честно, с того времени, как распоряжением ЦК я вернулся из Кустаная, я не сделал ни одного шага, не сказал ни одного слова, не написал ни одной строчки, не имел ни одной мысли, которые я должен был скрывать от партии, от ЦК, от Вас лично. Я думал только об одном: как заслужить доверие ЦК и Ваше лично, как добиться того, чтобы Вы включили меня в работу.

Ничего, кроме старых архивов (все, что скопилось за 30 с лишним лет, в том числе и годов оппозиции), у меня нет и быть не может.

Ни в чем, ни в чем я не виноват перед партией, перед ЦК и перед Вами лично. Клянусь Вам всем, что только может быть свято для большевика, клянусь Вам памятью Ленина.

Я не могу себе и представить, что могло бы вызвать подозрение против меня. Умоляю Вас поверить этому честному слову. Потрясен до глубины души»[1557].

Г.Г. Ягода распорядился отправить письмо Г.Е. Зиновьева адресату, но И.В. Сталин никакого ответа, естественно, не дал.

27 декабря начальник Главного управления по делам литературы издательств (печально знаменитого Главлита) Борис Михайлович Волин доложил в ЦК ВКП(б), что в издательстве «Академия» заканчивалось печатание двухтомного издания «Бесов» Ф.М. Достоевского, которое в свое время было включено «в план издательства по настоянию Л. Каменева» и намечено «к выходу в свет под его же общей редакцией…» Волин считал «нецелесообразным переиздание этого контрреволюционного памфлета, хотя и принадлежащего перу такого крупного писателя», поскольку «выход его в данный момент не [мог] не привлечь широкое внимание к его проблематике, вращающейся вокруг вопросов правомерности индивидуального террора (дело Начаева, “диктатура” и “демократия” и т. п.)»[1558]. Записка Волина тут же была доложена Сталину. Помощник вождя народов Александр Николаевич Поскребышев передал высочайшие указания заведующему Отделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП(б), приписав в конце записки: «Т[ов]. Стецкому. Т[ов]. Сталин за то, чтобы приостановить выход “Бесов” Достоевского»[1559]. 4 января 1935 г. заместитель заведующего Отделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП(б) Яков Хавинсон подготовил для руководства справку, в которой указал в частности, что новому заведующему издательством «Academia» Николаю Никандровичу Накорякову дали указание уволить: «1. Гершензона (каменевский человек, исключен из ВКП(б) при первой чистке партии). 2. Антокольскую – б[ес] п[артийная]), секретарь редакции, на общем собрании сотрудников, где обсуждалось сообщение НКВД об аресте участников контрреволюционной организации, воздержалась от голосования резолюции и указывала на то, что следует учесть якобы положительную работу Каменева в издательстве (приводим эти данные, поскольку страна должна знать настоящих героев. – С.В.)»[1560]. Кроме того, было дано вполне логичное указание «отстранить от работы в издательстве Смилгу»[1561]. Как констатировал в замечательном исследовании о «взаимо» действии советской культуры и власти В.В. Огрызко, «после удаления из [издательства] “Academia” Каменева резко зашаталось кресло и под Томским»[1562].

27 декабря появилось обвинительное заключение по «делу 14‐ти» – участников «Ленинградского центра», якобы по поручению которого убили С.М. Кирова. Что характерно, ни Г.Е. Зиновьев, ни Л.Б. Каменев в число 14 арестованных и приговоренных к расстрелу не вошли, однако они, по образному выражению Н.А. Васецкого, «присутствовали как бы незримо, бестелесно, что давало основание предполагать – их черед еще не наступил, но […] он не за горами»[1563].

15—16 января 1935 г. в Ленинграде состоялось новое заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР, которое рассмотрело дело о т. н. «Московском центре» зиновьевцев[1564].

На скамье подсудимых оказались Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, Артем Моисеевич Гертик, член РСДРП с 1902 г., Александр Сергеевич Куклин, член РСДРП с 1903 г., Иван Степанович Горшенин, член РКП(б) с 1919 г., Николай Алексеевич Царьков, член РКП(б) с 1921 г., Григорий Федорович Федоров, член РСДРП с 1907 г., Сергей Михайлович Гессен, член РСДРП с 1916 г., Иван Иванович Тарасов, член РКП(б) с 1919 г., Леонид Яковлевич Файвилович, член РКП(б) с 1918 г., Александр Владимирович Герцберг, член РСДРП с 1916 г., Анатолий Исаевич Анишев, член РКП(б) с 1919 г., Алексей Викторович Перимов, член РКП(б) с 1919 г., Борис Львович Браво, член РКП(б) с 1919 г., Александр Фабианович Башкиров, член РКП(б) с 1920 г.

Всех указанных лиц признали виновными в том, что они, «являясь в прошлом активными участниками троцкистско-зиновьевской оппозиции, после подачи заявлений о разрыве с оппозиционными взглядами не разоружились и занимались подпольной антисоветской деятельностью, ставили своей задачей замену существующего руководства партии и советского правительства. Наряду с этим Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, А.М. Гертик, А.С. Куклин, Г.Е. Евдокимов, И.П. Бакаев, Я.В. Шаров, И.С. Горшенин и Г.Ф. Федоров объявлялись руководителями “Московского центра”, который был якобы связан с “Ленинградским центром”, подготовившим и организовавшим, как утверждалось, убийство С.М. Кирова»[1565].

О том, как велось «следствие» по данному делу, видно на примере допроса Каменева, состоявшегося 10 января 1935 г. Работники НКВД потребовали от Льва Борисовича, чтобы он признал существование подпольной контрреволюционной организации, утверждая: Зиновьев это «обстоятельство» уже подтвердил, при том что последний в то время подобных показаний не давал[1566].

В работу следователей активно вмешивался Хозяин партийно-государственного механизма СССР. На Февральско-мартовском 1937 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов заявил о том, что «первое время довольно туго налаживались наши (Секретариата ЦК. – С.В.) взаимоотношения с чекистами. Следствие не очень хотели нам показывать, не хотели показывать, как это делается, и вообще. Пришлось вмешаться в это дело т. Сталину. Тов. Сталин позвонил Ягоде и сказал:

– Смотрите, морду набьем»[1567].

На вопрос о своей ответственности за убийство С.М. Кирова Г.Е. Зиновьев дал следующие показания: «Ни в коем случае не могу считать себя ответственным за к[онтр] р[еволюционных] выродков, прибегших к фашистскому наступлению»[1568]. О том же показал и Л.Б. Каменев: «Я не могу признать себя виновным в гнуснейшем преступлении, совершенном злодеями, с которыми я не имел и не мог иметь никакой связи»[1569].

Впоследствии (1989) Комитет партийного контроля при ЦК КПСС и Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС опубликуют в «Известиях ЦК КПСС» справку «О деле так называемого “Московского центра”», в которой констатируют: «Необоснованность возбуждения дела и арестов вытекает, в частности, из того, что аресты осужденных производились прежде всего по признаку принадлежности их в прошлом к “зиновьевской” оппозиции, с тем чтобы возложить на них обвинение в подпольной контрреволюционной деятельности и организации убийства С.М Кирова»[1570]. В справке подробно описан механизм осуждения Зиновьева, Каменева и их товарищей:

«В архиве ЦК КПСС находится первоначальный вариант обвинительного заключения от 13 января 1935 г., в котором в соответствии с установленными следствием данными указывалось, что Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев виновными себя не признали, А.С. Куклин и А.М. Гертик отрицали свое участие в “Московском центре”, а А.В. Перимов и С.М. Гессен признали лишь свою связь с другими обвиняемыми.

Очевидно, организаторов судебного процесса по делу т. н. “Московского центра” не удовлетворяла публикация в печати результатов предварительного следствия в таком виде. Поэтому Л.Б. Каменев, А.С. Куклин, А.М. Гертик и А.В. Перимов незаконно допрашивались по существу дела еще и 14 января 1935 г., то есть после окончания следствия и предания их суду. От Г.Е. Зиновьева же было получено “Заявление следствию”, отпечатанное на пишущей машинке.

Имеющееся в судебном деле обвинительное заключение датировано 13 января 1935 г., но в него по сравнению с первоначальным вариантом внесены изменения и указано, что Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев виновными себя признали, А.С. Куклин и А.М. Гертик подтвердили свое участие в “Московском центре”, а А.В. Перимов и С.М. Гессен – в “зиновьевской к[онтр] р[еволюционной]. организации”, хотя это не соответствует их показаниям.

Обвинительное заключение с внесенными в него исправлениями было объявлено Г.Е. Зиновьеву, Л.Б. Каменеву, А.С. Куклину, А.М. Гертику, С.М. Гессену и А.В. Перимову 16 января 1935 г., то есть на второй день судебного заседания. В этот же день оно было опубликовано в печати.

Как видно из вышеизложенного, указанные изменения могли быть внесены в обвинительное заключение не раньше 14 января 1935 г., то есть когда обвинительное заключение уже было утверждено судом и вручено подсудимым. Изменения в обвинительное заключение вносились работниками секретариата И.В. Сталина – К.Р. Герценбергом и А.Н. Поскребышевым, что подтверждается заключением графологической экспертизы и объяснением А.Н. Поскребышева, данным им в начале [19]60‐х гг.

Подписав исправленное обвинительное заключение, Прокурор СССР И.А. Акулов, А.Я. Вышинский и Л.Р. Шейнин датировали его задним числом. Этим самым они грубо нарушили закон и совершили служебный подлог.

В судебном заседании продолжалась дальнейшая фальсификация дела. Суд проходил в упрощенном порядке. Подсудимым не были разъяснены их права. Составом суда функции правосудия фактически не осуществлялись, поскольку заранее были определены и состав преступления подсудимых, и меры наказания, подлежавшие применению к ним. От подсудимых требовали в “целях укрепления единства партии” публично выступить с саморазоблачениями и признать антисоветскую деятельность всех участников бывшей “зиновьевской” оппозиции.

Бывший работник НКВД А.И. Кацафа, конвоировавший на суде Л.Б. Каменева, на допросе в 1956 г. показал, что в его присутствии, непосредственно перед открытием судебного заседания, помощник начальника Секретно-политического отдела НКВД СССР А.Ф. Рутковский, проводивший следствие по делу, обратился к Л.Б. Каменеву со следующими словами:

– Лев Борисович, Вы мне верите, Вам будет сохранена жизнь, если Вы на суде подтвердите свои показания.

На это Л.Б. Каменев ответил, что он ни в чем не виноват.

А.Ф. Рутковский же ему заявил:

– Учите, Вас будет слушать весь мир. Это нужно для мира.

Видимо, поэтому Л.Б. Каменев в судебном заседании и заявил, что “здесь не юридический процесс, а процесс политический”.

А.С. Куклин суду заявил:

– Я до вчерашнего дня не знал, что я действительно член центра. Я вчера только услышал от Зиновьева, что я был членом центра.

Никто из других подсудимых в своих показаниях не привел конкретных фактов, которые бы давали основания для признания их виновными в проведении подпольной антисоветской деятельности»[1571].

Н.И. Ежов не без сожалению говорил позднее: «…непосредственная вина Зиновьева, Каменева и Троцкого в убийстве Кирова тогда не была установлена. Было лишь установлено, что они вдохновляли своих сторонников на переход к террористическим средствам борьбы, разжигали их ненависть к руководящим товарищам нашей партии и правительства, и, если хотите, прямо подстрекали на убийство. Известно также, что Зиновьев, Каменев и другие руководители бывшей Ленинградской оппозиции на суде не признали свою вину в организации убийства Кирова. Они вынуждены были признать лишь то, что несут моральную и политическую ответственность за это убийство»[1572].

16 января Зиновьева осудили на 10 лет, Каменева на пять, отбывать срок их отправили в Верхнеуральский политизолятор[1573]. И это было только начало пути Зиновьева и Каменева на Голгофу.

А.Я. Вышинский назовет процесс начала 1935 г. на последнем для Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева суде (1936) «своего рода репетицией нынешнего процесса, которого они, может быть, не ожидали, но от которого они, как от судьбы, не ушли»[1574].

И.В. Сталин припомнил все, что было в 1925 г., П.А. Залуцкому и Г.И. Сафарову. Следующим эпизодом катастрофы тридцатых стало дело «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других», которое было выделено из дела «Ленинградского центра» в особое производство в декабре 1934 г. Без санкции прокурора по делу «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы…» арестовали 77 человек, в том числе 65 бывших членов ВКП(б), среди которых было большое количество партийных, советских и хозяйственных работников, представителей интеллигенции Ленинграда и Москвы. Чекисты не соизволили даже составить обвинительное заключение по «делу». 16 января 1935 г. Особое совещание НКВД СССР приняло постановление, в соответствии с которым все проходившие по делу лица были подвергнуты наказанию в виде лишения свободы или высылки на различные сроки, а позднее были повторно подвергнуты репрессиям с применением более суровых мер наказания – до расстрела включительно[1575].

26 января 1935 г. И.В. Сталин подписал принятое Политбюро ЦК ВКП(б) опросом постановление, которым предлагалось выслать из Ленинграда на север Сибири и в Якутию сроком на три-четыре года 663 «зиновьевца». Этим же решением группа бывших оппозиционеров – членов партии – в количестве 325 человек была направлена на работу в другие районы[1576].

Вскоре Каменеву инкриминировали участие в т. н. «Кремлевском деле» 1935 г. 27 июля Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством В.В. Ульриха «в закрытом судебном заседании, без участия государственного обвинителя и защиты, по обвинению в подстрекательстве к совершению террористического акта» осудила Каменева Льва Борисовича к 10 годам тюремного заключения «с поглощением пятилетнего срока заключения по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР от 16 января 1935 года»[1577]. Среди участников «дела» помимо Каменева осудили его брата Розенфельда Николая Борисовича (он был на три года младше Льва Борисовича) и бывшую жену Николая Борисовича Розенфельд Нину Александровну[1578] «к 10 годам тюремного заключения»[1579], племянника Каменева Розенфельда Бориса Николаевича и сына Троцкого Седова Сергея Львовича – «к пяти годам заключения в лагерь»[1580], близкого Каменеву в последние годы его жизни человека Глебову-Каменеву-Афремову Татьяну Ивановну, литератора, сотрудницу издательства «Academia», члена РКП(б) с 1923 г., – «к трем годам ссылки»[1581], Каменеву Ольгу Давыдовну (сестру Троцкого и первую жену Каменева), председателя Научно-исследовательского совета Управления кинофикации СНК СССР, члену РСДРП с 1902 г. – «к лишению на пять лет права проживания в Москве и Ленинграде»[1582].

Военная коллегия Верховного суда СССР «признала» в 1935 г.: «Деятельность контрреволюционных террористических групп стимулировалась одним из руководителей бывшей зиновьевской подпольной контрреволюционной группы Л.Б. Каменевым, который в 1933–1934 гг. систематически допускал злобные клеветнические выпады против руководства ВКП(б) и особенно против Сталина. Непосредственная связь Л.Б. Каменева с контрреволюционной террористической группой служащих правительственной библиотеки поддерживалась через его брата Н.Б. Розенфельда. Он, встречаясь с Н.А. Розенфельд (бывшей женой), [сотрудницей Кремлевской библиотеки Екатериной Константиновной] Мухановой и [педагогом по массовой работе в парке культуры и отдыха в Москве Михаилом Васильевичем] Корольковым, распространял исходящую от Каменева контрреволюционную клевету против руководства ВКП(б) и советского правительства, в особенности против Сталина, вел контрреволюционную агитацию и принимал непосредственное участие в подготовке террористического акта против Сталина»[1583].

В «Известиях ЦК КПСС» за 1989 г. был опубликован подготовленный Прокуратурой СССР и КГБ СССР материал «О так называемом “Кремлевском деле”», в котором констатировалось: «В 1937 г. библиотекарь Е.К. Муханова, находясь в тюрьме, рассказала, что никакого следствия и суда по делу “террористических групп” в правительственной библиотеке, возглавляемых Л.Б. Каменевым, не было, так как весь процесс был вымышленным. Перед судом начальник Секретно-политического отдела [ГУГБ] НКВД СССР [Г.А. Молчанов], в производстве которого находилось дело, угрожал ей, что ей она откажется от данных на следствии показаний, то ее расстреляют. С этой же целью ее вызывал А.Я. Вышинский. Г.Б. Синани-Скалов, также осужденный вместе с Л.Б. Каменевым, находясь в заключении, рассказывал другим осужденным, что в 1935 г. в результате принуждения и угроз расстрелом со стороны следователей он вынужден был признать себя виновным. Весь процесс по т. н. “Кремлевскому делу” был инсценирован Секретно-политическим отделом НКВД СССР. Позднее осужденный вторично к расстрелу Б.Н. Розенфельд (племянник Л.Б. Каменева) в судебном заседании в 1937 г. заявил, что его показания, которые он давал в 1935 г. на предварительном следствии по т. н. “Кремлевскому делу”, не соответствуют действительности. В 1956–1958 гг. Главной военной прокуратурой производилось дополнительное расследование дела по вновь открывшимся обстоятельствам, в ходе которого установлено, что это дело было искусственно создано в 1935 г. НКВД СССР»[1584].

Однако Хозяину этого было мало. 7 августа 1936 г. газета «Правда» настроила читателей на нужный ему лад передовицей «Уметь распознавать врага», в которой констатировала тот факт, «Сталинский Центральный Комитет партии, наш великий вождь товарищ Сталин дают образцы большевистской бдительности»[1585]. Центральный орган ВКП(б) поучал партийную массу: «…враг маскируются очень тонко, и неотъемлемым качеством каждого большевика в настоящих условиях должно быть умение распознавать врага партии»[1586]. В статье был приведен ряд фактов утраты политической бдительности несознательными товарищами: «В Выборгском районе гор. Ленинграда исключенным из ВКП(б) троцкистам и зиновьевцам удалось благодаря гнилым райкомовским либералам восстановиться в партии. Им удалось обмануть партию только потому, что в партийных организациях есть еще шляпы, есть еще дураки, которых можно водить за нос, есть, наконец, прямые пособники этой сволочи»[1587].

15 августа «Правда» опубликовала сообщение Прокуратуры СССР о передаче на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР «дела Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Смирнова И.Н., Бакаева, Мрачковского, Тер-Ваганяна, Гольцмана, Рейнгольда, Пикеля и других по обвинению в организации ряда террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского государства»[1588].

Примечательно, что на процесс, по справедливому замечанию тогдашнего чекиста, а позднее невозвращенца Александра Михайловича Орлова, вывели Ивана Никитича Смирнова, который с начала 1933 г. находился в тюрьме. Комментируя данный факт, Орлов написал:

«Упрямство Сталина и его желание во что бы то ни стало обвинить Смирнова, невзирая на его абсолютное алиби, поставило Вышинского на суде в очень трудное положение. Чтобы придать сталинской фальсификации хоть минимальную убедительность, в своей судебной речи Вышинский заявил:

– Смирнов может сказать: я ничего не делал. Я был в тюрьме. Наивная отговорка! Смирнов действительно находился в тюрьме начиная с 1 января 1933 г., но мы знаем, что, находясь в тюрьме, он организовал контакты с троцкистами, и был обнаружен шифр, с помощью которого Смирнов, сидя в тюрьме, переписывался со своими друзьями на воле.

Однако Вышинский, разумеется, не смог продемонстрировать суду этот шифр. Не было представлено ни единого письма из тех, что Смирнов будто бы писал в тюрьме, не названо ни одного лица, с которым он якобы вел тайную переписку. Вышинский не смог даже сказать, кто из тюремной охраны помогал Смирнову, передавая на волю его шифрованные послания. Наконец, ни один из подсудимых не сознался в получении каких бы то ни было писем от Смирнова.

Разве что за границей могли найтись люди, способные поверить, будто политические заключенные, находящиеся в сталинских тюрьмах, могли переписываться со своими товарищами на свободе. Советские граждане знали, что это совершенно невозможно. Им было известно, что семьи политзаключенных годами не могли даже узнать, в какой из тюрем содержатся их близкие, и вообще, живы ли они.

Да и какие, собственно, советы мог слать из тюрьмы Смирнов, отрезанный от мира, Мрачковскому или Зиновьеву? Быть может, он должен был писать им: “Цельтесь Сталину не в живот, а в голову”? Да и кому неясно, что настоящие заговорщики никогда не стали бы вести переписку о своих террористических планах с человеком, сидящим в тюрьме под надзором энкаведистских охранников.

Несмотря на все это, Сталин не постеснялся отдать Ягоде приказание “подготовить” Смирнова к судебному процессу и выставить его одним из главных руководителей заговора»[1589].

Здесь следует сделать пояснение источниковедческого характера. В новейшей научной литературе ставится под сомнение достоверность воспоминаний Александра Орлова как исторического источника. Безусловно, любой перебежчик не может не расцениваться иначе, как предатель. И проверять по возможности следует каждую запятую. Однако отрицать ценность воспоминаний Орлова как таковых нельзя. Особенно начинать подобное отрицание с того «аргумента», что Орлов представился за рубежом как «генерал», в то время как он был майором государственной безопасности. Спецзвание «майор госбезопасности» соответствовало воинскому званию «комбриг» – это был генеральский чин. Михаил Иванович Журавлев руководил обороной страны и Москвы осенью 1941 г. вместе со Сталиным, Александром Сергеевичем Щербаковым и Александром Михайловичем Василевским. Какое у него было звание? Старший майор госбезопасности (спецзвание на одну ступень выше того, что было у Орлова). Кроме того, сталинский НКВД обладал огромным массивом информации, причем даже в середине тридцатых годов его сотрудники не были связаны исключительно уставными, служебными отношениями. Не стоит забывать, что многие из них все еще смотрели друг на друга как на товарищей по мировому коммунистическому движению. Это стоит учитывать тем более, когда речь идет о деятелях Коминтерна и внешней разведки (к последним и относился Александр Михайлович). Там помимо субординационных отношений зачастую были и дружеские. И рассказы «по душам» о происходящем были вполне в порядке вещей. Серьезнейшим образом ситуация изменилась именно по итогам «ежовских» чисток, от которых, собственно, и бежал с семьей Александр Орлов. И многое из того, что он утверждал в книге «Тайная история сталинских преступлений», – правда.

«Судебный» процесс в отношении Зиновьева, Каменева и ряда других старых большевиков – бывших деятелей Объединенной оппозиции – открылся 19 августа 1936 г. В тот же день Л.М. Каганович и председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов направили И.В. Сталину «первую информацию [о] процессе»:

«1. Суд открылся [в] 12 часов дня формальным опросом обвиняемых о вручении им обвинительного заключения. На вопрос председателя суда, знакомы ли обвиняемые с материалами обвинения и обвинительным заключением, все ответили утвердительно. Никаких заявлений по этому поводу нет.

2. На вопрос председателя суда, имеют ли подсудимые какие-либо отводы составу суда, все подсудимые ответили, что отводов нет.

3. На вопрос подсудимым, имеются ли какие-либо заявления, поступил ответ Зиновьева и Каменева. Зиновьев и Каменев подали следующие заявления: а) Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зиновьеву о подготовке террористического акта над Кировым и, в частности, о непосредственном исполнителе Николаеве. Кроме того, дополнительно, Зиновьев сообщил, что в день убийства Кирова член Ленинградского центра Мандельштам выехал лично к Зиновьеву для доклада. Мандельштам доложил Зиновьеву все обстоятельства убийства Кирова; б) Каменев просит допросить свидетеля Яковлева, только после его, Каменева, опроса.

4. Зачитано обвинительное заключение. После оглашения обвинительного заключения все подсудимые опрошены, признают ли себя виновными; все ответили: “Да признаем”.

Оговорки сделали трое: а) Смирнов заявил: входил в состав Объединенного центра; знал о том, что Центр организован с террористическими целями; получил лично директиву от Троцкого о переходе к террору. Однако, сам лично в подготовке террористических актов участия не принимал; б) Гольцман заявил, что признает себя виновным. Подтвердил получение письменной директивы от Троцкого о переходе к террору и о том, что эту директиву передал Центру и, в частности, Смирнову. В то же время оговаривает, что лично участия в подготовке террористических актов не принимал; в) Тер-Ваганян признал себя виновным только в пределах данных им показаний (входил в состав террористического Центра и др., согласно его показаниям в протоколе).

5. На иностранных корреспондентов признание всех подсудимых в своей виновности произвело ошеломляющее впечатление.

6. После перерыва начался допрос Мрачковского. Держится спокойно. Все показания подтвердил и уточнил. Совершенно угробил [Ивана Никитича] Смирнова. Смирнов вынужден под давлением показаний и прокурора подтвердить в основном показания Мрачковского. Даже хорошо, что он немного фрондирует. Попал благодаря этому [в] глупое положение. Все подсудимые набрасываются на Смирнова»[1590].

Зиновьев уже давно находился в прострации, Лев Борисович Каменев держался достойно – как всегда. Он проявит большевистскую стойкость и в самые последние минуты своей жизни. На следующий день Каганович с Ежовым телеграфировали Сталину:

«1. В утреннем и вечернем заседаниях допрошены: Мрачковский, Евдокимов, Дрейцер, Рейнгольд, Бакаев и Пикель.

2. Наиболее характерным из их допросов является следующее: а) Мрачковский целиком подтвердил всю фактическую сторону своих показаний, [данных] на предварительном следствии, и уточнил эти показания. Особенно убедительны показания в отношении роли Троцкого и [И.Н.] Смирнова. Это наиболее важное в показаниях Мрачковского; б) Евдокимов полностью подтвердил показания на предварительном следствии и дополнил рядом важных деталей. Наиболее убедительны в его показаниях подробности убийства Кирова по прямому поручению Троцкого, Зиновьева, Каменева, его – Евдокимова и других; в) Дрейцер подтвердил все показания на предварительном следствии. Особо остановился на роли Троцкого, Смирнова и Мрачковского. В отношении их дал подробнейшие показания. Особенно нападал на Смирнова за попытку последнего замазать свою роль в организации террора; г) Рейнгольд целиком подтвердил данные на предварительном следствии показания и уточнил их в ряде мест. Наиболее характерным в его показаниях является: подробное изложение двух вариантов плана захвата власти (двурушничество, террор, военный заговор); подробное сообщение о связи с Правыми и о существовании у Правых террористических групп (Слепков, Эйсмонт), о которых знали Рыков, Томский и Бухарин; сообщение о существовании запасного Центра в составе Радека, Сокольникова, Серебрякова и Пятакова; сообщение о плане уничтожения следов преступления путем истребления как чекистов, знающих что-либо о преступлении, так и своих террористов; сообщение о воровстве государственных средств на нужды организации при помощи Аркуса и Туманова; д) Бакаев целиком подтвердил показания на предварительном следствии. Очень подробно и убедительно рассказал об убийстве Кирова и о подготовке убийства Сталина в Москве. Особо настаивал на прямой причастности к этому делу Троцкого, Зиновьева, Каменева, Евдокимова. Немного преуменьшая свою роль, [Бакаев] обижался, что они раньше ему не все говорили; е) Пикель целиком подтвердил показания, [данные] на предварительном следствии. В основном повторял показания Рейнгольда. Особое внимание уделил самоубийству Богдана, заявив, что фактически они убили Богдана, что покончил самоубийством по настоянию Бакаева. Накануне самоубийства Богдана Бакаев просидел у него всю ночь и заявил ему, что надо либо утром покончить самоубийством самому, либо они его уничтожат сами. Богдан избрал первое предложение Бакаева.

3. Особо отмечаем на процессе поведение следующих подсудимых: а) Смирнов занял линию будто бы он, являясь членом троцкистско-зиновьевского центра и зная о террористических установках, сам не участвовал в практической деятельности организации, не участвовал в подготовке террористических актов и не разделял установок Троцкого – Седова. Перекрестными допросами всех подсудимых Смирнов тут же неоднократно уличается во лжи. Под давлением показаний других подсудимых, Смирнов на вечернем заседании вынужден был признать ряд уличающих его фактов и стал менее активен; б) Зиновьев при передопросах прокурора о правильности фактов, излагаемых подсудимыми, подавляющее большинство наиболее важных из них признает. Оспаривает мелочи, вроде того, присутствовали точно те лица или другие при разговорах о планах террора, и т. п. Держится более подавленно, чем все остальные; в) Каменев при передопросах прокурора о правильности сообщаемых подсудимыми фактов подавляющее большинство их подтверждает. В сравнении с Зиновьевым держится более вызывающе. Пытается рисоваться, <изображая из себя вождя>.

4. Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, подробно говорили о связи с Правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористических групп Правых.

Это произвело особое впечатление на инкоров. Все инкоры в своих телеграммах специально на этом останавливались, называя это особенно сенсационным показанием.

Мы полагаем, что в наших газетах при опубликовании отчета о показаниях Рейнгольда [не следует] вычеркивать имена Правых.

5. Многие подсудимые называли Запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова, называя их убежденными сторонниками троцкистско-зиновьевского блока. Все инкоры в своих телеграммах набросились на эти показания, как на сенсацию, и передают в свою печать. Мы полагаем, что при публикации отчета в нашей печати эти имена также не вычеркивать»[1591].

Так был перекинут очередной мостик к будущим процессам, «делам» и расстрелам. Вечером 21 августа М.П. Томский поделился со своей супругой впечатлениями от огульной критики в свой адрес на партсобрании в Главном управлении ОГИЗ:

– Если бы ты знала, как все эти дни (дни процесса. – С.В.) и вчера меня пинали, смешивая с грязью, и кто пинал? Это грязные рублехвататели, никогда не болеющие за партию, я их знаю, как облупленных. Я всегда урезывал их корыстные аппетиты к советскому рублю. Я бы и это вытерпел до конца, если бы знал, что физически вынесу, но мозг мой горит, и я чувствую, что не выдержу. Пойми, после того нервного заболевания, которое я перенес, второе будет еще хуже. Меня разобьет паралич – отнимется язык, кому я буду нужен? Я сам себе не нужен! [1592]

Видимо, еще весной к Бухарину в редакцию «Известий» пришел бывший секретарь Томского Н.И. Воинов. Рассказал Николаю Ивановичу, что Михаил Павлович «…в полном одиночестве, в мрачной депрессии, что к нему никто не заходит, что его нужно ободрить»[1593]. Воинов попросил Бухарина навестить Томского, но Николай Иванович, по его признанию, «не выполнил этой простой человеческой просьбы…»[1594]

Утром 22 августа Томский застрелился. Михаил Павлович оставил письмо на имя И.В. Сталина, в котором доказывал свою невиновность. По свидетельству А.И. Рыкова, когда он узнал о самоубийстве Томского, то «…был более склонен думать, что это в результате его болезненного состояния, потому что он в период заболеваний неоднократно думал о самоубийстве»[1595]. Надо признать, что у самоубийства было две причины. Первая – политическая, которая была очевидна: кольцо вокруг Томского стремительно сжималось. Вторая – медицинская: у Михаила Павловича давно были серьезные проблемы со здоровьем. В своем письме от 27 августа членам Политбюро ЦК ВКП(б) Бухарин фактически признал, что с его стороны отказ о посещении Томского был ошибкой, поскольку «…и пессимистические политические настроения нередко вырастают на неполитической почве, которая в свою очередь может быть производной от политики»[1596]. Но сталинцы, а потом и их Хозяин, читая предсмертное послание Томского, сразу же вспоминали полумедицинскую-полуполитическую подоплеку предсмертного письма Иоффе. И для них не имело никакого значения, что самоубийство Адольфа Абрамовича было актом борьбы, а Томского – жестом отчаяния. Позднее, 4 декабря, Сталин скажет на Пленуме ЦК ВКП(б): «…если я чист, я – мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился – никогда!»[1597] Хозяин признал самоубийство одним «…из самых острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть в партию, обмануть партию»[1598]. Сталин заявил: «Мы хотим добиться правды объективно, честно, мужественно (уже давно не хотел. – С.В.). И нельзя нас запугать ни слезливостью, ни самоубийством (а вот это абсолютная правда. – С.В.)»[1599].

В тот же день Л.М. Каганович, Н.И. Ежов и Г.К. Орджоникидзе телеграфировали И.В. Сталину: «Вчера […] на собрании ОГИЗа в своей речи Томский признал ряд встреч с Зиновьевым и Каменевым, свое недовольство и свое брюзжание. У нас нет никаких сомнений, что Томский, так же как и Ломинадзе (покончил жизнь самоубийством в январе 1935 г. – С.В.), зная, что теперь уже не скрыть своей связи с зиновьевско-троцкистской бандой, решил спрятать концы в воду путем самоубийства»[1600]. От осуждения троцкистов и зиновьевцев можно было сразу перейти к бывшим деятелям Правой оппозиции и «право-левой» группировки в ВКП(б). На вечернем заседании судилища выступил государственный обвинитель А.Я. Вышинский, потребовавший расстрелять «взбесившихся собак» – «всех до одного!»[1601] После этой мерзкой речи, которая мало характеризует Зиновьева и Каменева, но зато очень много говорит о Вышинском, «все подсудимые отказались от защитительных речей». «Сейчас на суде произносятся последние слова подсудимых, – доложили Сталину в Сочи Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Чубарь и Ежов. – Процесс окончится завтра. Передаем Вам шифром текст приговора, опустив формальную часть – перечисление фамилий. Просим сообщить Ваши указания»[1602]. Каменев от последнего слова отказался. Он смертельно устал от сталинского фарса «судебного» процесса.

23 августа Сталин ответил одному Кагановичу: «…нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду или находятся под судом или что-либо другое в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Умолчать о Троцком и Седове в приговоре никак нельзя, ибо такое умолчание будет понято таким образом, что прокурор хочет привлечь этих господ, а суд будто бы не согласен с прокурором. […] Надо бы вычеркнуть заключительные слова: “приговор окончательный и обжалованию не подлежит”. Эти слова лишние и производят плохое впечатление. Допускать обжалование не следует, но писать об этом в приговоре неумно»[1603].

Свое нутро Сталин раскрыл в следующем приказании Кагановичу: «…Каменев через свою жену Глебову зондировал французского посла Альфана на счет возможного отношения [французского правительства к] будущему “правительству” троцкистско-зиновьевского блока. Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов. Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП. Это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско-троцкистском “правительстве”. Это – попытка Каменева и его друзей заключить прямой блок с буржуазными правительствами против [советского правительства]. […] Очевидно, Глебова хорошо осведомлена во всей этой грязной области. Нужно привести Глебову в Москву и подвергнуть ее ряду тщательных допросов. Она может открыть много интересного»[1604]. Мог ли Зиновьев предвидеть это в далеком девятнадцатом, когда цитировал военным специалистам на собрании пословицу о том, что когда «лес рубят, щепки летят»?

24 августа 1936 г. все фигуранты «дела» были приговорены к расстрелу. В опубликованных источниках и литературе, в том числе и научной, считается, что Зиновьев и Каменев согласились дать признательные показания в обмен на гарантию, что будут удовлетворены их ходатайства о помиловании[1605]. Поскольку Сталин сделал свое замечание одному Кагановичу, да и то только после того, как подсудимые отказались себя защищать, данное предположение выглядит вполне убедительным. Ходатайства о помиловании формально подлежали рассмотрению Президиума ЦИК СССР, однако на практике решение принимало Политбюро с последующим проведением его в Президиуме ЦИК «в советском порядке»[1606]. Л.М. Каганович, Г.К. Орджоникидзе, К.Е. Ворошилов и Н.И. Ежов направили в Сочи шифротелеграмму: «Политбюро предложило отклонить ходатайства и приговор привести в исполнение сегодня ночью»[1607].

Троцкий, размышляя о кровавом «судебном» фарсе 1936 года и его итоге, написал в книге о Сталине: «Общий замысел и инсценировки, мнимые планы заговорщиков, разделение ролей между ними – все это грубо, низменно даже под углом зрения судебного подлога. Сталин пришел к мысли о добровольных признаниях. Здесь не было заранее задуманного плана. Постепенно подбирались элементы человеческого унижения и самоотречения. Постепенно усиливалось давление. Так противоестественная механика добровольных показаний почти естественно выросла из роста силы давления тоталитарного режима. Посвященное лицо объяснило [советскому разведчику и дипломату, позднее невозвращенцу Александру Григорьевичу] Бармину, что ГПУ формально обещало сохранить жизнь [обвиненным] по процессу Зиновьева, если они сделают требовавшиеся от них признания, жертвуя, таким образом, своей честью, чтобы доказать верность партии и борясь с троцкизмом. Чтобы их убедить, им сообщили декрет о праве обращения о помиловании, декрет, провозглашенный за пять дней перед процессом. Каменев, наиболее расчетливый и вдумчивый из обвиняемых, питал, видимо, наибольшие сомнения насчет исхода неравной сделки. Но и он должен был сотни раз повторять себе: неужели Сталин решится? Сталин решился»[1608].

Приговор привели в исполнение 25 августа 1936 г. Впоследствии (1988) он будет отменен за отсутствием состава преступления. В конце 1936 г. передопросы Бухарина в присутствии членов Политбюро ЦК ВКП(б) показали, что обвинения его в общем руководстве Правой оппозицией и поддержке им террористической деятельности либо строились на фактах оппозиционной деятельности конца 1920‐х – начала 1930‐х гг., после которых Николай Иванович уже прошел партийную «чистку» с неизбежным процессом политического «разоружения», либо были недоказуемы вследствие отсутствия надежных свидетелей и реальных действий с его стороны. Безрезультатность очных ставок вынужденно признал и Сталин, который поставил на последнем заседании Декабрьского 1936 г. Пленума ЦК ВКП(б) под сомнения показания свидетелей и заявил: «Ни в одном из показаний… нет указания на то, что Рыков или Бухарин были связаны с какой-то террористической группой»[1609]. Однако, как известно, даже это признание не спасло ни Рыкова, ни Бухарина, тем более что на первом заседании Декабрьского Пленума генсек сделал тонкий намек, прекрасно понятый Ежовым и его подельниками: «…после очной ставки Бухарина с Сокольниковым у нас создалось мнение такое, что для привлечения к суду [Рыкова] и Бухарина нет оснований. Но сомнение партийного характера у нас осталось. Нам казалось, что и [Рыков], и Томский, безусловно, может быть, и Бухарин не могли не знать, что эти сволочи какое-то черное дело готовят, но нам не сказали»[1610].

15 декабря 1936 г. в газете «Правда» вышла редакционная статья «Правые отщепенцы – защитники реставрации капитализма», в которой говорилось о том, что «…троцкистско-зиновьевские шпионы, убийцы, диверсанты и агенты Гестапо работали рука об руку с правыми реставраторами капитализма, с их лидерами»[1611]. Главный редактор «Правды» Мехлис, всецело преданный Сталину, явно перестарался. Бухарин направил Сталину и другим членам Политбюро ЦК ВКП(б) записку с протестом против огульных обвинений в адрес «бывших лидеров Правой оппозиции»[1612]. Генсек напомнил Мехлису о том, что «вопрос о бывших Правых (Рыков, Бухарин) отложен до следующего Пленума ЦК»[1613]. Тем самым Хозяин намекнул Льву Захаровичу, что ему следует обождать. Следующим стал печально известный в отечественной истории Февральско-мартовский 1937 г. Пленум ЦК ВКП(б), вследствие которого сталинские политические репрессии приобретут новый масштаб. Поскольку репрессии в целом выходят за рамки нашей книги, расскажем вкратце о семьях рассрелянных в 1936 г. в Москве Зиновьева и Каменева, а также убитого по прямому приказу Сталина в 1940 г. в Койоакане Троцкого.

Первая жена Зиновьева, Сарра Равич, арестовывалась в 1934, 1937, 1946 и 1951 гг. Сарру Наумовну освободили в 1954‐м. Вторая жена Зиновьева, Злата Лилина (по характеру, судя по всему, главный мужчина в этой семье), к счастью, успела умереть своей смертью в 1929 г. Их с Григорием Евсеевичем сына, Стефана Григорьевича Радомысльского, арестовали и расстреляли в тридцать седьмом. Его жену, Берту Самойловну Джафарову (Левину), арестовывали дважды, она находилась в заключении и в ссылке. Третья жена Зиновьева, Евгения Яковлевна, находилась в ссылках и тюрьмах с 1936 по 1954 г.

В 1935 г. арестовали и в 1938 г. расстреляли старшего сына Каменева, тридцатитрехлетнего инженера Александра Львовича. Младший сын – школьник Юрий – был приговорен в свои 16 лет к высшей мере, приведенной в исполнение. Их маму Ольгу Давидовну (сестру Троцкого) расстреляли при приближении гитлеровских войск в сентябре 1941 г. в Медведевском лесу под Орлом. Погибли младший брат Каменева – Николай с женой, а также Татьяна Ивановна Глебова. Сын Александра Виталий, почти не знавший деда, едва окончив школу, оказался в 1951 г. в тюрьме, а затем в ссылке, которая неизвестно, чем бы для него закончилась, когда бы не весна пятьдесят третьего.

10 января 1937 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила к расстрелу за «участие в троцкистской контрреволюционной террористической организации» И.Т. Смилгу. Приговор привели в исполнение в тот же день. Супруга Смилги, Надежда Васильевна Полуян, член РСДРП с 1915 г., была арестована вслед за мужем и расстреляна в Карелии в ноябре 1937 г. вместе с группой других большевиков. Все ее родственники, за редким исключением, также стали жертвами сталинского террора или погибли в годы Великой Отечественной войны. Их дочь, 20‐летнюю Татьяну Иваровну Смилгу-Полуян, в 1939 г. вместе с четырьмя ее одноклассницами осудили за «контрреволюционную агитацию». В тюрьмах, лагерях и ссылке Татьяна Смилга провела 14 лет. Ее освободили из ссылки после смерти Сталина. Татьяна Иваровна добилась в 1956 г. частичной реабилитации, однако ей разрешили вернуться в Москву только в 1958‐м. В ссылке она встретила своего будущего мужа, и у них родилась дочь Оксана. В качестве дочери Ивара Смилги Татьяне не позволили работать по той профессии, как она хотела, и она преподавала в школе[1614].

Добавим к этому, что не уцелел почти никто из членов семьи Троцкого. Александра Соколовская, на которой Лев Давидович был женат всего несколько лет (до 1902 г.), была расстреляна в 1938‐м. Старшая дочь Троцкого, Зинаида Бронштейн (в замужестве Волкова) покончила с собой в 1933 г. после полученного требования правительства нацистской Германии немедленно покинуть страну; ее мужа Платона Волкова приговорила к расстрелу Военная коллегия Верховного суда в 1936‐м. Младшая дочь Троцкого от первого брака Нина Бронштейн (Невельсон) умерла от туберкулеза в 1928‐м; ее сына расстреляли в 1941 г., а дочь бесследно исчезла. Лев Седов, старший сын Троцкого от второго брака, соратник отца, вместе с ним уехавший из СССР, умер в 1938‐м в Париже после аппендэктомии (Троцкий винил в гибели сына сталинские спецслужбы); в том же году в Москве расстреляли его жену Анну Рябухину (Седову). Младший сын Сергей, отказавшийся покинуть Родину вместе с отцом, был расстрелян в 1937‐м. Лишь вдова Троцкого Наталья Седова, с которой они прожили вместе почти 40 лет, умерла своей смертью в 1962 г. в 80‐летнем возрасте[1615].

Естественно, все репрессированные, включая вождей, были реабилитированы – кто-то раньше, в годы «оттепели», кто-то позднее, в годы перестройки и в начале девяностых.

Послесловие

В 1917 г. и во время Гражданской войны взаимоотношения будущих вождей большевиков двадцатых годов были отнюдь не однозначными. После свержения царизма наиболее адекватно выражал представление большевиков о тактике РСДРП тандем Каменева и Сталина, действия которого в марте 1917 г. были откровенно соглашательскими, нацеленными на участие РСДРП в реализации власти в рамках буржуазно-демократической революции, поскольку правоверные марксисты не могли не понимать, что Россия ни к какому социализму не готова: по большому счету в ней еще не было государственного капитализма. Ильич взорвал партию своими Апрельскими тезисами, которые в момент их оглашения были для старых большевиков откровенной ересью. Сталин, как он будет это делать в дальнейшем, успел благополучно «отпрыгнуть», не особо рьяно каясь впоследствии, а Каменеву припоминали его соглашательство до конца дней. Удар ниже пояса, который в конце 1926 г. нанес Сталин Каменеву, поставив с ног на голову сюжет с «телеграммой Михаилу Романову», рикошетом ударял и по авторитету нарождавшегося «вождя народов», вплоть до Октября разделявшего отнюдь не все установки Ленина. Когда бы не приезд Ильича из его эмигрантского «далека», Каменев со Сталиным (если по Троцкому, «публицист без решимости и организатор без кругозора») вполне могли бы составить в Республике Российской подлинную (в условиях, когда политика меньшевиков по сути растворилась в политике эсеров) социал-демократическую альтернативу.

В 1919 г. Зиновьеву помогали организовывать оборону колыбели революции два его товарища по Политбюро ЦК РКП(б) – Сталин и Троцкий. И с тем и с другим у Григория Евсеевича сложились ровные, вполне товарищеские отношения. И все трое внесли посильный вклад в становление системы заложничества в годы Гражданской войны. Это следует отметить хотя бы потому, что как в эмигрантской троцкистской, так и в современной российской историографии бытует представление о «злом» Сталине и «добром» Троцком. Добряков в «товариществе революционных вождей» (термин Сергея Павлюченкова) не было. Все они были готовы применить репрессии в тех случаях, когда это представлялось им политически целесообразным.

Однако последний этап Профсоюзной дискуссии сплотил Зиновьева со Сталиным вокруг Ленина, а главным оппонентом вождя в ЦК РКП(б) стал Троцкий (Зиновьев также нанес серьезный удар по самолюбию Томского, что изрядно ему повредит в борьбе за власть в двадцатые годы).

Сложившаяся по итогам Профсоюзной дискуссии расстановка сил в высшем большевистском руководстве в целом не изменилась и при «позднем Ленине». Когда в конце 1922 г. – начале 1923 г. Ильич вступил в свой последний и решительный бой с собственной немощью и примкнувшими к ней Сталиным и Зиновьевым, вождь мирового пролетариата попытался привлечь на свою сторону Троцкого, однако последний «дипломатический намек» понять не соизволил, а лично преданному Ленину Каменеву не осталось ничего иного, как примкнуть к победителям. Самая реальная возможность снятия Сталина с поста генсека была упущена.

Ведущая в Политбюро ЦК РКП(б) текущую работу при живом и дееспособном Ленине в 1922 г. – начале 1923 г. «двойка» Сталина и Каменева, которые приятельствовали с десятых годов и сработались в 1917 г., была органом по большому счету техническим. В последний год биологического существования Ленина она была расширена до политической «тройки» Сталин – Зиновьев – Каменев, принимавшей ключевые решения за Политбюро и на самом деле прикрывавшей сговор двух супертяжеловесов 1923–1925 гг. – Сталина и Зиновьева. Впрочем, в условиях постоянного пребывания Зиновьева в колыбели революции «тройка» периодически сокращалась до «двойки», но теперь уже органа не технического, а политического. А мягкость характера Каменева при нахрапистости генсека уже на данном этапе приводила к тому, что, по выражению Зиновьева, «на деле нет никакой тройки, а есть диктатура Сталина».

В процессе «организационной эволюции» фракционная «тройка» была, по свидетельству Зиновьева, расширена в 1924 г. до другого «неофициального фракционного центра, т. н. “семерки”, со включением в число ее председателя ЦКК т. Куйбышева и исключением т. Троцкого, подотчетной только пленуму фракции»[1616]. Словосочетание «пленум фракции» в тексте партийного «литератора» свидетельствовало о формализации деятельности фракционной «семерки».

В «семерке», как и в «тройке», сразу же стал доминировать Сталин, что было предопределено и его деятельностью в качестве руководителя центрального партийного аппарата, и пребыванием (в отличие от председателя Петроградского совета Зиновьева) в Москве, где его властные амбиции при всем желании не мог сдержать «покладистый» (в сравнении с большинством остальных партийных вождей) Каменев, и резким падением зиновьевского авторитета во время третьего, основного, этапа Профсоюзной дискуссии.

Соратник Сталина В.М. Молотов заявил в ходе беседы с журналистом Ф.И. Чуевым: «Зиновьев претендовал на лидерство, на роль Ленина. И добился, что на ХII съезде партии, в 1923 г., еще при живом Ленине, делал Политический отчет. И тогда же затеял интригу против Сталина и всей нашей группы, которая сколачивалась вокруг Сталина (курсив наш. – С.В.). И вскоре Зиновьев и Каменев, отдыхая в Кисловодске, вызвали к себе Рудзутака, потом Ворошилова, гуляли там в пещере и доказывали, что надо политизировать Секретариат»[1617].

В 1923–1925 гг. «ленинско-сталинское» большинство членов Центрального Комитета Российской коммунистической партии (большевиков) разгромило внутрипартийную группировку, персонально объединившуюся вокруг члена Политбюро и главы военного ведомства Троцкого. В начале 1925 г. Троцкий был оставлен в Политбюро, хотя более не играл сколь-нибудь весомой роли в принятии политических решений, но снят с руководства военным ведомством. Формально именно разногласия в руководящем сталинско-зиновьевском ядре по вопросу об оргвыводах в отношении Троцкого стали предпосылкой для раскола руководящей группы ЦК и ЦКК РКП(б), сложившейся в 1923–1925 гг. С ликвидацией «оппозиции 1923‐го года», позднее получившей название Левой, был оформлен назревавший с лета 1923 г. раскол внутри большинства ЦК. Единственное, после того как от Зиновьева к Сталину перешел Бухарин, раскол стал проходить между группами генерального секретаря ЦК Сталина и члена Политбюро Бухарина, с одной стороны, и группой членов Политбюро Зиновьева, председателя Исполкома Коминтерна, и Каменева – с другой.

Параллельно «тройке» Сталина, Зиновьева и Каменева начали формироваться и два троцкистских Центра – Московский и Петроградский (с 1924 г. Ленинградский), на первых порах весьма компактные.

Не позднее конца октября 1925 г., в преддверии XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) (датируется по упоминанию М.В. Фрунзе) Зиновьев сделал запись о заседании фракционной «семерки», на котором обсуждался вопрос о ее фактическом преобразовании в «пятерку». В записи упомянуты в качестве выступающих Г.К. Орджоникидзе, М.В. Фрунзе и Ф.Э. Дзержинский. Если это не запись собственного выступления Зиновьева, то тогда Дзержинский сделал более чем объективное заявление о трансформации негласного фракционного руководящего центра:

«Трещинка в трещине […]

ПБ с 7 до 5.

Семерка до пятерки.

Надо доверять друг другу»[1618].

В конце 1925 г. Зиновьев с Каменевым, вылетевшие из преобразованной в «пятерку» «семерки» и позднее вошедшие в советскую историографию в качестве вождей «Новой / Ленинградской оппозиции», потерпели серьезное поражение на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б).

Если Сталин отстаивал совершенно бредовое с точки зрения марксистско-ленинской теории положение о возможности построения социализма в одной стране, то Зиновьев, правоверный марксист и ленинец (Ильич был, по справедливому определению Григория Евсеевича, «с головы до ног […] международным революционером»[1619]), и Каменев, председатель Совета труда и обороны при СНК СССР и один из трех, наряду с А.И. Рыковым и А.Д. Цюрупой, руководителей советско-хозяйственного механизма Страны Советов, прекрасно понимали, что в одной стране никакой социализм построить невозможно. Это была теоретическая предпосылка для последующей временной блокировки Зиновьева с Троцким – убежденным и последовательным интернационалистом, жрецом мировой революции. К тому же и Троцкий, и Зиновьев, будучи марксистами, не были сторонниками заигрывания с крестьянством и настаивали на необходимости скорейшей индустриализации.

Сложившийся в верхах «треугольник»: Сталин – Троцкий – Зиновьев – стал предпосылкой для очередного этапа внутрипартийного противостояния. Троцкий, которого могли перетянуть на свою сторону как Сталин, так и Зиновьев, пошел на блок со вторым. Так появилась Объединенная оппозиция, о которой Сталин под одобрительные возгласы множества представителей руководящего партийного ядра второй половины 1920‐х гг. сказал, что во главе ее «…стоят известные люди с именами, люди, умеющие себя рекламировать, люди, не страдающие скромностью, умеющие себя расхваливать и показать товар лицом».

По-новому позволяют взглянуть на подоплеку и ход противостояния большевистских вождей в 1926–1927 гг. документы личных фондов Г.Е. Зиновьева (РГАСПИ, ф. 324) и К.Б. Радека (РГАСПИ, ф. 326), а также документы Московской организации ВКП(б) и райкомов Москвы (ЦГА Москвы, ф. 4 и др.). Данные материалы свидетельствуют о том, что Объединенная оппозиция так никогда и не стала монолитом, сторонники Троцкого, с одной стороны, и Зиновьева (и Каменева) – с другой, продолжали относиться друг к другу с нескрываемым недоверием даже в моменты наибольшей «сплоченности» их «рядов».

Весьма характерно, что созданные в 1923 г. троцкистами в обеих столицах Центры выросли количественно, и зиновьевцы затребовали во время заключения тактического союза ознакомления со списками руководящих работников-троцкистов (поскольку от переговоров по этому вопросу троцкисты уклонились вместо прямого заявления из серии «таковых не ведем», списки действительно велись). Заявления деятелей Новой оппозиции о нескольких сотнях их сторонников, о которых рассказал Виктор Серж, независимо от численного соответствия, также свидетельствует о том, что Зиновьев не зря расставлял свои кадры в колыбели революции. Отнюдь не все зиновьевцы после XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) и высадки в Ленинграде сталинского «десанта» покаялись в своих «грехах», а из тех, кто признал правоту «генеральной линии партии», не все искренне уверовали в правоту Сталина с Бухариным.

Фактически у всех группировок партии в это время были свои руководящие центры. У Сталина – его совещания с «друзьями», из которых Серго покончит жизнь самоубийством, Киров будет застрелен морально неуравновешенным типом, а уцелевшие «друзья» довольно быстро эволюционируют в «сброд тонкошеих вождей / полулюдей». У троцкистов помимо руководящего органа, в который входили И.Н. Смирнов, Мрачковский и другие видные сторонники Троцкого, в Москве и Ленинграде была разветвленная структура, дублирующая систему райкомов ВКП(б). Тут надо, впрочем, заметить, что данная структура была создана не самим Троцким, а именно что его сторонниками, преимущественно из бывших товарищей «покойника Свердлова». У Зиновьева, а также Каменева был руководящий неформальный орган из членов ЦК и ЦКК – ленинградцев Евдокимова, Бакаева, Куклина, Шарова и до определенного времени (примерно до 1928 г.) Лашевича, Залуцкого и Харитонова. У Правых была, на их «жаргоне», «тройка»: Рыков – Бухарин – Томский, в которую никогда не входил Угланов. «Группировкой Сырцова – Ломинадзе», как определил ее Сталин, в действительности руководили Александр Петрович Смирнов и Сырцов. Не стоит забывать и о «15‐ти» сапроновцах. Численно фракция Тимофия Владимировича Сапронова и Владимира Михайловича Смирнова (последний на его последнем судилище откажется от самооговора) была ничтожна, однако это были проверенные люди, опытные большевики, некогда накопившие серьезный опыт на руководящей советской работе.

Следует обратить внимание на то важное обстоятельство, что в противостоянии большевистских вождей двадцатых годов важную роль сыграла «свита», которая «делала» своих «королей» и вследствие действий которой сталинские пометы синим карандашом на составленных в НКВД СССР списках лиц, подлежащих аресту, в тридцатые годы оказались довольно внушительными по объему. Как Троцкому давали сто очков вперед его «соратники» из бывших свердловских уральцев, превратившие своим «заявлением 46‐ти» начатую Львом Давидовичем дискуссию в масштабное противостояние тогдашнему сталинско-зиновьевскому руководящему ядру ЦК и ЦКК РКП(б), так петроградское (ленинградское) окружение Зиновьева неизменно толкало Григория Евсеевича на отстаивание революционного, большевистского курса. Зиновьев признался в 1935 г.: «Я лично – человек больших внутренних колебаний»[1620]. Таковых внутренних колебаний не было ни у комсомольских вождей, снятых с их постов в 1925 г. (в плане большевистской принципиальности там пробы не было негде ставить) и порвавших все отношения с Зиновьевым после его капитуляции, ни у Залуцкого, который поделился с сотрудником Молотова рассуждениями о партийном Термидоре и характеристиками вождей сталинско-бухаринской руководящей группы ЦК ВКП(б), прекрасно зная, что Леонов передаст их в Москве «кому надо» слово в слово, ни у Лашевича, который «двадцать лет спустя» надумал «тряхнуть стариной» и произнес «нагорную проповедь… в лесу».

Каменев с Зиновьевым, возглавляя московский и ленинградский регионы, были вынуждены отстаивать интересы пролетариата, как мы бы сейчас сказали, обеих столиц. Сталин, возглавляя Секретариат ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС, как справедливо замечали советологи вроде М.С. Восленского, вынужденно представлял интересы нарождавшейся «партократии». В условиях многозадачности Зиновьев, руководивший международным коммунистическим движением и ответственный за хозяйство Северной столицы, и Каменев как один из двух лидеров советско-хозяйственного аппарата всего Советского Союза, глава столичного региона и председательствующий в Политбюро, попросту не могли сосредоточиться на борьбе за власть в РКП(б), а Сталин, который, как и его предшественники на посту руководителя Секретариата ЦК Свердлов и Крестинский, занимался прежде всего расстановкой и перестановкой кадров, мог уделить все свое внимание установлению единоличной власти. Этот урок, заметим в нарушение хронологии, будет усвоен Хрущевым, который, сосредоточившись на работе в Секретариате ЦК КПСС, будет не без успеха выискивать «ошибки» в работе как председателя Совета Министров СССР Маленкова, так и министра иностранных дел СССР Молотова.

ЦК РЛКСМ, Ленинградский губкомол и курировавшие последний в колыбели революции Сафаров и отчасти Залуцкий погорели в 1925 г. на том же самом, на чем погорел до них Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, о снятии которого с поста руководителя Политуправления Красной армии генсек сказал в 1924 г.: «Антонов снят с ПУРа по решению Оргбюро ЦК, утвержденному Пленумом ЦК. Он снят прежде всего за то, что разослал циркуляр о конференции ячеек военных вузов и Воздухофлота с порядком дня: по международному положению, по партстроительству и пр., без ведома и согласования с ЦК, хотя Антонов знал, что ПУР работает на правах отдела ЦК. Он снят с ПУРа, кроме того, за то, что разослал всем военным ячейкам циркуляр о формах применения внутрипартийной демократии вопреки воле ЦК и несмотря на предупреждение ЦК о согласовании этого циркуляра с планами ЦК»[1621]. После Антонова-Овсеенко и ленинградских комсомольцев, которые попытались без санкции сверху созвать фактически всесоюзную конференцию РЛКСМ, отчасти на аналогичной «угрозе» партии и ее «несокрушимому единству» погорит после Великой Отечественной войны ленинградское же руководство ВКП(б), которое проведет в городе на Неве де-факто не всероссийскую, а всесоюзную оптовую ярмарку и тем самым воскресит в памяти сталинских соратников и самого Хозяина события двадцатых годов.

В головы старых большевиков, которые помнили историю партии со II съезда РСДРП 1903 г., целенаправленными усилиями Ленина и его тогдашних товарищей по руководству большевистской фракции был вбит первый пункт Организационного устава партии, в соответствии с которым членом партии считался «…всякий, принимающий ее Программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярно личное содействие под руководством одной из ее организаций»[1622]. Сторонники «генеральной линии» партии, проникавшие на нелегальные собрания оппозиционеров, узнавали о наличии у Троцкого и Зиновьева руководителей подпольной системы руководящих органов, своими глазами видели, как оппозиционеры вносили в подпольные кассы членские взносы, в том же размере, что был официально установлен и в партии – для поддержания исключенных, на нужды руководящих органов фракции, а также и на оплату различной отпечатывающейся литературы и труда машинисток. Многочисленные записки в партийные органы дополнили более поздние признания Зофа, Пикеля и других «покаявшихся» оппозиционеров. С появлением в 1927 г. проекта платформы «большевиков-ленинцев», которая фактически представляла собой альтернативную Программу партии, сталинцы и будущие Правые не могли не убедиться в том, что с учетом наличия фракционных центров, членских взносов и платформы (а фактически партийной Программы) «вторая партия», вопреки пламенным заверениям зиновьевцев и вынужденным в условиях союза Левой и Новой оппозиций заверениям троцкистов, уже создана.

У сталинско-бухаринского руководства появились все основания для утверждений о «второй партии», тем более что у проекта оппозционной платформы было и свое название партии – «большевиков-ленинцев» (то есть Сталин и Бухарин со товарищи по умолчанию становились вроде бы то ли «большевиками-антиленинцами», то ли «меньшевиками-сталинцами»). Генсека, и далеко не его одного, полагаем, трясло, когда он увидел среди лидеров «ленинцев» Троцкого.

Важно подчеркнуть: несмотря на то, что троцкисты были психологически подготовлены к созданию «второй партии», Лев Давидович и его ближайшие соратники предпочли все же сохранить своих сторонников в ВКП(б), осознавая тот факт, что Троцкий был великим оратором и выдающимся партийным «литератором», однако он отнюдь не преуспел даже в создании сколько-нибудь серьезной фракции во времена «единой» РСДРП[1623]. До своей вынужденной эмиграции Троцкий продолжать гнуть ту линию, которой он придерживался с момента вступления его как вождя «Междурайонной организации объединенных социал-демократов» в большевистскую партию на VI съезде РСДРП (большевиков) в конце июля – начале августа 1917 г. Большевики получили дополнительные силы в тогдашней столице – Петрограде, что было отнюдь не лишним после подавления попытки военного переворота, предпринятой «ленинской» партией вопреки воле Ленина 3 июля, а Троцкий, влияние «межрайонки» которого не выходило за пределы Петрограда, вошел в самую немногочисленную из всероссийских партий – в расчете на обретение в ней сторонников. Расчет, как мы можем сейчас говорить, вполне оправдался. Троцкий с его холодностью и подчеркнутой корректностью, вызывавшей раздражение у товарищей по партии, весьма склонных к панибратству, так и не стал своим для старых большевиков-«ленинцев», однако в качестве «вождя Красной армии» он закончил выигранную РКП(б) Гражданскую войну в качестве лидера партии номер два и едва не стал номером один после того, как из политического процесса выбыл Ленин.

Не лишено было оснований заявление Залуцкого, сделанное в 1925 г.: «Не глубина и всесторонний охват марксистских, теоретических и политических взглядов Троцкого, не сила его пролетарской революционной мысли, а блестящие ораторские и агитаторские способности перед Октябрем открыли Троцкому ворота в нашу партию. В этом, между прочим, заключены та “тайна” и тот “секрет”, что основные кадры нашей партии за эти [годы] не считали нужным вести борьбу со всевозможными баснями, умопомрачительными фантазиями и легендами о положении Троцкого в нашей партии и его фантастической роли в революции»[1624].

В 1927 г. Троцкому даже не понадобилось взвешивать про и контра, чтобы принять решение остаться в действовавшей партии, а не начать создавать собственную. По большому счету IV Интернационал станет следствием безысходности. В отличие от Зиновьева, который мог бороться за власть в тех рамках, которые определяла сталинско-бухаринская руководящая группа, Троцкий вполне мог сделать ставку на военных специалистов, которых при нем перестали втаптывать в грязь революционные матросы. Ворошилов не покривил душой, когда заявил о том, что «Троцкому много сочувствуют не столько в партии, сколько вне партии. Ему многие сочувствуют [из тех, кто] в нашей стране играет немалую роль». Однако военный переворот, на который мог бы пойти Лев Давидович, априори не мог «закончиться удачей»[1625].

От того, какие конкретно группировки и лица реализовывали властные возможности в государстве Советов, зависели международное положение нашей страны и в целом картина мира. Гегемония Сталина и его фракции (до разгрома Объединенной оппозиции – совместная с деятелями будущей Правой оппозиции) имела, в частности, далеко идущие для мировой истории последствия в Китайском вопросе. В 1925 г. Фрунзе последовательно проводил курс на сближение с милитаристами. В своем последнем в жизни, адресованном Сталину, письме от 27 октября Михаил Васильевич писал:

«…ход развивающихся в Китае событий все больше и больше выдвигает на первый план У-Пей-Фу[1626] и возглавляемую им Чжилийскую клику[1627]. У-Пей-Фу становится центральной руководящей политической фигурой и вместе с тем как бы центром новой вспышки национального движения. […] Необратимость установления определенных взаимоотношений с У-Пей-Фу для народных армий, Гоминьдана, Китайской компартии и пр. диктуется всей обстановкой. […]

Главный враг национально-революционного движения в Китае по-прежнему – Чжан Цзолинь. Задача нынешнего этапа гражданской войны должна заключаться в его военном и политическом разгроме. Выступление У-Пей-Фу создает благоприятную обстановку, которой необходимо воспользоваться. Народные армии должны выступить. Выступление должно быть подготовлено соответствующей политической работой, проведенной в широком масштабе и имеющей задачей подчеркнуть и выдвинуть на первое место роль Гоминьдана и народных армий, как наиболее последовательных и надежных поборников национально-освободительной идеи. Военное выступление народных армий должно быть приурочено к моменту, обеспечивающему возможность нанесения решительного удара и установления фактического контроля Фына […] в наиболее важных географических пунктах (такими пунктами я считаю прежде всего всю провинцию Чжили с Тянь-Цзином, затем Яве-Хе и северную Маньчжурию; Хейлунцзянскую провинцию). Кроме того, в дальнейшем случае успеха должны быть приняты решительные меры к занятию сторонниками Гоминьдана линии, обеспечивающей связь севера с Кантоном[1628] (провинцию Сы-Чуань, Гуй-Чжоу и Гуань-ви). Значение Чжили, как центральной провинции, вполне понятно. Что касается Же-Хе и Хей-Лун-Цзяна[1629], то закрепление здесь гоминьдановских сторонников необходимо для упрочения нашего положения на КВЖД и укрепления экономических и политических связей с Китаем.

Из изложенного вытекает необходимость блока с У-Пей-Фу. В результате этого блока должно создаться новое китайское правительство, представляющее в своем составе чжилийцев, гоминьдановцев севера (Фын) и юг Китая (Кантонское правительство). Так как этот блок никакой прочности представлять не может, то при ведении теперешнего этапа войны и при оформлении нового правительства следует исходить из идеи неизбежности продолжения войны за создание действительно единого Китая. На этот раз уже против У-[Пей-Фу] и его сторонников. “Дележка добычи”, в случае победы над Чжан Цзолинем, и линия политической работы должны не упускать из вида этого. В частности, особое внимание должно быть обращено на Шанхай, где следует решительно добиться вооружения рабочих, как средства, обеспечивающего создание в Шанхае революционной народной власти. Мне кажется целесообразным выдвинуть идею выделения Шанхая с известным районом из провинции Цзян-Су в организацию типа великого города. В этом случае много шансов было бы за то, чтобы превратить Шанхай в действительный центр революционного движения в Китае.

Я не упоминаю об остающихся в силе прежних указаниях относительно углубления работы в Кантоне, расширения сферы влияния Гоминьдана на весь Китай, расширения, углубления политической работы в народных армиях и т. п.»[1630].

В 1926 г. Сталин сделал заведомо провальную ставку в китайском вопросе. Генсек был подвергнут справедливой критике Троцким и Зиновьевым со товарищи. В целом Сталин сделал несколько неправильных «ставок» во внешнеполитических вопросах, которые удалось протащить в ЦК ВКП(б) аппаратными методами и которые нанесли серьезные удары по авторитету Страны Советов и изрядно навредили делу мировой революции, от которой в целом Сталин никогда не отказывался, делая, в отличие от Зиновьева и Троцким, ставку на постепенное расширение уже имевшегося социалистического плацдарма.

Фактически только судьбы мировой революции и тактические соображения заставили Троцкого и его сторонников, с одной стороны, и Зиновьева с Каменевым – с другой, действовать совместно. Объединенная оппозиция, по сути, имела фамилию, имя и отчество: Ивар Тенисович Смилга. Документы РГАСПИ и ЦГА Москвы свидетельствуют о том, что именно Смилга был настоящим демиургом Объединенной оппозиции, подлинным связующим звеном «троцкистско-зиновьевского оппозиционного блока» в 1926–1927 гг. Поскольку изначально блок Зиновьева с Троцким был чисто тактическим, Зиновьев был готов, если по Мрачковскому, «убежать» уже в августе 1927 г. Союз Зиновьева с Троцким пока удалось сохранить опять-таки усилиями Смилги.

28 ноября 1927 г. закончился развернувшийся еще до XV съезда ВКП(б) процесс – распад блока троцкистов с Новой оппозицией. Распад блока мог предсказать любой, мало-мальски представлявший себе реальные взаимоотношения Троцкого и его группировки с Зиновьевым и деятелями Ленинградской оппозиции. Однако помимо этого произошел и внутренний раскол, причем как среди троцкистов, так и среди зиновьевцев.

На XV съезде ВКП(б) 1927 г. Зиновьев с Каменевым капитулировали. В 1928 г. после своего восстановления в ВКП(б) и возвращения из ссылки вместо сворачивания оппозиционной деятельности бывшие вожди Новой оппозиции вступили в переговоры с троцкистами и Правыми. Это стало предпосылкой дальнейших оргвыводов в их отношении.

Наиболее активные переговоры всех, кто потерпел фиаско в борьбе за лидерство в РКП(б) – ВКП(б) в двадцатые годы, велись в 1932 г., когда в полном объеме дали о себе знать последствия сталинской коллективизации. Дальше разговоров дело не шло, однако ознакомление с платформой рютинцев закончилось для Зиновьева с Каменевым печально. Очередной высылкой и очередным исключением.

После покаяния, в искренность которого не поверил бы и человек более доверчивый, чем Сталин, и возвращения из второй ссылки в 1933 г. сколь-нибудь активной политической деятельностью Зиновьев и Каменев не занимались, сосредоточившись на деятельности литературной. Однако антисталинские разговоры они все же продолжали вести – с отдельными покаявшимися троцкистами и Правыми, а также, что естественно, – с узким кругом своих бывших сторонников, часть которых (Евдокимов, Бакаев и некоторые другие), что важно подчеркнуть, была настроена куда радикальнее, чем Григорий Евсеевич и Лев Борисович.

В любом случае противостояние двух супертяжеловесов 1923–1925 гг. в РКП(б) закончилось в 1936 г. расстрелом Зиновьева и Каменева и полным крахом курса на мировую революцию. Повторимся: Сталин не отменял этот курс в целом, однако планировал очень постепенное расширение Страны Советов как ее плацдарма, которое, собственно, и произошло по итогам Второй мировой войны.

Приложение

Документ № 1

Доклад члена РВСР А.И. Окулова «О положении Западного фронта»

9 июня 1919 г.

О положении Западного фронта докладываю:

Штаб фронта работает нормально, но состав его работников слаб, большинство работников штаба недостаточно опытны; продуктивность работы слаба. Командующий фронтом Надежный, по моему мнению – один из самых лучших работников в Красной армии: прекрасно знает фронт, боевое и политическое состояние войск; знает командный состав, обладает выдающимся хладнокровием и выдержкой; на меня Надежный произвел впечатление человека больших знаний и опыта.

Несмотря на эти данные и на искреннее желание командующего добиться успеха, Западный фронт находится в состоянии полного разложения. Главной причиной этого разложения является существование на фронте маленьких республик, ведущих совершенно самостоятельную политику как в области формирования, снабжения войск, так и в области боевого управления ими. Из-за местных, совершенно эгоистических и близоруких соображений эти республики утаивают наличность предметов снабжения и вооружения, слабо и недостаточно, а иногда и ложно, информируют фронтовое командование относительно истинного положения дел, не всегда исполняют оперативные приказы командующего и пр. Фронт как военный организм, управляемый единой волей, фактически не существует: есть несколько армий, действующих каждая по-своему, вне какого-либо строго продуманного общего плана.

В этом отношении 7‐я армия (Петроградская), к сожалению, не представляет никакого исключения. Благодаря присутствию в Петрограде нескольких ответственных и влиятельных партийных работников, активно участвующих в управлении 7‐й армией [намек на Сталина и Зиновьева. – С.В.], армия эта в значительной степени забронирована от реввоенсовета и командующего фронтом. Командарм 7‐й Ремезов явно не имеет необходимой для управления армией инициативы и самостоятельности; живет он безвыездно в Петрограде, штаб его в Новгороде; в результате ни командующий, ни штаб своей армии не знают, связь в 7‐й армии налажена очень плохо, сведения с фронта приходят запоздалые и неточные. Получив приказание командующего фронтом выехать из Петрограда в Новгород и оттуда руководить армией, командарм 7‐й отвечает, что он посоветуется об этом с петроградскими ответственными работниками и, если не ошибаюсь, до настоящего времени спустя две недели после получения приказания – под разными предлогами продолжает оставаться в Петрограде. Связаться командованию фронта с командармом-7 очень трудно: в штабе он бывает редко, по-видимому, свое время проводит на разных заседаниях с гражданскими властями. Все это нервирует командующего фронтом, и реввоенсовет фронта понижает активность их работы и возлагает на них ответственность за армию, которой они в достаточной мере не управляют.

Свое назначение в Рев[воен]совет Западного фронта я понял как желание покончить с распылением фронта и добиться объединения и авторитета командования. Единовременное назначение в составе [реввоен]совета фронта т. Позерна, который является членом Реввоенсовета-7 и был в момент назначения петроградским окружным военным комиссаром, вместо подкрепления авторитета фронтового командования еще более парализовало его, так как придало видимость легальности тем отступлениям от директив фронта, которые позволял себе Петроград.

Я не ставил себе задачи собирания каких-либо материалов в этом направлении, но для характеристики взаимоотношений командования Реввоенсовета-7 и [реввоен]совета и командования фронта достаточно привести несколько фактов.

Реввоенсовет 7‐й армии на одном из своих заседаний распределил ответственных работников фронта и за подписью т. Позерна прислал приказ члену Реввоенсовета фронта Семашко о немедленном выезде на один из участков без права отлучаться оттуда иначе, как с разрешения Реввоенсовета-7.

Однажды т. Позерн заявил лично мне по прямому проводу, что в Петрограде «оказались» большие запасы интендантского снабжения, о которых Петроград до этого времени, несмотря на острую нужду фронта, не заявлял; что этих запасов почти достаточно для нужд всего фронта и петроградцы предлагают передать распоряжение этими запасами не отделу снабжения фронта, а петроградскому воензагу (отделу военных заготовок. – С.В.), то есть предлагается создать параллельный орган снабжения, лишь бы избежать передачи запасов фронту.

Когда Реввоенсовет Республики выносил свое постановление о придании Петроградского округа Зап[адному] фронту, он имел в виду вычерпать запасы округа во всех отношениях и обратить их на обслуживание фронта в целом; к сожалению, до настоящего времени ничего подобного не наблюдается: запасы Петроградского округа неизвестны фронту и сведения о них даются крайне неохотно.

По смыслу этого постановления Реввоенсовета Республики, распоряжение резервами и пополнениями Петроградского округа принадлежит [реввоен]совету и командованию фронта – между тем, на деле Петроградский округ и командование 7‐й армии за бытность мою в [реввоен] совете фронта не исполнили приказания командующего фронто[м и реввоен]совета фронта. Относительно распределения этих пополнений потребовалось много времени, переговоров и авторитет Главкома, чтобы добиться согласия выполнить приказ командующего фронтом. До настоящего времени, спустя несколько недель после отдания приказа, дело это, насколько мне известно, находится в стадии словесного согласия выполнить приказ, но пополнения фактически еще не двинуты.

По докладу санитарного управления фронта в Петрограде образована местная санитарная организация с большими запасами, которая фактически не подчинена ни начальнику санитарного управления 7‐й, ни начальнику санитарного управления фронта.

Я мог бы умножить приведение аналогичных фактов, но не думаю, чтобы для кого-нибудь они составляли секрет.

Характеризуя общее впечатление от военной работы в Петрограде, я должен сказать, что эта работа кажется бессистемной и растерянной. Вместо того чтобы усиленным темпом вести обучение резервных войск и пополнений эти войска в большом количестве выброшены на улицы, где несут бесполезную и ненужную никому службу охраны, поглощающей во много раз больше людей, чем это вызывается действительной необходимостью. Довольно сказать, что на протяжении нескольких кварталов находящийся в моем распоряжении автомобиль был задержан патрулями 18 раз.

Все сведения, которые я имел раньше и имею теперь относительно политического состояния и военной подготовки петроградских войск местного формирования, а также и судьбы этих формирований на других фронтах, раскрывают картину полного развала. Пределы этого развала ясны из того, что в бытность мою в Петрограде целый полк петроградцев перешел на сторону неприятеля. В таком случае от крестьянских формирований Республике не остается ждать ничего хорошего.

Равным образом, мне кажется беспорядочным и нецелесообразным распоряжение партийными силами, которые дает Петроград для фронта. Осуществляется система каких-то гастролей по фронту без определенного назначения, соподчинения и плана. Происходит рассеяние партийных сил, не связанных с красноармейской массой и поэтому не способных сколько-нибудь активно воздействовать на нее.

Относительно 7‐й армии Петрограда была послана телеграмма тт. Ленину и Троцкому, которую в копии и прилагаю к настоящему докладу.[1631]

Ознакомление с Эстармией и Латармией раскрывает картину во многих отношениях аналогичную петроградской: то же отсутствие контакта с фронтом в деле снабжения, приходская точка зрения на задачи армии, стремление все взять у центра и ничего не дать взамен, ничтожность творческой работы, особенно в деле формирования, и претензия на полную самостоятельность в распоряжении военным имуществом и воинскими силами, находящимися на территории той или другой республики.

И Эстармия, и Латармия находятся в состоянии разложения и упадка. Причинами этого нужно признать усталость войск, не получивших своевременно резервов и пополнений, низкий уровень командного состава и недостаточность политической работы. Кроме того, в отношении армии [Советской] Латвии необходимо отметить крайнюю политическую ошибку, которая была совершена товарищами, работавшими в армии [Советской] Латвии: вопреки общему положению, существующему в российской Красной армии, в армии [Советской] Латвии не были своевременно распущены солдатские комитеты – т. н. Исколастрел; эти комитеты, ведя демагогическую агитацию, овладели массами, во многих местах настроили эти массы против существующей военной власти, вмешиваясь в командование и проч.; все это, несомненно, содействовало разложению армии и упадку авторитета командующих.

Бесполезные трения вызывает также стремление правительств этих республик денационализировать русские воинские части и создать иллюзию собственных самостоятельных национальных армий. Для этой цели русский комиссарский состав даже в русских частях заменяется своим, национальным, военное имущество безо всякой связи с правильно понимаемым интересами дела выкачивалось из русских частей и передавалось своим и проч. На заседании реввоенсовета в Латармии, на котором я присутствовал, обнаружилось, что у только что прибывшего русского артдивизиона 3‐й дивизии были отобраны лошади в количестве 240 и переданы формирующемуся латышскому артдивизиону.

Хроническая неосведомленность [Реввоен]совета [Западного] фронта относительно истинного состояния этих армий в хозяйственном, боевом и политическом отношениях делает фронтовое командование недостаточно уверенным и активным.

Для оздоровления фронта я считал бы необходимым срочное принятие следующих мер:

1. Реорганизовать Реввоенсовет Западного фронта, отозвав из него т. Позерна и введя в него двух авторитетных работников, способных отстоять авторитет Совета перед местными республиками и Петроградом.

2. Твердо подчинить 7‐ю армию и Петроградский округ фронтовому командованию, освободив их ото всяких посторонних влияний, от каких бы заслуженных и авторитетных партийных товарищей эти влияния не исходили[1632]. Это условие для оздоровления фронта я считаю необходимым.

3. Обязать командарма-7 немедленно выехать из Петрограда в Новгород к своему штабу, где он не будет подавлен никакими посторонними командованию влияниями.

4. Реорганизовать реввоенсоветы бывших Латармии, Эстармии и Белитармии, создав там большинство из русских товарищей в целях борьбы со всяческим сепаратизмом и национализмом.

5. В качестве руководящей директивы указать фронту на необходимость всеми мерами стремиться к постепенному уничтожению национальных войск путем систематического вливания в их части русских пополнений.

Член Военного революционного совета Республики

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 281. Л. 25–31.

Незаверенная машинописная копия.

Документ № 2

Письмо военнослужащего, члена РКП(б) – ВКП(б) с сентября 1918 г. Хватского начальнику Политуправления Ленинградского военного округа О.А. Саакову и сопроводительная записка к копии документа заместителя начальника ПУР М.М. Ланды в Президиум ЦКК ВКП(б)

№ 00150/сс., Секретариат 18 сентября 1926 г.

Сов. секретно

В ПРЕЗИДИУМ ЦКК ВКП(б).

Копия – В СЕКРЕТАРИАТ ЦК ВКП(б)

Уважаемые товарищи!

Пересылаю полученное мною от нач[альника] Пуокра ЛВО тов. Саакова письмо тов. Хватского в копии.

Письмо это рисует возмутительную картину подпольной работы оппозиции в армии. Из этого письма явствует, что в частях Ленинградского военного округа оппозицией организованы подпольные тройки, собираются подпольные собрания (докладчик Сафаров), размножаются и распространяются конспиративные материалы ЦК, имеется шифр (Федоров – «Гошка», материалы – «трусики»). Такая раскольническая и дезорганизаторская работа, опасная для всей партии, по понятным причинам, вдвойне опасна для партийной организации армии. Считаю необходимым положить решительный конец такой неслыханной безответственности и величайшему безобразию. А потому прошу ЦКК привлечь к ответственности всех перечисленных в письме товарищей.

ПРИЛОЖЕНИЕ – копия письма т. Хватского.

С коммунистическим приветом,

ЗАМНАЧПУРа Ланда[1633]

Помета К.Е. Ворошилова (синий карандаш, поверх текста): «В материалы ЦК (оппозиция). В. 27/IX.[19] 26».

Уважаемый тов. СААКОВ! Обращаюсь к Вам с настоящим товарищеским письмом, как к старшему партийному товарищу и руководителю в нашем округе.

Обстоятельства, которые заставили меня обратиться к Вам с настоящим письмом, следующие.

Не знаю, известно ли Вам или нет о моей принадлежности к оппозиции, но факт тот, что я с давних пор примыкаю к группе меньшинства в ЦК нашей партии. Примыкал к этой группе и до XIV съезда, в период съезда и после съезда – до настоящего времени. Было бы полбеды, если бы моя принадлежность к оппозиции ограничивалась только идейной солидарностью с платформой оппозиции и если бы я открыто и легально защищал и отстаивал свои взгляды.

Весь позор для меня, как для члена единой РКП(б), заключается в том, что я не ограничивался только этим, но и принимал и принимаю до сих пор участие в раскольнической подпольной организационного характера работе, которую мы, оппозиционеры, вели и ведем здесь – в Ленинградской области вообще и в партийной организации войсковых частей в частности. Если идейно к оппозиционной группе я пришел сам, то участие в организационной работе мне было предложено, и я добровольно согласился на эту работу.

Постараюсь по памяти изложить Вам всю ту убийственную вредную работу, которую я до настоящего времени вел и всю низость и опасность которой для нашей партии я только сейчас понял после больших внутренних переживаний и внутренней борьбы. Я примкнул идейно к оппозиции еще в конце прошлого 1925 г., будучи на курорте [в] Кисловодске. Мое возвращение в Ленинград совпало с самой сильной борьбой большинства с меньшинством, и здесь я, в кругу наших штабных партийцев, прямо высказывал свою полную солидарность с позицией, занятой на съезде нашей Ленинградской делегацией. Вполне естественно, что меня считали в своем коллективе сторонником меньшинства.

Точно не помню числа, но, кажется, в феврале месяцев с.г. ко мне в служебную комнату пришел тов. Румянцев (орг[анизационно] – моб[илизационный] отд[ел] штаба), вызвал меня в коридор и тихонько стал узнавать, как я, остался при своих оппозиционных взглядах или изменил их и перешел к большинству. Я своих взглядов тогда не изменял, а поэтому и ответил, что я остался по-старому с меньшинством съезда. После этого мне Румянцевым было предложено пойти на квартиру к т. Левину, который, по словам т. Румянцева, должен был меня детально ознакомить с сутью имеющихся разногласий. Я несколько дней не заходил к Левину. Румянцев мне снова напомнил об этом. Когда же я после вторичного напоминания еще несколько дней не пошел к Левину, то ко мне на службу приехал некто Александров (быв[ший] нач[альник] уч[етно] – распред[елительного] [отдела] Пуокра) и сказал, что т. Левин меня ждет. После этого я заходил к Левину на квартиру и был у него раза три или четыре. После моих посещений Левина и его словесной информации о съездовских разногласиях мне были переданы совершенно конспиративно (первый раз Румянцевым и второй раз Левины[м], для личного ознакомления) некоторые материалы съезда, которые не были опубликованы в печати, главным образом выступления и декларации нашей оппозиционной группы. В последнее посещение Левина он мне сказал, что в связи с его отъездом из Ленинграда он меня передает в группу Гошка-Федорова (быв[ший] инструктор Пуокра, ныне слушатель Академии Толмачева), от которого я и должен был в дальнейшем получать как словесную, так и письменную информацию. Еще Левин словесно подготовлял к предстоящей подпольной работе. Он мне говорил: «Нас обвиняют во фракционности, а сами что делают: созывают собрание актива Центрального района. В этот актив допускаются только избранные. Выступает докладчиком от губкома Антипов. Протокол вести запрещает и говорит: «Нужно, мол, ребята, во что бы то ни стало выловить всех оппозиционеров, а для этого необходимо на каждом заводе, фабрике и на всех предприятиях из своих, твердых ребят создать тройки, члены этих троек должны, в свою очередь, тоже создать тройки, и эти тройки должны выявлять оппозиционеров». Левин говорил: «Разве это открытая работа? Разве это не подпольщина, разве это не фракционность, разве это не заставляет нас соответствующим образом построить свою работу?» Я лично также возмущался этим методом партийной борьбы с нами и был совершенно согласен, что и нам нужно перейти в подполье с тем, чтобы не расшифровать себя и не быть высланным куда-нибудь к черту на кулички. Так смотрел Левин, так смотрел и я. Материалы, получаемые мною от Румянцева и Левина, были отпечатаны на тонкой папиросной бумаге на машинке через копировку.

Поручения мне Левиным давались следующие:

Получить у Шредера в Пуокре материалы по окружной партконференции и переговорить с Гришиным (военкомдив 43‐й) на предмет привлечения его к нашей работе. Кроме того, мне было поручено Левиным узнать, нет ли наших ребят в 4‐й кавдивизии. Работа с Гришиным и в 4‐й кавдивизии поручалась мне Левиным потому, что я раньше и в той, и в другой дивизии служил. Материалов окр[ужной] партконференции Шредеру достать не удалось, ибо, по его словам, они были у Вас в портфеле. Связаться с Гришиным мне также не удалось, так как его я не встречал, в отношении же 4‐й кавдивизии я сам ничего не предпринимал за отсутствием времени и удобной обстановки. По отъезде т. Левина я связался с Гошкой-Федоровым. Бывал у него несколько раз на квартире, был и он у меня дома тоже несколько раз. За период связи с Гошкой я получал от него следующие материалы, также отпечатанные через копировку на машинке, на тонкой папиросной бумаге: 15/VIII 1) стенограмма речи Зиновьева на Апрельском Пленуме ЦК; 2) стенограмма речи Троцкого; 3) стенограмма второй речи Зиновьева; 4) стенограмма речи Троцкого на Июльском Пленуме ЦК и ЦКК о результатах перевыборов Советов.

18/VIII – [19] 26 г. получил проект резолюции меньшинства по докладу ЦКК по делу Лашевича.

26/VIII – [19] 26 г. 1) письма Евдокимова в ЦК; 2) выборки из сочинения Ленина о единстве партии; 3) о нарушении конституции; 4) доклад Зиновьева на Пленуме ЦК; 5) вопрос о зарплате на Пленуме ЦК; 6) об Англо-русском комитете и 7) хозвопросы.

2/IХ – [19] 26 г. письмо неизвестных партийцев одного другому Троцкий и Каменев. Новая стадия в вопросе об Англо-русском комитете. Письмо украинского коммуниста в ЦК и др. партийцев.

Опрос Лашевича в ЦКК и речь Зиновьева по делу Лашевича и др.

14/IХ – [19] 26 г. речь Крупской на Июльском Пленуме ЦК и ЦКК и поправки по жилищному вопросу, внесенные Смилгой и отвергнутые ЦК и ЦКК.

Кроме этих материалов, я читал у Гошки завещание Ленина о членах Политбюро и его письмо по нашей национальной политике. Были и др. материалы, но припомнить сути их не могу, да и в конце концов считаю вполне достаточным и того, что перечислено, ведь факт остается фактом. Эти материалы я все читал, но кроме того я их зачитывал, хотя и не все, на читке, которую я созывал у себя на квартире и на которую я приглашал Румянцева и Дьячкова из ячейки штаба [ЛВО] и Мельникова из ячейки Наркомторга (быв[ший] сотрудник штаба округа). Мельников имел с собой завещание Ленина, которое также было всеми нами зачитано.

Кроме изложенного, не считаю возможным скрывать от Вас и о существовании чисто военного, партийного подпольного центра, который нами именуется «военное бюро», которое создано для руководства работами в войсковых частях нашего округа. В состав этого военного бюро входят: Гошка-Федоров, Ванаг (быв[ший] начтерупр Ленинграда) и я. Мы собирались уже два раза. Первый раз на квартире Ванага, второй раз на квартире Федорова. На первом, организационном, совещании военного бюро мы подсчитали свои оппозиционные силы, которые оказались, по сообщению Гошки, в следующем состав[е]:

В 20‐й див[изии] – 4 группы (в 58, 59, 60‐м и артполках), в каждой группе по 3 человека. Всеми группами в дивизии руководит т. Румянцев, работник подива 20‐й.

В 11‐й див[изии] нашей группы нет, но решено таковую создать и дело это поручить т. Дукальскому, который уже принялся за работу, а по приезде из Москвы имел явку к Гошке-Федорову.

В 16‐й див[изии] нашей группы нет, о создании таковой воздерживаемся за неимением подходящих ребят.

В 43‐й и 56‐й див[изиях] нашей группы нет, но таковые бюро считало желательным создать через военкомдива 43‐й т. Гришина, с которым я должен был договориться, предварительно нащупав его – наш он или нет.

В 4‐й квадивизии нашей группы нет, и решено таковую не создавать до подыскания своего парня.

В ВУЗах имеется группа в Военно-технической академии в числе 12 чел. Руководство работой этой группы идет по гражданской линии.

В Академии Толмачева группа имеется из двух преподавателей и шести слушателей, включая и Федорова. Руководит группой Федоров. Есть в академии слушатель Кузьмин, быв[ший] начпубалта, но, по заявлению Федорова, он, хотя и был в оппозиции, но в данное время держится обособленно от нашей группы.

В штабе, управлении и пуокре группа возглавлялась сперва Румянцевым, а потом мною. Активной работы не вела, как, очевидно, не вели и др. группы в целом, ограничиваясь активной работой групповых руководителей. В нашей группе были, кроме меня, Румянцев, Дьячков, Мельников и Шредер. Последний ни на одном групповом собрании не был.

В политотделе спецвойск раньше группой руководил Ванаг, после его отъезда на курорт руководил Сойко, после провала Сойки руководит Чащинов под наблюдением Ванага. В группу входят один из конвойного полка, один из авто-мотополка, один из Центр[ального] кр[асноармей] ского госп[италя] (Ляхнович). Из полков фамилии мне неизвестны.

По ВУЗовским работникам я должен был поднащупать комиссара школы связи т. Корчагина, но до сих пор мне не удавалось с ним встретиться и связи не установлено.

Федоровым было сообщено, что по гражданской линии нам предложено созвать узкое собрание актива наших ребят и [что] на это собрание приедет докладчик из Москвы. Мы решили это собрание созвать после маневров. Федоров же сказал, что в начале оформления оппозиционных групп в Ленинграде на закрытом собрании делал доклад Сафаров.

В группу Политотдела спецвойск, кроме перечисленных выше, входит тов. Кеер (помнач терупра), которого обрабатывает Ванаг.

Из всего вышеизложенного с достаточной ясностью видно, насколько глубоко все мы оппозиционеры, в том числе и я лично, погрязли в своей раскольнической работе внутри партии, а фактически против партии.

Только теперь я ясно понял, какую опасную для партии работу мы все ведем и как этой работой оказываем ценнейшую услугу мировой буржуазии, раскалывая монолитность нашей партии.

Настоящим письмом, тов. Сааков, я не прошу для себя снисхождения, я знаю, это моя вина перед партией нисколько ни меньше других оппозиционных товарищей и приму решение партии по моему личному проступку с полнейшим сознанием своей вины.

Уважаемый тов. Сааков, прошу Вас не считать, что я, сообщая Вам фамилии моих товарищей и оргструктуру наших групп – этим я хочу облегчить свою вину – отнюдь нет, я этим хочу покончить как сам с этой оппозиционной работой и сделать все от меня зависящее к тому, что[бы] эта вредная для партии работа не расширялась, так и думаю, что все эти товарищи, как и я, откажутся от этой работы и в дальнейшем исправят свою ошибку.

Навсегда отмежевываюсь от оппозиции и передаю свой партийный проступок на суд партии. Дабы у Вас не создалось впечатление о вымышленности изложенного, прилагаю три записки Федорова и две Ванага, адресованные мне, по которым я извещался о своем приходе на совещания, и два конверта.

В одной из записок Федорова говорится о трусиках. Трусики – это материалы.

Гошка – это кличка Федорова.

Петро – это кличка Ванага.

С коммунистическим приветом,

Член ВКП(б) № 45[4] 518 с сентября 1918 г. ХВАТСКИЙ, член ячейки штаба, управления и пуокра ЛВО (Место службы: Отдел по комсоставу Упр[авления] ЛВО), 15/IX – [19] 26 г.

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 4. Д. 144. Л. 244–249.

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 51. Л. 6—12.

Незаверенная машинописная копия с копии.

Экз. ЦА ФСБ РФ опубл.: Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия. М., 2008. С. 623–629.

Печатается по тексту РГАСПИ.

Документ № 3

Совершенно секретная сводка Политуправления РККА № 6 «Отклики на решения Пленума ЦК и ЦКК»

№ 0011047, гор. Москва 23 сентября 1926 г.

ККА

Проработка материала Июльского Объединенного Пленума ЦК и ЦКК. Углубленная проработка отдельных вопросов Пленума по ячейкам начала развертываться только по окончании маневров (конец августа): эти же материалы подытоживают ряд проведенных общелагерных партсобраний, собраний партактива и актива КСМ. Например: во 2‐й КСД проведено два собрания партактива (одно с курсантами Бакинского комитета партии), одно собрание узкого актива, одно собрание актива КСМ, в 3‐й КСД совместно с ОККБ – собрание актива (в прениях выступил один тов[арищ]); в 1‐й Груздивизии – собрание актива (в прениях выступило трое); в Армянской дивизии – общелагерное партсобрание, партактива, актив комсомола; в Азербайджанской дивизии – узкий партактив (в прениях шесть человек), собрание партактива (в прениях шесть человек), общелагерное партсобрание с активом комсомола (в прениях два человека) и актив комсомола. Все эти собрания проведены в начале августа, частично в конце июля.

Как встретила парторганизация решения Пленума. Политотдел 2‐й КСД пишет: «Небольшая часть активистов-партийцев, как-то: работники подива, военкомы отсеки полков и одиночки, командиры-партийцы разбираются в сущности разногласий». Что касается середняка-партийца, то «его интересует не сущность разногласий, а тот переплет, который создался внутри ЦК в связи с разногласиями…В общем, нужно отметить, что сущность разногласий еще широким кругом партийцев недостаточно уяснена» (подив объясняет это тем, что не осознаны разногласия на Апрельском Пленуме). Далее говорится, что «выпячивание отдельных лиц (Зиновьев, Троцкий, Каменев и др.) как бы заслоняло собой существо разногласий». Это основное положение о слабой осознанности большинством парторганизации действительной сущности разногласий является, конечно, общим для всей Армии.[1634][1635]

Если говорить об общем впечатлении, можно констатировать, что Пленум всколыхнул организацию, вызвал обостренный интерес к внутрипартийной жизни (очень часто связанный с вопросами организационными). Внес оживление в парторганизацию Армии.

Резолюции, принятые на партсобраниях, собраниях актива и т. д. целиком и полностью присоединяются к решениям Пленума, резко осуждают оппозицию и приветствуют твердую ленинскую линию ЦК.

Все резолюции приняты единогласно, кроме 1‐й Груздивизии (принята при трех воздержавшихся). Не считая явных оппозиционеров-ленинградцев, оппозиционных настроений в парторганизации ККА не выявлено. Здесь опять следует остановиться на 1‐й Груздивизии, где имело место одно выступление на собрании партактива против постановлений ЦК. Сообщение подива 1‐й Груз[инской] останавливается на этом факте недостаточно подробно: «Один товарищ, окончивший ЗКУ (Закавказский коммунистический университет) и отбывающий 6‐мес[ячную] строевую службу в 1‐м полку, в своем слове выступил против постановления ЦК, остановился на всех тех вопросах, которые отстаивались оппозицией. Вместе с тем он характеризовал линию тов. Троцкого как вполне правильную политику».

Вопрос об информации и о материалах оппозиции стоит в плоскости довольно широко распространенного недовольства на недостаточность партийной информации, не позволяющей ближе ознакомиться с материалами оппозиции и вообще недостаточной информации низовой парторганизации со стороны высших парторганов. Наиболее характерные вопросы: «Будут ли иметь члены партии исчерпывающие материалы оппозиции. То, что есть, недостаточно».

«Почему высшие парторганы не информируют низы секретными письмами о партийных вопросах, не подлежащих опубликованию в прессе?» Этот же вопрос задевается в выступлениях: «Другой из выступавших, политрук 1‐го Грузполка, выражал некоторое недовольство тем, что о всяких антипартийных выступлениях партийцы узнают лишь в то время, когда об этом узнает вся остальная беспартийная масса, почему трудно бывает разобраться во всех тех вопросах, вокруг которых открывается дискуссия в партии». На узком совещании актива Аздивизии «указывалось на односторонность газетного материала, по которому трудно было узнать платформу оппозиции». В прениях отмечались следующие факты: «партиец комвзвод говорит, что вожди постепенно переходят к оппозиции, почему необходимо детально ознакомиться с позициями обоих течений, чтобы выработать твердое и правильное мнение… партийцы высказываются в духе того, почему о разногласиях в партии не сообщается своевременно». «Низовые парторганизации недостаточно информируются и многое скрывается от них. Некоторые товарищи этим объясняют, что слышны сомнения, не права ли оппозиция». В некоторых записках проскальзывает и сожаление об этом, почему оппозиции не дают возможности выступить с[о] своими взглядами в широких массах: «Зачем партия не дает возможности оппозиции в газете опубликовать свои воззрения среди масс», «Дано ли оппозиции право открыто высказывать свои мнения среди рабочих масс в прессе». К этой же категории вопросов при голосовании резолюции, начинавшейся словами – «заслушав и обсудив», – было предложено исключить из резолюции слово «обсудив» (резолюция принята единогласно и предложение отвергнуто).

О пассивности, «боязни» и пр. следует коснуться и вопроса о том, что выявляется вне собраний о молчании, «боязни» выступать и пр. Подив Азербайджанской сообщает: «Проскальзывали отдельные мнения о том, что некоторые партийцы бояться высказывать откровенно свое мнение об оппозиции». Мотивы, слышанные от некоторых: «если Зиновьева сняли с Политбюро, то нам и подавно хуже будет». Дальше: «Отсутствие материала о платформе оппозиции заставляло других говорить: “Как ЦК, так и мы”». Подив по этому поводу пишет: «В данном случае высказывается некоторое “безличие” членов партии по отношению ко всей партии в целом, а в частности, по отношению к верхушке партии, с другой стороны – говорить так заставляло отсутствие критического подхода к вопросам, ввиду невозможности самостоятельно разобраться в этом». На этих вопросах многие товарищи останавливались в прениях: «Выявить настроения у партийцев трудно по двум причинам: 1) незнание вопроса; 2) боязнь высказываться». Несомненно, что в той или иной форме такие настроения (невысказывание всего того, что хотел бы высказать, некоторое безразличие к происходящему в партии) имеются и в др. дивизиях. В частных, например, разговорах приходится слышать мнения отдельных коммунистов о том, что в партии теперь не то, что раньше, есть некоторое недоверие партийцев друг к другу. Такого рода разговоры питаются, главным образом, тем, что товарищи не уяснили себе сущности внутрипартийных разногласий, не могут поэтому выработать в себе определенного твердого взгляда.

Вопрос о «личностях». Очень большое количество записок касается вопроса о Зиновьеве, Каменева и особенно Троцком с точки зрения того, не есть ли оппозиция результат «борьбы за портфели» и, с другой стороны, вообще благодаря исключительному интересу к тому, в каких лицах выявилась теперешняя оппозиция.

Большинство записок касается т. Троцкого: выступал ли он на Июльском Пленуме ЦК, во всем ли он солидарен с Новой оппозицией (и оппозиция с ним); ряд записок говорит о том, что позиция Троцкого отлична от позиции Зиновьева и Каменева, причем некоторые из них можно понять и так, что мол «просим не путать». Попутно касаются и прошлого Троцкого: «Если т. Троцкий с самого начала представлял опасность для партии, что знали все, то что послужило причиной, что его все же приняли в партию?»; «По взгляду т. Ленина, насколько была крупна роль т. Троцкого в деле победы Октябрьской революции?»

Есть ряд вопросов, показывающих совершенное незнание: участвует ли Троцкий в настоящей оппозиции, почему Троцкий в ней участвует и т. д.

Некоторые записки говорят о том, что товарищи, взвесив все, делают вывод о том, что Каменев, Зиновьев, Троцкий чуть ли не сознательно идут на службу к капиталистам, скатываются к Каутскому и пр. наиболее характерны: «Я сомневаюсь в том, что такие работники, как Зиновьев, Троцкий, Каменев и др. видные старые партийцы не понимают тех вопросов, по которым идет дискуссия; что они не разбираются в этих вопросах или не разбираются так, как нужно нашей партии и всему пролетариату. Нет ли здесь сознательного уклона и отхода от Ленинизма, преследующего цели разрыва и раскола нашей партии и работать на руку капиталистам. Почему они не говорят прямо – чего хотят».

С вопросом о личности связывается и вопрос: кого в большей степени можно считать учениками Ленина.

Имеются вопросы: «Какого взгляда был т. Ленин о Троцком, Зиновьеве и Каменеве» (здесь надо упомянуть о вопросах, связанных с «Завещанием» Ленина: почему его не публикуют, как это оппозиция пыталась использовать «Завещание», когда оно направлено против оппозиции); «где больше мы имеем учеников Ленина – в оппозиции или в составе ЦК»; «прошу ответить, кто представляет большинство ЦК – ученики Ленина, видные личности, или рядовые коммунисты, которые представляют собой слепое оружие ЦК, только поднятием руки дающее о себе знать».

Об «организационных выводах». Этот вопрос в довольно значительной степени интересует всех. С именем Зиновьева, например, связывается вопрос о руководстве Коминтерном: «Может ли председатель Исполкома Коминтерна не состоять в Политбюро»; «Не представляет ли опасности для работы Коминтерна состояние в составе последнего Зиновьева»; «Остается ли Зиновьев председателем ИККИ»; «Зиновьева надо снять с Коминтерна, чтобы он в заграничных компартиях не вел бы фракционной работы». Есть записки и такого характера: «Когда выкинут т. Зиновьева из Коминтерна?» По отношению к Троцкому есть такие вопросы: «Почему не сняли Троцкого с Политбюро?»; «Почему не исключили Троцкого из ЦК ВКП, ведь он главный заправило?». «Исключение из партии производится из рядовых партийцев за один проступок, почему не исключают из партии т. Троцкого».

При голосовании резолюции в 3‐й КСД, один товарищ (военком Кавэскадрона) внес дополнение: «К оппозиционерам применить исключение из партии»), предложение отвергнуто всеми голосами (149 против одного).

С применением более строгих мер по отношению к оппозиции в целом говорят и записки: «нельзя ли оппозиционеров совсем снять с работы, чтобы они были безопаснее в будущем».

Об оппозиционном блоке. Огромное число записок выражает очень большое недоумение по поводу блока между Зиновьевым, Каменевым и Троцким; рядовому партийцу трудно себе представить, как это «раньше говорилось одно, а теперь другое». Особенно удивляют вех выступления т. Зиновьева: «Чем объяснить то, что Зиновьев, который так всегда защищал Ленинскую линию в партии, теперь стал возглавлять антиленинскую фракцию»; «что послужило причиной тому, что т. Зиновьев и его сторонники боролись против т. Троцкого, а сейчас стоят за него», «Почему Каменев и Зиновьев, раньше выступавшие против Троцкого – теперь с ним», «Чем объяснить, что Зиновьев, каменев и Троцкий, по вашим словам, во всем согласны друг с другом. Троцкий пришел к Каменеву и Зиновьеву или последний к Троцкому». Здесь сквозит желание узнать причину блока: «Почему это так». Принципиальные разногласия ЦК и новой оппозиции не уяснены, отсюда недоумение, чего хочет оппозиция: «Почему старые партийцы нарушают дисциплину и что их побуждает к этому»; «Хочет ли оппозиция укрепить диктатуру пролетариата или совершает ошибку». Вопрос о беспринципности блока иногда не поднимается и путается с принципиальными разногласиями: «Ведь в речах и резолюциях XIV съезда оппозиция именуется беспринципной. Вы же говорите о сугубо принципиальных расхождениях – поясните».

Вопрос о Медведеве, о степени связи его взглядов со взглядами новой оппозиции вызывал довольно большой интерес (особенно у бакинцев). Выражается протест против сравнения позиции Зиновьева с Медведевщиной:

«Я с вами не согласен, что говорите, критикуя оппозицию Медведева и Шляпникова – Зиновьев и Каменев тем самым поддерживают и их»; насколько видно, позиция Зиновьева и Каменева совершенно другая, чем позиция Медведева». Однако о Медведеве и его взглядах знают, очевидно, все же недостаточно: «Кто будут тт. Медведев и Шялпников»; «Что написал т. Медведев в газете “Бакинский рабочий”»; «Что представляет из себя Медведев со своим письмом»; есть заявления и др. характера: «Если политикой Коминтерна руководит только политбюро союзной компартии, тогда прав Медведев, утверждающий, что на опыте иностранных компартий мы имеем механическое перенесение политики Российской компартии, что не имеет под собой почвы. Как же мы должны отнестись к мысли Медведева» (1‐я Груздивизия). По выяснении же истинной сущности Медведевщины отношение к ней довольно простое: «Почему не посадили тт. Медведева и Шляпникова в Исправдом».

К вопросу о фракциях у огромного большинства партийцев отношение резко отрицательное; все «нутром» чувствуют их недопустимость. Но кое-где проскальзывают оправдывающие их мысли (иногда даже связанные с именем Ленина): «вы сказали, что большевистская партия осуждает оппозицию и борьбу против большинства. Прошу ответить, против кого боролся т. Ленин до раскола партии – против большинства или меньшинства? Как будто сам т. Ленин был первым оппозиционером»; «Вы сказали, что тот или иной руководитель партии может в один период хорошо работать, а в другой период плохо, отсюда вытекает то, что наша партия переменчива, и потому возможно ли создание фракции внутри партии». Мысль формулирована неясно, но здесь сквозит желание оправдать фракции «переменчивостью» партии.

Опасение за дальнейшие судьбы партии. По этому вопросу также достаточно записок: основной их тон о том, насколько крепки корни оппозиции в рабочих массах, профсоюзах, комсомоле; будет ли она вести в дальнейшем свою линию, каковы в связи с этим будут судьбы нашей партии и т. д.

Политотдел 2‐й КСД пишет: «Заметна серьезная тревога за судьбу партии, ввиду того, что происходит объединение различных группировок нашей партии, подрывается авторитет вождей партии и ослабевает влияние ВКП в Коминтерне».

Вопрос о дискуссии решается отрицательно – подив 2‐й пишет: «большинство приходит к выводу, что дискуссия неизбежна, но совершенно не нужна партии». То же говорится и в прениях: «Мы как один человек выступаем против оппозиции, не нужна нам новая дискуссия».

Задаются вопросы: «Не угрожает ли новая оппозиция полному расколу партии и не использует ли буржуазия раскол для нападения на СССР».

Интересует вопрос о дальнейшей линии оппозиции, будет ли она продолжать свою работу: «Как относятся Зиновьев, Лашевич и др. к постановлениям Пленума, думают ли они в дальнейшем действовать или нет».

Следует также остановиться на опасениях, как воспримут оппозицию иностранные компартии; интересуются, есть ли там фракции, поддерживают ли они новую оппозицию, о правых и левых уклонах в иностранных компартиях: «В ИККИ есть ли помимо Зиновьева оппозиционеры»; «Из числа компартий других стран есть ли защищающие линию компартии».

Вопросы международной политики. Эти вопросы затрагивались небольшим числом товарищей, причем часто попадаются чрезвычайно наивные вопросы или такие, которые показывают неосведомленность партийцев: «Имеется ли сейчас в Европе классовая борьба»; «Существует ли Англо-русский комитет в настоящее время», «единый фронт – наш лозунг или лозунг оппозиции» и т. п.

Видимо, в вопросах международных и разногласиях по этому поводу – основная масса партийцев разбирается слабо.

Вопросы внутреннего положения. Следует отметить группы крестьянских вопросов, показывающих непонимание сущности взаимоотношений пролетариата и крестьянства, руководящей роли рабочего класса в рабоче-крестьянском блоке: «Участвует ли крестьянство в диктатуре пролетариата»; «Почему, когда мы говорим, что правительство рабочее, крестьяне не восстают против этого»; «Имеются ли противоречия между рабочими и крестьянами»; «Мы говорим, что власть рабочая, не будет ли недовольно наше крестьянство».

По вопросу о нашем хозяйственном строительстве, развитии сельского хозяйства и промышленности: «Почему сельское хозяйство развивается медленно, а промышленность быстрее»; «Наша страна крестьянская, и медленный темп развития сельского хозяйства может повредить»; «Не является ли быстрое развитие промышленности поводом [для] недовольства крестьян»; «Сельское хозяйство отстает, почему большая сумма идет на развитие промышленности». Если в этих вопросах сквозит «обида» за сельское хозяйство, недовольство вниманием к ускорению темпа индустриализации – то имеются и обратные настроения (их меньше). Один из тов[арищей] в прениях говорит: «Деревня не участвовала своими капиталами в строительстве социализма и нашей промышленности. Теперь увеличение налогов в деревне говорит о том, что мы спохватились, с деревни надо взять за участие в строительстве социализма».

Задаются вопросы о том, «откуда взять средства на индустриализацию», интересуются взглядами оппозиции на индустриализацию. По вопросу о снижении цен были мнения, что это «может быть ущербом для промышленности».

Есть несколько вопросов о причинах разрешения частной торговли и мнение о ее ликвидации: «Почему мы не ликвидируем частную торговлю, ведь она мешает нам».

Настроения беспартийных в связи с Пленумом. По этому вопросу сколько-нибудь полных данных пока не имеется; есть отрывочные сведения от отдельных политорганов (объясняется это тем, что пока еще популяризация решений не началась, в связи с маневрами).

Политотдел дивизии пишет: «Беспартийную часть комсостава задел, главным образом, вопрос смены руководящих работников: кто будет вместо Лашевича зампредом РВС СССР, снимут ли Зиновьева, почему его отозвали из Политбюро…» Характерен вопрос одного из беспартийных работников штадива партийцу: «Что Вы назначаете людей на ответственную должность, не узнав их хорошо… Лашевича назначили зампредом, а потом сняли, всегда у нас так получается с этим». Один из комсостава высказал предположение о том, что назначат зампредом РВС СССР Троцкого» (как раньше хорошо руководившего армией).

Чернфлот

Крымрайон ЧМ. Постановления Пленума стали известны парторганизации лишь после получения центральных газет. Позже этот вопрос был поставлен сначала на общегородском совещании партактива, а потом и на крепостном. На последнем совещании актива была принята резолюция, осуждающая действия новой оппозиции. Значительное большинство партийцев в дружеских беседах высказывали мнение, что исключение т. Зиновьева из членов Политбюро повлечет за собой снятие его с руководящей работы в Исполкоме Коминтерна. Снятие т. Лашевича с работы в общем одобряется партийной и комсомольской массой. Среди партийцев проскальзывают разговоры о том, что вокруг ЦК партии собралось уже много недовольных его политикой и работой ответственных руководителей советской и партийной работы, и это обстоятельство особенно затрудняет работу ЦК. Небольшая часть партийцев склонна думать, что оппозиция имеет уже почву для работы и в компартиях Запада. Комсомольский состав частей меньше интересуется нынешним внутрипартийным положением. Часть их в беседах высказывает мнение, что Лашевича и Беленького за такие мероприятия следовало бы в назидание другим исключить из партии. Комсомольская масса в целом и некоторая часть рядовых партийцев мало уясняет себе роль тт. Зиновьева и Троцкого в создавшемся внутрипартийном положении.

Беспартийная часть начальствующего состава (особенно высший и старший начсостав штабов) весьма внимательно следует за всеми решениями Пленума, но держится несколько замкнуто, мнения свои выскальзывает вскользь. С периода XIV партсъезда большинство беспартийного начсостава штабов крепости и берегобороны сравнительно ориентируется в платформах почти всех групп оппозиции. Исключение тов. Зиновьева и снятие т. Каменева с поста наркома у них не вызывало особого удивления.

Большинство их удовлетворено позицией т. Троцкого, который «пережил» в Политбюро и Каменева, и Зиновьева, так яростно против него ранее выступавших.

Краснофлотская масса достаточно живо реагировала на постановления Пленума. Ни перевыборы Советов, ни английские дела не интересовали кр[аснофлот] цев так, как дело Лашевича и исключение из Политбюро Зиновьева. Вокруг этих постановлений политсоставу задавалось большое количество вопросов. В 3[-й] группе, в связи с работой Пленума, кр[аснофлот] цы заметно усилили читку газет. Наиболее развитые кр[аснофлот] цы интересуются отношением других компартий к оппозиции в ВКП(б), большинство кр[аснофлот] цев интересуется платформой Троцкого, его связью с оппозицией, в чем выразилась связь Зиновьева с делом Лашевича, Беленького и др. и т. д.

Новвоенморбаза

Настроение и мнение по решению Пленума в отношении разные. Партсостав единодушно поддерживает решения Пленума и говорит, что мало исключения т. Зиновьева из Политбюро. Первая газета о поведении оппозиции, а главное Зиновьева, у партийцев вызвала ряд возмущений. Беспартийный комсостав настроен больше безразлично, свое мнение совсем открыто не высказывает, а так, «между прочим»; одни говорят, что поступок партии в отношении Зиновьева и Лашевича верен, и другие, например, ком[андир] батареи, т. Бахтин, высказывают такое мнение: «Я, мол, отказываюсь понимать, что делается; я бы на месте т. Зиновьева отказался работать, раз так “нападают”»; «Что таким, как Зиновьев, Каменев, Троцкий: каждый из них поедет за границу, предложит издать какую-нибудь книгу и получит за это тысячи»; «Одно ясно, что эта оппозиция не замолчит, что она будет еще появляться». Рядовому беспартийному составу трудно усвоить вопрос: «Почему такого вождя, как Зиновьева, исключили из Политбюро».

Практотряд. Постановление Июльского Пленума ЦК и ЦКК по делу тт. Зиновьева, Лашевича и др., а также поведение оппозиции на XIV съезде партии, не только для всей партийной массы, но и для актива было полной неожиданностью. Объявленное в газетах постановление Пленума в первое время произвело на партийную массу весьма тяжелое впечатление. Были разговоры, что теперь, когда нужна дружная работа по поднятию нашего хозяйства – в партии происходят споры и ругань. Некоторые говорили, что политика оппозиции может привести не только к расколу партии, но и к вооруженной борьбе. Комиссар п/с «Кр[асный] моряк» (сейчас демобилизован) в кают-компании, в присутствии беспартийного комсостава, вспоминая Гражданскую войну, говорил: «Еще все это повторится – смотрите, что в центре делается. В дивизионе канлодок один комсомолец говорил, что в отношении Зиновьева поступили слишком резко. Среди беспартийной массы рядовых к[расно] флотцев суждений по этому вопросу мало, но некоторые кр[аснофлот] цы восклицают: «Наши вожди не поделят власти», и один краснофлотец говорил, что без Зиновьева партия погибнет. Комсостав, выдвинувшийся из рабочих и крестьян, укоризненно покачивал головами, как мол так можно, такие люди, как Сталин, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Троцкий не могут сговориться – это к добру не приведет. Комсостав из быв[ших] офицеров держит себя в большинстве в стороне, хотя не заметно, что некоторые из них весьма внимательно прислушиваются и изучают, как партийная масса реагирует на разногласия, а некоторые, наиболее простоватые, прямо говорят: «Коллективно управлять государством нельзя – это утопия».

Разъяснительная кампания путем постановки на закрытых партсобраниях докладов о работах Пленума ЦК и ЦКК и его постановлений проведена через 8—10 дней после объявления постановления в газетах. К этому времени партийный актив уже достаточно ознакомился с положением дела из газет и на специально проведенном совещании. Докладчиками на собраниях ячеек были выделены политически наиболее развитые, авторитетные товарищи. Доклады строились применительно к записке ЦК о внутрипартийном состоянии. На собраниях не было ни одного выступления в защиту оппозиции и вообще в прениях выступило очень мало [народу], но вопросов было задано много.

По характеру все вопросы можно разбить на 4 основных группы:

Первая группа – самая большая – относится к деятельности оппозиции, например: какой состав оппозиции, о поведении отдельных лиц оппозиции на Пленуме и перед Пленумом (Сафарова, Крупской), имеет ли оппозиция где-нибудь опору в массах, каково положение в Ленинградской организации, имеет ли оппозиция своих сторонников в армии и на флоте, есть ли связь нашей оппозиции с оппозициями Западноевропейских компартий.

Вторая группа вопросов относится к тому, как повлияют наши разногласия на Коминтерн, отношение иностранных партий к нашим разногласиям, будет ли отозван т. Зиновьев с работы в Коминтерне, долго ли будет Зиновьев в Коминтерне. Кстати сказать, по этому вопросу в частных беседах партийцы высказываются за то, что т. Зиновьева из Коминтерна нужно снять, причем в председатели ИККИ некоторые пророчат Сталина или Бухарина, а некоторые считают, что председателем ИККИ нужно выдвинуть наиболее сильного товарища из немецкой или английской компартии, чтобы не говорили, мол, что в Коминтерне засилье русских.

Третья группа вопросов относится к тому, почему большинство ЦК очень мягко относится к оппозиции. В этой группе есть очень резкие записки, говорящие, что Зиновьева и Троцкого нужно выбросить из партии, что политика Зиновьева и Троцкого вреднее контрреволюции и т. д., например: «Действия новой оппозиции похожи на контрреволюцию, зачем же говорить, что оппозиция Зиновьева стоит больше, чем Троцкого»; «Почему ЦК нянчится с оппозицией, нужно их хорошенько прижать»; «Раз оппозиция выступила против ЦК – это значит она выступает против партии».

Четвертая группа затрагивает вопросы политики. Один рядовой к[расно] флотец, член партии, пишет: «Обидно, когда беспартийный сельсовет, в большинстве из зажиточных, устраивает закрытое заседание и приказывает выйти присутствующим здесь партийцам». В другой записке говорится: «Докладчик говорит, что наше государство рабочее, а где же крестьянство?» В некоторых записках спрашивается: «Долго ли еще будет рост частного капитала в СССР?»; «Чем объяснить падение бедняков и рост кулаков в Советах?»; «Что заставило Пятакова поставить вопрос на Пленуме об улучшении материального положения рабочих?»

На всех собраниях приняты единогласные постановления, одобряющие линию большинства ЦК и осуждающие оппозицию. Но, несмотря на это, все же из вопросов, поданных на собраниях, и повседневных наблюдений видно, что не только беспартийные, но и значительная часть партийного состава представляет себе сущность оппозиции.

Сев[еро] – Зап[адный] район ЧМ. Из собраний партактива, общих партийных и комсомольских, видно, что отношение партийной и комсомольской массы к оппозиции отрицательное. В районе не было ни одного голоса на собраниях в защиту оппозиции. Все резолюции собраний говорят: «Линия ЦК правильная, осуждаем оппозицию, постановление ЦК проводить в жизнь». На собрании партактива Ильичевского района (Одесса), где присутствовал партактив Истротряда‐2, было выступление оппозиционеров, которое получило соответствующий отпор и со стороны партийцев Истра‐2.

Все мнения и разговоры партийной и комсомольской массы складываются к осуждению оппозиции, подчас высказывая, что к оппозиционерам надо принять более решительные меры. Решение Пленума в отношении Лашевича и Зиновьева встречено одобрительно (Оч. гр.б.), некоторые партийцы (5‐й моравиаотряд) высказывают удивление оставлением Троцкого в Политбюро и переходом Зиновьева и Каменева на сторону Троцкого. Партийцы див[изиона] эсминцев задавали вопросы такого характера: «Почему не снят Зиновьев с председателя ИККИ?»; «Почему никаких мер не принимают в отношении Крупской?»; «Есть ли у вас во флоте, по примеру [19] 23—[19]24 гг. (упоминает Родионова) поддерживающие оппозицию?»; «Почему поступили мягко с товарищами из оппозиции, нас, партийцев, за пустяки исключают, а эти ведут идеологическую волынку два года, бьют по единству партии, а них смотрят». На п/л «Политрук» у отдельных партийцев имелось мнение, что «с товарищами, вредящими единству партии, ЦК до некоторой степени миндальничает – следовало бы принять решительные меры»: в отношении Зиновьева – «старый заслуженный большевик и сбился с пути», но решение по отношению его признают своевременным и правильным.

У части партийцев чувствуется некоторая боязнь оппозиции, непонимание, в чем же дело, из-за чего в сущности спорят. Особенно это относится к рядовым партийцам и членам КСМ. Из индивидуальных бесед (дивэсминцев) видно, что некоторые партийцы имеют такие опасения: «Не уйдет ли т. Зиновьев из ВКП(б) и не организует ли свою партию, возможна [ли] попытка организации вооруженной борьбы с большинством ЦК»; «Почему не опубликовываются полностью речи оппозиции»; «Как могли товарищи Зиновьева и Каменев докатиться до явно антиленинских идей, будучи с нами долгие годы, когда и для нас ясна неверность их мнений и положений».

В Очаковской гр. б/б некоторые партийцы и комсомольцы-крестьяне высказывают, что в положениях, выставляемых оппозицией, о большом количестве мелкобуржуазного элемента в Советах, есть большая доля правды.

Беспартийная масса вопросом заинтересована, но разбирается слабо; это также можно сказать о комсоставе. Часть вообще смотрит так: «Это дело не наше, а партийцев», правда, такие мнения единичны. В основном беспартийные к[расно] флотцы и комсостав неприязненно относятся к оппозиции, опасаясь, как бы не было каких бед. «Линия оппозиции приведет к разрыву рабоче-крестьянского союза», – говорят активисты беспартийные (крестьяне дивэсминцев). Проскальзывает боязнь, как бы споры в партии не ослабили мощь СССР и не началось войны. Вот один разговор группы к[расно] флотцев: в команде управления (Одес. гр. б/б, после появления в печати решений Пленума, собралась в канцелярии после службы группа из 5 чел. (1 сверхсрочник и 4 хозяйственника, из которых один был комсомольцем); один из них – сверхсрочник – начинает рассказывать: «В партии неизбежен раскол, и он назревает, а с расколом пойдут раздоры, а раз раздоры, то неизбежна и война. Польша готовится к войне, собирает на границах войска». Один из этой группы подал реплику: «Коммунисты дерутся сейчас, ибо каждый хочет только к себе в карман положить, как у нас политсостав старается сорвать лишнюю копейку, а о других не думает».

Начинфстатотдела ПУР (Черневский) В. Черневский

Начинфчасти ПУР (Иорданский) подпись

Настоящая сводка отпечатана в количестве 21‐го экз. и разослана по адресам св. № 1[1636].

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 51. Л. 13 с об. – 20.

Подлинник – машинописный текст с автографами.

Документ № 4

Краткая выписка из совершенно секретной сводки Политуправления РККА № 7 «Отклики на решения Пленума ЦК и ЦКК»

Гор. Москва 2 октября 1926 г.

В доклад Наркомвоенмор и пред[седателю] РВС СССР тов. Ворошилову

1. Отклики на решения Июльского Пленума ЦК и ЦКК

ПРИВО. Проработка вопросов, касающихся основных расхождений большинства ЦК с новой оппозицией, в положение дела внесла достаточную ясность. На собраниях объединенный блок оппозиционеров получил единодушный отпор. Актив целиком и полностью одобрил решения Объединенного Пленума ЦК и ЦКК[1637].

В настоящее время на ячейковых партийных и комсомольских собраниях идет проработка отдельных вопросов из решений Пленума. Центральный вопрос при разработке решений – единство партии. Рядовая партийная масса в основных вопросах спора разбирается слабо, некоторые собрания низовых парторганизаций прошли или без прений, или эти прения были совершенно недостаточны. Имеющиеся материалы и резолюции говорят о том, что все полковые и ВУЗовские коллективы ВКП(б) и ротные партячейки высказывают свою солидарность с решениями Пленума ЦК и ЦКК. Оппозиция всюду встречает дружный отпор и осуждение. Оппозиционно-настроенных и открыто выступающих за левую оппозицию – единицы. Метод работы оппозиционно настроенных товарищей: выступления на партсобраниях с «поправочками», отводами отдельных моментов из резолюций, принимаемых по докладам. Все эти выступления и предложения оппозиционеров на всех собраниях провалились. В итоге в отношении оппозиционеров можно сказать: оппозиционеры показали свою политическую убогость, бедность и полную беспринципность. Доверия и влияния на широкую партийную массу они совершенно не имеют. Беспартийный командный и красноармейский состав большой заинтересованности к решениям Пленума не проявляет.

САВО. Вся партийная и комсомольская масса в целом поддерживает решения Пленума и осуждает поведение оппозиции. Однако часть партийцев, соглашаясь с решениями Пленума и осуждая фракционную работу оппозиции, обнаруживает различные неоформленные оттенки мнений – неясность, колебания, сомнения, прежде всего выражающие недовольство на неосведомленность рядовой партийной массы о делах партии. По мнению некоторых членов партии, разногласия с оппозицией в печати освещаются односторонне. У одиночек партийцев есть сомнения в правильности линии ЦК по отдельным вопросам политики. Были такие вопросы: «Как могла быть ошибка у старых большевиков – непосредственных учеников Ленина – тт. Зиновьева, Каменева и Крупской? Неужели они меньше других заинтересованы в укреплении рядов нашей партии, ее единства, а также в социалистическом строительстве?»

Рядовая партийная масса, не углубляясь в изучение разногласий, идет за ЦК, боясь раскола и веря в авторитет вождей большинства.

Хотя вся парторганизация по вопросам Пленума высказалась определенно за осуждение оппозиции, однако положение в школе им. Ленина нельзя считать устойчивым, в смысле понимания сущности оппозиции, идейной сопротивляемости и непримиримости по отношению ко взглядам ее (оппозиции).[1638]

Уже сейчас определилось то, что имеются отдельные товарищи, резко выражающие свои сомнения в неправоте оппозиции. Ряд политорганов указывает на слабое уяснение рядовой партийной массой вопросов XIV партсъезда, теоретических основ разногласий. Отсюда вытекает целый ряд неясностей и недоумений о сущности оппозиции. Настроение беспартийных в связи с дискуссией в партии и выступлением оппозиции полностью еще не выявлено. Политотдел Узбекских частей отмечает, что огромное большинство красноармейцев европейских частей линию партии считает правильной и одобряет постановления Пленума по всем вопросам.

Большинство начсостава одобряет решения Пленума, меньшая же часть начсостава придерживается тактики выжидания, не высказывая открыто своих взглядов, причем часть из них совершенно безразлично относится к вопросам политики. В школе им. Ленина часть беспартийных вообще мало интересуется жизнью партии. Некоторые искренне осуждают работу Троцкого, Зиновьева и других; есть группа, ожидающая от разногласий дальнейших внутренних и международных осложнений. Отмечались разговоры, допускающие мысль о новой гражданской войне и вообще войны с Западом.

СВО. Политорганы отмечают: единодушное одобрение всех решений Пленума и осуждение оппозиции; но в этом осуждении нет достаточной убежденности, понимания сущности и глубины принципиальных разногласий; почти во всех частях выявились отдельные товарищи, которые по тем или иным мотивам высказывают свои сомнения в ошибочности оппозиции. Слабо развитая часть членов, кандидатов ВКП(б) и комсомольцев сущность разногласий понимает упрощенно, не четко. Глубина разногласий оппозиции с партией, ее антиленинская политика не усвоена, нет четкого уяснения вопросов социалистического строительства, политики и тактики партии в отношении крестьянства.

II. Отклики на назначение тов. Муклевича

Балтфлот. Назначение тов. Муклевича вызвало целый ряд откликов среди комсостава. В школе Подплава задавались вопросы: «Почему снят т. Зоф и знает ли морское дело тов. Муклевич?» В экипаже комсостав выразил мнение, что лучше бы назначили т. Дыбенко. На кр[ейсере] «Профинтерн» раздавались шутливые возгласы: «опять армеец». В гидроавиации назначение т. Муклевича встречено с большим удовлетворением, так как, по мнению комсостава, новый Наморси, будучи сам работник Воздухфлота, скорее поможет развитию авиации.

Составил: Пом. нач[альни] ка 4‐й части 1‐го отдела Управления НКВМ и РВС СССР А. Бунин

Отпечатано в двух экз.: № 1 – тов. Ворошилову, № 2 – тов. Уншлихт[у].

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 51. Л. 24 с об. – 25.

Подлинник – машинописный текст с автографом

красным карандашом.

Документ № 5

Краткая выписка из совершенно секретной сводки Политуправления РККА № 8 «Отклики на решения Пленума ЦК и ЦКК»

Гор. Москва 23 октября 1926 г.

В доклад наркомвоенмор[у] и пред[седателю] РВС СССР тов. Ворошилову

БВО. 17 резолюций, поступивших в редакцию «Кр[асноармейской] правды» о прошедших партсобраниях, свидетельствует о полном единодушии в парторганизациях и о безоговорочной поддержке ЦК и требования принятия самых решительных мер по отношению к оппозиции.

По сообщению подива 2‐й и подива 27‐й, низовая партийная и комсомольская масса решения Пленума усвоила слабо, по ряду теоретических вопросов расхождений партии с оппозицией имеются смутные представления.

Выявлен один случай оппозиционного настроения комсомольца 2‐го дивбронепоезда ДУХТЕНКОВА. Из отдельных настроений партийцев: указывают на односторонность материалов ЦК, один товарищ из конартдива 7‐й считает, что Молотов пересолил в своем докладе, когда говорил о вождях оппозиции.

На собрании Минского актива ЛКСМ по вопросу об оппозиции выступал с линией оппозиции кр[асноармее] ц 6‐го стр. полка ГОЛОД.

УВО. 45‐я дивизия. Оппозиционно настроены два политработника – ЦЕЙТЛИН и ПЛОТКИН, предложившие добавление к резолюции по вопросу о Пленуме, где собрание категорически высказывалось против дискуссии и раскольнической тактики оппозиции (за которую они тоже голосовали), о предоставлении вождям оппозиции возможности высказывать в печати свои взгляды.

Единогласное принятие резолюций еще не говорит за то, что вся парторганизация полностью осознала внутрипартийное положение. В частных беседах и на партшколах, особенно во 2‐й ступени, некоторые товарищи заявляют, «что-то есть большое, о чем нам не говорят, кризис большой, оппозиция что-то предлагает, а что – мы не знаем». «Почему бы не допустить дискуссии, если оппозиция видит, что наша партия идет к гибели» (Борисов, комбат артполка 45‐го). Говорят, что Демьян Бедный в своих стихотворениях «чересчур заостряет вопрос», этот взгляд не чужд целому ряду активных партийцев.

Беспартийные красноармейцы о последних событиях в партии знают очень мало и большого интереса не проявляют, группа красноармейцев в 17‐м тяждиве заявила: «Если бы прошла точка зрения оппозиции по вопросу об увеличении с.х. налога и цен на промтовары, то было бы восстание» или «Хорошо, что исключили Зиновьева из Политбюро – меньше жидов будет».

СКВО. В гарнизоне гор. Ростова проведены общие собрания ячеек ОВПШ до 250 чел. и штаба и политуправления СКВО (80 чел.).

Оппозиционных выступлений не было, приняты единогласно резолюции, осуждающие выступления оппозиции.

На собрании в ОВПШ с мест были выкрики: «Нечестно поступает большинство ЦК, допуская личную дискредитацию отдельных крупных представителей оппозиции. Такой метод борьбы недопустим» и др. Секретарь партбюро ОВПШ заявил, что есть отдельные товарищи оппозиционно-настроенные, но открыто они себя никак не проявляют.

В парторганизации 30‐го кавполка настроение дружное. У ряда партийцев вызывает недоумение продолжительная волокита и няньчание с оппозицией.

Балтфлот. Политотделы указыват на рост заинтересованности партийцев вопросами партийной жизни.

В В[оенно]-м[орской] инж[енерном] училище у некоторых слушателей партийцев 4‐го курса есть колебание в своей позиции. Слушатели Рабинович, Аболнянц, Залог, Гостев и Федоров проявляют оппозиционные настроения, но неуверенно. Открыто высказывается за оппозицию слушатель Петров. Перечисленные товарищи в смысле партразвития состоят не высоко и авторитета среди слушателей не имеют.

В В[оенно]-м[орском] полит[ическом] училище открыто высказывается за оппозицию слушатель 2‐го курса Антонов и скрыто – Елисеев.

В В[оенно]-м[орской] академии к числу оппозиционно-настроенных, но маскирующихся относятся до 5 человек.

Среди комсомольцев. 11 октября по всем частям были проведены комсомольские собрания – 42 о внутрипартийном положении. Прения показали, что они недостаточно следят за партжизнью. Смысл выступлений сводился: «Если бывшие наши вожди не осознают свои ошибки, партия должна будет исключить из своих рядов» и т. п.

Среди беспартийных краснофлотцев. Отмечается заинтересованность внутрипартийным положением. Наиболее активная часть их открыто осуждает оппозицию. Есть отдельные заявления: например, что оппозиция подтолкнула повышение зарплаты рабочим и что она правильно ставит вопрос об облегчении участи бедняков. Беспартийный комсостав по-прежнему воздерживается открыто высказывать свое мнение о внутрипартийном положении.

Чернфлот. Проведены партийные собрания на трех кораблях и в одной береговой части. Выступлений очень мало. Основная масса настроена против оппозиции.

ККА. Побриг 2‐й ОКК считает, что большинство партийцев не осознали всю важность и серьезность переживаемого момента. Так, в Армянской военной школе разговоры, связанные с недостаточным пониманием сущности НЭПа, оканчиваются обычно вздохами по военному коммунизму. У многих товарищей нет ясности в вопросе о классовой сущности нашего государства. По обеим Груздивизиям и Армянской дивизии подивы доносят об авторитете тов. Троцкого среди части командного и красноармейского состава. В лице тов. Троцкого красноармейцы находят какую-то всемирную силу, поборника равенства, который, несмотря на свои оппозиционные действия, не карается со стороны ЦК, что объясняют боязнью ЦК перед Троцким.

В парторганизации Армии попадают распространяемые оппозицией списки «стандартизованных вопросов», которые рекомендуют задавать докладчикам.

Отклики на назначение тов. Муклевича

Балтфлот. Отклики начсостава и большинства положительные, но есть часть командиров, относящихся к назначению с пессимизмом: «Флот до сих пор будет в загоне, пока во главе его не встанет хорошо грамотный морской специалист».

Чернфлот. Назначение тов. Муклевича связывают с подчинением флота армейскому командованию и относятся к нему отрицательно.

Составил: Пом. начальника 4‐й части 1‐го отдела Управления НКВМ и РВС СССР А. Муклевич, «27» октября 1926 года.

Отпечатано в двух экз.: № 1 – тов. ВОРОШИЛОВУ, № 2 – тов. УНШЛИХТ[У][1639].

РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 51. Л. 59–60 об.

Подлинник – машинописный текст с автографом

черными чернилами.

Г.Е. Зиновьев во время Гражданской войны

Г.Е. Зиновьев в Петрограде. 1920 г.

Г.Е. Зиновьев среди рабочих г. Вятка. 1918 г.

И.В. Сталин в 1917 г.

И.В. Сталин во время Гражданской войны

Товарищи Сталин, Ворошилов и Щаденко в окопах под Царицыном. Художник М.Б. Греков

И.И. Вацетис

Э.М. Склянский

Л.Д. Троцкий

Виктор Серж

Г.Е. Зиновьев. Художник Ю.П. Анненков

В.И. Ленин выступает на торжественном заседании – открытии II конгресса Коминтерна во дворце Урицкого. В президиуме: П. Леви, Г.Е. Зиновьев, Н. Бомбаччи, Н.И. Бухарин, Д. Серрати, К.Б. Радек

Участники II конгресса Коминтерна. 1920 г.

Г.Е. Зиновьев на одной из встреч в Кремле. 1920 г.

Г.Е. Зиновьев (третий слева) на Совещании нефтяного совета. Баку

В.И. Ленин и Н.К. Крупская в Горках

В.И. Ленин и И.В. Сталин в Горках

И.В. Сталин, А.И. Рыков, Л.Б. Каменев, Г.Е. Зиновьев в Кремле

И.В. Сталин в окружении членов ЦК ВКП(б). 1925 г.

В.М. Молотов, С.М. Киров и Н.И. Бухарин в 1926 г.

И.В. Сталин, А.И. Рыков, Г.Е. Зиновьев, Н.И. Бухарин. 1927 г.

И.В. Сталин и Н.И. Бухарин

Триумвират И.В. Сталин, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев. Карикатура

Л.Б. Каменев

М.В. Фрунзе

М.М. Лашевич

Г.Я. Сокольников

Чан Кайши

Сунь Ятсен

А.В. Бубнов

В.М. Куйбышев

Н.И. Муралов. Художник Ю.П. Анненков

Л.П. Серебряков

Сторонники Левой оппозиции во главе с Л.Д. Троцким

Карикатура М. Храпковского «Тактика дальнего… заезда». Слева – Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев, справа – И.Т. Смилга. 1927 г.

И.Т. Смилга в ссылке с семьей

Л.Д. Троцкий в Алма-Ате с женой и сыном

М.Н. Рютин

В.М. Примаков

Г.Е. Зиновьев. Тюремное фото

Примечания

1

Зиновьев Г. Ленин: Краткий биографический очерк. М.; Л., б/д.

2

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб., 1992. С. 64.

3

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. М., 1961. С. 332, 333.

4

Троцкий Л.Д. Сталин. М., 2017. С. 447.

5

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года / Сост. В.Н. Колодежный, Л.Н. Доброхотов. М., 2017. С. 254.

6

Абрамов Б.А. Идейная борьба против троцкистов и зиновьевцев в период подготовки и проведения XIV съезда ВКП(б). М., 1959.

7

Анфертьев И.А. Политическая биография правящей РКП(б) – ВКП(б) в 1920—1930-е годы: Критический анализ. М., 2017; Он же. Правящая РКП(б) – ВКП(б) в условиях строительства государственного социализма в СССР в 1920—1930-е гг. По документам Политбюро Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии РКП(б) – ВКП(б). Saarbrücken, 2017; Он же. Политический конструктивизм правящей партии. Программные установки РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б). 1917–1930‐е годы. М., 2020; Он же. Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев. Несостоявшиеся преемники В.И. Ленина // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2018. № 5 (38). С. 37–48.

8

Апальков Д.И. Внутрипартийная борьба в ВКП(б). М., 2022.

9

Васецкий Н.А. Ликвидация. Сталин, Троцкий, Зиновьев. М., 1989.

10

РКП(б): внутрипартийная борьба в двадцатые годы / Отв. сост. В.П. Вилкова. М., 2004; «Атмосфера, создавшаяся в партии, чрезвычайно тягостная» // Исторический архив. 2008. № 2. С. 130–176.

11

Вдовин А.И. Русская нация в ХХ веке. М., 2021.

12

Воскресенский Ю.В. Разгром Коммунистической партией троцкистско-зиновьевского блока. М., 1971.

13

См., напр.: Гусев А.В. Децисты – «пролетарская оппозиция» сталинизму // За справедливость и свободу: Рабочее движение и левые силы против авторитаризма и тоталитаризма: История и современность: Матер. междунар. науч. – практ. конф. (Москва, 3–4 ноября 2012 г.). М., 2014. С. 53–61; Он же. Сталинизм глазами троцкистов // Политические и социальные аспекты истории сталинизма. М., 2015.

14

Горинов М.М. Евгений Преображенский, большевик из поповичей. М., 2015; Преображенский Е.А. Архивные документы и материалы: 1886–1920 гг. / Сост. М.М. Горинов; Археограф Н.А. Тесемникова. М., 2006; Преображенский Е.А. Деньги и мировой капитализм (исследования, научно-популярные работы): 1921–1931 гг. / Сост. М.М. Горинов, С.В. Цакунов. М., 2011; Преображенский Е.А. Новая экономика (теория и практика). 1922–1928 гг.: Т. I. Опыт теоретического анализа советского хозяйства; Т. II. Конкретный анализ советского хозяйства / Сост. М.М. Горинов, С.В. Цакунов. М., 2008.

15

См., напр.: Девятов С.В. Вожди. М., 2022.

16

См., напр.: Максименков Л.В. Резолюция как система [электрон. ресурс] // https://www.kommersant.ru/doc/3336286

17

Политбюро и Лев Троцкий / Сост. О.Б. Мозохин. М., 2017.

18

Назаров О.Г. Сталин и борьба за лидерство в большевистской партии в условиях НЭПа. М., 2000.

19

См., напр.: Павлюченков С.А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М., 1996; Он же. Орден меченосцев. М., 2008.

20

См.: Сахаров В.А. «Политическое завещание» Ленина. М., 2003.

21

Фрезинский Б. Троцкий. Каменев. Бухарин. М., 2015.

22

См., напр.: Хаустов В.Н. ВКП(б) и органы государственной безопасности (1920-е – 1941 г.) // Исторические чтения на Лубянке. 2003 год. М., 2004. С. 67–71; Хаустов В.Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М., 2009.

23

См., напр.: Хлевнюк О.В. Хозяин. М., 2010.

24

Цакунов С.В. В лабиринте доктрины. Из опыта разработки экономического курса страны в 1920-е годы. М., 1994.

25

Иванов В.М. Из истории борьбы партии против «левого» оппортунизма. Л., 1965.

26

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. М., 2021.

27

Об обстоятельствах избрания Зиновьева на высший пост в коммунистическом движении см.: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. М., 2021. С. 109.

Исполком Коминтерна заседал в Москве. Его Секретариатом в этот период руководила Анжелика Балабанова, а политику определял из Петрограда Григорий Зиновьев, с которым приезжали совещаться Карл Радек и Николай Бухарин (Серж В. От революции к тоталитаризму. М., 2001. С. 103). Само собой разумеется, подлинным вождем мировой революции при этом оставался Владимир Ленин, на конгрессах и пленумах Коминтерна активно выступали и работали в комиссиях помимо указанных лиц Лев Троцкий и другие деятели РКП(б).

28

Здесь и далее труд 1929 г. приводится по современному изданию: Корнатовский Н.А. Борьба за Красный Петроград. М., 2004. С. 6.

29

См.: «Прошу оказать мне доверие, так как другой жизни помимо жизни в партии и с партией у меня не было, нет и не будет…»: «Дело Н.А. Корнатовского» в документах Ленинградского горкома ВКП(б) 1949 г. / Публ. К.А. Болдовского // Новейшая история России. 2014. № 2 (10). С. 257–307.

30

Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Рукопись и черновые материалы сборника см.: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 281 и след.

31

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 158.

32

Там же. С. 239.

33

См., напр.: Войтиков С.С. Совет рабочей и крестьянской Обороны // Россия в Гражданской войне. 1918–1922 / Отв. ред. А.К. Сорокин: Т. 3. М., 2021. С. 251.

34

Цит. по: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 187.

35

Там же. С. 188.

36

Дукельский В. Седьмая пуля // Комиссары на линии огня. 1918–1919. В кольце фронтов. М., 1987. С. 312.

37

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 7. М., 1976. С. 194.

38

Там же. С. 232, 233.

39

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 281. Л. 1.

40

Сталин – член Политбюро, Зиновьев – кандидат в члены, однако до 1921 г. никакой фактической разницы тут не было.

41

Там же. Д. 284. Л. 190–191.

42

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 163.

43

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 281. Л. 7.

44

См.: Войтиков С.С. Рождение военной контрразведки // Военно-исторический журнал. 2009. № 3; Он же. Отечественные спецслужбы и Красная армия. М., 2010.

45

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. М., 1941. С. 16.

46

Цит. по: Комиссары на линии огня. С. 310.

47

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 20.

48

Там же. С. 19.

49

Отточие публикации 1941 г. Очевидно, тут были конкретные имена моряков или находившихся на работе во флоте большевиков, репрессированных в 1930-е гг.

50

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 20.

51

Там же. С. 19.

52

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 22.

53

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 144.

54

Большевик. 1938. № 2. С. 71; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 198.

55

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 23, 24.

56

Последнее установлено по кн.: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 163.

57

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 206.

58

Там же. Л. 203.

59

Берберова Н.Н. Курсив мой: Автобиография. М., 2009. С. 223.

60

Восленский М.С. Номенклатура. М., 1991. С. 418.

61

Из переписки А.М. Горького // Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 243.

62

Там же. С. 240, 241.

63

Зиновьев Г. Армия и народ. Пб., 1920. С. 27.

64

Там же. С. 28.

65

Там же. С. 29.

66

Серж В. От революции к тоталитаризму. М., 2001. С. 169.

67

Там же. С. 90.

68

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 625. Л. 1.

69

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 38. М., 1974. С. 399.

70

Цит. по: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 215.

71

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 38. М., 1974. С. 399.

72

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 56.

73

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 106.

74

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 7. С. 248.

75

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 205.

76

Цит. по: Там же. Л. 206. В тот же день Сталин запросил Ленина, «не находит ли нужным Совет обороны решительно обуздать вакханалию эвакуации, идущую от т. н. военных властей» (Там же. Л. 212).

77

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24337. Л. 1.

78

См.: Там же.

79

Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 209.

80

Ленинский сб. XXXIV. С. 174.

81

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24337. Л. 4.

82

Там же. Л. 1.

83

Там же.

84

См.: Там же.

85

Там же. Л. 4.

86

Там же. Л. 4.

87

Там же. Л. 2.

88

Там же. Л. 1.

89

Там же. Л. 1.

90

Там же. Л. 1.

91

Там же. Л. 1.

92

Там же. Л. 2.

93

Там же.

94

Там же.

95

Там же.

96

Там же. Л. 3.

97

Там же. Л. 4.

98

Начальники управлений военных сообщений, управления военных сообщений.

99

Там же. Л. 3.

100

Там же. Л. 4.

101

Там же. Л. 4 об.

102

Там же. Л. 4.

103

Там же. Л. 4.

104

Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 218.

105

Там же.

106

См.: Там же. Л. 221.

107

Реввоенсовет Республики. 1918–1919. Протоколы. М., 1997. С. 247 (коммент.).

108

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 25839. Л. 1.

109

Там же.

110

Там же.

111

Там же.

112

Там же.

113

Там же.

114

Там же. Л. 1 об.

115

Там же.

116

Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 281. Л. 43.

117

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 239.

118

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 52–53.

119

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 290. Л. 69.

120

Ср.: Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 74.

121

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 226. Опубл. частично: Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 75–76.

122

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 77.

123

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 284. Л. 230.

124

Там же.

125

Троцкий Л.Д. Угроза Воронежу и Курску // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. М., 1923. С. 215.

126

Троцкий Л.Д. Приказ председателя Реввоенсовета Республики и Наркомвоенмора по Красной Армии и Красному Флоту от 9 июля 1919 г., № 121, ст. Воронеж // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. С. 97.

127

Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Воспоминания участников. Л., 1959. С. 378.

128

Там же. С. 380.

129

Там же. С. 379.

130

Цит. по: Там же. С. 379–380.

131

Там же. С. 381.

132

Там же. С. 383.

133

РГВА. Ф. 4. Оп. 8. Д. 608. Л. 240.

134

Там же. Л. 262, 267–268.

135

Там же. Л. 279.

136

Там же. Л. 323.

137

Гражданская война в СССР: Т. 2. М., 1986. С. 219, 220.

138

Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Воспоминания участников. С. 385.

139

По позднесоветским данным (см.: Гражданская война в СССР: Т. 2. М., 1986. С. 219, 220). По данным раннесоветским, Военно-научного общества (1922), которые привел в своей книге Н.А. Корнатовский, «…численность 7-й армии к моменту перехода во второе наступление Северо-Западной армии достигала 24 850 штыков и 800 сабель при 148 орудиях, двух бронепоездах и восьми бронемашинах. По сравнению с силами противника, 7-я армия имела количественный перевес и значительное превосходство своей артиллерии» (Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 301). Интерпретация остается неизменной: «Но это благоприятное для 7-й армии соотношение вооруженных сил уравновешивалось большой протяженностью линии ее фронта, что в среднем выражалось в следующем соотношении: на 1 км фронта Северо-западная армия располагала 120 штыками, а 7-я армия – 100 штыками. Это обстоятельство и создало возможность для белого командования предпринять ряд перебросок своих воинских частей с целью сосредоточения своих войск для прорыва советского фронта» (Там же. С. 302).

140

См.: Гражданская война в СССР: Т. 2. С. 220, 221; Слатин И.И. Дружба, скрепленная кровью // Героическая оборона Петрограда в 1919 году. М., 1959. С. 324.

141

См. подр.: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 421.

142

Цит. по: Там же. С. 330–331.

143

Троцкий Л.Д. Петроград обороняется и внутри // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. С. 383.

144

Там же. С. 384.

145

Гражданская война в СССР: Т. 2. С. 221.

146

Примечания // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. С. 462.

147

Цит. по: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 336–337.

148

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 году. С. 104.

149

Там же.

150

Троцкий Л.Д. Приказ председателя Реввоенсовета Республики и Наркомвоенмора по 7-й армии от 18 октября 1919 г., № 155, гор. Петроград // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. С. 402.

151

Там же.

152

Троцкий Л.Д. Борьба за Петроград. Речь в Петроградском Совете Раб., Крест. и Кр. деп. В заседании 19 октября 1919 г. // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. С. 397.

153

Там же.

154

Терехов С.С. Всесокрушающий натиск // Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Воспоминания участников. Л., 1959. С. 291–292.

155

Авров Д.Н. Организация революционной обороны (Из доклада начальника внутренней обороны Петрограда 9 декабря 1919 года) // Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Воспоминания участников. Л., 1959. С. 239–241. См. также: Там же. С. 241–247.

156

Соломон Г. Среди красных вождей. М., 1995. С. 153.

157

Там же. С. 154.

158

Там же. С. 473.

159

Там же. С. 154.

160

См.: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 217–219.

161

Реввоенсовет Республики. 1918–1919. Протоколы. С. 441.

162

Гражданская война в СССР: Т. 2. С. 221.

163

Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Воспоминания участников. С. 396.

164

Там же. С. 395.

165

Гражданская война в СССР: Т. 2. С. 222.

166

См.: Троцкий Л.Д. Приказ председателя Реввоенсовета Республики по Наркомвоенмора по 7-й армии от 28 октября 1919 г., № 161, гор. Петроград. // Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция: Т. 2. Кн. 1. С. 413.

167

Ленин В.И. Полное собрание сочинений: Т. 51. М., 1970. С. 79.

168

Гражданская война в СССР: Т. 2. С. 222.

169

Героическая оборона Петрограда в 1919 году. Воспоминания участников. С. 398.

170

Деятельность Центрального Комитета партии в документах // Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 163. Коммент.

171

Там же. С. 161.

172

Там же.

173

Там же.

174

Там же.

175

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 530–531, 534, 543.

176

Соломон Г. Указ. соч. С. 121.

177

Там же. С. 472.

178

Соломон Г. Указ. соч. С. 121. См. также: Там же. С. 214, 227.

179

Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 357.

180

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 2. М., 2007. С. 593.

181

См. Ворошилов К.Е. Сталин и Красная Армия…

182

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24241. Л. 1.

183

Там же. 1 об.

184

Там же. Л. 1 об.

185

РКП(б): внутрипартийная борьба в двадцатые годы. М., 2004. С. 138.

186

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. М., 2019. С. 446.

187

Цит. по: Матонин Е., Леонтьев Я. Красные. М., 2018. С. 417.

188

Бажанов Б. Указ. соч. С. 21, 22.

189

См. подр.: Войтиков С.С.«Председатель ЦК»: Я.М. Свердлов в политической борьбе 1918 – начала 1919 года // Российская история. 2014. № 1. С. 24–43.

190

Бажанов Б. Указ. соч. С. 75, 76.

191

Войтиков С.С. Ворошилов командовать армией совершенно не может»: пиррова победа Троцкого над Сталиным, или как Троцкий выжил Ворошилова из Царицына на Украину (1918–1919 гг.) // Новый исторический вестник. 2014. № 1. С. 145.

192

Он же. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 446.

193

Там же. С. 446, 447.

194

Бажанов Б. Указ. соч. С. 28.

195

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 215.

196

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 447.

197

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стеногр. отчет. М., 1963. С. 774.

198

Серж В. Указ. соч. С. 251–253.

199

Там же. С. 253.

200

Там же. С. 259.

201

Там же. С. 253.

202

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 477.

203

Хрущев Н.С. О культе личности и его последствиях // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 163.

204

Там же.

205

См. подр.: Там же. С. 446–462.

206

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 448.

207

Там же.

208

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 24.

209

Там же. Д. 71. Л. 15 об.

210

Там же. Л. 14–15.

211

Там же. Л. 15 об.

212

Сталин И.В. Соч. Т. 17. Тверь, 2004. С. 170.

213

Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. 1920–1923 гг. / Сост. М.М. Горинов, Н.А. Тесемникова, С.В. Цакунов. М., 2019. С. 711.

214

Там же. С. 712.

215

Там же.

216

Там же.

217

Там же.

218

Там же.

219

Там же.

220

Деятельность Центрального Комитета партии в документах // Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 161.

221

Там же. С. 163.

222

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 367. Л. 1. Здесь и далее документы Политбюро (из третьей описи фонда № 17 РГАСПИ) и частично документы из личного фонда И.В. Сталина (из одиннадцатой описи фонда № 558) приводятся по матер. сайта «Документы Советской Эпохи».

223

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 367. Л. 1.

224

Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. 1920–1923 гг. С. 713.

225

Там же. С. 717.

226

См.: Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 278. Коммент.

227

Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. 1920–1923 гг. С. 717, 718.

228

Там же. С. 718.

229

Там же. С. 717. Коммент.

230

РКП(б): внутрипартийная борьба в двадцатые годы. М., 2004. С. 127.

231

Там же. С. 127, 128.

232

Там же С. 128.

233

Там же.

234

Там же.

235

Там же. С. 129.

236

Там же. С. 130.

237

Там же. С. 130.

238

Там же.

239

Сталин И.В. Сочинения. Т. 4. М., 1947. С. 68–69.

240

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 71. Л. 67.

241

Там же. Л. 67, 67 об.

242

Там же. Л. 67 об.

243

Там же. Л. 26.

244

Там же. Л. 28, 28 об.

245

Там же. Л. 27.

246

Там же. Л. 28 об.

247

Там же. Л. 27.

248

Там же. Л. 28.

249

Там же. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38. Л. 7.

250

Там же. Л. 7–8.

251

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Апрель – май 1907 года. Протоколы. М., 1963. С. 737.

252

Там же.

253

См. подр.: РКП(б): внутрипартийная борьба в двадцатые годы. С. 137.

254

См. подр.: Там же. С. 141, 142.

255

РКП(б): внутрипартийная борьба в двадцатые годы. С. 137, 138, 140.

256

Там же. С. 141.

257

Там же.

258

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г.: Стеногр. отчет. М.; Л., 1926. С. 572.

259

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 71. Л. 38.

260

Там же.

261

Сталин И.В. Соч. Т. 17. 175–177.

262

См., напр.: Там же. С. 181.

263

Серж В. Указ. соч. С. 214.

264

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 26. Л. 153, 153 об.

265

См.: Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 265.

266

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 298. Цитируется А.А. Андреев.

267

Там же.

268

Там же. С. 508.

269

Там же. С. 506.

270

Там же. С. 455, 456.

271

Там же. С. 456.

272

В конце 1925 г. член Президиума ЦКК РКП(б) С.И. Гусев констатировал, что вопрос о «необъятной» власти генсека «ставился годика два тому назад» (Там же. С. 601).

273

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 734. Л. 50, 51.

274

Сахаров В.А. Указ. соч. С. 566.

275

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 484.

276

Сахаров В.А. Указ. соч. С. 566.

277

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 887.

278

См. подр.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 130.

279

Бажанов Б. Указ. соч. С. 14.

280

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 487.

281

Там же.

282

Там же. С. 506.

283

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 161. Цитируется М.М. Лашевич.

284

Достаточно указать, что из сторонников Л.Д. Троцкого в ЦК созыва XIII съезда помимо самого Троцкого попал один Г.Я. Сокольников (Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стеногр. отчет. С. 591).

285

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 97.

286

М.П. Томский в конце 1925 г. назвал Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева «далеко не рядовыми членами Политбюро» (XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г.: Стеногр. отчет. С. 295) именно потому, что уже имелись и «рядовые».

287

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стеногр. отчет. С. 238.

288

Там же. С. 239.

289

Бухарин не ранее 29 февраля 1924 г. решился обратиться к Зиновьеву неофициально: «Дорогой Григорий, ты, ей-богу, сходишь с ума. Это, действительно, архиглупо. Чего ты объелся и зачем нам ссориться из-за кожуры гнилого огурца? Ну, скажи на милость? […] Слышишь, Григорий, давай (прошу тебя) позабудем всю эту переписку. Твой НБ» (РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 71. Л. 57 об.).

290

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 322.

291

Троцкий Л.Д. Сталин. С. 545.

292

Там же.

293

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 90. Л. 36.

294

Там же. Оп. 2. Д. 26. Л. 9.

295

См.: Там же. Л. 10 и след.; Д. 71. Л. 80.

296

Войтиков С.С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. Из истории красного бонапартизма. М.: Вече, 2019.

297

Об «Уроках Октября». Г. Зиновьев, Л. Каменев, Э. Квиринг, Г. Сокольников, И. Сталин, редакция ЦО РКП(б) («Правда»), ЦК РЛКСМ с приложением статьи Л. Троцкого «Уроки Октября». Л., 1924. С. 4.

298

Там же. С. 69.

299

Там же. С. 94.

300

Там же. С. 95.

301

Там же. С. 113.

302

Троцкий Л.Д. К вопросу о происхождении легенды о «троцкизме» [электрон. ресурс] // http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm270.htm

303

Там же.

304

Залуцкий П.А. О современном марксизме. Л., 1925. С. 2.

305

Там же. С. 15.

306

Троцкий Л.Д. Сталин. С. 538.

307

Там же. С. 481.

308

Там же. С. 547.

309

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 502.

310

Там же.

311

Там же. С. 508.

312

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 419, 420.

313

См. подр.: Войтиков С.С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М.: Вече, 2019.

314

Дневниковая запись Корнея Чуковского цит. по кн.: Огрызко В.В. Лицедейство, страх и некомпетентность. М., 2020. С. 195.

315

Цитируется Е.М. Ярославский: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 201.

316

Там же. С. 504.

317

Цит.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 24.

318

Там же. Л. 24–25.

319

Сталин И.В. Сочинения. Т. 8. С. 61.

320

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 25.

321

Сталин И.В. Сочинения. Т. 8. С. 63.

322

Там же. С. 65. Коммент.

323

Серж В. Указ. соч. С. 256, 257.

324

Цитируется Г.Е. Зиновьев (XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 641).

325

Цит. по: Там же.

326

Там же. С. 666.

327

Там же. С. 642.

328

См. подр.: Там же. С. 667.

329

Там же. С. 668, 669.

330

Там же. С. 669.

331

Цит. по: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. 502.

332

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 127. Л. 2.

333

Там же.

334

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 502.

335

Там же. С. 115.

336

Там же. С. 149.

337

Там же. С. 239.

338

Там же. С. 254.

339

Там же. С. 434.

340

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 256. Коммент.

341

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 434.

342

Там же. С. 277.

343

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 18. Л. 27.

344

Там же. Л. 36.

345

Там же. Л. 37.

346

Там же. Л. 39.

347

Там же. Л. 40.

348

Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.) // Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 194, 195.

349

Там же. С. 195.

350

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 441–442.

351

Там же. С. 444.

352

Там же. С. 442.

353

Там же. С. 500.

354

Там же. С. 500.

355

Там же. С. 501.

356

Зиновьев Г. Ленинизм. Введение в изучение ленинизма. Изд. 2-е. М, 1926. С. 4.

357

Там же. С. 273.

358

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 25.

359

Апальков Д.И. Создание и функционирование фракционной «семерки» в руководстве РКП(б) в 1924–1925 гг. // Дискуссионные вопросы современной исторической науки. СПб., 2020.

360

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 129. Л. 15.

361

Там же. Л. 15, 16.

362

Микоян А.И. Так было. М., 1999. С. 266–268.

363

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 26. Л. 153, 153 об.

364

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. М., 1996. С. 309.

365

Там же. С. 311.

366

Там же.

367

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 129. Л. 76.

368

См.: Там же. Д. 130. Л. 21.

369

Там же. Л. 1.

370

Там же. Л. 38.

371

Там же. Ф. 17. Оп. 2. Д. 195. Л. 7.

372

Там же. Л. 8.

373

Там же. Л. 27.

374

Там же. Л. 27.

375

Там же. Л. 27.

376

Там же. Л. 27–28.

377

Там же. Л. 28.

378

Там же. Л. 28, 29.

379

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 25–26.

380

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 56.

381

ЦГА Москвы. Ф. П-63. Оп. 1. Д. 368. Л. 40.

382

Залуцкий П.А. Что такое мелкобуржуазный уклон оппозиции. Л., 1924. С. 51, 52.

383

Историография РЛКСМ обширна (см., напр.: Зубков В.А., Педан С.А. Ленинский комсомол в годы восстановления народного хозяйства (1921–1925 гг.): Очерки историографии. Л., 1975). В задачу настоящей главы входит лишь краткий экскурс в противостояние зиновьевцев большинству ЦК РКП(б) в комсомольском руководстве страны и Ленинграда.

384

Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. М.; Л., 1926. С. 7.

385

Там же. С. 8.

386

Там же. С. 9.

387

Там же.

388

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 41. Л. 135.

389

Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. С. 9.

390

Цит. по: Там же. С. 10.

391

Там же. С. 11.

392

Там же.

393

Там же. С. 11.

394

Там же. С. 12.

395

Там же.

396

Там же.

397

Там же.

398

Там же.

399

Там же. С. 13.

400

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 490. Л. 1.

401

Там же. Д. 488. Л. 8.

402

Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. С. 13.

403

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 488. Л. 8.

404

Там же. Л. 9, 10.

405

Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. С. 14.

406

Там же.

407

Там же.

408

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 491. Л. 20; Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.). С. 190. Коммент.

409

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 491. Л. 20.

410

Там же. Д. 490. Л. 1; Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. С. 15.

411

Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. С. 15.

412

Там же. С. 15, 16.

413

Там же. С. 16.

414

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 491. Л. 20, 21.

415

Там же. Л. 21.

416

Там же. Л. 2.

417

Там же. Д. 491. Л. 16.

418

Там же.

419

Там же.

420

Там же. Л. 17.

421

Там же.

422

Там же. Л. 18, 19.

423

Там же. Л. 19.

424

Там же.

425

Там же.

426

Там же.

427

Там же. Л. 22.

428

Там же. Л. 21.

429

Там же. Л. 22.

430

Там же.

431

Там же.

432

Там же. Л. 3.

433

Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.). С. 189, 190.

434

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 127. Л. 6.

435

Там же.

436

Там же.

437

Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.). С. 191. Коммент.

438

Чаплин Н. Партийная оппозиция и комсомол. С. 20.

439

Там же. С. 21.

440

Там же. С. 19.

441

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 127. Л. 12 а. Опубл.: Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.). С. 192.

442

Там же. Л. 15.

443

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 127. Л. 9. Опубл.: Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.). С. 192, 193.

444

Вокруг статьи Л.Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.). С. 194.

445

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 2. Л. 11.

446

Там же.

447

Там же.

448

Там же.

449

Там же. Л. 11, 12.

450

Там же. Л. 12, 13.

451

Там же. Л. 13.

452

Там же. Л. 14.

453

Там же.

454

Там же. Л. 10.

455

Там же. Л. 15.

456

Там же. Л. 15 об.

457

Троцкий, правда, пояснил: барометр не делает погоды, а лишь фиксирует изменения климата, однако сторонники Зиновьева справедливо усмотрели, несмотря на данную оговорку, в лозунге Троцкого «противопоставление молодых поколений “ленински” сложившемуся ядру партии» (Залуцкий П.А. О современном марксизме. Л., 1925. С. 13).

458

Зиновьев Г. Ближайшие задачи партии после кончины В.И. Ленина: Речь на заседании Коммунистической фракции Второго съезда Советов СССР. 2-е изд. Екатеринбург. М., 1924. С. 17, 18.

459

Там же. С. 19.

460

Там же.

461

Там же.

462

В бюро Ленинградского губкома РКП(б) входили помимо самого Зиновьева сориентировавшиеся на него во внутрипартийной борьбе секретарь губкома и Северо-Западного бюро ЦК П.А. Залуцкий, председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии И.П. Бакаев, члены бюро губкома Г.Е. Евдокимов (заместитель Зиновьева по Ленсовету), А.С. Куклин (заведующий орготделом губкома), И.К. Наумов (заведующий агитпропотделом губкома), Г.И. Сафаров (редактор «Ленинградской правды»), Д.А. Саркис (секретарь Московско-Нарвского райкома партии) и другие члены бюро (Иванов В.М. Из истории борьбы партии против «левого» оппортунизма. Л., 1965. С. 44).

463

См., напр., выступление делегата Захарова: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 301.

464

Иванов В.М. Указ. соч. С. 80.

465

Сталин И.В. Сочиения. Т. 17. С. 214.

466

Цит. по: Зенькович Н.А. Самые закрытые люди. Энциклопедия биографий. М., 2004. С. 166. На наш взгляд, один из лучших биографических справочников по истории руководящего ядра партии.

467

Иванов В.М. Указ. соч. С. 78.

468

См.: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 217.

469

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 41. Л. 134.

470

Там же.

471

Там же. Л. 135.

472

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 111. Документ неоднократно использовали исследователи, см., напр.: Кондратьева Т. Большевики-якобинцы и призрак Термидора / Пер. с франц. М., 1993.

473

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 111.

474

Там же.

475

Там же. Л. 111, 112.

476

Там же. Л. 112.

477

Там же. Л. 113.

478

Там же.

479

Там же.

480

Там же. Л. 113, 114.

481

Там же. Л. 114.

482

Там же.

483

Там же.

484

Там же. Л. 115.

485

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 38.

486

Там же. Л. 40.

487

Цит. по: Иванов В.М. Указ. соч. С. 80.

488

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 47.

489

Там же.

490

Там же. Л, 49.

491

Там же. Л. 52.

492

Там же. Л. 52, 53.

493

Там же. Л. 54.

494

Тавм же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 528. Л. 4.

495

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 214.

496

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 211.

497

Там же.

498

См. подр.: Иванов В.М. Указ. соч. С. 78–82.

499

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 923.

500

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 116.

501

Там же. Л. 117.

502

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 533. Л. 5.

503

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 451.

504

Там же. С. 452.

505

Цитируется В.М. Молотов: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 87.

506

Там же. С. 85.

507

Там же. С. 88.

508

Там же. С. 85.

509

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 135.

510

Там же. Л. 136.

511

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 41. Л. 154.

512

Там же. Л. 175.

513

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 144.

514

Там же. Л. 146.

515

Там же.

516

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. Ч. 1. С. 322.

517

Там же.

518

Там же.

519

Там же.

520

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 752.

521

В отточие мы убрали формальный сталинский аргумент: «…потому что была еще надежда, что дело не зайдет так далеко» (Там же. С. 629).

522

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 712.

523

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 310.

524

Там же. С. 311.

525

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 712.

526

Сталин И.В. Сочинения: Т. 7. М., 1952. С. 257–258.

527

Там же.

528

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 168.

529

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 2.

530

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 174.

531

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 507.

532

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 130. Л. 175.

533

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 507.

534

Две подписи неразборчивы. См.: РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 53.

535

Блестящее уточнение!

536

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 507; РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 52–53.

537

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 507.

538

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. 7.

539

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 568.

540

Там же. С. 590.

541

Там же. С. 569 и др.

542

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стеногр. отчет. С. 586.

543

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.

544

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стеногр. отчет. С. 586.

545

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 5. Л. 1.

546

Третий съезд РСДРП. Апрель – май 1905 года. Протоколы. М., 1959. С. 85.

547

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 7, 8.

548

См.: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 391.

549

См.: Рабинович А. Большевики у власти. М., 2008.

550

В частности именно петроградское большевистское руководство и лично Г.Е. Зиновьев безоговорочно поддержали В.И. Ленина на первом этапе Профсоюзной дискуссии, дали возможность вождю «с величайшим сочувствием» ссылаться на мнение партийцев из колыбели революции (См.: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 449, 450).

551

Там же. С. 512.

552

См.: Там же. С. 511.

553

Десятый съезд РКП(б). Март 1921 г. Стеногр. отчет. М., 1963. С. 275.

554

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 510.

555

Там же. С. 511–512.

556

Там же. С. 512.

557

Серж В. Указ. соч. С. 262.

558

См.: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 512.

559

Ходасевич В.Ф. Некрополь. М., 2006. С. 360 и след.

560

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 41. Л. 134.

561

Там же. Д. 40. Л. 63.

562

Третий съезд РСДРП. Апрель – май 1905 года. Протоколы. М., 1959. С. 261.

563

Там же. С. 423.

564

Цитируется М.М. Лашевич: Там же. О Каменеве см.: Там же. С. 247, 262.

565

Там же. С. 262.

566

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Апрель-май 1907 года: Протоколы. М., 1963. С. 88.

567

Микоян А.И. Указ. соч. С. 211–212.

568

Восленский М.С. Указ. соч. С. 90.

569

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 10.

570

Там же. С. 19.

571

Там же. С. 98.

572

Там же. С. 273.

573

Там же. С. 253.

574

Цитируется Н.К. Антипов: Там же. С. 241.

575

Цит. по: Там же. С. 429.

576

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 88. Л. 11.

577

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 514.

578

Там же. С. 477.

579

Там же. С. 518.

580

Там же. С. 413–414. Далее, впрочем, тут же следовала направленная информация о том, что Новая оппозиция якобы открыто потребовала оставить Ленинград «самостоятельным, конкурирующим центром».

581

Там же. С. 413.

582

Там же. С. 206.

583

Там же. С. 274.

584

Там же.

585

Там же. С. 468.

586

Там же. С. 275.

587

Там же. С. 289.

588

Там же. С. 254.

589

Ленин В.И. Полное собрание сочинений: Т. 51. М., 1970. С. 106.

590

Одиннадцатый съезд РКП(б). Март – апрель 1922 г. М., 1936. С. 115.

591

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 867.

592

Там же. С. 627.

593

Там же. С. 418, 419.

594

Там же. С. 492.

595

В частности, 24 декабря в выпуске № 295 было опубликовано «Заявление Ленинградской организации» за подписями Л.Б. Каменева и других оппозиционеров, которое большинство ЦК не могло не рассматривать как шаг к подрыву «единства партии» (Там же. С. 591, 971, 972). Цитату см.: Там же. С. 591.

596

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 750.

597

Там же. С. 716.

598

Там же. С. 886.

599

Там же. С. 879.

600

Там же. С. 884.

601

Там же.

602

Там же. С. 886.

603

Там же. С. 973.

604

Сталин И.В. Соч. Т. 17. С. 215.

605

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 928.

606

Цит. по: Кириллов В.С., Свердлов А.Я. Григорий Константинович Орджоникидзе (Серго). Биография. 2-е изд., испр. и доп. М., 1986. С. 197–198.

607

Там же. С. 197.

608

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 918.

609

См., напр.: Там же. С. 909.

610

Там же.

611

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 466.

612

Он же. Неизвестное противостояние: ЦК или Совнарком? М., 2018. С. 242.

613

Там же. С. 243.

614

Там же.

615

Там же.

616

Там же.

617

Там же. С. 244.

618

Там же.

619

См. подр.: Там же. С. 160–239.

620

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 466.

621

Там же.

622

Там же.

623

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 60.

624

Там же. Л. 61, 62.

625

Правда. 1926. 13 янв. № 10 (3239).

626

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 1.

627

Там же.

628

Там же. Л. 1–1 об.

629

Там же. Л. 1 об.

630

Там же. Л. 3.

631

Там же. Л. 1 об.—2.

632

Там же. Л. 4 об.

633

Там же. Л. 5 об.

634

Там же. Л. 5 об.

635

Там же. Л. 1.

636

Там же. Оп. 1. Д. 102. Л. 60.

637

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 2. С. 624 (коммент.).

638

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. М., 1990. С. 31, 32. Как видим, данное заявление подписало семь из 15 «авторов» первого заявления. На наш взгляд, это было следствием того, что Т.В. Сапронов, а он был самым авторитетным из подписантов «Платформы 15-ти» (и, весьма вероятно, основной автор этой платформы), уже вступил в тактический союз с Г.Е. Зиновьевым, Л.Д. Троцким и их союзниками. Подробнее об этом будет рассказано позднее – в главах об Объединенной оппозиции.

639

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 74. Л. 174.

640

Цит. по: XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 935.

641

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 56.

642

«В книге т. Сафарова “Основы ленинизма” есть глава “Борьба между империализмом и пролетариатом за крестьянство и угнетенные нации”. Одно это заглавие доказывает, что Сафаров – большевик. […] Борьба с буржуазией, с империализмом за крестьянство – этому учил Ленин задолго до империалистической войны» (Зиновьев Г. Ленинизм: Введение в изучение ленинизма. Изд. 2-е. М., 1926. С. 113).

643

Там же. Ф. 17. Оп. 171. Д. 74. Л. 3, 4.

644

Там же. Л. 4, 5.

645

Там же. Л. 14.

646

Там же. Л. 18–20.

647

Там же. Л. 25.

648

Там же.

649

Там же.

650

Там же. Л. 71.

651

Там же. Оп. 113. Д. 1. Л. 13.

652

Там же. Л. 40.

653

Там же. Л. 41; Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 59.

654

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 223.

655

Там же. С. 235.

656

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 79.

657

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 72. Л. 2–4.

658

Там же. Л. 6–8.

659

Там же. Ф. 17. Оп. 85. Д. 540. Л. 117.

660

Цит. по: Кириллов В.С., Свердлов А.Я. Указ. соч. С. 199.

661

Микоян А.И. Указ. соч. С. 149–150.

662

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 332.

663

Цит. по: Там же. С. 332, 333.

664

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 2. Л. 33.

665

Там же.

666

Там же.

667

Там же. Д. 6. Л. 29.

668

Там же. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 58.

669

Там же. Л. 57.

670

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стеногр. отчет. С. 931.

671

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 334.

672

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 8. Л. 106.

673

Там же.

674

Там же. Оп. 171. Д. 74. Л. 164. См. также: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 333.

675

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 3. Л. 102.

676

Там же.

677

Там же. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 66.

678

Там же. Л. 71–72.

679

Там же. Л. 71.

680

Там же. Ф. 17. Оп. 171. Д. 5. Л. 73.

681

Там же. Оп. 113. Д. 3. Л. 110.

682

Большевистское руководство. Переписка. С. 318.

683

Там же. С. 319.

684

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 3. Л. 98.

685

Там же.

686

Там же. Л. 96.

687

Там же. Д. 7. Л. 9.

688

Там же. Д. 6. Л. 25.

689

Там же. Л. 20.

690

Там же. Л. 19.

691

Там же. Л. 17, 18.

692

Там же. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 80.

693

Там же. Ф. 17. Оп. 113. Д. 7. Л. 15.

694

См.: Там же.

695

Там же. Д. 7. Л. 20.

696

Там же.

697

Там же. Д. 9. Л. 18.

698

Там же. Д. 4. Л. 2–2 об.

699

Там же. Л. 5.

700

Там же. Л. 6.

701

Там же. Л. 10.

702

Там же. Л. 35.

703

Там же. Л. 36.

704

Там же. Д. 5. Л. 101.

705

Там же. Л. 100.

706

Там же. Л. 102.

707

Там же. Л. 104.

708

Там же. Д. 10. Л. 30.

709

Там же. Д. 18. Л. 42.

710

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 18. Л. 52.

711

Там же. Л. 43.

712

Там же. Л. 44.

713

См.: Там же. Л. 44–50.

714

См.: Там же. Л. 46.

715

Там же. Л. 43, 44.

716

Там же. Л. 46.

717

Там же. Л. 50.

718

Там же. Л. 52.

719

Там же. Л. 53.

720

Там же. Л. 52.

721

Там же. Л. 63.

722

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 355, 356.

723

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 132–133.

724

Там же. Л. 133.

725

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестки дня заседаний. 1919–1952. Каталог: Т. 1. 1919–1929. С. 265.

726

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 132–133.

727

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 228. Коммент.

728

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 356.

729

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 114.

730

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 115.

731

Цит. по: Там же. Оп. 1. Д. 100. Л. 75.

732

Там же.

733

См. подр.: Крушельницкий А.В. Ликвидация контрреволюционного саботажа в Военном министерстве в первые месяцы советской власти // Исторический опыт Великого Октября. М., 1986. С. 162–171.

734

См.: Большевистское руководство. Переписка. С. 325.

735

Там же. С. 324.

736

Там же. С. 325 (коммент.).

737

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 538. Л. 33 об.

738

Там же. Л. 38.

739

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 4. Л. 96.

740

Там же.

741

Там же. Л. 110.

742

Там же. Л. 105.

743

Большевистское руководство. Переписка. С. 324.

744

Там же. С. 324–325.

745

Цит. по: Там же. С. 325.

746

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 81.

747

Черновик см.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. 58–62.

748

Англо-русский комитет – орган сотрудничества советских профсоюзов с британскими «тред-юнионами». Официально образован в апреле 1925 г. по инициативе профсоюзов СССР на англо-советской профсоюзной конференции в Лондоне. Формально комитет ставил своей задачей «добиваться единства в международном профсоюзном движении», вести борьбу против подготовки к войне и «усиливать борьбу против наступления капитала на рабочий класс». Организация находилась в конфликте с Генсоветом тред-юнионов: конфликт завершился в сентябре 1927 г. ликвидацией комитета, в связи с разрывом дипломатических отношений между и СССР и Великобританией (по инициативе последней).

749

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. Л. 52.

750

Зиновьев Г. Ленинизм. Введение в изучение ленинизма. Изд. 2-е. М, 1926. С. 117.

751

Там же. С. 147.

752

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. 53.

753

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Апрель – май 1907 года. Протоколы. М., 1963. С. 299.

754

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 187.

755

Там же. С. 222, 223.

756

Там же. С. 223.

757

Троцкий Л.Д. Сталин. С. 545.

758

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. 53.

759

Там же. Д. 72. Л. 70.

760

Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 166.

761

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 268.

762

Там же. С. 268, 269.

763

Там же. С. 274, 275.

764

Там же. С. 275.

765

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. С. 342.

766

Серж В. Указ. соч. С. 259.

767

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 2001. С. 513, 514.

768

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. М., 2001. С. 119.

769

Там же.

770

Зиновьев Г. Великие события в Англии. М., 1926. С.63.

771

Цит. по: Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. М., 2001. С. 123.

772

Там же. С. 124.

773

Там же. С. 125. Коммент.

774

Там же. С. 123, 124.

775

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 514, 515.

776

Правда. 1926. 1 мая; Зиновьев Г. Великие события в Англии. М., 1926. С. 27.

777

Правда. 1926. 1 мая; Зиновьев Г. Великие события в Англии. М., 1926. С. 31.

778

Зиновьев Г. Великие события в Англии. М., 1926. С. 3.

779

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 133.

780

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 515.

781

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 76. Л. 95.

782

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 222.

783

Там же.

784

Там же. С. 223–225.

785

Там же. С. 226, 227.

786

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 229.

787

Там же. С. 229.

788

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 364.

789

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 108.

790

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 265.

791

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 364, 365.

792

Вдовин А.И. Русская нация в ХХ веке. М., 2021. С. 109.

793

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 108.

794

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 410. Л. 24.

795

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 230, 231.

796

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 568. Л. 6.

797

Там же. Л. 7.

798

Там же. Д. 569. Л. 5.

799

Там же. Л. 8.

800

См. подр.: Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. М., 2019.

801

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 232.

802

Там же. С. 232–234.

803

Цит. по: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 364.

804

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 55. Постановление Президиума ЦКК ВКП(б) от 24 июня 1927 г. по поводу нарушения партийной дисциплины тт. Зиновьевым и Троцким.

805

Цит. по: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 368.

806

Там же. С. 369.

807

Там же.

808

Там же.

809

Там же.

810

За единство партии: Зиновьев о фракциях и группировках: Сб. Харьков, 1926. С. 31.

811

Там же. С. 31.

812

Там же. С. 25.

813

Там же.

814

Там же. С. 30.

815

Там же. С. 35.

816

Там же. С. 30, 31.

817

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 93.

818

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. Ч. 1. М., 1961. С. 349. Смилга действительно был крупным хозяйственником того времени. См., напр.: Смилга И.Т. Наше хозяйственное положение: Доклад Московскому активу 28 авг. М., 1925.

819

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 602. Л. 1.

820

Там же. Л. 10.

821

Там же. Л. 1.

822

Там же. Д. 603. Л. 1.

823

Там же. Д. 604. Л. 1.

824

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 365.

825

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. 20.

826

Там же.

827

Там же.

828

Там же. Л. 25.

829

Там же. Л. 25.

830

Там же. Л. 41.

831

Там же. Л. 51.

832

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 362.

833

Там же. С. 359.

834

За единство партии: Зиновьев о фракциях и группировках: Сб. Харьков, 1926. С. 29, 30.

835

Там же. С. 35.

836

Матонин Е., Леонтьев Я. Красные. С. 441.

837

В феврале 1927 г., в рамках подготовки к Пленуму ЦК ВКП(б), Л.Д. Троцкий написал следующую записку Г.Е. Зиновьеву: «Думаю, что вопрос о перевыборах (это о трех “течениях” в стране и отчасти в партии) и должен ведь составить главное содержание В[ашей] речи (по речи Калинина). Я думаю то же; сначала несколько слов об опасности справа и что “будет общий фронт” – мы на левом фланге» (РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 99. Л. 12).

838

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 94.

839

Там же.

840

Там же. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3079. Л. 57.

841

Цит. по: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 370.

842

Серж В. Указ. соч. С. 89.

843

Там же.

844

Там же.

845

Там же.

846

Там же.

847

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 72. Л. 119.

848

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 21. Л. 238.

849

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 239.

850

Там же. С. 242.

851

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 112. Л. 29.

852

См. подр.: Там же. Л. 16–18.

853

Там же. Л. 35, 36.

854

Там же. Л. 35.

855

Там же. Л. 36.

856

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 372.

857

Там же.

858

См., напр.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 112. Л. 41.

859

Там же. Д. 119. Л. 17.

860

Там же. Л. 30.

861

Там же. Л. 78.

862

Там же.

863

Там же. Л. 243.

864

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 72. Л. 45.

865

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову // Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 135.

866

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 100. Л. 38.

867

Основано на трех принципах: 1) национальная независимость (в его учении обозначалась термином «национализм»); 2) установление демократической республики («народовластие»); 3) осуществление социальных реформ («народное благоденствие»).

868

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 100. Л. 43.

869

Там же. Л. 41.

870

Там же. Л. 44.

871

Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 169.

872

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 176.

873

Там же.

874

Назаров О.Г. Изгнание Троцкого [офиц. сайт журнала «Историк»] // https://историк. рф/journal/37/izgnanie-trotskogo-f8.html

875

Цит. по: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 55 об. Постановление Президиума ЦКК ВКП(б) от 24 июня 1927 г. по поводу нарушения партийной дисциплины тт. Зиновьевым и Троцким.

876

Там же. Л. 55 об. – 56.

877

Там же. Л. 55 об.

878

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 5. Л. 49–50.

879

Там же. Л. 50.

880

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 515, 516.

881

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 5. Л. 53.

882

Цит. по: Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 16.

883

Там же.

884

Там же. Л. 17.

885

ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. II. М., 1941. С. 148–155.

886

Имеются в виду сторонники Бориса Суварина – бывшего члена ЦК Коммунистической партии Франции. Чуть позднее написания И.В. Сталиным его тезисов VII Расширенный пленум ИККИ исключил Суварина из Коммунистического Интернационала за пропаганду против Советского Союза и Коминтерна.

887

Сталин И.В. Сочинения. Т. 8. С. 211.

888

См. подр.: Там же. С. 234 и след.

889

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 72. Л. 54.

890

Там же. Л. 49.

891

Там же. Л. 50.

892

Там же.

893

Там же. Л. 51.

894

Там же. Л. 56.

895

Там же. Л. 72.

896

Там же. Д. 50. Л. 115.

897

Там же. Д. 72. Л. 114.

898

Там же. Л. 115.

899

Там же. Л. 72.

900

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 234.

901

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 5. Л. 58.

902

Там же. Л. 59.

903

Там же.

904

Там же. Л. 60.

905

Там же. Л. 63.

906

«Рано или поздно Сталина все равно убьют» [офиц. сайт «Архив Александра Н. Яковлева»] // https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1012215

907

Там же.

908

Там же.

909

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 256. Коммент.

910

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 607. Л. 16, 17.

911

Зиновьев Г.Е. 1905. Гомель, 1925. С. 45.

912

Там же. С. 45, 46.

913

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 100.

914

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 314, 315.

915

Там же. С. 315.

916

Там же. С. 315, 316.

917

Там же. С. 350.

918

Цит. по: Там же. С. 316, 317.

919

Там же. С. 348, 349.

920

Суханов Н.Н. Записки о революции. Т. 2. М., 1991. С. 13.

921

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. С. 322.

922

См., напр.: Слассер Р. Сталин в 1917 году. М., 1989. С. 22.

923

См. подр.: Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. М., 2019.

924

См., напр.: Слассер Р. Указ. соч. С. 66.

925

Октябрьская революция: Вопросы и ответы / П.А. Голуб, А.Я. Грунт, Л.И. Жаров, В.М. Иванов, Г.З. Иоффе, Ю.И. Кораблев, В.И. Миллер. М., 1987. С. 77. Если так можно выразиться, «географию» объединенных социал-демократических организаций см.: Там же. С. 77, 78.

926

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. С. 317.

927

Там же. С. 326.

928

Логинов В.Т. Неизвестный Ленин. М., 2010. С. 143.

929

Там же.

930

Цит. по: Там же. С. 142, 143.

931

Там же. С. 161.

932

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 796. Л. 14 с об. – 15.

933

Там же. Л. 14.

934

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 256. Коммент.

935

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 607. Л. 1, 12–14.

936

Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(большевиков). Петроградская общегородская конференция РСДРП(большевиков). Апрель 1917 года. Протоколы. М., 1958. С. 322, 323.

937

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 607. Л. 17, 18.

938

Там же. Л. 18.

939

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. С. 324, 325.

940

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 607. Л. 18, 19.

941

Там же. Л. 19, 20.

942

Там же. Л. 20, 21.

943

Там же. Л. 11, 12.

944

Там же. Л. 7.

945

Там же. Л. 7.

946

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 255.

947

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 608. Л. 13.

948

Там же.

949

Датируется по: Там же.

950

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 8. 178, 178 об.

951

Там же. Л. 179.

952

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 608. Л. 13, 14.

953

Там же. Л. 14.

954

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 249.

955

За единство партии. Зиновьев о фракциях и группировках. Харьков, 1926. С. 3.

956

Цит. по: Огрызко В.В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 214.

957

Цит. по: Там же. С. 268.

958

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 82.

959

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 5. Л. 86.

960

Там же.

961

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 516.

962

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 6. Л. 48.

963

Там же. Д. 5. Л. 87.

964

Там же. Л. 88.

965

Там же. Д. 6. Л. 48–95.

966

Там же. Л. 94.

967

Там же.

968

Там же.

969

Там же. Л. 96—132.

970

Там же. Д. 5. Л. 90.

971

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 517.

972

РГАСПИ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 2. Л. 72.

973

Там же. Л. 72.

974

Там же. Л. 67.

975

Цитируется июльское заявление Зиновьева 1926 г.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 97. Л. 133.

976

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 100. Л. 7.

977

Там же. Л. 11–12.

978

Там же. Л. 12.

979

Там же. Л. 18.

980

Там же. Л. 18–19.

981

См.: Там же. Оп. 2. Д. 73. Л. 1 и далее.

982

Там же. Л. 118.

983

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 7. Л. 1.

984

Там же.

985

Там же.

986

Там же. Д. 5. Л. 3.

987

Там же. Д. 6. Л. 23.

988

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 635. Л. 17.

989

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 5. Л. 85.

990

Там же. Л. 33.

991

Там же. Л. 34.

992

Там же. Л. 37.

993

Там же. Л. 39–40.

994

Там же. Д. 6. Л. 10.

995

См., напр.: Чернявский Г. Лев Троцкий [электрон. ресурс] // https://sv-scena.ru/Buki/Lyev-Trotskiyi.112.html

996

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 6. Л. 11.

997

Там же.

998

Там же. Л. 20.

999

Там же. Л. 28, 29.

1000

Список см.: Там же. Л. 25–27.

1001

Выражение Г.Е. Зиновьева (РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 6. Л. 32 об.).

1002

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 6. Л. 30–47.

1003

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 118.

1004

Там же. Оп. 1. Д. 103. Л. 67.

1005

Там же. Оп. 2. Д. 73. Л. 31.

1006

Там же. Л. 33.

1007

Там же. Л. 32–33.

1008

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 9. Л. 222.

1009

Там же. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 56. Постановление Президиума ЦКК ВКП(б) от 24 июня 1927 г. по поводу нарушения партийной дисциплины тт. Зиновьевым и Троцким.

1010

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 426. Л. 23–24.

1011

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 258.

1012

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 56 об.

1013

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 258. Коммент.

1014

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 43 об.

1015

Там же.

1016

Там же. Л. 44 об.

1017

Там же. Л. 44 об. – 45.

1018

Там же. Л. 45 об. – 46.

1019

Там же. Л. 46 об. – 47.

1020

Там же. Л. 47.

1021

Там же. Л. 38–47.

1022

См.: Там же. Л. 105.

1023

Там же. Л. 72.

1024

Там же. Л. 102.

1025

Там же. Л. 56 об.

1026

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 2. С. 624 (коммент.).

1027

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 274.

1028

Там же.

1029

Там же. Коммент.

1030

Цит. по: Кудрявцев И.И. Предисловие // Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). 29 июля – 9 августа 1927 г.: Документы и материалы. Кн. 1. М., 2020. С. 10.

1031

Там же.

1032

Там же. С. 11.

1033

Там же. С. 13.

1034

Там же. С. 19.

1035

Зиновьев Г. За ленинскую линию в Коммунистической партии Германии. М., 1926. С. 7.

1036

Кудрявцев И.И. Указ. соч. С. 24.

1037

Там же. С. 24–26 и след.

1038

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 49.

1039

Там же.

1040

Там же.

1041

Там же. С. 49, 50.

1042

Там же. С. 50.

1043

Там же.

1044

Там же.

1045

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 59.

1046

Там же. Л. 67.

1047

Там же. Л. 116.

1048

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 68, 69; РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 7. Л. 197.

1049

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 7. Л. 199.

1050

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 256.

1051

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 71.

1052

Там же. С. 72, 73.

1053

Там же. С. 80, 81.

1054

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 2. С. 623 (коммент.).

1055

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. 434, 435.

1056

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 7. Л. 211.

1057

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 435.

1058

Там же.

1059

Автограф см.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 44–49.

1060

Автограф см.: Там же. Л. 49 об.

1061

Там же. Л. 50–52.

1062

Там же. Л. 51–52.

1063

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 82, 83.

1064

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 49. Л. 154.

1065

Там же. Л. 159.

1066

Там же. Л. 14.

1067

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 10. Л. 30.

1068

Там же. Л. 65.

1069

Цит. по: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 419.

1070

Воспоминания дочери Ивара Смилги об отце [электрон. ресурс] // https://surbor.su/vospominaniya-docheri-ivara-smigla-ob-otce/

1071

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 62.

1072

См., напр.: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 257.

1073

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 104. Л. 4.

1074

Серж В. Указ. соч. С. 269.

1075

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 104. Л. 9.

1076

Там же.

1077

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 419.

1078

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 6. Л. 166.

1079

Серж В. Указ. соч. С. 270.

1080

Там же.

1081

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 99.

1082

Там же. С. 107, 108.

1083

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 262.

1084

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 62.

1085

Там же. Л. 62.

1086

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 276, 277.

1087

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 54–55.

1088

См.: Там же. Л. 55.

1089

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 177.

1090

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 277.

1091

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 436.

1092

Цит. по: Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 85. Очевидно, письмо следует датировать сентябрем, а не августом 1927 г. (См.: Там же. С. 87).

1093

Там же. С. 85.

1094

Цит. по: Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 391.

1095

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 83.

1096

Там же.

1097

Там же. С. 84.

1098

Там же.

1099

Там же.

1100

Там же.

1101

Там же. С. 85.

1102

Внутрипартийные дискуссии 20-х годов // Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 165.

1103

Там же. С. 166.

1104

Там же. С. 179.

1105

Цитируется Г.Е. Зиновьев (РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 62).

1106

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 62.

1107

Там же. Л. 63.

1108

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 10. Л. 165.

1109

Цитируется Г.Е. Зиновьев (Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 62).

1110

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 61.

1111

Там же. Л. 63.

1112

Там же.

1113

Там же. Л. 64.

1114

Там же. Л. 62.

1115

Там же. Л. 64.

1116

Там же.

1117

Там же.

1118

Цит. по: Огрызко В.В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 148.

1119

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 5.

1120

Там же.

1121

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 519.

1122

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 6.

1123

Там же.

1124

Там же.

1125

Там же. Л. 8.

1126

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 241.

1127

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 520.

1128

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 26. Л. 180.

1129

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Т. 1. С. 392.

1130

Там же.

1131

Цит. по: Серж В. Указ. соч. С. 273.

1132

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 410. Л. 59.

1133

Там же.

1134

Серж В. Указ. соч. С. 269.

1135

Троцкий Л.Д. Сталин. С. 555.

1136

Там же.

1137

См. подр.: Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 189 и далее.

1138

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 114.

1139

Там же.

1140

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 2. М., 1961. С. 1603.

1141

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 318. Л. 6.

1142

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 253.

1143

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 3. Л. 46.

1144

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 410. Л. 26.

1145

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 176.

1146

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 410. Л. 27.

1147

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 105. Л. 1.

1148

Там же. Л. 2.

1149

Там же.

1150

Там же. Л. 3.

1151

Там же. Л. 4.

1152

ЦГА Москвы. Ф. П-63. Оп. 1. Д. 469. Л. 69, 70.

1153

Там же. Л. 38.

1154

В деле – ни одного экз.

1155

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 426. Л. 57–59.

1156

Там же. Л. 72–75.

1157

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 12.

1158

Там же.

1159

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 426. Л. 36–41.

1160

Серж В. Указ. соч. С. 267.

1161

Там же. С. 267–269.

1162

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 240.

1163

Там же. С. 176.

1164

Троцкий Л.Д. Моя жизнь С. 518, 519.

1165

В заключении указано: «Прочитав, передай другому члену партии» (РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 21).

1166

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 20.

1167

Там же.

1168

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 520.

1169

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 22.

1170

Там же.

1171

См. подр.: Там же. Л. 23.

1172

Там же. Л. 23.

1173

Там же. Л. 27.

1174

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 520, 521.

1175

Матонин Е., Леонтьев Я. Красные. С. 445.

1176

Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 250.

1177

Там же. С. 250, 251.

1178

Там же. С. 250.

1179

Цит. по: Баринов Д.А. Демонстрация оппозиции в Ленинграде 7 ноября 1927 г. [электрон. ресурс] // Russia in the global world. № 20 (43). С. 67.

1180

Цит. по: Там же.

1181

См. подр.: Там же. С. 67, 68; РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 24, 25.

1182

К оценке демонстрации 7 ноября // РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 66.

1183

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 10. Л. 70.

1184

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 56. Л. 67.

1185

Там же. Л. 69.

1186

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 287.

1187

Там же. С. 290.

1188

Там же. С. 294.

1189

Там же. С. 173, 174.

1190

Троцкий Л.Д. Сталин. С. 509.

1191

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 261.

1192

См.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 53. Л. 35, 36.

1193

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 399а. Л. 73–83.

1194

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 119. Л. 243.

1195

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 282.

1196

Там же.

1197

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 103. Л. 91.

1198

Там же. Оп. 2. Д. 50. Л. 43.

1199

Там же. Л. 43–44.

1200

Там же. Л. 44.

1201

Там же. Л. 44.

1202

Там же.

1203

Там же.

1204

Там же. Д. 53. Л. 48.

1205

Там же. Л. 49.

1206

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 284.

1207

Там же. С. 287.

1208

Серж В. Указ. соч. С. 277–279.

1209

Цит. по: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 287.

1210

Троцкий Л.Д. Радек и оппозиция [электрон. ресурс] // http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm240.htm

1211

Там же.

1212

14 ноября 1927 г., после того, как постановление Президиума ЦКК ВКП(б) об исключении Зиновьева и Троцкого из партии, а их ближайших товарищей – из состава ЦК и ЦКК было утверждено Пленумом ЦК и ЦКК, 31 деятель оппозиции подал в ЦКК заявление с обещанием прекратить фракционную борьбу и устройство нелегальных собраний (Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 2. М., 1961. С. 1630. Коммент.). 17 ноября Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «…согласованный с Президиумом ЦКК текст «Извещения от ЦКК и ЦК» по поводу заявления «31-го» и приняло предложение И.В. Сталина, В.М. Молотова и А.И. Рыкова о рассылке «Извещения…» членам ЦК и ЦКК и местным парторганизациям с приложением письма Троцкого и Зиновьева от 11 ноября 1927 г. и заявления «31-го» от 14 ноября 1929 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 660. Л. 5).

1213

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 55. Л. 83.

1214

Там же. Л. 84–85.

1215

Там же. Л. 85.

1216

Там же. Ф. 326. Оп. 2. Д. 10. Л. 52.

1217

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 551. Л. 1–2.

1218

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 9. Л. 179.

1219

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 2001. С. 524, 525.

1220

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 2. С. 1697, 1698. Коммент.

1221

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 16.

1222

Роговин В.З. Главный враг Сталина. М., 2017. С. 11–12.

1223

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 525.

1224

Там же.

1225

Заслуженный приговор / Подготовка текста Ю.Н. Жукова и Е.Ю. Спицына. М., 2022. С. 319, 320.

1226

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 393.

1227

Там же.

1228

Роговин В.З. Главный враг Сталина. С. 12.

1229

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 292.

1230

См.: Там же.

1231

Там же. Ч. 2. С. 1394.

1232

Там же. Ч. 1. С. 43.

1233

Там же. С. 53.

1234

Там же. С. 74.

1235

Там же.

1236

Там же. С. 75.

1237

Там же. С. 80.

1238

Там же. С. 82.

1239

Там же. С. 83.

1240

Там же. С. 89.

1241

Там же. С. 89.

1242

Там же. С. 119.

1243

Там же. С. 195.

1244

Там же. С. 195, 196.

1245

Там же. С. 196.

1246

Там же. С. 206.

1247

Там же. С. 229.

1248

Там же. С. 230.

1249

Там же.

1250

Там же.

1251

Там же. С. 236.

1252

Там же. С. 332.

1253

Там же. С. 265.

1254

Там же. С. 251.

1255

Там же. С. 279.

1256

Там же. С. 280.

1257

Там же.

1258

Там же. С. 281.

1259

Там же.

1260

Там же.

1261

Там же. С. 284.

1262

Там же.

1263

Там же.

1264

Там же. С. 285.

1265

Там же. С. 290.

1266

Там же. С. 312.

1267

Там же.

1268

Там же. С. 325.

1269

Там же. С. 326.

1270

Там же. С. 333, 334.

1271

Там же. С. 338.

1272

Там же.

1273

Там же.

1274

Там же.

1275

Там же. С. 339.

1276

Там же. С. 347.

1277

Там же. С. 358.

1278

Там же. С. 392.

1279

Там же. С. 395.

1280

Там же. С. 412.

1281

Там же. С. 411.

1282

Там же. С. 413.

1283

Там же. С. 417, 418.

1284

Там же. С. 419.

1285

Там же. С. 421.

1286

Там же. С. 433.

1287

Там же. С. 435.

1288

Там же. С. 436, 437.

1289

Там же. С. 532.

1290

Там же. Ч. 2. С. 1392.

1291

Там же. С. 1392; Матонин Е., Леонтьев Я. Красные. С. 448; Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 293.

1292

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 2. С. 1392.

1293

Там же. С. 1396,

1294

Там же. С. 1397.

1295

Там же. С. 1389.

1296

Там же. С. 1389, 1390.

1297

Там же. С. 1399.

1298

Там же. С. 1404.

1299

Там же.

1300

Там же. С. 1417.

1301

Там же. С. 1418.

1302

Там же.

1303

Там же. С. 1419.

1304

Матонин Е., Леонтьев Я. Красные. С. 448; Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 293, 296.

1305

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 278. Коммент.

1306

Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отчет. Ч. 1. С. 434.

1307

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 278. Коммент.

1308

Там же. С. 278, 279. Коммент.

1309

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 662. Л. 2.

1310

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 307.

1311

Политбюро и Лев Троцкий. 1922–1940 гг. Сб. док. / Сост. О.Б. Мозохин. М., 2017. С. 265.

1312

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. С. 312.

1313

Политбюро и Лев Троцкий. 1922–1940 гг. С. 242.

1314

Там же. С. 267.

1315

Там же. С. 244.

1316

Там же.

1317

Серж В. Указ. соч. С. 282.

1318

Там же. С. 283.

1319

Смилга Т.И. Моя отец Ивар Смилга. М., 2013. С. 107, 108.

1320

Там же.

1321

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 525.

1322

Там же. С. 525–528. Разбивка цитаты на абзацы произведена автором книги.

1323

Там же. С. 528.

1324

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 483. Л. 21–21 об.

1325

В записке руководства ОГПУ СССР в ЦК ВКП(б) от 27 января 1928 г. сказано несколько иное: «Когда поезд тронулся – толпа двинулась вслед. В это время находившийся в толпе пьяный слесарь, бывший комсомолец, повернул тормозной кран последнего вагона. При вторичной попытке двинуть поезд внутри вагона вновь бы повернут тормозной кран. Произведший вторичную остановку оказался счетоводом участка службы тяги, член РЛКСМ с 1924 г., ушедшим самовольно с дежурства, Егоровым Андреем Михайловичем» (Политбюро и Лев Троцкий. 1922–1940 гг. С. 267).

1326

Что удивительно, в записке руководства ОГПУ СССР в ЦК ВКП(б) приведены и лозунги совсем-совсем иного содержания: «Долой фашистов» и «Бей жидов» (Там же). Причем, подобные свидетельства отложились в архивно-следственных делах, переданных при Н.С. Хрущеве в совр. ГАСБУ (см.: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. С. 316).

1327

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 483. Л. 22–22 об.

1328

Данная цифра, кстати, закрепилась в литературе. И даже выросла до 3–4 тысяч (См., напр.: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. С. 316).

1329

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 483. Л. 23 с об. – 24.

1330

Троцкий Л.Д. Дневники и письма / Под ред. Ю.Г. Фельштинского [электрон. ресурс] // http://lib.ru/TROCKIJ/dnewniki.txt

1331

Там же.

1332

Леблан М. Эдит Лебединая Шея // Библиотека всемирного детектива. Эдгар По, Артур Конан-Дойл, Морис Леблан, Гилберт Кийт Честертон. М., 1993. С. 320, 321.

1333

Политбюро и Лев Троцкий. 1922–1940 гг. С. 267.

1334

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. С. 318.

1335

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 669. Л. 7.

1336

Там же. Л. 31.

1337

Серж В. Указ. соч. С. 284–286.

1338

Там же. С. 294.

1339

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 225. Л. 198.

1340

Там же. Л. 199.

1341

Там же.

1342

Цит. по: Огрызко В.В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 163.

1343

См.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 153.

1344

Письмо М.М. Харитонова И.В. Сталину от 22 декабря 1934 г. [сайт «Исторические материалы»] // https://istmat.org/node/64557

1345

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 119. Л. 266.

1346

Там же.

1347

Там же. Д. 225. Л. 160.

1348

Там же.

1349

Там же. Л. 161.

1350

Там же.

1351

Там же. Л. 162.

1352

Там же. Д. 233. Л. 139.

1353

Серж В. Указ. соч. С. 305, 306.

1354

Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 186.

1355

Серж В. Указ. соч. С. 305, 306.

1356

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 5. Л. 74.

1357

Там же.

1358

См.: Войтиков С.С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М.: Вече, 2019.

1359

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 5. Л. 74 и след.

1360

Там же. Д. 225. Л. 199.

1361

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. М., 2001. С. 101.

1362

Там же.

1363

См., напр.: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 418–552; Матонин Е., Леонтьев Я. Красные. С. 449–469; Фельштинский Ю., Чернявский Г. Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. С. 298 и далее.

1364

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 419.

1365

Там же. С. 418.

1366

Там же.

1367

Там же.

1368

Там же.

1369

Там же. С. 419.

1370

Там же.

1371

Там же.

1372

Там же.

1373

Там же. С. 420.

1374

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 136.

1375

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 140.

1376

Там же. С. 135.

1377

Там же. С. 142.

1378

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 217. Коммент.

1379

Серж В. Указ. соч. С. 313.

1380

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 217. С. 264.

1381

Конфиденциальные переговоры Н.И. Бухарина с Л.Б. Каменевым // Вопросы истории. 1991. № 2/3. С. 182–203.

1382

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 197.

1383

Там же. С. 198.

1384

См. подр.: Войтиков С.С. Профсоюзная дискуссия и внутрипартийная борьба в РКП(б) в 1919–1921 гг. // Российская история. 2016. № 1. С. 44–66.

1385

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 204.

1386

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 26 января – 10 февраля 1934 г.: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 493.

1387

Цит. по: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 490.

1388

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 286.

1389

Н.И. Бухарин заявил 7 декабря 1936 г. на очной ставке с Е.Ф. Куликовым, что в начале «антипартийной борьбы» Правых «…сложилась группа, которую мы на своем жаргоне называли “тройкой”, в которую входили» он сам, «Рыков и Михаил Павлович Томский» (Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года / Сост. В.Н. Колодежный, Л.Н. Доброхотов. М., 2017. С. 263).

1390

Там же. С. 287.

1391

Там же. С. 250.

1392

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 3. М., 2007. С. 132.

1393

23 октября 1930 г. генсек написал В.М. Молотову «об антипартийной (по сути дела правоуклонистской) фракционной группировке Сырцова – Ломинадзе»: «Невообразимая гнусность. […] Играли в переворот, играли в Политбюро и дошли до полного падения» (Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. Тверь, 2004. С. 381).

1394

См., напр.: Там же. С. 284.

1395

«Рано или поздно Сталина все равно убьют» [офиц. сайт «Архив Александра Н. Яковлева»] // https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1012249

1396

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 3. С. 571.

1397

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 199.

1398

Там же. С. 295. Коммент.

1399

ЦГА Москвы. Ф. П-85. Оп. 1. Д. 517. Л. 526, 527.

1400

Там же. Л. 528.

1401

Там же. Л. 840.

1402

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 226.

1403

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 147.

1404

Троцкий Л.Д. Письмо рабочим СССР [электрон. ресурс] http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm236.htm

1405

См.: РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 171.

1406

Там же. Л. 152.

1407

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 738. Л. 6.

1408

Там же. Д. 739. Л. 2.

1409

Серж В. Указ. соч. С. 305.

1410

Там же. С. 307.

1411

Там же.

1412

Там же.

1413

Там же. С. 305.

1414

Там же. С. 315.

1415

Там же. С. 306.

1416

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 46. Л. 33.

1417

Там же. Ф. 326. Оп. 1. Д. 33. Л. 1.

1418

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 765. Л. 6.

1419

Правда. 1929. 13 июля.

1420

Сталин И.В. Сочинения. Т. 17. С. 296. Коммент.

1421

Там же. С. 293.

1422

Там же. С. 296, 297. Коммент.

1423

Там же. С. 296. Коммент.

1424

Там же. Коммент.

1425

Цит. по: Серж В. Указ. соч. С. 306.

1426

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 765. Л. 6.

1427

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 105. Коммент.

1428

Там же. С. 59.

1429

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 770. Л. 5.

1430

Там же. Ф. 324. Оп. 2. Д. 73. Л. 163.

1431

О деле так называемого «Московского центра» // Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 76.

1432

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 233.

1433

Там же. Л. 146.

1434

Там же. Л. 182, 183.

1435

Там же. Д. 225. Л. 199.

1436

Там же. Л. 206.

1437

Цит. по: Жуков Ю.Н. Иной Сталин. М., 2010.

1438

Там же.

1439

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 88.

1440

Заслуженный приговор. С. 275.

1441

Там же. С. 276.

1442

О деле так называемого «Московского центра». С. 77.

1443

Там же. С. 81.

1444

Там же. С. 76.

1445

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 70.

1446

См.: Корсаков С.Н. Предисловие // Стэн Я.Э. Статьи и выступления по философии / Сост. С.Н. Корсаков, М.В. Бахтин. М., 2005. С. 6, 7.

1447

Заслуженный приговор. С. 276.

1448

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 88.

1449

Там же. С. 214.

1450

Там же. С. 202, 203.

1451

Там же. С. 215.

1452

Там же. С. 89. Коммент.

1453

Там же. С. 88, 89.

1454

Там же. С. 256. Коммент.

1455

Там же. С. 269.

1456

О деле так называемого «Союза марксистов-ленинцев» // Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 111.

1457

Там же. С. 103, 105.

1458

Платформа «Союза марксистов-ленинцев» («Группа Рютина») // Известия ЦК КПСС. 1990. № 8. С. 200.

1459

Там же. № 11. С. 172.

1460

Там же.

1461

Там же. № 12. С. 193.

1462

Там же.

1463

Там же. С. 198.

1464

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 269.

1465

Там же. С. 200.

1466

Там же.

1467

Там же. С. 200, 201.

1468

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 26 января – 10 февраля 1934 г.: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 493.

1469

Заслуженный приговор. С. 280.

1470

О деле так называемого «Московского центра». С. 76.

1471

Анфертьев И.А. Указ. соч. С. 43.

1472

Васецкий Н.А. Г.Е. Зиновьев. Взлеты и падения // Исторические портреты. М., 1993. С. 115.

1473

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 460.

1474

Цит. по: Анфертьев И.А. Указ. соч. С. 43.

1475

Там же.

1476

О деле так называемого «Союза марксистов-ленинцев». С. 107.

1477

Анфертьев И.А. Указ. соч. С. 43, 44.

1478

Серж В. Указ. соч. С. 314.

1479

Открытый список [электрон. ресурс] // https://ru.openlist.wiki/Зиновьев_Григорий_Евсеевич_(1883); https://ru.openlist.wiki/Каменев_Лев_Борисович_(1883); Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 104. Коммент.

1480

О деле так называемого «Московского центра». С. 82.

1481

Там же.

1482

Васецкий Н.А. Г.Е. Зиновьев. Взлеты и падения // Исторические портреты. М., 1993.

1483

Там же. С. 115, 116.

1484

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 3. С. 594, 595.

1485

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 233. Л. 46 об.

1486

См.: Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 508.

1487

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 233. Л. 85.

1488

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 104. Коммент.

1489

Войтиков С.С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М.: Вече, 2019.

1490

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 233. Л. 178.

1491

Там же. Л. 179, 180.

1492

Орлов А.М. Тайная история сталинских преступлений. СПб., 1991.

1493

Цит. по: Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 104, 105. Коммент.

1494

Цит. по: Вышинский А.Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. М., 1936. С. 16,

1495

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 268.

1496

Там же. 220.

1497

Там же.

1498

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 225. Л. 197.

1499

Исторические материалы [электрон. ресурс] // https://istmat.org/node/62096

1500

См. подр.: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 463–465.

1501

Там же. С. 465.

1502

Цит. по: Вышинский А.Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. С. 31.

1503

Там же.

1504

Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 465.

1505

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 734. Л. 173.

1506

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 207.

1507

О деле так называемого «Московского центра». С. 79.

1508

Цит. по: Жуков Ю.Н. Отвергнутый вождь мировой революции. С. 491.

1509

Там же.

1510

О деле так называемого «Московского центра». С. 76, 77.

1511

Зиновьев Г.Е. Карл Либкнехт. М., 1933; Каменев Л.Б. Чернышевский. М., 1933. С. 231.

1512

О деле так называемого «Московского центра». С. 77.

1513

Вышинский А.Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. С. 31.

1514

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 105. Коммент.

1515

Там же. С. 200.

1516

Там же. С. 202.

1517

Там же. С. 206.

1518

Там же.

1519

О деле так называемого «Московского центра». С. 81.

1520

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 222.

1521

Там же. С. 224.

1522

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 26 января – 10 февраля 1934 г.: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 492.

1523

Там же.

1524

Там же.

1525

Там же.

1526

Там же. С. 493.

1527

Там же.

1528

Там же. С. 495.

1529

Там же. С. 496.

1530

Там же.

1531

Там же. С. 497.

1532

О деле так называемого «Московского центра». С. 75, 76.

1533

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 26 января – 10 февраля 1934 г.: Стеногр. отчет. С. 516, 517.

1534

Там же. С. 517.

1535

Там же.

1536

Там же.

1537

Там же.

1538

Там же.

1539

Там же.

1540

Там же.

1541

Там же. С. 519.

1542

Там же.

1543

Там же. С. 521.

1544

Там же.

1545

Там же. С. 522.

1546

О деле так называемого «Московского центра». С. 76.

1547

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 225. Л. 120.

1548

Там же. Л. 124.

1549

См., напр.: Там же. Л. 222.

1550

См., напр.: Там же. Л. 224.

1551

Вышинский А.Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. С. 29.

1552

Там же.

1553

Серж В. Указ. соч. С. 384.

1554

О деле так называемого «Московского центра». С. 69.

1555

Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 179.

1556

Там же. С. 180.

1557

О деле так называемого «Московского центра». С. 70.

1558

Огрызко В.В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 298.

1559

Там же. С. 299.

1560

Там же. С. 325.

1561

Там же.

1562

Там же.

1563

Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 180.

1564

Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 180 и далее; Открытый список [электрон. ресурс] // https://ru.openlist.wiki/Зиновьев_Григорий_Евсеевич_(1883); https://ru.openlist.wiki/Каменев_Лев_Борисович_(1883)

1565

О деле так называемого «Московского центра». С. 65.

1566

Там же. С. 73.

1567

Там же. С. 69.

1568

Там же. С. 83.

1569

Там же.

1570

Там же. С. 65.

1571

Там же. С. 83, 84.

1572

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 144.

1573

См. подр.: Васецкий Н.А. Ликвидация. С. 180 и далее.

1574

Вышинский А.Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. С. 29.

1575

Некрасов В.Ф. Тринадцать «железных» наркомов. М., 1995.

1576

О деле так называемого «Московского центра». С.С. 85.

1577

О так называемом «Кремлевском деле» // Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 86.

1578

Там же.

1579

Там же. С. 86.

1580

Там же. С. 90.

1581

Там же. С. 88.

1582

Там же. С. 89.

1583

Там же. С. 92.

1584

Там же. С. 93.

1585

Троцкисты и зиновьевцы – враги народа. Сб. матер. «Правды». 2-е, доп. изд. Л., 1936. Цит. по: С. 6.

1586

Там же. С. 4.

1587

Там же.

1588

Там же. С. 22.

1589

Орлов А.М. Тайная история сталинских преступлений. СПб., 1991.

1590

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936. М., 2001. С. 634, 635.

1591

Там же. С. 636–638.

1592

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 108. Коммент.

1593

Там же. С. 225.

1594

Там же.

1595

Там же. С. 64.

1596

Там же. С. 225.

1597

Там же. С. 59.

1598

Там же.

1599

Там же. С. 60.

1600

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936. С. 639, 640.

1601

Вышинский А.Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. С. 63.

1602

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936. С. 641.

1603

Там же. С. 642.

1604

Там же. С. 642, 643.

1605

См., напр.: Некрасов В.Ф. Указ. соч. С. 180.

1606

Войтиков С.С. За фасадом Сталинской Конституции. Советский парламент от Калинина до Громыко. М.: Вече, 2021.

1607

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936. С. 645.

1608

Троцкий Л.Д. Сталин. С. 556.

1609

Декабрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. С. 12. Предисловие В.Н. Колодежного.

1610

Там же. С. 62.

1611

Цит. по: Там же. С. 296.

1612

Там же.

1613

Там же. С. 299.

1614

Вайс К. Татьяна Иваровна Смилга-Полуян: 22 мая 1919 г. – 27 сентября 2014 г. [электрон. ресурс] // https://www.wsws.org/ru/articles/2014/10/30/smil-o30.html

Биографию Смилги см.: Лазарев С.Е. Смилга Ивар Тенисович // Россия в Гражданской войне. 1918–1922: Энциклопедия. Т. 3. М., 2021. С. 232, 233.

1615

См. подр.: Шелестов Д. Указ. соч. С. 232, 233; Назаров О.Г. Изгнание Троцкого [офиц. сайт «Историк»] // https://историк. рф/journal/37/izgnanie-trotskogo-f8.html

1616

Войтиков С.С. Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. С. 477.

1617

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991. С. 183, 184.

1618

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 90. Л. 36.

1619

Зиновьев Г. Ленинизм. Введение в изучение ленинизма. Изд. 2-е. С. 287.

1620

О деле так называемого «Московского центра». С. 75.

1621

Сталин И.В. Сочинения. Т. 6. С. 42, 43.

1622

Второй съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 425.

1623

См., напр.: Серж В. Указ. соч. С. 283.

1624

Залуцкий П.А. О современном марксизме. С. 17.

1625

См. подр.: Войтиков С.С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М.: Вече, 2019.

1626

У Пей Фу (1878–1939) – один из лидеров чжилийской (джилийской) клики милитаристов, которая контролировала пекинское правительство (1920–1924 гг.). Пользовался английской и американской поддержкой. В феврале 1923 г. подавлял бастовавших рабочих Пекин-Ханькоуской железной дороги. К 1925 г. воевал со всеми остальными военными силами Китая – от гуандунских южан Сунь Ятсена до маньчжурских северян Чжан Цзолиня. В период Северного похода 1926–1927 гг. войска У Пей Фу были разбиты Национально-революционной армией Китая, после чего он перестал играть политическую роль. Последние годы жизни провел в монастыре.

1627

Чжилийская (джилийская) клика – одна из клик, на которые распалась группировка бэйянских милитаристов после смерти Юань Шикая. Лидером ее был Фэн Гочжан, а после его смерти в 1919 – У-Пэй-Фу и Цао Кунь, происходившие из провинции Чжили, отчего и получила название Чжилийской. Клика занимала антияпонскую позицию и пользовалась финансовой поддержкой из Англии и США. В 1920–1924 гг. клика контролировала центральное Пекинское правительство. Многие военные аналитики были убеждены, что вскоре чжилийская клика осуществит объединение Китая. В 1924 г. конфликт в связи с контролем над Шанхаем привел ко второй чжилийско-фэнтянской войне. 23 октября, в разгар боевых действий, один из лидеров чжилийской клики Фэн Юйсян отвел войска с фронта в Пекин и произвел государственный переворот. Власть чжилийской клики пала. У-Пэй-Фу отступил в центральный Китай, где продолжал удерживать некоторые провинции до Северного похода Национальной революционной армии Чан Кайши.

1628

Гуанчжоуское (Кантонское) правительство, на юге Китая, под руководством Сунь Ят-сена (см.: Кузнецов В.С. Сунь Ятсен // Вопросы истории, 2009. № 7) практически сразу признало РСФСР. От имени Гоминьдана в телеграмме В.И. Ленину Сунь Ятсен приветствовал Октябрьскую революцию и выражал пожелание, что «революционные партии Китая и России сплотятся воедино и будут вести совместную борьбу». 1 августа 1918 г. нарком по иностранным делам РСФСР Г.В. Чичерин от имени советского правительства выразил благодарность Сунь Ятсену и приветствовал его как вождя китайской революции. Сунь Ятсен считал союз с СССР одной из важнейших предпосылок победы освободительной борьбы китайского народа.

1629

Хэйлунцзян – провинция в северо-восточной части Китая. В прошлом – часть территории исторической области Маньчжурии.

1630

См. подр.: Войтиков С.С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М.: Вече, 2019.

1631

В деле отсутствует.

1632

Имеются в виду И.В. Сталин и Г.Е. Зиновьев.

1633

Копию письма, направленную «В Секретариат ЦК ВКП(б)», см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 112. Л. 51.

1634

Политотдел дивизии.

1635

Ответственные секретари коммунистических ячеек.

1636

Экземпляр № 1 традиционно получал К.Е. Ворошилов. № 2 – И.С. Уншлихт.

1637

Здесь и далее в документе подчеркивания К.Е. Ворошилова красным карандашом. На первом листе помета К.Е. Ворошилова: «В дело оппозиции».

1638

Напротив карандашная помета: «Объединенной школе, Ташкент».

1639

В деле отложилась краткая выписка из совершенно секретной сводки ПУР № 9 от 26 октября 1926 г., из которой следует, что оппозиционеров можно было насчитать единицы. Только в Спецвойсках УВО, «по заявлению Поспеца – некоторая часть организации с болью переживает происходящее в партии. Есть отдельные заявления, что слишком легко у нас развенчивают отдельных вождей, отсюда болезненное отношение к резкой критике и желание смягчить разногласия. Заявление оппозиции вызывало всеобщее удовлетворение» (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 51. Л. 61 об.).

Content

Сергей Сергеевич Войтиков
Сталин против Зиновьева

Введение

Глава 1 «Для обсуждения военных вопросов, и в частности, вопроса о военспецах». Зиновьев, Сталин и Троцкий на защите колыбели революции

Глава 2 «Семерка до пятерки». За фасадом сталинско-зиновьевского единства

Глава 3 Мировая революция или построение социализма в одной стране? Дискуссии вокруг стратегии РКП(б) и мирового коммунистического движения

Глава 4 «Охотников фабриковать слухи в Москве много». Комсомольская чистка 1925 г

Глава 5 «Клеветническое обвинение ЦК партии в оппортунизме и термидорианстве». Контрреволюционная агитация ленинградского цекиста

Глава 6 «Раскольнической политикой руководят Григорий, Саркис и Сафаров». XXII ленинградская губернская конференция РКП(б)

Глава 7 «Петербург против Москвы». Последний и решительный бой ленинградской группировки

Глава 8 «Кампания по проведению решений XIV съезда превратилась в борьбу за полное подавление ленинградской организации». Разгром зиновьевцев в колыбели революции

Глава 9 «Мы сходимся во взглядах на … “теорию” победы социализма в одной стране». Объединение зиновьевцев с троцкистами

Глава 10 «Вместо необходимого нам всем единства нас загоняют в лес». «Дело» М.М. Лашевича

Глава 11 «Не время ли всю оппозицию отправить для проведения перманентной революции на Луну?» Июльский 1926 г. Пленум ЦК ВКП(б)

Глава 12 «Наступают сумерки… старой ленинской гвардии». Троцкий и Зиновьев в Коминтерне

Глава 13 «Десять лет никто никогда не смел возвращаться к этой сплетне», или Телеграмма Каменева «Великому князю Михаилу»

Глава 14 «Теперь уже не найдешь, в чем они согласны с партией». Продолжение баталий Троцкого и Зиновьева со сталинско-бухаринским ЦК

Глава 15 «Стал запрещает печатать нашу платформу». «Военная тревога» 1927 г., международное положение и внутрипартийные баталии

Глава 16 «Полный триумф оппозиции». Ленинградская демонстрация 17 октября 1927 г

Глава 17 «Будем воевать с большинством ЦК его же солдатами». Усиление нелегальной работы объединенной оппозицией

Глава 18 «Да здравствуют товарищи Смилга, Троцкий, Зиновьев!» Празднование десятилетия великого октября

Глава 19 «Одиннадцатое ноября 1927 г. войдет в историю». Исключение Троцкого и Зиновьева из ВКП(б)

Глава 20 «Вы, т. Троцкий, уже три часа над нами издеваетесь…» высылка опального вождя в Алма-Ату

Глава 21 «По сравнению с надвигающимися… пробоинами и трудностями… остатки нашей кончившейся борьбы – такой пустяк!» Зиновьев после высылки Троцкого

Послесловие

Приложение

Примечания