Алина Брюс

Дремеры. Изгнанники Зеннона

© Алина Брюс, текст, 2023

© ООО «Издательский дом «Тинбук», 2023

Глава 1

Наш фаэтон повернул на залитую солнцем мостовую, ведущую к Садам Де́и, когда вдруг с Башни Изгнания донесся гулкий звук горна. Из соседних экипажей послышались приглушенные вскрики, а я до боли впилась в браслет на левом запястье и задержала дыхание.

Кого-то изгоняют. Прямо посреди дня.

Горн резко замолчал, и я медленно выдохнула, чуть расслабив пальцы. Но гудение всё продолжало отдаваться в каждой клеточке моего тела.

Нелла с оглушительным щелчком захлопнула веер.

– Вира, дорогая, не делай такое неприятное лицо. Мы у всех на виду. Тебе следует подавать достойный пример.

Я могла бы поклясться, что она и сама тихонько охнула, когда зазвучал горн, но спорить с Неллой себе дороже, поэтому я постаралась принять бесстрастный вид.

Возможно, я просто отвыкла от этого звука.

Хотя вряд ли я вообще к нему привыкну. Ведь кого-то изгнали. Здесь, в Зе́нноне, мы в безопасности, но там, снаружи, после заката этого человека ждут Тени. И пусть даже изгнали преступника, к такому всё равно невозможно привыкнуть.

Горн меня растревожил, и как никогда мне захотелось побыть в одиночестве, поэтому, едва мы остановились у ворот Садов, я собралась с духом и спросила:

– Могу ли я сегодня пойти к жертвеннику одна?

Нелла выгнула ухоженные брови и впилась в меня острым, как кошачий коготь, взглядом.

– Вира, дорогая, ты ведь понимаешь, что это неразумная мысль? Твой дядя этого не одобрит.

Я ожидала, что Нелла откажет, – фразы «быть гувернанткой» и «всё запрещать», похоже, были для нее синонимами, – и всё равно сердце упало. Но тут ее губы растянулись в приторной, как сахарное пирожное, улыбке.

– С другой стороны, все мы учимся на своих ошибках. Можешь идти. Только, прошу, не опаздывай. И не забывай о том, что ты… особенная.

В ее темных глазах промелькнула едва заметная насмешка.

Услышь нас кучер, он бы решил, что Нелла всего лишь напоминает мне, что дочь знаменитого зеннонского камневидца Эрена Линда и племянница главы Казначейства должна следить за своим поведением с особым тщанием.

Но Нелла имела в виду совсем не это. Она намекала на мою аномалию.

Это было не в первый раз и явно не в последний. Нелла да же без слов могла уязвить как никто, и мне потребовалась большая выдержка, чтобы просто поблагодарить ее, не подавая виду, что меня задела очередная насмешка. Сойдя с фаэтона, я поспешно влилась в людской поток, безостановочно текущий через огромные кованые ворота в Сады Деи. Круглый год это место привлекало горожан, особенно по выходным, – и сейчас отовсюду слышался смех и звучали радостные голоса, будто каких-то пять минут назад люди не перешептывались испуганно под гул горна.

Возможно, им просто было нечего скрывать.

Проходя мимо высокого трехъярусного фонтана, вода в котором искрилась на весеннем солнце, я вдруг отчетливо почувствовала чей-то взгляд – меня будто тронули за плечо. Значит, Нелла всё-таки следит за мной.

Всё во мне взбунтовалось, но я заставила себя идти, не оглядываясь, прямиком в самое сердце Садов. И всю дорогу меня преследовал этот настойчивый, сверлящий спину взгляд. Когда я наконец перешла по мостику к жертвеннику Деи и обернулась, желая выплеснуть негодование, то никого не обнаружила: персикового платья Неллы нигде не было видно.

Странно. Наверное, одна, без компаньонки, я просто привлекла чье-то внимание.

Задумавшись, я не сразу осознала, какая вокруг царила тишина. Даже воздух здесь был другим – сосновым, чистым, со свежими нотками весны. У жертвенника почти никогда не бывало пусто, но сейчас все, вероятно, ушли к прудам, где в это время давали представления.

Выдохнув, я опустилась на колени перед статуей Деи в простом платье целительницы и постаралась выбросить лишние мысли из головы.

Из всех Первых – детей наших Прародителей Серры и Иало́на – Дея всегда была мне ближе всего, и не только потому, что вместе со своим мужем Зенноном основала этот город, названный в его честь, – она искала и пробуждала целительные камни и помогала страждущим. Совсем маленькой я мечтала, что, окончив школу, поступлю в Академию камневидцев и пойду по стопам Деи – буду заниматься целительными камнями. Но путь в Академию оказался для меня закрыт.

– Это здесь! Мама, давай скорее!

Радостный мальчишеский крик вспорол тишину, и стало ясно, что время уединения закончилось. Я встала с колен, поклонилась Дее и, стряхнув с платья крупицы земли, обернулась к мостику, который дугой изгибался через ручей. На той стороне подпрыгивал от возбуждения рыжеволосый мальчишка. Он помахал своей матери – та догоняла его по аллее вместе с другими женщинами – и, никого не дожидаясь, взбежал на мостик.

Я невольно задержала дыхание.

У мостика совсем не было перил, и, хотя ручей был неглубок, даже мне там всякий раз становилось не по себе. Но мальчишка пронесся по мосточку, словно дикий ветер, и увидел меня лишь в последний миг, вынырнув из-за кустов можжевельника. Я заметила его расширенные от удивления глаза – он попытался затормозить, споткнулся и растянулся в паре шагов от меня. Что-то вылетело у него из руки, приземлившись прямо перед носком моей правой туфли. Глиняная фигурка в виде ноги – просьба для Деи об исцелении.

Мальчишка тут же вскочил на четвереньки и в ужасе зашарил руками по земле. Я осторожно подняла грубо слепленную фигурку и протянула ему:

– Ты это ищешь?

Рыжеволосый замер, словно не веря своим глазам, а потом широко улыбнулся, показав дырки на месте выпавших молочных зубов:

– Спасибо, госпожа! Это для отца. Когда он снова сможет ходить, я сам разобью фигурку, мама обещала!

Сердце кольнуло от жалости, и я ободряюще улыбнулась в ответ.

К жертвеннику Деи стекались со всего города, а раньше – и со всей Серры, чтобы просить об исцелении от болезней. Жертвенник был заставлен разнообразными фигурками, а вся земля вокруг – буквально усеяна глиняными черепками, свидетельствами многочисленных исцелений.

Я уже собралась уйти, но мальчишка преградил мне путь:

– Госпожа, вы ведь хорошая камневидица?

Я замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

В Серре все благословлены даром камневидения – способностью видеть и пробуждать силу в любом камне, взят ли он из-под ног или добыт в сердце Серебристых гор. Даже у этого мальчишки дар вот-вот пробудится, если еще не пробудился. Но, как не уставала напоминать Нелла, я особенная.

Чуть склонив голову, чтобы поля шляпки скрыли мое вспыхнувшее лицо, я соврала прямо перед Деей:

– Естественно.

Я надеялась, что теперь мальчишка даст мне пройти, но он тут же возбужденно спросил:

– Госпожа, а вы, наверное, и йерилл разбудить сможете? Целители говорят, он улучшает ток крови.

Мальчишка улыбнулся, гордясь тем, что запомнил такие сложные слова, но сразу помрачнел.

– Папа сорвал спину на работе и теперь сам ходить не может, так ноги и спина болят. На разбуженный йерилл у нас денег нет, еле-еле на обычный хватило. Но в семье у нас никто не силен в камневидении. Мама переживает, что, если она сама этим займется, йерилл выйдет слишком слабым. А папе нужно… ну… чтоб сильный был.

Я приоткрыла рот, но не смогла проронить ни звука, будто мой язык мгновенно одеревенел.

Я не могу разбудить йерилл. Ни йерилл, ни какой-либо другой камень. Но никто не должен об этом знать.

Мои мысли заметались испуганными мошками, и в этот момент к нам подошла мать мальчика с еще несколькими спутницами. Судя по простым темным платьям, все они были из рабочего квартала. Женщины одновременно поклонились мне. Их любопытные взгляды жадно вобрали и модный крой моего платья, и пару жемчужных пуговиц на вороте, и атласные лен ты на шляпке. Одна из них с интересом уставилась на мой браслет из зеленоватых неровных хризалиев, который выглянул из-под левого рукава. Стараясь выглядеть естественно, я спрятала руку в складках платья, благодаря Дею за избавление. Теперь можно уйти.

Но прежде чем я смогла двинуться, рыжеволосый подскочил к матери и выпалил:

– Мама, а госпожа и йерилл разбудить может! Давай ее попросим!

Женщина замерла и, взглянув на меня, напряженно заметила:

– Не говори глупостей, Тэн. Юной госпоже не до нас.

К своему ужасу, я услышала в ее словах надежду. Увидела, какими взглядами обменялись ее спутницы. Горло пересохло. Только тут я поняла, что попала в ловушку.

Никто не вправе отказать, если его заклинают милосердием Деи, – только не здесь, в ее Садах, где она возносила молитвы Предкам и нашла вечный покой. Милосердному – милосердие, а жестокосердному – кара.

А я даже денег не могу предложить – всё осталось у Неллы. Не следовало идти одной, она бы помогла мне выпутаться.

Сердце заколотилось как бешеное, перед глазами всё поплыло, и я как во сне увидела, что рыжеволосая женщина склонила передо мной голову:

– Госпожа, заклинаю…

Я собралась с духом и резко, надменно перебила ее:

– Вы меня задерживаете. Если нужно разбудить камень, обратитесь к Служительницам.

В потрясенной тишине – казалось, даже молодые листочки иртаний замерли – я прошла мимо женщин и остолбеневшего Тэна, едва не наступив ему на ногу, и поднялась на мостик.

Кто-то зашипел вслед:

– Бессердечная!

Я едва не оступилась, но заставила себя идти с прямой спиной. Ни разу так и не обернувшись, с пылающим лицом я быстро зашагала к выходу, пока наконец у ворот не показалось персиковое платье.

Нелла окинула меня пристальным взглядом и слегка нахмурила брови:

– Прошу, не куксись, дорогая, тебе не идет. Юная леди твоего положения должна уметь держать себя в руках. И в следующий раз изволь взять с собой подстилку. У тебя грязь на платье.

Заметить пятна земли на кофейного цвета платье – в этом была вся Нелла. Мне хотелось воскликнуть, что мне всё равно, как я выгляжу, и что никогда в жизни больше не поеду в Сады, но я лишь молча кивнула. Она же улыбнулась:

– Вот и славненько.

Пропустив Неллу вперед, я села в фаэтон и прикрылась веером. По ее сигналу кучер щелкнул языком, легонько тронул вожжами, и лошади зацокали по мостовой.

Обычно мне нравилась неспешная поездка вдоль Садов, по шумным улицам восточного Торгового квартала, мимо огромной Рыночной площади, наполняющей окрестности суматошным гвалтом и запахами рыбы, специй и свежей выпечки, по улочкам и переулкам квартала Гильдии искусств, где до нас то и дело доносились обрывки веселой музыки. Всякий раз я представляла, что я там – одна из многих, затерянная в разно шерстной зеннонской толпе, которой и дела нет ни до меня, ни до моего имени.

Но сегодня всё вокруг словно окуталось туманом, который осенью так густо поднимался над водами Венны. И чем ближе мы подъезжали к размеренным аллеям квартала Советников, тем тяжелее у меня становилось на сердце.

Мне хотелось вернуться назад и на коленях просить прощения у Тэна и его матери. Сказать, что будь я на это способна, то разбудила бы для них хоть весь запас йериллов в Зенноне. Но я была последним человеком во всей Серре, к которому стоило бы обратиться за помощью.

Чувствуя, что взгляд Неллы ползет по мне, как цепкий паук, я спрятала свой стыд и боль поглубже и сделала непроницаемое лицо.

Дома я собиралась сразу же ускользнуть в свою комнату, чтобы оказаться наконец в одиночестве, но у подножия главной лестницы меня остановил Гаэн, наш дворецкий. Мне почудилось, что кончики его седых усов виновато встопорщились, когда он произнес:

– Госпожа Вира, ваш дядя желает видеть вас в своем кабинете.

Мое сердце ухнуло вниз, и потребовалось несколько секунд, чтобы ко мне вернулся голос:

– Спасибо, Гаэн.

…Я сжала кулак и уже готовилась постучать, но заметила, что рука немного дрожит. Опустив руку, выдохнула. Сотни раз я стояла перед этой дверью и никогда не могла постучать с первого раза. Внушительная, по-зеннонски строгая, безо всяких изысков, дверь была прямо под стать дяде.

Как же я ненавидела эту дверь. Что ожидает меня по ту сторону?

Дядя никогда не занимался со мной в выходной, в день Предков. И, кроме как для занятий, почти никогда не вызывал в свой кабинет.

Нелла ведь не успела донести дяде про Сады? Мне с таким трудом удалось добиться от него разрешения их посещать. Он опасался, что может произойти что-то подобное, говорил, что это неоправданный риск. А я вдобавок упросила Неллу отпустить меня одну. Если дядя узнает, то придет в ярость. А его гнев, холодный и молчаливый, куда хуже раздражающих замечаний и поучений Неллы.

Я по привычке крепко сжала левое запястье, где под рукавом платья скрывался сделанный мамой браслет. Пожалуйста, мама, помоги. Выдохнув, я пригладила волосы, убедилась, что пряди не выбились из прически, и наконец постучала.

– Входите! – голос дяди прозвучал резко и раздраженно. Дядя не любил, когда его заставляют ждать, а я заставила – минут пять, не меньше.

Влажной ладонью я схватилась за начищенную до блеска дверную ручку и потянула. Дверь открылась с трудом, но, как всегда, беззвучно, и на меня повеяло запахами бумаги, чернил и сургуча. Дядя в белой форме Советника, которую не снимал даже дома, сидел совершенно прямо за массивным дубовым столом. В окна с неизменными зелеными шторами заглядывало весеннее солнце. Но даже оно не могло смягчить официальную обстановку кабинета.

– Вира, садись, – дядя нахмурился, наверняка не в духе от моей медлительности.

Стараясь не споткнуться, я торопливо пересекла оливкового цвета ковер, который в детстве казался мне бесконечным. Книжные шкафы, диван с кофейным столиком, два высоких сейфа с камнями, портреты на стенах – всё словно взирало на меня с неодобрением.

На деревянных ногах я подошла к столу, где, как всегда, царил образцовый порядок. Из-за спинки высокого стула часть стола была не видна, и на секунду я замерла, ожидая увидеть там серебряный поднос с очередным камнем. Но облегченно выдохнула, убедившись, что подноса нет. Значит, всё-таки не занятие.

Дядя нетерпеливо поправил перед собой бумаги, а я села напротив. Не давая мне опомниться, он сразу же приступил к делу:

– Вира, через месяц тебе шестнадцать. Пора поговорить о твоем будущем.

Я внутренне напряглась, мельком подумав, что, пожалуй, предпочла бы разговор о Садах.

Светло-карие глаза дяди задержались на мне лишь на мгновение, потом скользнули вбок, туда, где висел портрет моего отца. Через несколько лет дядя станет похож на своего старшего брата – у него были тот же высокий лоб и крупный нос, те же смоляные усы и небольшая, с проседью, бородка. Но, несмотря на похожие морщинки вокруг глаз, у дяди никогда не бывало такого теплого выражения лица.

Дядя вновь посмотрел на меня. Не выдержав, я опустила взгляд на руки, сложенные на коленях. Его голос прозвучал сухо, словно он читал речь на одном из заседаний Малого совета:

– Я сожалею, что с самого начала выбрал неправильную стратегию. Мне следовало учесть подобный вариант развития событий. Но я надеялся – до последнего надеялся, – что удастся пробудить твой дар, сделал всё для этого возможное. И упустил время. А следовало безотлагательно пустить слух, что, вопреки таланту отца, твой дар слабее, чем у простой крестьянки.

Несмотря на страх, я почувствовала, как внутри меня запульсировал гнев, и впилась пальцами в плотную ткань платья. Слова дяди задели меня за живое. Не из-за сравнения с крестьянкой, нет. Меня вывело из себя то, что я не услышала в дядином голосе искреннего сожаления. А ведь, если бы он тогда поступился своей гордостью, моя жизнь была бы совсем другой.

Вот мое первое четкое воспоминание: я сижу за огромным столом, ноги на специальной подставке – иначе не достают до пола. Передо мной на серебряном подносе медового цвета камешек, совершенно гладкий от постоянного использования. В этом камне – вся моя надежда. Если он отзовется на мое прикосновение, если я увижу его силу… Сбоку нависает серая фигура наставника, а где-то за спиной – я лопатками ощущаю его взгляд – стоит дядя. Наконец я протягиваю дрожащую руку и касаюсь игния. И чувствую, словно подставку выбили из-под ног. Вместо ожидаемого тепла – прохлада, вместо нитей силы, о которых рассказывал наставник, – пустота. С отчаянием сжимаю камень и внутренне умоляю его: «Пожалуйста, отзовись!» Но в ответ получаю молчание.

Наконец я опускаю игний и виновато качаю головой, не в силах даже взглянуть на наставника. Я знаю, что не справилась, и знаю, что должна была. Наставник говорит дяде о том, что дар у всех просыпается по-разному, вполне возможно, четыре – это слишком рано. Приободрившись, я набираюсь смелости, чтобы обернуться. Но лучше бы я этого не делала. Если бы в тот момент с дядиного лица сняли слепок, то вышла бы идеальная маска полного разочарования.

С тех пор эта сцена повторялась сотни раз, неизменно с тем же результатом. Через какое-то время наставник перестал появляться и дядя сам следил за моими мучениями. Он всё никак не желал сдаваться.

Когда Прародители – Серра и Иалон – с детьми, Первыми, как их потом стали называть, пересекли Штормовые моря и высадились на землю, Серра пробудила самый первый камень и благословила даром камневидения своих детей и внуков, а через них – и всех своих потомков. Каждый человек обладал этим даром: от простых крестьян и рыбаков до Первых советников. Степень одаренности была разной, но дар был у всех. Кроме меня.

Но не только это не давало дяде покоя. Его старший брат, мой отец, был гениальным камневидцем, благодаря которому город сейчас спал в безопасности, а мне, его дочери, было не под силу разбудить даже жалкий игний, уже стертый от частого использования. Любой в Зенноне справился бы с этим без труда.

Эта пытка прекратилась, только когда мне исполнилось десять – к этому возрасту дар проявлялся абсолютно у всех. Но, похоже, единственный дар, который мне достался, – это разрушать возложенные на меня надежды.

Всё бы сложилось по-иному, если бы не дядина гордость. Он так никому и не сообщил, что мой дар не проявился. Вместо этого он договорился с руководством школы, чтобы меня освободили от занятий камневидением, – он собирался заниматься со мной лично. И ему, Советнику первого ранга, с легкостью это позволили. Все решили, что раз уж такой сильный камневидец берется за меня, значит, талантом я пошла в своего отца. На самом деле дядя всего лишь объяснял мне теорию, чтобы меня не выдало собственное невежество.

Так с дядиной подачи все стали считать меня подающей надежды камневидицей, и, чтобы поддерживать эту иллюзию, мне пришлось лгать всем и каждому, не только в школе, но даже дома. Из всех слуг о моей аномалии знали только дворецкий Гаэн и его внучка Рози, моя горничная. И гувернантка Нелла, разумеется.

Дядя побарабанил пальцами по лежащей перед ним бумаге. Только теперь я заметила, что это письмо, и сердце неприятно замерло. Он посмотрел на миниатюрную статую Зеннона на своем столе. Основатель города в наглухо за стегнутой мантии держал в руках раскрытую книгу Закона. Дядя на мгновение прикрыл глаза, словно у него разболелась голова.

– Ректор Академии камневидцев еще полгода назад с пылом заверял меня, что они ждут не дождутся того дня, когда дочь Эрена Линда окажется в их рядах. А месяц назад сам Первый советник осведомился, собираешься ли ты поступать в Академию. Естественно, мне пришлось ответить утвердительно.

Ошеломленная, я встретилась с дядей взглядом.

– Но ведь я…

– Да, я знаю, что Академия – последнее место, где тебе следует находиться. И всё же у меня не было выхода. Привлекать внимание к твоей… аномалии крайне нежелательно.

Дядя слегка поморщился, словно раскусил кисличную палочку.

– Я проанализировал все имеющиеся варианты и нашел оптимальный. Через неделю состоится помолвка, а через полтора месяца ты выйдешь замуж.

Мне показалось, что дядя вдруг заговорил на древнесеррийском. Какая еще помолвка? Что значит «замуж»?

Весь мой гнев неожиданно испарился, словно по венам потекла ледяная вода. Через неделю? Видимо, меня настигла кара Зеннона – за то, что осмелилась сегодня оскорбить своей ложью его возлюбленную Дею.

Дядя сильнее забарабанил пальцами по письму, избегая моего взгляда:

– Замужество – твоя единственная возможность скрыть отсутствие дара. Если ты не поступишь в Академию, возникнут вопросы. Нежелательные вопросы, на которые будет трудно ответить в удовлетворительной манере. Если же ты выйдешь замуж, всё спишут на нежные девичьи чувства, которые не позволяют оставить новоиспеченного мужа. Оптимально, если ко времени поступления можно будет намекнуть и на готовящееся пополнение семейства. Ты всецело посвятишь себя семье и детям, и постепенно вопросы у всех отпадут сами собой.

Я сидела, неприлично вытаращив глаза, с приоткрытым ртом. Я не ослышалась? Оптимальный вариант? Он что, шутит?

Только я никогда не слышала, чтобы дядя шутил. Я попыталась хоть что-то сказать, но слова застряли где-то в легких.

Дядя, поправив идеально стоявшую чернильницу, по-своему истолковал мое молчание:

– Понимаю, что всё это весьма скоропалительно. Но дело в том, что найти жениха для тебя было очень непростым делом с учетом всех обстоятельств. Только сегодня я наконец получил окончательное согласие касательно одного кандидата.

Он взял в руки письмо и пробежал взглядом по первой странице. Как завороженная, я уставилась на ровные строчки, выписанные размашистым почерком. Внезапно мне стало нечем дышать.

– Хе́йрон Бернел, – сказал дядя сухим тоном. – Сын Огаста Бернела, главы торгового дома «Бернел и Родд».

Против воли мои брови взлетели.

– Хейрон? Его зовут как… любимого пса Зеннона?

– Очевидно, так, – лицо дяди оставалось абсолютно бесстрастным, словно в таком имени не было ничего необычного. – Как бы то ни было, это законопослушная семья, достаточно обеспеченная, хотя их состояние значительно пошатнулось после прекращения торговли с Альвионом. Молодой человек как раз заканчивает основной курс обучения в Академии камневидцев. Говорят, амбициозен, не желает идти по стопам отца, метит в Советники. При иных обстоятельствах мы могли бы рассчитывать на кого-то более соответствующего твоему статусу, но, увы, выбирать не приходится.

Дядя сказал еще что-то о матери Хейрона и их имуществе, но всё прошло мимо меня. Силой воли я заставила себя снова прислушаться.

– Естественно, мне пришлось дать понять, что ты не унаследовала талант своего отца. Завтра я встречаюсь с Огастом Бернелом и расскажу, что происходит с твоим даром на самом деле. Возможно, после этого он передумает. Но я сомневаюсь. Бернелы никогда не упускают выгодных сделок. Они должны прекрасно понимать, что это их единственный шанс породниться с такой семьей, как наша. Что же касается…

На меня накатила внезапная слабость, и я стиснула руки в кулаки, чтобы собраться с силами.

– Нет.

Мой голос был едва громче шепота, но дядя умолк и слегка поднял брови.

– Нет?

– Я не могу.

– Не можешь. Почему же? – голос дяди прозвучал еще более напряженно и холодно, а пальцы вновь принялись отстукивать барабанную дробь по столу.

Почему? Я посмотрела на белую, без единого пятнышка форму дяди. И он меня еще спрашивает… Сколько себя помню, я всегда делала лишь то, чего от меня ожидали другие. Никто никогда не интересовался моим мнением. Но я надеялась, что, став совершеннолетней, обрету хоть немного свободы. А эта помолвка загонит меня в клетку, из которой я никогда не выберусь. Мое горло словно обхватила удавка, стало трудно дышать.

– Разве твое сердце занято?

Вопрос дяди застал меня врасплох, и я почувствовала, как мои щеки залил румянец. Опустив глаза на стол, я пару раз беззвучно открыла и закрыла рот и наконец выговорила:

– Нет.

– В таком случае вопрос решен.

Стараясь унять охватившую меня дрожь, я впилась пальцами в браслет на запястье. И предприняла последнюю попытку, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало обвинение:

– Мне придется при всех поклясться на книге Закона, что мое решение выйти замуж добровольное.

Никто не мог принудить меня к клятвопреступлению.

Неожиданно дядя хмыкнул – единственный знак того, что мы с ним были связаны родственными, неформальными узами. Но в глазах его не было веселья – только мрачная уверенность.

– Я ни к чему не собираюсь тебя принуждать. Как и предполагает Закон, твое решение будет добровольным. Именно поэтому ты подумаешь над моими словами, а завтра с утра передашь с Гаэном свой ответ – «да» или «нет» будет вполне достаточно.

От его спокойного уверенного тона меня начало по-настоящему трясти. И внезапно для самой себя я спросила:

– Почему нельзя просто заявить, что мой дар не проявился? Или сказать, что он неожиданно пропал?

И услышала мольбу и отчаяние в собственном голосе.

Губы дяди сжались, а его взгляд снова обратился к миниатюрной статуе Зеннона.

– Об этом и речи быть не может. Это… небезопасно.

– Небезопасно? – Мое сердце помертвело. – Меня же… меня же за это не изгонят?..

– Твоя аномалия не есть нарушение Закона, никто не подвергнет тебя за нее изгнанию. Но я не хочу, чтобы над моей племянницей ставили опыты!..

Он резко замолчал и неожиданно смял письмо, заставив меня снова вздрогнуть.

– На сегодня всё. Завтра буду ждать твоего ответа.

Опыты? Какие опыты? Я не осмелилась спросить, что дядя имел в виду, заметив, каким отстраненным стало его лицо, словно он уже погрузился в обдумывание очередного доклада.

Я постаралась как можно незаметнее выскользнуть из кабинета. Но уже у двери меня вновь настиг холодный голос дяди:

– Подумай хорошенько, Вира.

Не проронив ни звука, я вжала голову в плечи и вышла.

Я поднялась наверх, но не вернулась к себе в комнату, а вы шла на широкую террасу. Меня тянуло на свежий воздух. В дальнем правом углу стояла скамейка, полускрытая кустами самшита и жимолости. Мое самое любимое место, где можно ото всех спрятаться.

Я прошла туда, огибая садки с блестящими черными солларами. Камни, вбирая в себя солнечный свет, казалось, нежились на мартовском солнце, словно коты. В подвале дома находился огромный резервуар с водой, которую нагревали соллары и которая шла на отопление, а также в ванные комнаты и прачечную. Воды требовалось много, как и солларов, поэтому камни занимали всё свободное пространство, залитое солнцем. Большую их часть разложили на плоской крыше, но и здесь, на террасе, камней было достаточно.

Убедившись, что вокруг больше никого нет, я отшвырнула туфли, забралась на скамейку с ногами и уткнулась лбом в колени. И наконец расплакалась.

Если бы только мама с отцом были живы…

Вытащив из-под рукава браслет из зеленоватых хризалиев, я тронула скользящий узел и машинально начала перебирать неровные бусины. Когда я родилась, этот браслет специально для меня сделала мама. А от отца мне досталось имя Вира.

Вира: Верная – Исполнительная – Разумная – Аккуратная.

Наверное, в каком-нибудь другом городе это было бы просто странное имя, которое пожелал дать мне отец. Но здесь, в Зенноне, все знали, что это отсылка к клятве камневидцев, которую приносят при поступлении в Академию. Клятве, которую я никогда в жизни не произнесу:

Я клянусь быть верной Закону и Зеннону,

я клянусь исполнять свой долг

перед Академией и городом,

я клянусь быть разумной и аккуратной…

Если бы кто-то искал определение иронии, мой случай стал бы отличным примером.

От слез платье на коленях намокло – Нелле не придется долго искать причины, чтобы ко мне придраться. Зато мне немного полегчало.

Я подняла лицо к теплым лучам заходящего солнца. Обычно мне нравилось выходить на террасу – понаблюдать за упорядоченной суетой во дворе, послушать, как ржут в конюшне лошади и шуршат в отдалении колеса редких экипажей. И посмотреть на Зеннон.

Но сегодня вид города не принес мне умиротворения.

Терраса выходила на север, и отсюда был отлично виден Храм Зеннона с блестящей в солнечном свете покатой крышей и столь же высокое здание Совета напротив него. Между ними, в самом центре Храмовой площади, возвышался столп, увенчанный миниатюрной моделью корабля, на котором Серра с Иалоном и детьми приплыли к берегам новой земли. За площадью вздымался шпиль Академии камневидцев.

Но мой взгляд упорно устремлялся туда, куда я обычно избегала смотреть, – еще дальше на север, где на границе города темным пятном высилась Башня Изгнания.

Дядя заверил, что меня не могут изгнать из-за моей аномалии. Но почему открывать правду о ней небезопасно? И какие такие опыты мне в противном случае грозят?

Внезапно прозвучал гонг к ужину, и я вздрогнула, но не двинулась с места.

Есть ли у меня на самом деле хоть какой-то выбор? Сегодня в Садах я уже рискнула, захотела сделать по-своему, и вот что из этого вышло… А если я откажусь от помолвки, что тогда? Куда я денусь? Зеннон я покинуть не могу.

Сколько времени я провела, рассматривая бесчисленные старые карты и представляя, что путешествую по материку и посещаю великие города Серры, основанные Первыми: Альвио́н, Нумм, Аи´р, Энта́ну. Но Серры, той Серры, которую нам оставили Первые, больше не было. Выжили лишь Зеннон и Альвион. Остальное – даже острова – поглотили Тени.

Солнце склонилось к западу, по небу растеклись алые полосы, и меня наполнила неясная тревога. Скоро должен загореться световой щит – единственное, что защищает нас от Теней.

…Еще маленькой я как-то спросила Гаэна, который относился ко мне с той же теплотой, как и к своей внучке Рози: что такое Тени, о которых все так испуганно говорят? Почему мы от них прячемся? Помню, как побледнело его лицо, когда он ответил:

– Еще до того, как ты родилась, они пришли с севера, из Энтаны. Никто не знает почему. И никто толком не знает, что они такое. Они приходят с заходом солнца и скрываются с его рассветными лучами. Это… сгустки тьмы, которые поглощают людей.

– Как это так? Едят?

– Не знаю, ласточка, – тогда Гаэн меня еще так называл, – вроде того. От человека ничего не остается, только одежда.

От этих слов у меня мороз пробежал по коже.

– Разве их никак нельзя победить?

Он печально покачал головой.

– От них спасает только световой щит. Раньше и он не был такой надежной защитой, Тени всё пытались его прорвать. А в Альвионе, говорят, пару лет назад Тени прорвались-таки внутрь и поглотили целый квартал. Чудом только спасли остальной город.

Я от ужаса открыла рот.

– Целый квартал?

Гаэн, заметив мой испуг, ласково погладил меня по голове:

– Но здесь, в Зенноне, нечего опасаться. Благодаря мастеру Линду мы можем спать спокойно.

…По всему диаметру, насколько хватало глаз, городские стены охватило ровное холодноватое свечение. Я вдруг поняла, что задержала дыхание, и медленно выдохнула.

Зеннон был в безопасности.

Где-то далеко, на восточном побережье, у Оренского моря, подобный щит должен был загореться вокруг Альвиона. Шептались, что альвионцы что-то придумали с тем кварталом, который в свое время поглотили Тени: одни говорили, что туда отправляют преступников, другие утверждали – туда заманивают Теней, третьи настаивали, что всё это не более чем выдумки торговцев, которые пользовались тем, что мало кто мог проверить их слова. Но как сейчас жил второй оставшийся город Серры, уже давно никто проверить не мог.

Если поначалу, несмотря на нашествие Теней, люди пытались путешествовать между городами, то девять лет назад, после разразившегося скандала с украденным эрендином, Зеннон прервал с Альвионом всякое сообщение. И полностью отгородился от мира.

Теперь город покидают только осужденные на изгнание преступники. И один из них вот-вот встретится с Тенями.

Почувствовав, что дрожу, я поскорее надела отброшенные туфли и поспешила к себе. Комната встретила меня теплым светом желтоватого люминария – светильника в виде кошки – и запахом ужина, о котором распорядился Гаэн: старый дворецкий переживал о моем здоровье – я родилась раньше срока – и всегда подкладывал к моей порции тушеного мяса веточку герзании, которая возбуждала аппетит.

Поужинав, я взяла с комода свадебный портрет родителей в овальной рамке. Отец, так похожий и в то же время не похожий на дядю. И мама с волосами насыщенного медного оттенка, точь-в-точь как у меня, в голубом платье, которое так подчеркивает ее серо-зеленые глаза. Если завтра я скажу «да», то через полтора месяца это самое платье будет на мне.

Я часто и подолгу смотрела на родительский портрет. Между ними было двадцать лет разницы. Я всё гадала: как они со шлись? Что заметили друг в друге? Глядя на улыбку отца и тихую радость в глазах мамы, я была уверена в одном: они любили друг друга всё то недолгое время, что были вместе.

Я поставила портрет на место и дернула шнур звонка, позвав Рози, чтобы она помогла мне подготовиться ко сну.

Их история – не моя. Они оставили мне наследие, оставили имя. И я должна соответствовать этому имени. Должна быть разумной, должна быть исполнительной.

А значит, я не могу позволить себе такую роскошь, как брак по любви.

Глава 2

На следующее утро я передала с Гаэном свое «да». А после школы в комнате меня ждал сюрприз – прекрасное шелковое платье цвета розовой пудры, висевшее при входе в гардеробную. За почти шестнадцать лет жизни я не носила ничего столь же изысканного и женственного. Рози – та едва не упала в обморок от восхищения. Но чем больше я рассматривала полу прозрачные рукава, атласные манжеты и пояс, жемчужные пуговицы на лифе, тем большая меня охватывала злость. Значит, дядя даже и не сомневался в моем ответе, раз сделал заказ швее заранее.

Что бы я ни решила, последнее слово всегда оставалось за дядей.

Я молча вытерпела примерку, во время которой даже Нелла расщедрилась на комплимент. Наряду, а не мне. После чего платье забрали, чтобы подогнать.

Три дня спустя я отправилась в школу в особо подавленном настроении. После учебы меня ожидала окончательная примерка платья. И, как всё окончательное, это вселяло в меня тревогу.

Распрощавшись с Неллой у фаэтона, я двинулась по дороге к широкому крыльцу школы, с каждым шагом ощущая, как по мышцам разливается напряжение. Идеально прямая спина, вздернутый подбородок и высокомерный взгляд – маска, которую я не снимала здесь с самого первого дня на протяжении неполных шести лет.

В школу детей отдавали в десятилетнем возрасте, поскольку к этому времени дар просыпался у всех. Наша была расположена в самом богатом районе Зеннона, неподалеку от Храмовой площади и Красного моста через Венну. Дядя мог оставить меня на домашнем обучении, но это посчитали бы чересчур странным, ведь школа давала не только знания, но и возможность завязать нужные знакомства. Не то чтобы приемной дочери Советника первого ранга это было так уж необходимо, но такова традиция. Тем более что дядя и сам учился именно здесь.

Первого августа отмечали День открытия Серры. Обычно вся последующая неделя была наполнена чередой фестивалей, торжественных церемоний и служб, а после… после начиналась учеба. В год, когда началась моя учеба, я впервые в жизни ждала август не в предвкушении праздника, а со страхом. Я отправлялась в школу, чувствуя себя самозванкой и боясь, что мою тайну вот-вот раскроют. Накануне дядя провел со мной двухчасовую беседу, советуя, как поступать в том или ином случае. С каждой минутой разговора мне всё больше казалось, что это безнадежная затея. Я провалюсь, не справлюсь и снова разочарую его.

Но вместо того чтобы смотреть на меня с презрением, которого я заслуживала, на меня пялились чуть ли не с обожанием. Да, в школе доставало детей Советников, но наследница Эрена Линда была всего одна. И все хотели со мной пообщаться, все хотели со мной дружить.

В первый же перерыв одноклассницы позвали меня в одну из комнат отдыха, предназначенных для девочек. До этого я почти не виделась со сверстниками – с каждым годом дядя сокращал круг моего общения, пока на мое десятилетие за столом не оказалось ни одного ребенка. Несмотря на волнение, перспектива стать среди них своей меня так захватила, что я согласилась не раздумывая.

Комнатка была милой, в лимонно-мятных тонах, с мягкими креслами и пуфами, расставленными вокруг трех столиков. Я сразу представила, как буду проводить здесь время со своими новыми подругами, и впервые за день улыбнулась.

Но помимо освежающего сока с печеньем меня ждало кое-что еще.

– А давайте сыграем в жабу? – предложила одна бойкая белобрысая девчонка, к верхней губе которой пристали крошки.

Все дружно закивали, а у меня упало сердце. На тех редких праздниках, где были дети постарше, я неизменно замечала подобные шелковые мешочки и маленькие песочные часики. Каждый по очереди опускал руку в мешок и должен был как можно скорее отыскать камень, который называл ведущий. Тот, кто быстрее всех опознавал все камни, побеждал в игре. А самый медленный становился жабой и должен был квакать и скакать вокруг стола, пока песочные часы не перевернут дважды. Понятное дело, все камни были подобраны так, что на ощупь их отличить было невозможно – только увидеть с помощью дара.

– Правда, это самый простой набор, всего из шести камней, – словно извиняясь, проговорила хозяйка игры.

Все десятилетки играли в жабу. Все. И те, у кого дар проснулся недавно, и те, у кого он проявился несколько лет назад, соревновались, отстаивая свое место в мире сверстников.

Я попыталась сглотнуть. К такому дядя меня не готовил. Вместо мыслей в моей голове завихрилась тьма. И, не глядя на лица, горевшие ожиданием, из этой тьмы я вытащила слова, тяжелые, как якорная цепь:

– С чего вы решили, что меня интересует подобное ребячество?

Я нахмурила брови точь-в-точь как Нелла и вздернула подбородок. Девочки заморгали, словно в глаза им бросили песок, потом неуверенно заулыбались.

– Ну мы и сказали, что это простой набор…

Презрительно фыркнув, я встала, расправила плечи и отправилась обратно в класс. Девчонки за моей спиной обижен но зашуршали:

– Ну и гордячка! Подумаешь, дочь Эрена Линда, могла хотя бы сделать вид…

В тот день я поняла, что единственная возможность сохранить свою тайну – спрятать лицо за маской и оградить себя щитом неприступности. Даже если это и подразумевало, что друзей у меня никогда не будет.

Я шла по широким и светлым школьным коридорам, едва отвечая кивками на приветствия. Удивительное дело, я считала, что, надев маску высокомерия, отпугну от себя всех и вся, но, видимо, у гордячки Виры был свой шарм, поэтому участь изгоя меня миновала. Многие по-прежнему хотели со мной дружить и общаться, со временем научившись обходить тему камней стороной, к большому моему облегчению.

Что еще более удивительно, у меня почти сразу завелась подружка. Самопровозглашенная подружка, ибо, будь моя воля, я бы ни за что на свете не имела дела с Та́ми Марго́лд. Пухлощекая, приземистая, она смотрела на меня снизу вверх в прямом и переносном смысле и словно не понимала, что я не хочу с ней дружить, – как собачонка, которая, сколько ни прогоняй, всё равно ластится снова. Со временем я к ней просто привыкла.

Тами настигла меня в коридоре второго этажа, и в класс я вошла, сопровождаемая ее ежеутренним перечислением новостей, слухов и собственных домыслов. На ходу отвечая на приветствия, я прошла к столу наставников, где лежали подготовленные к первому уроку книги Закона. Исчерпав школьные сплетни, Тами перешла к городским:

– Кто-то снова пропал, читала? Прямо в воздухе растворился! Уже неделю найти не могут!..

В кои-то веки ее болтовня меня заинтересовала, но узнать больше о странном исчезновении не удалось – к столу подошел Кинн.

Тами прервалась на полуслове и, пролепетав, что уже взяла книгу, ретировалась на свое место в самом конце класса. Кинн лишь мельком глянул на нее, как сытый коршун на мышь, а потом сдержанно кивнул мне. Я вежливо улыбнулась и, забрав книгу, села на свое место – прямо перед столом наставников. Кинн сел позади, слева через проход.

Кинн Террен. Мой соперник за звание самого неприступного человека в школе. И, судя по реакции Тами, первое место явно принадлежало ему.

Притворившись, будто смотрю в окно, я украдкой глянула на Кинна. Его темно-русые волосы падали на лоб, серые глаза сосредоточенно изучали книгу Закона. Суровый, отрешенный, он, как геррион, источал вокруг себя холод. Никто из одноклассников не хотел встречаться с ним взглядом.

В класс впорхнула наставница Флия, и меня вдруг словно перенесло на пять с половиной лет назад, на точно такой же урок Закона.

С начала учебы в школе прошла всего неделя, и в середине августа Зеннон накрыла одуряющая волна жары. Пока наставница Флия нараспев, как колыбельную, зачитывала Толкования Закона Серры, я смотрела, как шевелятся ее губы, как серебрится нашивка на ее синем платье, и грезила об озерах к югу от города, куда мы с дядей недавно ездили отдыхать.

Вдруг наставница замолчала. В дверном проеме показался Утешитель – высокий, статный, в небесно-голубой форме, подчеркивающей цвет его глаз. Утешители присутствовали на судебных разбирательствах и имели право просить о смягчении наказания и даже ходатайствовать о помиловании преступников. Порой только Утешитель мог спасти человека от наказания и потому был его последней надеждой, по след ним утешением. Судя по цвету формы, перед нами был сам Первый Утешитель. Придя в себя, наставница Флия защебетала:

– Утешитель Йе́нар, приветствую вас!

– Прошу простить за столь несвоевременное вторжение. Я хотел самолично препоручить вам Кинна, но с утра меня вызывали в Совет, поэтому я был вынужден припоздниться.

Глубокий голос Утешителя обволакивал, словно горячая вода в расслабляющей ванне. Наставница Флия, зардевшись, проговорила:

– Что вы, Утешитель Йенар, вы нам никак не помешали!..

– Рад это слышать. Кинн в начале августа немного приболел, и нам пришлось дожидаться его выздоровления. Надеюсь, несмотря на небольшую задержку, мой мальчик успешно вольется в ваше общество.

Наставница что-то утвердительно забормотала, но я уже не слушала.

Закон запрещал Утешителям, как и всем Служителям и Служительницам, иметь детей, а значит, Кинн был не родным сыном Утешителя Йенара, а приемным. Кинн, как и я, был сиротой.

Утешитель пропустил вперед мальчика, и по классу прокатились любопытные шепотки. Высокий и симпатичный, Кинн действительно привлекал внимание. Но еще больше бросалась в глаза стена отчуждения, которую он выставил перед собой, – она была ничуть не ниже моей.

В такую минуту любой новенький вызвал бы интерес, а уж тем более – приемный сын Утешителя Йенара. На перемене все ринулись знакомиться с Кинном. Тами, которая уже набилась мне в подружки, потащила и меня.

– Кинн, это Вира Линд, дочь того самого Эрена Линда, а также племянница Советника Дана Линда. А меня зовут Тами, Тами Марголд.

Мальчик молча выслушал ее, кивнул нам, скупо улыбнувшись, и повернулся к одноклассникам, которые наперебой заваливали его вопросами.

Я растерянно замерла рядом с Тами, которая просто глаза выпучила от изумления. Кинн был первым, кто при знакомстве со мной не издал удивленно-восторженного возгласа и не попытался схватить за руку, расточая комплименты или расспрашивая об отце. Это было что-то новое.

Отворачиваясь, чтобы уйти, я случайно перехватила взгляд Кинна. Из моих легких вдруг словно выбили весь воздух.

Никто и никогда в жизни не смотрел на меня с такой огненно-жгучей ненавистью.

Целый месяц, натыкаясь на его колючий взгляд, я внутренне сжималась: что такого я натворила, чтобы заслужить подобное отношение? До школы я никогда в жизни не видела Кинна и ничего не знала о его семье. Если он и отвечал на чьи-то расспросы о себе, то всегда кратко и очень сухо. А вопрос, не приходится ли он родственником Ронсу Террену, альвионскому путешественнику и картографу, трагически погибшему несколько лет назад, Кинн просто проигнорировал.

Даже Тами, неиссякаемый источник сплетен и слухов, оказалась бессильна развеять мглу, окружавшую Кинна. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Никто ничего толком не знает. Ну, я так думаю, что, если родители Кинна и не были важными людьми, наверняка Утешитель Йенар разглядел что-то в нем самом. – Тут Тами оживилась: – А что, если Утешитель готовит Кинна себе в преемники? Не зря же он решил усыновить именно его.

Но причины, по которым Утешитель решил взять опекунство над Кинном, занимали меня гораздо меньше, чем сам Кинн. Он смотрел на меня так, словно я была его личным врагом, и не раз меня посещала ужасная мысль, что он каким-то образом узнал о моей аномалии и решил, что такой самозванке в школе не место.

Однако потом случился поход в Музей истории Зеннона.

Стояла середина сентября, и день недовольно хмурился, когда мы, радуясь, что вырвались из школьных стен, свернули с аллеи Первого квартала и вышли на многолюдную Храмовую площадь. На цветной азонитовой брусчатке безмятежно ворковали голуби, и, несмотря на затянутое тучами небо, в воздухе еще чувствовались отголоски лета.

Величественный Храм Зеннона, возведенный из темно-зеленого, в светлых прожилках лассника, сразу же притягивал взгляд. Напротив, рядом со внушительным светло-серым зданием Совета, вытянулось кремово-желтое двухэтажное здание Музея, чей фасад был украшен колоннадой.

Мне всегда нравилось бывать в Музее, потому что здесь сухие факты из учебников обретали плоть: первые карты Серры, где Зеннон был еще крохотным зернышком рядом с огромным пятном Черного леса, свадебный портрет Зеннона и Деи, портреты их детей, даже портреты каждого из горячо обожаемых Зенноном псов. И, что мне нравилось больше всего, – в Музее не было ни одного настоящего камня, только рисунки и муляжи. Запирать камни в музеях, как и носить их, непробужденными, в качестве бездушных украшений, считалось варварством.

В Музее было только одно помещение, куда я никогда не рвалась, – Зал славы Зеннона, посвященный всем тем, кому город был обязан своим богатством, красотой, благополучием. Мы пришли туда в самом конце экскурсии, и, хотя мне отчаянно хотелось затеряться где-нибудь по пути, моего исчезновения не поняли бы.

В этом зале была целая стена, посвященная моему отцу. Я подходила к ней со смешанными чувствами.

С одной стороны, я отцом гордилась. На его счету числилось двадцать семь открытий и изобретений, включая разработанное сопряжение камней для повышения давления воды – теперь вода могла поступать по трубам даже на самые высокие этажи. Но главное, отец довел световой щит Зеннона до совершенства, использовав эрендины, названные так в его честь. Именно благодаря им Тени ни разу не пробили защиту нашего города, как это произошло в Альвионе. Словом, отец подарил Зеннону безопасность, и одно это гарантировало ему место в Зале славы.

С другой стороны, была я. Ни на что не годная дочь знаменитого отца. Самозванка и лгунья. Мне стоило большого труда сохранять в этом зале свою маску.

Наставница Флия, красноречиво расписывая достижения моего отца, то и дело мне улыбалась. Как никогда я чувствовала себя в центре всеобщего внимания, чувствовала неприязненный взгляд Кинна, который словно высвечивал мою ложь, и из последних сил старалась играть роль почтительной и не менее талантливой дочери.

Я стояла перед отцом и лгала – каждым своим взглядом, каждым движением, каждым вздохом. И пусть здесь всего лишь висел его портрет, это было невыносимо. Поэтому, когда все потянулись на выход, я немного задержалась, чтобы сказать отцу «прости». Чтобы хоть на полминуты снять свою маску.

Этого оказалось достаточно, чтобы меня заметили.

Повернувшись, чтобы уйти, я столкнулась взглядом с Кинном. Тот сразу же отвернулся, но я обомлела. Вместо враждебности в его дымчато-серых глазах сквозила растерянность.

После этого эпизода я стала постоянно натыкаться на пристальное внимание Кинна, будто он оценивал меня, изучал, стараясь понять, какая Вира – настоящая. Рядом с ним мне всегда приходилось удваивать свою осторожность. И всё же однажды я попалась.

Меня пригласили на свое тринадцатилетие брат и сестра Аксарры. Одно время сестра, Лея, та самая бойкая девчонка, которая когда-то предложила сыграть в жабу, набивалась ко мне в подружки, а ее брат Ма́рен чуть не каждый день признавался мне в любви. Но в целом они были неплохими, и, сложись всё по-другому, я была бы не против дружить с ними.

Уже несколько лет все вокруг только и обсуждали, какие умопомрачительные праздники устраивают Аксарры – их отец был главой Гильдии искусств. Но каждый год я упорно отклоняла приглашения, поскольку не могла рисковать. Однако в этот раз ожидалось что-то поистине невообразимое: катание на корабликах по Венне, пикник с играми в Садах Деи, световые иллюзии, – а еще ходили слухи, что на бал пригласили едва ли не всех бардов из Гильдии искусств.

Невероятным усилием воли я заставила себя сидеть в классе со скучающим выражением лица, пока рядом заливалась восторженная Тами. Еще большее усилие мне потребовалось, чтобы позже отказать Лее и Марену.

– Дядя едет на озера, я еду с ним, – заявила я.

Лица двойняшек одинаково опали, и мне показалось, что Марен взглянул на меня как-то особенно грустно. Когда они ушли и Тами унеслась вслед за ними в надежде выведать еще какие-нибудь сочные подробности, я встала у окна, делая вид, что рассматриваю школьные теплицы, все в ярких отблесках июньского солнца. И, хотя в классе больше никого не осталось, тихо вздохнула, чувствуя, как защипало в уголках глаз.

Ни на какие озера с дядей в эти выходные я не собиралась. В лучшем случае мне бы пришлось просидеть дома в гордом одиночестве. А в худшем… Рядом находилась Нелла, которая никогда не упускала возможности прочесть мне очередное поучение.

Но разве я хочу слишком многого? Хотя бы раз, один только раз побыть как все – повеселиться, забыв обо всём на свете, натанцеваться так, чтобы ноги болели…

По щеке поползла предательская слеза, за ней – другая, в груди опасно заклокотало, и, чтобы не разрыдаться, я стиснула костяшку пальца зубами – до боли, до кровавого следа. Нельзя плакать. Только не здесь.

В окне вдруг что-то шевельнулось, и я с ужасом поняла, что это чье-то отражение. Кто-то бесшумно подошел ко мне сзади.

– Они сейчас вернутся.

Кинн.

Медленно разжав зубы и выпустив палец, я вытерла слезы, выпрямила спину.

Когда я обернулась, Кинн уже сидел на своем месте, уткнувшись в учебник. Не поднимая больше на него глаз, я прошла к своему столу. Когда в комнату ввалилась шумная толпа одноклассников, мое лицо уже приняло обычное выражение.

Только Кинн знал, что палец я поранила не об оконную защелку. И только он видел, что гордячка Вира Линд – всего лишь маска. И я ничего не могла с этим поделать.

– Эй, Вира, ты идешь?

Я вздрогнула, увидев пухлые руки Тами на своем столе. – Что?..

Вокруг царила суета, все довольно переговаривались. Похоже, пока я предавалась воспоминаниям, урок Закона благополучно закончился.

Тами прыснула в кулак:

– Вира, ты в последнее время такая рассеянная. Это так на тебя не похоже! Ты, часом, не влюбилась?

Я отвернулась, не желая отвечать, и наткнулась взглядом на Кинна, который исподлобья наблюдал за мной. Покраснев против воли, я опустила голову, словно меня на чем-то подловили.

Глаза Тами тут же расширились:

– Вот это да! И кто он? Я его знаю?

Ее глупость вывела меня из равновесия, и я сорвалась:

– Это не твое дело!

Тами заморгала, обидевшись, но тут же спрятала досаду за виноватой улыбкой:

– Да-да, конечно, извини. Это и правда не мое дело.

Чтобы отвязаться от нее, я направилась в уборную, но перед этим заметила, как Тами отошла к своим приятельницам и начала с ними взволнованно шептаться. От злости я едва не заскрипела зубами. И дернуло Кинна посмотреть на меня именно в тот момент. Из-за него и из-за этой дурочки Тами теперь вся школа будет сплетничать о том, что Вира Линд в кого-то влюбилась, а каждый второй – утверждать, что именно в него.

Я глубоко выдохнула, чтобы успокоиться. Вспомнила платье, которое дожидалось меня дома. Что ж, возможно, теперь подобные слухи будут мне на руку. И даже дядя останется доволен.

Под конец дня Тами настолько утомила меня своим любопытством, что я с радостью сбежала от нее в библиотеку. Это было единственное место во всей школе, где Тами почти не появлялась, заверяя всех и каждого, что у нее аллергия на библиотечную пыль. Хотя я была уверена: всё дело в том, что библиотекарь Аррин очень строго относился к соблюдению тишины.

Я заняла привычное место за столом в нише у окна, там, где привлекала меньше внимания, подготовила книги и достала свои заметки. Но сосредоточиться никак не получалось.

Тами ошиблась, я не была ни в кого влюблена. И уж в кого я точно не была влюблена, так это в Кинна, такого замкнутого и непонятного. Просто он оказался… другим. Единственным человеком во всей школе, который не лицемерил передо мной, не напрашивался на дружбу, не пытался втереться в доверие или, убереги Серра, притвориться влюбленным в меня – я уже и считать перестала, сколько было таких попыток. Почти шесть лет непрестанной лжи научили меня ценить искренность.

А после того случая с Аксаррами между нами с Кинном что-то неуловимо поменялось. Когда я поняла, что он не собирается срывать с меня маску, мне стало легче дышать.

И теперь, сидя в библиотеке, я ждала, когда Кинн придет для совместного занятия по диалектам серрийского языка.

Наставник Луккиан верил, что совместная работа идет учебе на пользу. На его уроках, изучая серрийский, мы занимались в парах. Моей бессменной напарницей была Тами, рядом с Кинном со страдальческим видом сидел Марен.

В прошлом году, когда мы закончили изучение основных диалектов, наставник Луккиан объявил, что в качестве дополнительных занятий нам потребуется представить островные – разбившись на пары, рассказать о фонетических, грамматических и лексических их преобразованиях на протяжении всей истории Серры и о влиянии на другие наречия.

– Без изменения нет жизни, – провозгласил наставник на древнесеррийском языке, которым время от времени любил пощеголять, и продолжил уже на современном: – Поэтому я прошу вас разделиться на пары по-иному. Сейчас я распределю диалекты среди юношей, а вы, барышни, сможете выбрать тот, который вас больше заинтересует.

Наставник Луккиан, кажется, искренне не понимал, что его предложение могло быть истолковано как-то по-другому. Между тем в классе взметнулись возбужденные шепотки, преимущественно со стороны девушек.

Наставник попросил всех юношей выйти вперед и назвал шесть островных диалектов. Едва он закончил, поднялся шум, каждая моя одноклассница что-то выкрикивала. Сраженный таким воодушевлением, наставник Луккиан кое-как распределил первые четыре пары.

Оставались только Марен и Кинн. Марену достались Худые острова, и даже всегда выручавшая его сестра отказалась от диалекта простых рыбаков. Кинн, напротив, получил Пряные острова, славящиеся одним из самых своеобразных и интересных диалектов в Серре, но никто не стремился его выбирать.

Из девушек без пары были только мы с Тами, и она не рискнула сделать выбор первой. Избегая умоляющего взгляда Марена, я произнесла спокойно и холодно:

– Пряные острова.

Сзади донесся облегченный вздох Тами.

С тех пор раз в неделю мы встречались с Кинном наедине в библиотеке. Чаще всего каждый молча сидел со своей стопкой книг и выписывал необходимые сведения. Изредка мы сверяли свои успехи.

Через какое-то время я поняла, что с нетерпением дожидаюсь этих почти молчаливых часов, когда мне не надо было притворяться ледяной и гордой Вирой Линд.

Когда в начале этого года наставник Луккиан снова предложил дополнительные занятия – на этот раз для изучения малых диалектов, – я не задумываясь выбрала Кинна, хотя на этот раз ему досталась трудная тема. Но мне не хватало нашего совместного молчания.

А сегодня Кинн опаздывал.

Я убедилась, что поблизости никого нет, и из стопки заметок вытащила помятый листок бумаги. Там были нарисованы восточное побережье Серры и Пряные острова. Этот листок Кинн выбросил еще в прошлом году, а я, повинуясь непонятному порыву, подобрала и сохранила. Просто потому, что я люблю карты, а Кинну они явно удаются – это ясно даже по наброскам.

Я услышала шаги за пару мгновений до того, как Кинн подошел к столу, и едва успела спрятать листок. Чувствуя, что краснею, я напустила на себя занятой вид, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Привет, тебя можно отвлечь?

Голос Кинна звучал как обычно, но почему-то его было приятно слышать.

Я подняла голову.

– Да, конечно. В чем дело?

Кинн держал в руках небольшой деревянный ящичек. Сердце у меня неприятно ёкнуло.

– Наставник Сарден просил оказать ему услугу. Тут геррионы. Их необходимо рассортировать по силе. Тут нужна точность, и я подумал, что ты могла бы помочь…

Руки у меня похолодели так, словно я уже прикоснулась к камням.

Несколько секунд, не дыша, я смотрела на ящичек в руках Кинна.

– Я… – голос предательски дрогнул.

Как мне отказаться, не вызвав подозрений? Грудь сдавило, голова закружилась – мне показалось, что я сейчас потеряю сознание.

От Кинна не укрылось мое состояние:

– С тобой всё в порядке?

Я постаралась взять себя в руки.

– Да, конечно. Я бы помогла, просто… Сколько сейчас времени?

Поискав глазами настенные часы, я притворно удивилась:

– О, уже четыре часа! Мне надо спешить домой. Меня ждет платье… Сегодня последняя примерка.

Заметив недоумение в глазах Кинна, я опустила взгляд на заметки и сдавленно добавила:

– Послезавтра моя помолвка.

Мне послышался резкий вдох, но, когда Кинн заговорил, его голос звучал по-прежнему ровно и отстраненно:

– Конечно, если тебе надо спешить… Я сам справлюсь.

Чувствуя странное желание расплакаться, я торопливо сгребла заметки и книги и уже приготовилась уйти, когда Кинн тихо сказал:

– Поздравляю.

Я нашла в себе силы слегка улыбнуться и кивнуть, а потом зашагала прочь так быстро, что даже ковер не смог заглушить мои шаги. Библиотекарь Аррин оторвался от заполнения каталога и поднял на меня удивленный взгляд. Стараясь не показать, что у меня трясутся руки, я положила книги на дубовую стойку и вежливо попросила:

– Если можно, поскорее, пожалуйста.

Пока библиотекарь оформлял возвращенные книги, я сцепила перед собой руки, до боли впившись ногтями в подушечки пальцев.

Когда-то мне казалось, что мы с Кинном похожи на два самых высоких пика Серебристых гор – такие же недостижимые, холодные и одинокие. Пусть так и останется.

Особенно теперь, когда мне предстоит выйти замуж за другого человека.

Глава 3

Хейрон Бернел оказался совсем не таким, каким я его себе представляла.

Когда в день помолвки Нелла провела меня в дядин кабинет, я готовилась увидеть иссушенного учебой молодого человека с грустными преданными глазами – а чего еще ожидать от человека с именем самого верного пса в истории города?

Но ни грусти, ни особого рвения к учебе в Хейроне заметно не было. Наоборот, мне стоило большого труда представить его запертым в душной аудитории с разложенными на столе камнями и корпящим над вторым множественным сопряжением. Хотя зеленая студенческая форма наверняка ему очень шла.

Хейрон был на пять лет меня старше и почти на полторы головы выше. Со светлыми волосами, как у отца, в темно-синем, с иголочки, костюме, он был элегантен, изыскан и, без сомнения, красив. И идеально вписался бы в любое феерическое празднество, например у Аксарров.

Про себя я порадовалась, что, несмотря на скромность церемонии, дядя не поскупился на платье, а Нелла собственноручно убрала мои волосы в замысловатую при ческу, украсив золотой цепочкой с цветками, декорированными лазурной эмалью.

Под портретом моего отца стоял мой будущий супруг, рядом негромко переговаривались его родители – оба в бордовых тонах Торговой гильдии – и дядя. Ощущая всеобщее пристальное внимание, стараясь не краснеть и не наступать на подол платья, я подошла к собравшимся. Краем глаза я заметила на дядином столе уже приготовленные для подписи договоры и помолвочные кольца.

Едва мы обменялись поклонами и приветствиями, как мать Хейрона, Ния Бернел, урожденная Родд, вышла вперед и, схватив меня за плечи, прижала к пышной груди:

– Душечка, как мы рады!

В отличие от нее я была совсем не рада: запах ее духов был таким резким, что мне захотелось чихнуть. К счастью, она быстро отпустила меня и взялась за мое платье. В прямом смысле: слегка склонив голову набок, она пощупала полупрозрачную ткань рукава.

– Знакомый шелк, глаза меня не обманули! Советник Дан, вы же у нас его приобрели? Посчитаю это комплиментом!

Дядя слегка поклонился, а мать Хейрона, оглядев меня с головы до ног, задержала взгляд на жемчужных пуговицах – мне показалось, она их считает. Наконец она расплылась в широкой улыбке, словно довольная покупкой матрона:

– Ты просто прелесть, дорогая!

Чувствуя сильную неловкость от такого бесцеремонного обращения, я скромно поблагодарила ее, втайне надеясь, что Огаст Бернел не последует примеру жены. Но, судя по тому, что отец Хейрона не двинулся с места, глядя на меня с прохладцей, стало ясно, что «душечки» от него можно не ждать. Хоть какое-то облегчение.

Наконец ко мне подошел сам Хейрон. Голубые глаза, унаследованные им от матери, смотрели внимательно и с интересом, настолько живым, что мое сердце забилось быстрее. Мне отчаянно захотелось спрятаться, как вдруг мой жених улыбнулся – открыто и приятно:

– Очень рад встрече с вами…

Я мимоходом подумала, что он сейчас поцелует мне руку, но он ограничился простым полупоклоном. Меня коснулся легкий и притягательный аромат его парфюма с мягкими нотками кедмарского ильвиниума.

Дядя сухо пригласил нас к письменному столу. Договор я прочитала заранее, поэтому сразу поставила свою скромную подпись рядом с дядиной, выверенной и четкой, которую он, будучи моим опекуном, оставил еще накануне. Затем Хейрон размашисто выписал многочисленные завитушки своего имени.

Когда с этим было покончено, дядя передал Огасту Бернелу копию договора и придвинул к нам с Хейроном серебряный поднос, на котором лежали помолвочные кольца – из белого золота с черным жемчугом. Жемчуг и так был редкостью, а откуда взялся ценнейший черный, особенно теперь, после нашествия Теней, я не представляла. Дядя украшениями никогда не интересовался. Возможно, у Бернелов оставались какие-то запасы с прошлых времен или же это было их семейное наследие.

Мои пальцы задрожали, когда я подняла кольцо для жениха. Хейрон стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Он улыбнулся и протянул левую руку. Задержав дыхание и больше всего опасаясь, что выроню кольцо, я быстро надела его на указательный палец Хейрона и тут же убрала руки.

Хейрон, наоборот, не стал торопиться. Взяв меня за запястье, он медленно надел кольцо на мой палец. Движения его были плавными, мягкими и одновременно решительными. Не успела я пошевелиться, как он прижал мою ладонь к губам, а затем не спеша отпустил. Сердце затрепетало у меня где-то в горле.

Ния Бернел разразилась шумными поздравлениями, к ней присоединились ее муж и мой дядя.

– Теперь позвольте предложить вам нуммийское красное, после чего я с удовольствием покажу наш дом, – голос дяди прозвучал еще официальней, чем обычно, словно он присутствовал не на помолвке, а в городском Совете.

При упоминании вина Огаст Бернел заметно оживился – ведь после того как Нумм поглотили Тени, нуммийское красное стало раритетом – и первым последовал за дядей к небольшому столику у дивана, где в специальной оплетке с геррионом дожидалась прохладная бутылка и теснились бокалы и тарелки с закусками.

Кольцо на пальце казалось непривычным, чужеродным, а место поцелуя до сих пор горело, и я держалась от жениха на некотором расстоянии, не особо представляя, как теперь себя вести.

К счастью, после нескольких тостов мы покинули кабинет и отправились вниз, где нас встретила Нелла. По тому, как Ния Бернел оглядела любимое лавандовое платье Неллы, и по взгляду, который та подарила гостье в ответ, я подумала, что в лице друг друга они встретили достойных соперниц. Если бы не волнение, я бы, наверно, почувствовала легкое злорадство.

Знакомство с домом решили начать снаружи. Дядя шел впереди и сжато, безэмоционально рассказывал об истории здания, архитектурных особенностях и штате прислуги. Рядом с ним шагал Огаст Бернел, далее следовали Ния Бернел и слегка раздраженная Нелла. Мы с Хейроном замыкали процессию.

После смерти моего отца дядя продал и наш семейный дом, и тот, в котором жил сам, чтобы купить этот особняк, более соответствующий его статусу Советника. Дядя планировал, что после свадьбы мы с Хейроном останемся жить здесь, в этом доме, по крайней мере на первое время. В глубине души я была ему за это чрезвычайно благодарна: меня пугала одна мысль о том, чтобы жить в чужом доме с чужой семьей.

Незаметно Хейрон замедлил шаг.

– Думаю, теперь мы можем обращаться друг к другу на «ты». – Дождавшись от меня смущенного кивка, он спросил: – Признайся, когда ты услышала мое имя, сразу же нарисовала себе беднягу-пса с поднятыми ушами и грустным-прегрустным взглядом?

Кровь прилила к моим щекам, и мой жених слегка улыбнулся.

– Когда отец давал мне это имя, скорее всего, он не представлял, что в Музее истории одноклассники, выискивая сходство, будут просить меня встать под портретом этого разнесчастного пса. Правда, я позволил им это сделать всего один-единственный раз. Как оказалось, некоторые из них походили на этого пса гораздо больше.

Хейрон усмехнулся, и взгляд его на мгновение стал жестким. Затем он продолжил как ни в чем не бывало:

– Зато сейчас, когда я представляюсь, все видят во мне законопослушного гражданина, олицетворение верности Зеннону. Они видят…

– То, что хотят увидеть, – неожиданно для себя закончила я.

– Именно, – Хейрон, казалось, не удивился, что я его перебила. – Думаю, что касается имен, ты можешь понять меня лучше, чем кто-либо другой. Как и я – тебя.

Он взглянул мне прямо в глаза, и дыхание у меня сбилось. Я не ожидала, что между мной и этим красивым, уверенным в себе человеком может найтись что-то настолько общее, настолько личное.

Какое-то время мы шли в молчании, сопровождаемые громким голосом Огаста Бернела, которого нуммийское красное привело в хорошее расположение духа, монотонными репликами дяди и несмолкаемым журчанием Нии Бернел и Неллы, которые, судя по всему, сошлись в пренебрежении к альвионской моде. Наконец Хейрон сказал:

– Эта помолвка для нас обоих неожиданна. Но я надеюсь, что в твоем сердце найдется для меня место. В свою очередь я чрезвычайно рад, что у меня такая прекрасная невеста.

Он мягко взял меня за руку и снова посмотрел прямо в глаза, словно видел там что-то, чего не замечал никто другой. Смутившись и почувствовав, как краска заливает щеки, я опустила взгляд.

Вскоре мы вернулись внутрь, чтобы продолжить осмотр дома, и Хейрон, словно вознамерившись преодолеть неловкость, развлекал меня историями о приятелях-студентах, о праздниках и о прогулках. Я чувствовала себя так, будто мы с ним давным-давно знакомы.

Наконец мы поднялись на третий этаж, на противоположную от моей комнаты половину, где мы с Хейроном должны были жить после свадьбы. Мой жених с улыбкой осматривал наши будущие комнаты, а я вдруг словно очнулась, и на меня обрушилось осознание того, что я стою под руку с совершенно незнакомым человеком – человеком, который через месяц полностью и бесповоротно войдет в мою жизнь.

И я совсем не была уверена, что готова к этому.

С того дня Хейрон частенько заезжал за мной, и мы в сопровождении Неллы отправлялись гулять по городу, а иногда – на концерты и спектакли. Раз в неделю мы ужинали с его родителями, и с каждым разом Огаст Бернел обращался со мной всё любезнее. Хотя, возможно, в этом была заслуга дядиного винного погреба.

Хейрон вел себя неизменно учтиво и предупредительно. В тех случаях, когда требовалось применить дар камневидения, например чтобы проверить денежные камни, он делал это просто и естественно, позволяя мне не так остро чувствовать собственную беспомощность. С ним я ни разу не оказывалась в такой же неловкой ситуации, как когда-то с Неллой и музыкальной шкатулкой. Я до сих пор отчетливо помнила тот случай.

На мой одиннадцатый день рождения мы с Неллой отправились в «Милден» – магазин, славившийся своими затейливыми вещицами. Игрушечные модельки экипажей, движущиеся при помощи сардаллов, необычные светильники из люминариев, ящички с секретами, изысканные чернильницы и карандашницы, настольные игры и музыкальные шкатулки… Десятки музыкальных шкатулок, от которых у меня захватывало дух.

Целый час я с наслаждением рассматривала модели, не решаясь взять хоть какую-то в руки. Услужливый продавец показал мне несколько разных шкатулок. А потом он открыл одну, прямоугольную, довольно большую, – и я поняла, что это она. Сверху на черной лакированной крышке разместилась картина с детально прорисованными птицами и цветами, по бокам вился растительный орнамент, а внутри… внутри, на дне, обнаружилась карта Серры, в углу которой серебрилась роза ветров.

Как только крышка открылась, зазвучала «Ода новой земле» – пронизанная надеждой и радостью мелодия, посвященная моменту, когда корабль Серры и Иалона прошел сквозь узкий пролив между Северными островами и глазам Предков открылась новая земля.

Сердце защемило, и я едва могла рассмотреть карту из-за выступивших слез. Довольный произведенным впечатлением, продавец широко улыбнулся:

– Вы не видели самого главного. Коснитесь ронда.

Мои слезы мгновенно высохли, и я с испугом посмотрела на молочно-белый камень в центре розы ветров, а потом на Неллу. Она стояла рядом и выжидательно улыбалась, словно позабыв о моей неспособности пробуждать камни. Я будто облилась горячим супом, так стало жарко и неловко. Я совершенно растерялась, а продавец в недоумении переводил взгляд с меня на Неллу. Наконец, насладившись моими мучениями, Нелла с приторной улыбкой пожурила меня:

– Как можно быть такой нерешительной, Вира! Позвольте мне.

Изящным движением она коснулась ронда, и из потайного отверстия в стенке шкатулки вынырнул крошечный корабль, который под новую мелодию обогнул Серру по нарисованным морям Сестер, отделяющим материк от пояса островов.

От унижения я не могла говорить и только кивнула, когда продавец поинтересовался, будем ли мы брать шкатулку. Но каждый раз, когда я открывала ее, чтобы полюбоваться картой и послушать музыку, передо мной вставала сцена в магазине. Так что я убрала шкатулку в самый нижний ящик комода – как напоминание о пережитом унижении – и больше никогда не доставала.

Рядом с Хейроном ничего подобного мне не грозило. Наоборот, он старался всячески мне угодить. Он часто развлекал меня, рассказывая о себе, об учебе в Академии камневидцев, о подготовке к поступлению в Академию Закона при городском Совете, о торговом деле Бернелов и Роддов, о своих знакомых и всевозможных забавных историях, которые с ними случались. Куда бы мы ни шли, я замечала, какими взглядами провожали его девушки, и мне льстило, что он пытается произвести на меня впечатление не только своим внешним видом.

Но было кое-что еще. Меня смущало то, как Хейрон иногда смотрел на меня, как касался – в его взглядах и прикосновениях таилось что-то, заставляющее чувствовать сильное внутреннее напряжение. И чем меньше времени оставалось до дня свадьбы, тем сильнее я нервничала.

Как я и ожидала, в школе моя помолвка не прошла незамеченной. Когда я с обычным высокомерным выражением на лице шла по коридорам, за мной, как змеи, ползли шепотки:

– Посмотрите на ее руку… это же помолвочное кольцо!

Больше всего я опасалась реакции Тами, и та не подвела: едва завидев блеск кольца, она налетела, как ураган из Штормовых морей, и завалила вопросами. Ее стрекотание подняло на уши весь класс, и все бросились меня поздравлять, даже Марен, который якобы продолжал по мне сохнуть.

Все, кроме Кинна, которого, кажется, ничто не могло отвлечь от учебника. Конечно, ведь он уже поздравил меня тогда, в библиотеке.

Но за последующий месяц я заметила, что Кинн стал отворачиваться от моего взгляда, он скрывался из виду, если я шла в его направлении, а главное, больше ни разу не явился на наши еженедельные встречи в библиотеке.

Кинн однозначно странно себя вел. Нет, хуже. Он меня избегал.

Мне было неприятно признавать, как сильно меня задела эта мысль. Казалось, за долгие часы работы в библиотеке между нами установилось что-то вроде молчаливого взаимопонимания. Теперь же Кинн снова выставил между нами барьер, словно я была Тенью, от которой он хотел отгородиться.

За неделю до свадьбы я решила поговорить с Кинном – о нашей работе над южными диалектами, которая с моей стороны зашла в тупик. Но едва я к нему направилась, Кинн прошел мимо меня к наставнице Флие и о чем-то ее спросил. Я нерешительно застыла, чувствуя разочарование, и тут Тами, прильнув к окну, взбудораженно спросила:

– Кто этот красавчик? На нем форма Академии камневидцев. Это чей-то брат?

Тами обступили заинтригованные приятельницы, и тут же послышались их восторженные охи и ахи. Я оглянулась на Кинна, погруженного в беседу с наставницей, и подошла к окну. Но, бросив взгляд вниз, будто окаменела.

Там, у ворот, на всеобщем обозрении стоял Хейрон.

Он ничуть не смущался вниманием, наоборот, кажется, был весьма доволен и расточал улыбки направо и налево. Когда девчонки во главе с Тами едва не вывалились из окна, чтобы получше его рассмотреть, Хейрон поднял глаза наверх. Еще миг – и он бы меня заметил.

Я отшатнулась от окна с колотящимся сердцем. Что он здесь делает?

Мои пальцы непроизвольно вцепились в пустое левое запястье, и я в который раз пожалела, что не ношу браслет в школу. Я не заметила ни нашего фаэтона, ни Неллы. Странно, она ни о чем таком меня не предупреждала.

Услышав, как Кинн благодарит наставницу, я пришла в себя. Сейчас было самое время поговорить с ним, но занятия сегодня и так закончились поздно, Хейрону вот-вот может наскучить ожидание, и он начнет спрашивать выходящих обо мне. И тогда мы оба окажемся в неловкой ситуации – жених дожидается невесту, пока та разговаривает с одноклассником. Дяде это бы точно не понравилось.

С тяжелым сердцем я спустилась вниз и, стараясь скрыть раздирающие меня чувства, вышла во двор. Каждый шаг давался с трудом, чужое внимание отзывалось покалыванием на коже.

Хейрон заметил меня и, широко улыбаясь, двинулся навстречу. Зеленая форма Академии ему действительно шла. На груди с левой стороны гордо поблескивала нашивка Гильдии камневидцев – «снежинка» из семи камней, где каждый, кроме центрального камня-сердца, обозначал ценное для камневидца качество. Аббревиатура из названий первых четырех качеств и составляла мое имя.

Не успела я поприветствовать Хейрона, как он обнял меня. Откуда-то сверху до нас долетело многозначительное «о-о-о!», явно от Тами и компании. Мне хотелось вырваться из объятий, но Хейрон не торопился меня отпускать, и когда он наконец это сделал, я вся горела, а голова кружилась от его парфюма – в этот раз с пьянящим ароматом вернейской розы и лидского кедра.

– Пойдем! Поскольку ты сегодня позднее, чем обычно, я выпросил у твоей строгой гувернантки право встретить тебя.

Я собиралась ответить что-нибудь уместное, но у меня отнялся язык, когда слева нас миновал Кинн и, даже не посмотрев в мою сторону, скрылся за воротами. Что за детское поведение!

Заметив, что Хейрон вопросительно глядит на меня, я с трудом улыбнулась и, позволив взять себя под руку, последовала за ним.

Вместо кареты мой жених приехал в своем фаэтоне, который поразил меня чужими запахами и слишком яркими красками. Странным образом мне показалось здесь ужасно тесно: как бы я ни устраивалась на сидении, Хейрон был чересчур близко.

Молчание в этот раз тоже было иным – сгустившимся, напряженным. Чувствуя внимательный взгляд Хейрона, я поспешила нарушить тишину:

– Куда мы едем?

Он ответил не сразу.

– Хотел устроить тебе сюрприз, сделать особый подарок на день рождения. И немного отдохнуть от вездесущей Неллы.

Я ответила на его улыбку, хотя впервые в жизни почувствовала, что мне не хватает присутствия компаньонки. Вчера мы тихо отпраздновали мое совершеннолетие, и, видимо, поэтому сегодня Нелла решила меня не сопровождать.

Тем временем мы въехали в квартал Гильдии целителей, где сам воздух был пропитан стойким запахом трав и бальзамов, и Хейрон завел непринужденный разговор о своих знакомых из Гильдии искусств и о предстоящих концертах. Одна ко меня не покидало ощущение, что мыслями он где-то далеко или, наоборот, слишком близко – он часто задерживал на мне взгляд, от чего становилось не по себе.

Наш фаэтон вывернул на Малую Рыночную площадь и резко остановился, заставив меня вздрогнуть. Хотя сегодня был не рыночный день, перед нами теснилась толпа.

Хейрон нетерпеливо окликнул кучера:

– Что там?

Тот обратился к прохожему, а потом обернулся с неясным огоньком в глазах:

– Кажется, поймали воришку, господин.

Хейрон присвистнул, а у меня разом отнялись ноги. Кто в своем уме решил нарушить Закон?

Мой жених приказал подъехать поближе. В ответ на звонкие покрикивания кучера люди недовольно уступили нам дорогу, и фаэтон потихоньку тронулся. Вскоре мы оказались перед небольшим бакалейным магазинчиком, откуда вышли два Карателя в черной униформе с капюшоном и черных масках, закрывающих лица. Между собой они тащили мальчишку, вряд ли старше рыжеволосого Тэна, что встретился мне у жертвенника Деи.

Толпа, которая еще минуту назад бушевала, как озеро в бурю, стихла, а потом по ней, как легкая волна, прокатился вздох облегчения. Раз мальчик несовершеннолетний, значит, его не изгонят.

Но я не удержалась:

– Он совсем ребенок…

Хейрон, с любопытством разглядывая Карателей, пожал плечами.

– Как говорится, закон для всех един. Пусть благодарит Зеннона, что к малолетним проявляют снисхождение. Уж наверняка он с превеликим удовольствием предпочтет отсидеться в пенитенциарии, чем встретиться с Тенями.

Подземелье пенитенциария могло вызвать любые чувства, кроме удовольствия, но я была согласна с Хейроном: нет ничего хуже изгнания.

Каратели посадили мальчика в крытую повозку, для которой тут же освободили дорогу, и тронулись под перешептывание толпы. Хейрон задумчиво улыбнулся:

– Слуги Закона. Достойная работа. Единственный недостаток – приходится быть в тени.

Черная униформа Карателей и их закрытые лица всегда приводили меня в смутный трепет, поэтому я промолчала.

Мы продолжили путь, словно корабль в людском море, но у меня перед глазами продолжал стоять тот мальчик – с залатанными, слишком короткими штанишками и отрешенным, потухшим взглядом. Неожиданно меня взяла злость: на месте бакалейщика я бы закрыла глаза на воровство. Но, поймав себя на этой предательской мысли, я постаралась ее тут же отбросить. Так не годится. «Закон для всех един». В кон це концов, мальчику действительно повезло.

Я настолько ушла в себя, что перестала замечать, куда мы едем, и очнулась, только когда Хейрон довольно произнес:

– Ну вот мы и на месте!

Я огляделась, и мое сердце ёкнуло, когда я поняла, где мы.

Сад вечерних камней.

Самое красивое и романтичное место в Зенноне.

Раньше с завидной регулярностью мне предлагал сюда прогуляться Марен, но я всегда отказывалась. А приехать посмотреть на Сад с Неллой, хотя бы днем, мне даже в голову не приходило.

Сад вечерних камней не мог сравниться по размеру с огромными Садами Деи, но его главным отличием были люминарии, которые искусно украшали аллеи, загораясь с наступлением вечера и создавая непередаваемую атмосферу. По крайней мере, так говорили.

Мы прибыли рано – до заката оставалось больше часа, и люминарии еще не горели. Хейрон, лучезарно улыбаясь, повел меня по главной аллее вглубь Сада, откуда доносилась приглушенная музыка. Деревьев здесь было немного, чаще встречались фигурно подстриженные кусты и клумбы с люминариями. Кое-где высились изящные статуи.

Людей было много, и все празднично одеты. Я внезапно пожалела, что на мне простое школьное платье. Кажется, Хейрон заметил мое смущение:

– Для меня ты выглядишь прекрасно в любом наряде.

Покраснев, я заставила себя благодарно улыбнуться и перевела взгляд на тележку мороженщика, мимо которой мы проходили. Хейрон тут же подвел меня к ней. Нелла была не большой любительницей мороженого, поэтому я наслаждалась им лишь дома, по праздникам. От тележки исходил холод: металлические сосуды с мороженым были обложены геррионами.

Сортов было не меньше двадцати, и я после длительно го размышления выбрала базиликовое с кусочками клубники, а Хейрон взял сливочное с перцем.

Мы неторопливо шли по аллее, поедая мороженое из вафельных рожков костяными ложечками, и обменивались впечатлениями о последнем выступлении известного на весь Зеннон барда Диммана Димерра, с которым Хейрон был шапочно знаком. В этот момент мне подумалось, что я могу представить себе жизнь с Хейроном. И она будет весьма неплохой.

Людей становилось всё больше, и, доев мороженое, мы свернули с главной аллеи, чтобы избежать сутолоки. По неширокой дорожке, обсаженной нежно пахнущими кустами рододендрона с карминно-розовыми цветами, мы вышли на круглую площадку, посередине которой журчал фонтан. Он представлял собой большую чашу, а в центре ее высилась скульптура трех немор – сказочных существ, полуженщин-полурыб, которые выманивали неосторожных рыбаков и путешественников из спокойных морей Сестер во власть Штормовых морей. Каждая немора – длинноволосая, прекрасная, хищная – держала кувшин в виде морской раковины, откуда лилась вода.

– О чем задумалась?

Наверное, я слишком долго молчала, завороженная игрой воды, поэтому вопрос застал меня врасплох. Я растерялась, но еще больше испугалась того, как близко придвинулся ко мне Хейрон. Стараясь незаметно отстраниться, я спросила первое, что пришло в голову:

– Почему ты согласился на эту помолвку?

Хейрон испытующе посмотрел на меня, словно решая, что ответить.

– Изначально это была идея матери. Когда отец получил первое письмо от Советника Линда, он сильно сомневался, хотел отказать. Но мать – та пришла в восторг. «Это прекрасная сделка для всех нас», – то и дело говорила она. – Мне показалось, что в голосе Хейрона проскользнула нотка презрения. – Что касается меня – в общем, я был не против. Но, признаться, твоя… ситуация меня заинтриговала. Во всем этом было что-то необычное. И мне стало любопытно, как выглядит та самая Вира Линд, которую мне прочили в невесты. И тогда я отправился на тебя посмотреть.

Я вскинула голову, не в силах найти слова от изумления. Хейрон скользнул взглядом по моим губам и продолжил:

– Мой слуга узнал, что каждую неделю в день Предков ты отправляешься на прогулку в Сады Деи. Я взял фаэтон, дождался тебя возле дома и последовал за тобой в Сады, дошел до самого жертвенника Деи. Потом вернулся домой и, поговорив с отцом, убедил его сразу же написать ответ Советнику Линду.

Мое дыхание сбилось, я никак не могла отдышаться, словно перед грозой, когда не хватает воздуха. Значит, в тот злосчастный день в Садах мне не показалось – за мной действительно следили. И это был Хейрон. Наконец я спросила:

– Почему?

– Почему? – Он взял мою левую руку и не спеша прочертил на ладони линию – от запястья до кольца, так, что я вздрогнула. – Потому что понял, что хочу, чтобы ты стала моей женой, Вира.

В сгустившихся сумерках выражения его лица было не разобрать, но я больше ничего не успела сказать.

Один за другим начали загораться люминарии: сначала – белые и желтые, потом – голубоватые, следом – розовые, красные и зеленые. Завороженная игрой света, я следила, как повсюду в калейдоскопе огней складывались причудливые узоры и гармоничные композиции. Вода в фонтане вспыхнула и замерцала, преломляя зеленоватый свет камней. Откуда-то медленно и нежно поплыла музыка.

Хейрон улыбнулся и привлек меня к себе. Меня накрыло ароматом его парфюма, и я начала задыхаться, чувствуя себя словно в тисках, но не успела ничего сделать, когда он наклонился и поцеловал меня прямо в губы.

Его поцелуй был горячим и решительным и пах перцем. Я хотела отклониться, но Хейрон еще крепче прижал меня к себе. Молча, с нарастающей паникой я попыталась отвернуться, но безуспешно. Похолодев, я поняла, что он не собирается отступать. С моих губ сорвался всхлип, и Хейрон слегка отстранился. В его потемневших глазах мелькнуло недовольство, а в голосе, низком, угрожающе-спокойном, послышались жесткие нотки:

– Ну что ж… подождем до свадьбы. Осталось недолго.

Хейрон снова склонился надо мной, и я замерла. Обжигая горячим дыханием, он медленно поцеловал меня в шею и наконец отпустил. По коже побежали мурашки, я едва смела поднять глаза. Мои губы, шея и талия горели от его прикосновений, и мне хотелось оказаться дома и смыть с себя эти невидимые пятна.

Я больше не замечала ни светящихся статуй, ни аллей, где на деревьях в виде плодов висели люминарии разных оттенков желтого и красного. Я отвечала невпопад, с ужасом думая о тесном и полутемном пространстве фаэтона, который дожидался нас у выхода.

Когда же наконец через мучительно долгое время мы двинулись назад, я едва не расплакалась от облегчения, увидев, что у ворот нас поджидает Нелла.

Глава 4

Всю дорогу до дома меня трясло. Если Нелла что-то и заметила, то оставила вопросы при себе. Видимо, решила, что теперь я имею право обходиться без ее замечаний.

Дома, сославшись на усталость, я отказалась от ужина, который распорядился оставить для меня Гаэн, и поднялась в свою комнату. Светильник в виде кошки встретил меня приветливым сиянием, и, надев наконец мамин браслет и погладив светящуюся спинку, я почувствовала, что потихоньку успокаиваюсь.

Нужно отменить эту свадьбу.

Эта мысль явилась из ниоткуда, словно дожидалась того мгновения, когда я буду готова ее впустить.

Я покачала головой. Как можно отменить свадьбу, до которой осталась всего неделя и к которой сделано уже столько приготовлений? Разосланы приглашения, сшиты костюмы, заказан свадебный обед и выбраны Служительницы для брачной церемонии в Храме Зеннона… Как можно отменить свадьбу, которая прикроет мою аномалию, как заплатка – прореху на ткани?

И, главное, из-за чего?

Меня поцеловал жених, и теперь я хочу отменить свадьбу.

Даже в голове это звучало безумно. Но я вспомнила Хейрона – его взгляд, его горячие прикосновения, его губы, его голос, – и меня вновь начало трясти. Я рухнула в кресло, свернулась клубочком и стала перебирать неровные бусины.

Твой жених так влюблен в тебя, что потерял голову, вот и всё.

Но дело было не в простой влюбленности. В день нашего знакомства Хейрон сказал, что для него эта помолвка тоже была неожиданной, но сегодня признался, что сам уговорил отца согласиться. Он следил за мной до самого жертвенника Деи. Он изо всех сил пытался меня очаровать.

Внезапно у меня в голове возник образ, до того яркий, что я выпрямилась в кресле.

Когда-то давно я ездила с дядей на охоту. На юге, за городом, где вдоль озёр простирались луга и поля, вместе с другими Советниками мы загоняли лисиц. Тогда, скача на лошади позади дяди под остервенелый лай гончих, я живо представляла, с каким ужасом животные бегут от нас, пытаясь спастись. После этого в охоте я больше никогда не участвовала.

И теперь меня словно осенило.

Добыча. Вот кем была я для Хейрона.

Лишенная дара, обязанная это скрывать, я была беспомощна и беззащитна и во всем подчинялась дяде. А после свадьбы я буду целиком и полностью во власти мужа. Мужа, за чьим красивым лицом мне на мгновение приоткрылось что-то темное, жадное и недоброе.

С утра я была полна решимости поговорить с дядей. Как бы то ни было, он мой опекун, брат моего отца. Он должен меня хотя бы выслушать.

Но когда я спустилась к завтраку, меня ожидал удар: дядя уехал с ревизионной комиссией и планировал вернуться только за два дня до свадьбы. Должно быть, я сильно побледнела, потому что Гаэн встревоженно усадил меня и предложил крепкого чая из горноцвета. От смятения я едва ощутила терпкую горечь на языке.

Нехотя позавтракав, я вернулась к себе и, отослав взволнованную моим состоянием Рози, просидела, как кукла, в кресле до самого обеда. Но, спустившись в столовую и едва притронувшись к еде, я снова ушла в свою комнату.

До свадьбы оставалась неделя, и я ничего не могла с этим поделать.

В школе меня освободили от занятий – для подготовки к свадьбе и последующей поездке в предместье города с посещением озёр. Но большая часть приготовлений была уже сделана, комнаты убраны, вещи для поездки сложены в сундуки. Я бродила по дому, не в силах ничем себя занять и ни на чем сосредоточиться, будь то чтение книг или игра на рояле. Часами я просиживала на террасе, избегая любопытных взглядов служанок – каждый раз при виде меня они, краснея, улыбались. И даже Рози, хотя и переживала из-за моего странного состояния, томно вздыхала, расчесывая мне перед сном волосы. Женская половина дома была от Хейрона без ума и не могла дождаться свадьбы.

Я же благодарила Серру, что из-за учебы Хейрона в Академии мы с ним увидимся только в день свадьбы. Небольшое облегчение.

Я отчаянно искала выход и не находила его. Я даже думала о том, чтобы сбежать к Служительницам в один из храмов на окраине города, но что-то мне подсказывало, что ни дядю, ни Хейрона такой исход не устроит. И потом, как я буду объяснять отсутствие дара?

У меня теплилась надежда, что дядя приедет раньше и я всё-таки смогу с ним поговорить, но он вернулся даже позже, чем обещал, лишь за день до бракосочетания, поздно вечером. Когда я, набравшись решимости, направилась к его кабинету, меня остановила Нелла:

– Пожалуйста, Вира, не тревожь его.

И в ее голосе прозвучала такая неожиданная забота, что я молча кивнула и вернулась обратно к себе.

На следующее утро мне не хотелось вставать с постели. Даже если я сегодня поговорю с дядей, что изменится? Разве он отменит мою свадьбу? А может, я просто неправильно поняла Хейрона? Слишком мало опыта и слишком живое воображение. Из-за такого бракосочетание не отменяют. В конце концов, дядя предоставил мне выбор, и я сказала «да». Надо нести ответственность за свои слова.

Я повернулась на другой бок, желая еще поспать, но в комнату, едва постучав, вплыла Нелла, Рози робко следовала за ней по пятам. Увидев меня в кровати, гувернантка неодобрительно подняла брови, но, воздержавшись от замечаний, сказала только:

– Рози, будь добра, помоги госпоже Вире привести себя в порядок.

Мое сердце так и подпрыгнуло, и я едва справилась с волнением:

– В чем дело?

Но Нелла лишь приторно улыбнулась, давая понять, что ответа от нее я не дождусь. Пока я занималась утренним туалетом, она подготовила жемчужно-серое платье с белыми кружевными вставками по лифу и манжетам. Затем, после быстрого завтрака, который принесли в комнату, Рози помогла мне одеться и уложила волосы в прическу. Как только я была готова, Нелла погнала меня, как отставшую от стада овечку, вниз, в кабинет дяди.

Я была совершенно сбита с толку и не представляла, для чего понадобилась дяде прямо накануне свадьбы, да еще и по-праздничному одетая. Мы кого-то ждали? Не Бернелов же? Нелла ни за что бы не показалась перед Нией Бернел одетой по-домашнему.

Я была настолько погружена в размышления, что не успела толком испугаться, когда Нелла легонько втолкнула меня в кабинет и закрыла дверь с другой стороны.

Дядя был один и, похоже, готовился куда-то ехать – на столе лежал его кожаный портфель с бумагами. Сам дядя, стоя ко мне спиной, что-то искал в высоком сейфе слева, и я рассмотрела лакированные деревянные шкатулки разных размеров, аккуратно расставленные на полках. Обычно сейфы были всегда заперты, и даже на занятиях дядя их не открывал – готовил камни заранее. Наконец поиски завершились успехом, и дядя закрыл сейф сначала обычным, затем амарантиевым ключом.

Этот ключ я видела всего один раз. Амарантии были очень редкими и, как правило, существовали в природе в сдвоенном виде – как сросшиеся половинки. Сначала их разделяли, а затем опытный камневидец пробуждал их силу откликаться друг на друга. Одна половинка устанавливалась в замке, вторая – в ключе. Каждая пара была уникальна – подобрать другой амарантий к такому замку было невозможно, – поэтому их использовали для охраны особо ценных предметов.

Дядя бросил на меня взгляд и спрятал в кожаный портфель небольшую шкатулочку.

– Последний сардалл. Весьма непредусмотрительно с моей стороны. Надо будет купить еще.

Изначально сардаллы, «механические сердца», использовались, чтобы запускать ход часов, которые больше не приходилось раз за разом заводить, а впоследствии стали применяться и в заводных игрушках. По традиции наручные часы с сардаллом преподносили юношам на совершеннолетие. Но зачем сардалл дяде? И для чего он позвал меня?

Прежде чем я успела спросить, дядя закрыл портфель и хмуро стряхнул с него пылинки.

– Мне как можно скорее, до начала Совета, необходимо обсудить результаты ревизии с Утешителем Йенаром. Конфиденциально. Лучше всего у него дома, поскольку тот находится в непосредственной близости от здания Совета. Но я бы не хотел привлекать повышенное внимание к своему визиту. К счастью, сегодня, как я узнал, у его приемного сына день совершеннолетия, поэтому я воспользуюсь этим поводом. А поскольку вы одноклассники, твое присутствие добавит этому поводу правдоподобия.

Дядя не сводил глаз со своего портфеля, поэтому не видел, что я сперва побледнела, а потом, наоборот, вспыхнула.

– При других обстоятельствах я бы не стал брать тебя с собой, но – увы!.. Нам надо поспешить. Нужно еще успеть к часовых дел мастеру.

Без лишних вопросов я последовала за дядей к карете, чувствуя, что кончики пальцев покалывает от волнения. В голове никак не укладывалось, что меньше чем через полчаса я увижу Кинна.

Из-за Хейрона, приближающейся свадьбы и того, что я выпала из школьной жизни, я совсем позабыла, что Кинн отмечает день рождения всего через неделю после моего. А в этом году ему, как и мне, исполнялось шестнадцать, поэтому, освобожденный традицией от занятий, он пребывал дома, в кругу семьи. Которую ему заменил Утешитель Йенар.

Едва экипаж тронулся с места, как дядя углубился в чтение бумаг, а я несколько раз медленно вздохнула, собираясь с духом, чтобы заговорить.

– Дядя, я хотела поговорить с вами насчет свадьбы…

Он нахмурился и не сразу оторвался от бумаг.

– Да?

Голос его прозвучал крайне сурово. Я сжала в ладони сложенный веер.

– Я понимаю, что свадьба уже завтра и что все приготовления уже сделаны…

Дядя посмотрел на меня так холодно, что слова замерли у меня на губах.

– Волнение перед бракосочетанием весьма объяснимо. Но я не собираюсь еще раз повторять, почему оно должно состояться. Прости, Вира, мне нужно сосредоточиться.

И он снова погрузился в чтение.

Внутри меня что-то оборвалось. Я не ожидала, что дядя откажется даже выслушать меня.

Значит, свадьба всё же состоится.

Мы на четверть часа остановились у мастерской – дядя сходил к часовщику, – и вскоре карета выехала на многоцветную азонитовую брусчатку Храмовой площади. Там, неподалеку от Храма Зеннона, за изящной оградой располагался двухэтажный дом Утешителя, окруженный садовыми деревьями.

Перед тем как покинуть карету, дядя вполоборота повернулся ко мне:

– Не забывай о том, кто ты, Вира. Особенно в этом доме.

Сглотнув, я кивнула. Не забывать о том, что я обманщица, и не дать обману всплыть – вот что на самом деле имел в виду дядя.

Несмотря на ранний час, Утешитель Йенар, в своей обычной небесно-голубой форме, лично встретил нас и, кажется, совсем не удивился нашему визиту.

– Советник Дан, госпожа Вира! Какая честь. Прошу вас, проходите.

Почему-то мне представлялось, что дом Утешителя будет суровым и аскетичным, но он поразил меня своим уютом. Гостиная, в которую нас провели, была исполнена в пастельных, приглушенных тонах. Удобная мебель, пейзажи Серры на стенах – обстановка, хотя и простая, без излишеств, была подобрана со вкусом.

Дядя формально поздравил Утешителя с днем совершеннолетия его приемного сына и выразил желание лично пре поднести подарок. Утешитель Йенар позвонил в звоночек и приказал явившемуся камердинеру позвать Кинна.

Дядя и Утешитель заговорили о погоде и о прогнозах по урожаю зерна. Я же, стараясь не выдавать своего волнения, рассматривала картины с видами Энтанской гавани со знаменитым заброшенным маяком, шпилей Аира на фоне Серебристых гор и Нумма, лежащего посреди зеленых холмов. Я перевела взгляд на Альвион, раскинувшийся в долине реки Рассны, когда в гостиную вошел Кинн.

Он был одет в копию школьной формы – только не серого, а темно-зеленого, болотного цвета и без посеребренных пуговиц. Увидев меня, он замер с потрясенным видом. Судя по всему, камердинер не предупредил его о гостях. Но когда Утешитель Йенар повернулся к Кинну, тот уже спрятал свои эмоции за маской вежливого удивления. Мне показалось, от Утешителя не скрылось, что наш визит застал Кинна врасплох, и это доставило ему определенное удовольствие.

– Кинн, мальчик мой, Советник Дан и госпожа Вира пожелали поздравить тебя с совершеннолетием.

После неловкой паузы Кинн поклонился дяде, который в свою очередь произнес официальное поздравление и вручил шкатулку с часами. Кинн принял ее с положенной по этикету благодарностью. Я изо всех сил старалась не смотреть ему в лицо.

Покончив с формальностями, дядя обратился к Утешителю Йенару:

– Как я слышал, Утешитель, у вас отличная коллекция антикварных карандашниц. Если позволите, я воспользуюсь этой редкой возможностью на нее взглянуть.

Утешитель вежливо улыбнулся, хотя взгляд его оставался пристально-холодным, словно он прекрасно понимал, что дядю интересуют совсем не карандашницы. Он показал рукой в сторону дверей, которые, очевидно, вели в кабинет:

– Прошу вас, Советник. Это доставит мне величайшее удовольствие. – Он посмотрел на меня, потом на Кинна. – Вероятно, госпоже Вире моя коллекция покажется не столь увлекательной. Кинн, будь добр, покажи гостье наше скромное жилище.

При этих словах дядя слегка нахмурился, но промолчал и вслед за Утешителем зашел в кабинет. Дверь закрылась, и мы с Кинном остались в гостиной вдвоем.

Неловкость между нами сгустилась настолько, что ее можно было разрезать и съесть. С каждой секундой мои щеки пылали всё больше и больше.

– Ладно… пойдем, – Кинн прошел к еще одним дверям, ведущим из гостиной, и остановился, пропуская меня вперед. Я пожалела, что не могу скрыть горящее лицо за шляпкой. Сам Кинн вблизи показался бледным. В глаза мне он не смотрел.

Мы заглянули в столовую, потом через гостиную вышли в коридор, который одновременно служил картинной галереей – здесь висели портреты всех Первых Утешителей. Кинн рассказывал обо всем кратко и сухо, точь-в-точь как когда-то дядя – Бернелам. Стеклянная дверь из коридора вела на небольшую террасу и в сад. Справа от нее на второй этаж поднималась просторная лестница, и Кинн провел меня наверх. Несколько раз я пыталась с ним заговорить, но, натыкаясь на закрытое, словно чужое лицо Кинна, вновь умолкала.

На втором этаже, миновав дверь в спальню Утешителя, мы оказались в коридоре, который украшали гобелены с историческими сценами и всевозможные фарфоровые и хрустальные статуэтки. Наконец, дойдя до середины коридора, Кинн распахнул массивные деревянные двери.

– Библиотека.

Помещение было залито мягким светом, который отражался от корешков книг, занимавших всё свободное пространство вдоль стен. Запах кожи и бумаги смешивался с едва уловимым ароматом лимонника, хотя цветов нигде не было видно. У широкого окна разместились два стола, еще один стол вытянулся посередине – над ним нависли искусно сделанные светильники.

Как и остальной дом, библиотека дышала уютом и удобством, но всё же чего-то не хватало. Я прошлась мимо стеллажей с книгами, тронула шершавое голубое сукно на длинном столе, всё время ощущая на себе взгляд Кинна. И тут я поняла.

Во всем доме не было ни единого его следа – ни оставленной на столе книги с закладкой, ни небрежно брошенных на комод перчаток, ни забытой игры в ровинсоль, которой увлекались почти все наши одноклассники. Словно Утешитель жил в доме один. От осознания этого мне стало еще тяжелее, и я с трудом произнесла:

– Тебя не было на наших занятиях в библиотеке.

Я постаралась сохранить легкий тон, без нажима, но по лицу Кинна словно пробежала тень, и он с неохотой ответил:

– Да, я был занят.

Я промолчала, сделав вид, что рассматриваю книги. Кинн вновь заговорил, и впервые в его голосе прозвучал отголосок волнения:

– Если честно, я уже закончил со своей частью. Так что…

В первую секунду его слова меня поразили. Наверное, я ослышалась. Я заставила себя обернуться к нему с удивленным лицом:

– Уже? А я никак не могу разобраться с их двойными отрицаниями.

Кинн посмотрел на шкатулку с часами, которую неловко держал в руке, и подошел к столу у окна, где лежала бумага и стояли в костяной подставке карандаши. Немного подумав, он что-то написал на листке бумаги, потом протянул его мне.

– Вот, думаю, это поможет.

Я нерешительно взяла записку и, увидев названия двух незнакомых книг, почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Значит, Кинн больше не собирается приходить в библиотеку.

Тихо, чтобы меня не выдала дрожь в голосе, я спросила:

– Разве мы не должны работать над этим вместе?

Я не рискнула поднять голову от бумаги, не рискнула посмотреть Кинну прямо в глаза.

Когда он наконец ответил, его голос был холодным и отстраненным:

– Думаю, теперь ты справишься сама.

Я кивнула, медленно убрала записку в карман и спросила каким-то чужим, спокойным голосом:

– Мне что-то душно. Скажи, пожалуйста, где у вас можно умыться?

– Налево и прямо до самого конца.

Я развернулась, не дожидаясь, пока Кинн скажет что-нибудь еще, решительно вышла из библиотеки и двинулась по коридору. За дверью в конце коридора скрывалась лестничная площадка, на которую выходило еще две двери. Я прошла в ванную комнату и, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной и беззвучно заплакала.

А чего я, собственно, ожидала? Что Кинн повинится в том, что игнорировал меня весь последний месяц, попросит прощения и пообещает вернуться к занятиям в библиотеке? Кто мы друг другу такие, чтобы я на это рассчитывала?

Как утопающая, я схватилась за браслет и прикусила губу, стараясь сдержать рыдания.

Разве Кинн давал мне повод для подобных ожиданий? Разве когда-то открывался мне? Разве пускал в свою жизнь? Нет. Это я имела неосторожность показать свою уязвимость и от этого возомнила, что нас связывают дружеские отношения. Наивная дурочка.

Видел бы кто-нибудь, как гордая Вира Линд плачет в чужой уборной над несостоявшейся дружбой!..

Глубоко вздохнув, я подошла к раковине и умылась холодной водой. Посмотрев на себя в зеркало, стерла жалкое, побитое выражение с лица. Пора прийти в себя.

В этот момент дверь в уборную открылась.

Служанка со стопкой полотенец уже шагнула внутрь, когда вдруг увидела меня. Ее бесцветные брови взлетели вверх, рот приоткрылся.

– Госпожа… я…

Зайди она чуть раньше, она застала бы меня в слезах. Но теперь я смотрела на нее с холодным недоумением, гордо расправив плечи.

Служанка обернулась к двери и растерянно забормотала:

– Простите, я думала… Нирронный замок… Думала, тут никого…

Во рту у меня мгновенно пересохло. Одно время нирронные замки были очень популярны, но у нас в доме их по понятной причине не ставили. Такие замки часто устанавливали на дверях в уборные, спальни и другие помещения. Человек, заходя внутрь, брался за ручку и пробуждал ниррон. Если следом хотел зайти кто-то другой, то пробужденный камень вызывал в ладони легкое покалывание, давая понять, что здесь занято. Покидая помещение, ниррон усыпляли до следующего раза.

Конечно же, я не могла пробудить ниррон. Я была в таком состоянии, что вообще не обратила на ручку внимания. И почему нельзя было обойтись обычным замком?

Мне вспомнилось дядино предупреждение: «Помни о том, кто ты. Особенно в этом доме». Как никогда остро я осознала, что мне грозит разоблачение в доме Утешителя Йенара – судя по всему, последнего человека, кому дядя хотел бы открыть мою тайну.

Я взглянула на сконфуженную служанку и решительно шагнула к ней, стараясь говорить приветливо, но твердо:

– Я понимаю, у вас много работы. Вы ошиблись, так бывает. Обещаю, что никому ничего не скажу.

Служанка подняла на меня бледно-серые глаза, в которых растерянность уступила место страху. Разумеется, теперь она скорее поверит в собственную ошибку, чем тому, что госпожа ей лжет. Она положила полотенца на этажерку у двери, глубоко поклонилась и пролепетала:

– Простите, госпожа. Надеюсь на ваше снисхождение.

Еще раз поклонившись, служанка быстро вышла, и с лестницы донеслись ее торопливые шаги.

Я глубоко выдохнула. Теперь бедная женщина будет переживать и винить во всем себя – и всё из-за моей невнимательности. Взявшись за ручку двери, я заметила, что меня трясет. Надеюсь, дядя уже закончил. Пора уходить из этого дома.

Покинув уборную, я собиралась вернуться в библиотеку, когда дверь справа, напротив лестницы, со щелчком приоткрылась.

Я напряглась, ожидая, что оттуда кто-то выйдет. Но никто так и не появился. Подойдя ближе, я почувствовала сквозняк. Видимо, в комнате было открыто окно, поэтому дверь и распахнулась.

Я хотела пройти мимо, но сквозь дверную щель заметила вдруг на стене карту – огромную, во всю стену – и застыла. Карты никогда не давали мне покоя. Я могла часами разглядывать их в дядиной библиотеке, рассматривать в учебниках, изучать в Музее. Но раньше мне не встречалось ничего подобного.

Движимая чистым любопытством, совершенно позабыв о приличиях и всем прочем, я шагнула в комнату. Одно из окон действительно было открыто, но мои глаза видели только карту. Она была невероятно детально прорисована. Даже в Музее Зеннона не нашлось такой.

Я замерла, завороженная тем, как художник изобразил Серру. Я словно парила, как птица, над ее голубыми реками и озерами, зелеными лесами и холмами, беловатыми Серебристыми горами, темно-зелеными низинами, цветными узорами городов, темно-синими морями Сестер, серо-зеленым поясом островов и за ним – черными волнами Штормовых морей.

– Что ты здесь делаешь?

Я вскрикнула и прижала руку к груди. В дверном проеме, нахмурившись, стоял Кинн.

Мое сердце колотилось как бешеное, и я едва вымолвила:

– Дверь открылась от сквозняка… Я увидела карту, не смогла удержаться. Никогда такой не видела…

Кинн не сводил с меня настороженного взгляда:

– Это моя карта. И моя комната.

– Твоя… – Я оглянулась, увидела на двери гардероба школьную форму Кинна, стол, заваленный учебниками, кровать в нише – и отчаянно покраснела. От стыда мне захотелось провалиться сквозь землю или хотя бы на первый этаж, но Кинн преградил выход и, кажется, не собирался приходить на помощь в этом мучительном положении.

Не в силах смотреть на него, я повернулась к карте и затараторила, что было мне совершенно не свойственно:

– Это изумительная карта! Мне казалось, я уже их все изучила – и в Музее, и дома, и в школе, – но такой точно никогда не видела. Откуда она у тебя?

Кинн наконец соизволил подойти ближе.

– Ее нарисовал мой отец.

В его тихом голосе я услышала нотки и гордости, и печали. Настоящий голос Кинна – я затаила дыхание, боясь спугнуть это мгновение.

Он больше ничего не добавил, и я решилась:

– Это потрясающая карта, живая… Столько деталей… Видно, с какой любовью ее рисовали.

Кинн вздохнул и сказал:

– Отец был настоящим альвионцем, любил путешествовать. Везде побывал. Однажды он так увлекся изучением береговой линии Южных островов, что его едва не унесло в Штормовые моря. Потом он всем рассказывал, что это были происки немор.

Его голос потеплел, в нем зазвучала улыбка. А меня внезапно осенило:

– Ронс Террен… путешественник и картограф… Так ты его сын? Почему же ты в школе не сказал, что вы родственники?

Кинн слегка нахмурился и, помолчав, ответил:

– Я плохо перевариваю чужое любопытство.

Неловкость с новой силой захлестнула меня – что же в таком случае Кинн думает о том, что я ворвалась в его комнату? Он, словно почувствовав мое смятение, заговорил:

– Когда появились Тени, отец был в Зенноне, поэтому здесь и остался. Работал в архиве Музея вместе с мамой. Реставрировал карты. А эту – нарисовал для меня. Это всё, что… – Кинн запнулся, – что от него осталось.

И я вдруг вспомнила.

Мне было лет семь, и я подслушала дома разговор между горничными, наводившими порядок в библиотеке. Беспрерывно охая и ахая, они переговаривались о том, что Тени поглотили торговый караван, шедший из Зеннона в Альвион, а в караване находились путешественник Ронс Террен с женой.

– Пишут, у них тут сын остался, совсем один, – сказала одна из горничных.

– Бедняжка!.. Сохрани его Серра! – надрывным шепотом ответила вторая.

Услышанное тогда привело меня в такой ужас, что я постаралась поскорее об этом забыть.

А сейчас, стоя рядом с Кинном, я смотрела на темно-зеленое пятно Черного леса, где, казалось, было выписано каждое деревце, и у меня на глазах выступили слезы. Я тихо проговорила:

– Мне очень жаль.

Мне хотелось сказать, что я понимаю, как сложно жить без родителей, понимаю, что ему, совсем одному в чужом доме, было еще труднее, чем мне, но слова так и остались невысказанными.

Мы молчали, и в этом молчании рождались другие слова, как вдруг я вспомнила, что у меня на пальце помолвочное кольцо, а завтра меня ждет свадьба. И я поспешно нарушила тишину:

– А ты бы куда хотел отправиться? Если бы не было Теней, конечно же.

Кинн вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна.

– Куда угодно. Пройти по стопам отца.

Я улыбнулась и с наигранной веселостью спросила:

– И даже на Худые острова?

– Особенно на Худые острова. Мне всегда хотелось проверить, неужели они настолько узкие.

Я сделала вид, что изучаю карту:

– Хм… Альвион?

Кинн хмыкнул и включился в игру:

– Самый большой порт, самые шумные рынки и сплошные праздники? Однозначно да.

– Нумм? После Альвиона покажется куда скучней.

– После Альвиона всё покажется куда скучней. Но, думаю, яблочный сидр и праздники урожая стоят этой поездки.

– Аир?

– Без вопросов. Как можно пропустить Серебристые горы, у которых серебро только в названии?

– Энтана?

Краем глаза я увидела, что Кинн состроил задумчивую мину, и спрятала улыбку.

– Холодное море, склонность к самопознанию и созерцанию… Ну, даже не знаю. Хотя подожди: древнейший город Серры, старейшая Академия камневидцев, старинный заброшенный маяк, могилы Предков… наверное, можно хотя бы глазком глянуть.

Тут я не выдержала и тихонько рассмеялась. Обернувшись, чтобы спросить Кинна про южные городки, которые мы с ним изучали, я застыла.

Кинн смотрел на карту и улыбался. Его лицо, всегда закрытое, отстраненное, словно осветилось изнутри, и в это мгновение он показался мне совсем другим человеком.

От его улыбки у меня в груди словно взорвался фейерверк. Я опустила взгляд, смутившись, не понимая, что произошло.

В этот миг где-то внизу хлопнула дверь. И тишина пропала.

Кинн пришел в себя первым:

– Наверное, твой дядя уже освободился. Пойдем, я тебя провожу.

Кивнув, я бросила последний взгляд на карту и последовала за Кинном, потрясенная и оглушенная. Перед широкой лестницей он вдруг остановился и повернулся, словно собираясь мне что-то сказать, но потом передумал и молча повел меня вниз.

Дядя с Утешителем расположились в гостиной, и по нетерпеливому взгляду, который бросил в мою сторону дядя, стало ясно, что они ждут нас уже какое-то время.

– Премного благодарю за ваше драгоценное время, Утешитель Йенар. А теперь мы вынуждены откланяться, дела не ждут.

Дядя еще раз пожелал Кинну счастливого дня совершеннолетия, и я внутренне сжалась, потому что я Кинна так и не поздравила, а теперь момент был упущен. Я только и смогла сказать:

– Увидимся завтра.

Он, как и все мои одноклассники, был приглашен на свадьбу, и ради этого их освободили от занятий в школе. Кинн, снова с непроницаемым лицом, кивнул в ответ:

– Увидимся завтра.

Утешитель проводил нас до двери, и мы распрощались. В тоне Утешителя, несмотря на всю его любезность, сквозила прохладца.

Прежде чем сесть в карету, я обернулась. Голубая форма Утешителя Йенара хорошо виднелась в фасадном окне. Слева, где находилась столовая, в окне что-то мелькнуло, и мое сердце ёкнуло, когда я поняла, что это Кинн. Он замер там неясной темно-зеленой тенью. Чувствуя настойчивый взгляд Утешителя, я слегка поклонилась, взялась за дядину протянутую руку и забралась внутрь.

Дядя был не в духе: он хмурился, а на его высоком лбу залегли глубокие морщины. Приказав остановиться у здания Совета на противоположной стороне площади, он наконец обратился ко мне:

– Я бы проводил тебя домой, Вира, но не могу, мне надо спешить.

На меня вдруг навалилась апатия, тяжелая, как цепи Красного моста. Я была только рада побыть в одиночестве.

– Всё в порядке, дядя.

Он глянул на меня и внезапно коснулся моей левой руки:

– Постарайся отдохнуть перед завтрашним днем.

Я заставила себя кивнуть и улыбнуться. Но когда дядя покинул нас и карета двинулась по гладко вымощенной площади в сторону дома, моя улыбка медленно увяла.

Завтра в это самое время в Храме, окруженная праздничной толпой, я обвенчаюсь с красивым, завидным женихом.

Так почему же сейчас я чувствую себя самой несчастной невестой в Зенноне?

Глава 5

Воздух, налитый весенней теплотой, пьянил, как нуммийское красное. От крыши Храма празднично отсвечивало солнце. На цветной брусчатке перед входом в Храм уже стояли первые гости, хотя остальные должны были прибыть только через полчаса. Старшие Бернелы легко угадывались по насыщенно-бордовому цвету одежды; на их фоне выделялся синий с отливом костюм Хейрона.

– Душенька, ты выглядишь потрясающе! Что за диадема! А что за платье! Даже издали видно, что сейчас уже не найдешь ни таких красок, ни ткани…

Втайне я была рада, что официальность обстановки не позволяла Ние Бернел заключить меня в объятья. Она несомненно хотела бы пощупать и мамино голубое платье, которое ушили для меня, и вышитый кошелек, полный денежных камней, и свадебную диадему с длинными подвесками, серебристыми ручейками сбегающими мне на плечи и спину. Но моей будущей свекрови пришлось ограничиться восхищенным взглядом, который, впрочем, не пропустил ни одну жемчужину в диадеме и задержался на серьгах из крупного голубоватого жемчуга.

Огаст Бернел преподнес свои комплименты наилюбезнейшим тоном, и меня кольнуло подозрение, что после свадебного обеда он может расщедриться и на «душечку».

Когда ко мне наконец приблизился Хейрон, я заметила, что взгляды присутствующих невольно обратились к нему. И было понятно почему. На солнце светлые волосы Хейрона отливали золотом, свадебный костюм сидел как влитой, а насыщенный синий цвет дорогой ткани подчеркивал его голубые глаза, делая их еще выразительнее. Мой жених был потрясающе красив.

Хейрон поклонился мне и улыбнулся, не сводя с меня пристального взгляда. В отличие от матери, и платье, и диадема ему были мало интересны – он смотрел на меня, на подкрашенные карминовой помадой губы, на открытую шею.

Мои щеки залились румянцем, и я порадовалась, что в этот момент гости начали подходить к нам с приветствиями. Но при виде Кинна, который следовал за Утешителем Йенаром, я заставила себя смотреть чуть в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом.

Когда все собрались, к нам вышла Мать-Служительница – матушка Иддакия. В жемчужно-серой мантии, с седыми, убранными в тугую прическу волосами, с добрыми морщинками вокруг глаз, Старшая Служительница отдаленно напоминала саму Серру, как ту обычно изображали. Я еще раз порадовалась, что сегодня день Сестер, а значит, службу проведут Служительницы. Большая часть дней недели была посвящена Братьям, и службы велись Служителями, а Отец-Служитель всегда казался мне чересчур суровым и строгим.

Мать-Служительница поприветствовала нас и сообщила, что всё готово. По традиции, до начала церемонии бракосочетания жених и невеста, каждый поодиночке, приносили молитвы: жених – Зеннону, невеста – Дее. Хейрон улыбнулся мне и поднялся вслед за Матерью-Служительницей в верхний храм, где располагался алтарь Зеннона. За ним потянулись уже прибывшие гости. Дядя вместе с Неллой остался встречать у входа запаздывающих гостей. Я же в сопровождении одной-единственной немолодой Служительницы, сестры Аннеки, спустилась вниз.

Храм был вытянут, как корабль, на котором Серра и Иалон пересекли Штормовые моря. По синему широкому ковру, скрадывающему наши шаги, мы прошли мимо закрытых дверей, за которыми находились разные храмовые помещения: трапезная, учебные кабинеты, ризница, книжницкая, кабинеты Старших Служителей. По левую руку, между двумя учебными кабинетами, мы миновали лестницу на второй этаж, по которой мне предстояло потом подняться. Сестра Аннека довела меня до двустворчатых деревянных дверей, ведущих в придел Деи, и, улыбнувшись, оставила одну.

Я открыла дверь, и на меня пахнуло запахом благовоний – древесным, теплым, чуть горьковатым – после недавней службы. Я закрыла за собой дверь, и сердце сразу же забилось спокойнее. В приделе никого, кроме меня, не было, даже Прислужниц. Царила тишина, мерцали свечи. Я прошла по сине-голубому ковру к алтарю Деи, где сквозь круглые витражные окна лился цветной свет.

В отличие от статуи в Садах, здесь Дею украшали одежды благородной дамы, а в сложенных лодочкой руках голубоватым куском льда переливался нефрилл – один из камней, которые пробудила сама Дея. Он до сих пор избавлял даже от сильной головной боли, стоило к нему прикоснуться.

Прежде чем встать на колени и произнести положенную молитву, я отцепила с пояса кошелек. На свадьбу всегда было принято приносить пожертвования, и, когда я назвала сумму Нелле, та в изумлении подняла идеальные брови, но спорить не стала. Не колеблясь, я высыпала все кроваво-красные йармины в ящик для пожертвований, где в основном лежали прозрачные рандии в бронзовых оправах вперемешку с фиолетовыми, в серебряных оправах.

Я надеялась, что после такого щедрого пожертвования мне станет легче и воспоминания о рыжеволосом Тэне и его матери перестанут так остро колоть меня. Много раз я думала о том, чтобы обратиться к Служительницам, которые бывали в рабочих кварталах, описать им семью Тэна и передать деньги, но всякий раз останавливалась. Как я объясню, откуда узнала об этой семье? Как объясню, почему не помогла им лично? Меня обозвали бессердечной, но на деле всё куда хуже: я была трусихой. И теперь, глядя на йармины в золотых оправах, которые алели в ящике, напоминая пролитую кровь, я не была уверена, что смогу так легко купить свое спокойствие.

Я прикрепила кошелек обратно на пояс и, стараясь не помять платье, опустилась перед статуей Деи на колени и склонила голову. Подвески диадемы соскользнули с плеч и легким холодком коснулись щек. Невеста просила благословения у Деи на добрый брак и здоровых детей. Я знала молитву наизусть, но теперь, когда пришло время ее озвучить, не смогла сказать ни слова. Где-то наверху Хейрон произносил свою молитву Зеннону, гости вместе с Матерью-Служительницей – Серре и Иалону, а я тонула в тишине, которую едва нарушало потрескивание свечей.

Несколько раз я открывала рот, пытаясь начать молитву, но все звуки словно рассыпались в труху. Я могла солгать окружающим, но не могла солгать Дее.

После долгого глубокого молчания, чувствуя, как по щекам потекли горячие ручейки слез, я зашептала:

– Прошу тебя, Дея, услышь меня. Я знаю, что недостойна твоего милосердия. Но мне больше некого просить. Я не знаю, что делать. Я не хочу этой свадьбы, но другого пути нет. Сейчас я должна буду выйти и перед всеми, перед Зенноном отдать свою жизнь нелюбимому человеку. Если только есть хоть какая-то возможность избежать этого, прошу, покажи мне ее.

Осторожно вытерев слезы, я встала, глубоко поклонилась Дее и на нетвердых ногах вышла из придела. Меня уже, наверное, заждались, но я решила зайти в уборную в дальнем конце Храма, чтобы смыть следы слез.

Сверху, с лестницы, донесся гул голосов. Видимо, гости во главе с Матерью-Служительницей заканчивали молитву. Чутко прислушиваясь, я заторопилась дальше по коридору. И так сосредоточилась на том, чтобы не наступить на подол, и не сразу почувствовала – что-то не так.

Запах дыма.

Замерев, я попыталась понять, не показалось ли мне. Может, это просто свечи… Нет, пахло жженой бумагой и чем-то копченым. Меня бросило в жар, потом в холод. Я начала лихорадочно осматриваться в поисках источника огня и заметила чуть приоткрытую дверь книжницкой, где хранились книги Закона и Толкований. Я не стала никого ждать, а, подхватив подол платья одной рукой, бросилась к двери. Рывком открыв ее, я замерла на пороге.

Вдоль стен помещения тянулись стеллажи с книгами – от пола до потолка, в середине стоял стол с бумагами и поминальными записками, а перед ним на треножнике – чаша для сожжения записок. Именно из чаши поднимался противный беловатый дым, а рядом стоял Кинн в серо-синей праздничной форме с серебряными пуговицами.

И сжигал в чаше книгу Закона.

Увиденное было настолько абсурдно, что я просто уставилась на ошеломленное лицо Кинна и оторванные страницы в его руке.

Кинн сжигает книгу Закона.

Сердце замерло, словно его зажали в тисках. Кинн в замешательстве смял страницы и бросил в огонь.

– Разве ты не ушла? Где Служительницы?

Я была настолько потрясена, что даже не смогла ничего ответить.

«Всякое неуважение к символам Закона, коими в первую очередь являются книги Закона, должно быть наказано по всей строгости», – так гласил Закон, оставленный нам Первыми. С наказанием каждый город определялся сам. Раньше в Зенноне за это пожизненно сажали в тюрьму. Теперь наивысшей мерой наказания являлось изгнание.

Я услышала за спиной чьи-то тихие шаги и не раздумывая бросилась к чаше, зашипев Кинну:

– Туши! Давай же!

Ни воды, ни песка – ничего в книжницкой не было. Видимо, записки обычно прогорали сами собой. Я была готова затушить огонь своим подолом, когда Кинн наконец скинул свой френч и набросил на чашу.

Кто-то вошел в книжницкую и тихонько охнул.

– Что случилось?

Сестра Аннека. На пару сердцебиений я примерзла к мес ту. Видимо, она спустилась за мной и почувствовала запах дыма. В тот же миг я осознала: если я выдам Кинна, никто, даже Утешитель, не сможет ничего поделать. Судья мигом вынесет приговор. Метнув в Кинна предупреждающий взгляд, я сделала испуганное лицо и стремительно обернулась:

– Книга Закона горит! Мы пытаемся ее потушить.

Сестра Аннека испуганно посмотрела на чашу, на Кинна, потом на меня. Я заметила, как напрягся Кинн. Не хватало еще, чтобы он сейчас чего-нибудь наговорил. С преувеличенным отчаянием я воскликнула:

– Скорее, позовите кого-нибудь!

Сестра Аннека кивнула и, взметнув подол бледно-серой мантии, стремительно вышла.

– Что ты делаешь? – медленно, с ноткой угрозы спросил Кинн. Я повернулась к нему, и меня пронзил взгляд серых, словно грозовая туча, глаз. От обычно холодного и отстраненного выражения лица не осталось и следа – Кинн был в ярости. Внутри у меня всё затрепетало, но я в свою очередь спросила с негодованием и вызовом:

– Это ты что делаешь?

Когда он не ответил, продолжая сверлить меня взглядом, я не выдержала и заговорила, стараясь сдержать накативший на меня ужас:

– Мне все равно, что ты задумал, но сейчас перед всеми ты скажешь, что спустился в уборную, а на обратном пути почувствовал запах дыма. Ты бросился в книжницкую. В это время я выходила из придела, увидела тебя и пошла следом. Мы стали тушить книгу. Точка.

Кинн покачал головой, отчего темно-русые пряди упали ему на лоб, и хрипло произнес:

– Нет. Когда они придут, я во всем сознаюсь. Скажу, что ты ошиблась.

– Нет!

Во мне вдруг горячим ключом забила злость, и неожиданно для самой себя я сказала:

– Если ты признаешься, тогда у всех на глазах я порву еще одну книгу Закона.

Глаза Кинна потрясенно расширились, и он спросил севшим голосом:

– Что?

Чувствуя безрассудную уверенность, я повторила:

– Если ты признаешься, я подойду к этому столу, возьму книгу Закона и порву ее у всех на глазах.

И сделала шаг вперед.

Он попытался что-то сказать, но в коридоре послышались голоса. Во взгляде Кинна мелькнуло отчаяние.

В книжницкую зашла Мать-Служительница в сопровождении сестры Аннеки. Последним зашел Утешитель Йенар. При виде френча, накинутого на чашу, Мать-Служительница зашептала молитву, а Утешитель быстро подошел к чаше и осторожно поднял френч Кинна.

К счастью, плотная ткань перекрыла доступ к воздуху, и огонь погас. От книги остались полусгоревшие листы и по черневшая кожаная обложка. Положив френч на стол, Утешитель внимательно осмотрел чашу и книгу. Сердце у меня бешено застучало. Можно ли списать произошедшее на случайность?

Утешитель проговорил, словно отвечая на мой вопрос:

– Это не похоже на случайность. Кто-то хотел сжечь книгу Закона.

В книжницкой с остатками едкого дыма повисла тишина. Я изобразила немой ужас, распахнув глаза и приоткрыв рот. Утешитель задержал взгляд на Кинне, потом на мне.

– Не может быть, – охнула Мать-Служительница.

– Боюсь, что в этом почти нет сомнений.

Голос Утешителя был холоден и спокоен, но в этом спокойствии угадывалось какое-то трудно сдерживаемое чувство, и я вздрогнула. По его просьбе сестра Аннека ушла за Карателями. Затем Утешитель обратился к Матери-Служительнице:

– Нам надо выслушать свидетельские показания. Можем ли мы воспользоваться вашим кабинетом?

Она медленно кивнула и повела нас за собой. Когда мы проходили мимо лестницы, до нас донесся неровный гул голосов – людей как будто стало больше, и они встревоженно переговаривались.

Как только Мать-Служительница открыла дверь в приемную, Утешитель неожиданно обратился к ней:

– Матушка, возможно, ваше присутствие нужнее там, наверху. Вы не могли бы всех успокоить и еще раз совместно помолиться?

Было видно, что ей не хотелось нас оставлять, но она кротко кивнула и, бросив на нас с Кинном обеспокоенный взгляд, ушла.

Приемная встретила нас легким запахом благовоний и солнечным светом, льющимся из круглых окон. Там располагались шкафы с книгами и бумагами, два стола для Служительниц и небольшой диванчик для посетителей.

За очередной закрытой дверью скрывался личный кабинет Матери-Служительницы. Утешитель по-хозяйски отворил эту дверь и, пройдя внутрь, решительно задвинул плотные шторы на окнах. В сгустившемся полумраке неярко загорелись светильники с люминариями.

Вскоре в сопровождении сестры Аннеки на пороге приемной появились два Карателя в черной униформе с накинутыми капюшонами. Один был высоким, черная маска плотно облегала его узкое лицо, а на нашивке со знаком Карателей – два меча, скрещенные над книгой Закона, – виднелась одна широкая серебристая полоска, показатель первого ранга. Другой был невысок и коренаст, на его нашивке серебрились три узкие полосы, и, когда он обратился к Служительнице, голос его прозвучал низко и глухо:

– Потребуется книга Закона для принесения клятвы.

Сестра Аннека проскользнула в кабинет, достала из резного шкафа книгу Закона и, положив ее на стол, вернулась в приемную, где прижалась к стене, в своей светло-серой мантии напоминая испуганного мотылька.

Тем временем Утешитель последовал вслед за высоким Карателем в коридор – видимо, в книжницкую. Второй же Каратель черной глыбой застыл в приемной, недалеко от входа. Мы с Кинном, на приличном расстоянии друг от друга, тоже остались стоять, никто из нас садиться не пожелал. Мне стоило большого труда не вцепиться в мамин браслет, который, вопреки увещеваниям Неллы, я надела и сегодня. Еще немного – и решится судьба Кинна.

Опасаясь привлекать внимание, я искоса взглянула на его напряженную фигуру и лицо, вновь ставшее закрытым и недоступным. И мне стало ясно: если Кинн даст показания первым, он сразу во всем сознается и его изгонят. И ничто не сможет спасти его от Теней.

Какое бы безумство ни сподвигло его на подобное деяние, я должна во что бы то ни стало ему помешать.

Дверь в приемную открылась, и на пороге рядом с высоким Карателем показался грузный, пышно одетый человек с короткими седыми волосами, в котором я с удивлением узнала Старшего судью, приглашенного на свадьбу в качестве гостя. Бросив на нас с Кинном острый взгляд, судья Ульвен молча прошел в кабинет и сел во главе стола Матери-Служительницы.

Высокий Каратель занял место по правую руку от него, а Утешитель Йенар – по левую. Негромко переговариваясь, они подготовили бумаги для ведения протокола, а потом судья Ульвен медленно поднялся из-за стола, и его тучная фигура, казалось, заняла полкабинета.

– Именем Зеннона прошу свидетелей принести клятву.

От его властного твердого голоса меня бросило в дрожь, но я заставила себя шагнуть вперед. Нельзя позволить Кинну сказать что-нибудь не то.

– Я могу говорить первой?

– Я могу говорить первым?

Кинн встал рядом со мной, и я не удержалась от возмущенного взгляда. Весь его облик горел решимостью. Утешитель поднял брови, посмотрел на Кинна проницательным взглядом и, слегка склонив голову к судье, что-то ему шепнул. Тот кивнул и произнес:

– Прошу, госпожа, заходите.

Кинн издал какой-то звук, но я проигнорировала его. Всё-таки мне удалось его опередить. Не оглядываясь, я зашла в кабинет и закрыла за собой дверь. Теперь, когда свет из передней сюда не попадал, люминарии разгорелись чуть ярче.

– Прошу, положите руки на книгу Закона, принесите клятву и назовите свое имя и дату рождения.

На столе стояли два светильника, и их сдвинули так, что, когда я подошла поближе, свет неприятно ослепил меня, тогда как мужчины остались в тени.

Чувствуя нарастающее напряжение, я положила руки на шероховатую поверхность книги – точную копию той, которую пытался сжечь Кинн. Язык словно прилип к гортани, и я, немного помолчав, с большим трудом выдавила:

– Клянусь говорить истинно. Вира Линд. Двадцать седьмое апреля четыре тысячи триста седьмого года со дня открытия Серры.

– Прошу, расскажите, что случилось.

Я опустила взгляд на книгу Закона и сощурилась, делая вид, будто пытаюсь вспомнить детали. Воздух в комнате сгустился, я чувствовала прикованные ко мне взгляды мужчин.

– Сегодня день моей свадьбы. – Кто-то начал быстро за мной записывать, царапая бумагу стальным пером. – По традиции, Служительница, сестра Аннека, сопроводила меня до придела Деи, где я помолилась о будущем браке. Не знаю, сколько я там пробыла. Всё это время я ничего не слышала. Когда закончила и вышла, впереди увидела движение. Кто-то, я не сразу поняла кто, бросился в сторону книжницкой. Я… испугалась. Мне стало понятно, что что-то случилось. И я заторопилась следом. Потом почувствовала запах дыма, сильный, едкий, подхватила подол платья и побежала в книжницкую.

Моя речь, должно быть, звучала очень сбивчиво, но я надеялась, что благодаря этому она покажется им правдоподобной.

– В чаше что-то горело, такой беловатый противный дым, а Кинн – Кинн Террен, мой одноклассник, это оказался он, – пытался найти что-нибудь, чтобы затушить огонь. Я постаралась ему помочь, но в книжницкой не было ни воды, ни песка. Еще я поняла, что в чаше горит… книга Закона. Мы не нашли ничего, чем можно было погасить пламя, и тогда Кинн на бросил на чашу свой френч. В этот момент в книжницкую зашла сестра Аннека. Я сказала ей, что горит книга Закона и что мы пытаемся ее потушить. Хотя от меня было мало помощи, – добавила я, словно в свое оправдание. – Я… была напугана и попросила сестру Аннеку привести кого-нибудь на помощь.

Каратель дописал последнюю фразу и отложил перо. Воцарившаяся тишина оглушила меня. Я задышала часто и взволнованно и всё-таки нащупала бусины браслета сквозь рукав свадебного платья – ничего не могла с собой поделать.

– Прошу вас, – заговорил Каратель тоном, от которого у меня поползли мурашки по рукам, – не могли бы вы вспомнить: когда вы заметили в коридоре человека, с какой стороны тот двигался?

– Он… двигался… – я сбилась, чувствуя, как паника застилает разум. Четкая картинка, которую я себе нарисовала, разлетелась на осколки. Что мне сказать? Откуда он шел? Со стороны лестницы?.. Или сказать, что я не заметила? Но я должна была. Я заставила себя отсчитать пять бусин, делая вид, что вспоминаю. – Кажется, со стороны уборной.

Каратель сделал пометки.

– Вы желаете добавить что-то еще?

Я постаралась не выдать голосом свою дрожь:

– Нет.

– В таком случае прочитайте свои показания и, если всё записано верно, подпишите.

Он пододвинул ко мне лист бумаги. Несколько мгновений я просто смотрела на страницу, исписанную твердым острым почерком. Затем медленно, едва разбирая написанное от шума крови в голове, прочитала и поставила свою подпись.

– Вы можете быть свободны, госпожа Вира. Пожалуйста, ожидайте вместе с остальными.

Мои колени едва не подогнулись от накатившей слабости, и я осторожно, опасаясь споткнуться и упасть, вышла из кабинета.

Приемная встретила меня таким радостным солнечным светом, что я, на миг ослепленная, заморгала. Поэтому не ви дела, с каким лицом мимо меня прошел Кинн, когда его вызвали следующим.

Ноги мои подкосились, едва я добралась до диванчика. Усевшись, я начала нервно отсчитывать бусины сквозь ткань рукава.

Когда Кинн наконец появился, я едва не подпрыгнула и устремила на него взгляд, но он, пряча глаза, встал подальше от меня и застыл. По его лицу было ничего не понять.

Следующей в кабинет зашла сестра Аннека. Я полагала, что ее быстро отпустят, но она пробыла там очень долго. Под конец я даже бусины считать не могла, а просто сидела, впившись пальцами в браслет под рукавом, и смотрела перед собой невидящими глазами. Когда Служительница наконец вышла, бледная и несколько растерянная, меня стало трясти от волнения так, что подвески на диадеме пошли мелкой дрожью.

В коридоре послышались чьи-то голоса, резкие и настойчивые, которые становились всё громче и громче, а потом дверь в приемную с шумом распахнулась. На пороге оказался дядя, сразу за ним – Хейрон, позади них выглядывали рассерженная Нелла и Мать-Служительница.

– Что здесь происходит?

Голос дяди источал такую холодную ярость, что все невольно вздрогнули. И только коренастый Каратель, встав у него на пути и склонив голову, ровным тоном пробасил:

– Советник Линд, мое почтение. Здесь идет дознание.

Несколько мгновений дядя смотрел на Карателя сверху вниз, потом четко, размеренно произнес:

– Извольте объяснить, что моя племянница, которая сейчас должна присутствовать на церемонии бракосочетания, делает на дознании?

Каратель ответил чуть более живо:

– Дает свидетельские показания. Если желаете, можете остаться, но прошу сохранять тишину.

Я коротко кивнула дяде, Хейрону и Нелле, но не решилась задерживать на них взгляд, побоявшись, что выдам себя. Дядя, пропустив вперед Мать-Служительницу, занял место у стены рядом с Неллой. Хейрон, бросив на Кинна оценивающий холодный взгляд, подошел ко мне и встал рядом, окутав ароматом своего парфюма.

Дверь в кабинет распахнулась, и все взгляды метнулись к вы глянувшему Утешителю. Тот, нисколько не удивляясь по явлению новоприбывших, с кратким поклоном пригласил Мать-Служительницу:

– Матушка, если изволите…

Старшая Служительница удивленно приподняла брови, но без возражения проследовала в собственный кабинет. К счастью, она пробыла там недолго. И теперь из кабинета доносились голоса Утешителя и Карателя, изредка перебиваемые голосом судьи Ульвена, но слов было не разобрать.

Я никогда не бывала на дознании. Всё, что я о нем знала, ограничивалось теорией с уроков Закона, в которую я вникала ровно настолько, насколько это было нужно для учебы. Мне смутно помнилось, что после опроса свидетелей Каратель, представлявший собой всю строгость Закона, и Утешитель, имевший право просить о снисхождении, в присутствии судьи устраивали совещание – эфанию, «справедливый спор» с древнесеррийского. В ходе эфании они обсуждали истинность свидетельских показаний, результаты осмотра и найденные улики, а судья, выслушав их, приходил к заключению: продолжать расследование, прекращать или, если было ясно, кто преступник, выносить приговор.

В некоторых случаях эфания могла длиться несколько дней, но ведь мы находились в Храме, и наверху нас с Хейроном дожидались гости. Что же будет?.. Мои нервы напряглись до предела, и я едва не сбросила руку, которую Хейрон положил мне на плечо. Но, видимо, почувствовав мое напряжение, он сразу меня отпустил.

Дверь в приемную открылась, и нас пригласили в кабинет для оглашения результатов эфании. Дядя решительно прошел внутрь. Нелла проскользнула следом. Хейрон помог мне встать с диванчика и отвел в кабинет, где я тут же высвободилась из его рук.

Слушать собственные показания было едва ли не хуже, чем давать их. Я словно стояла в воде и чувствовала каждую волну, каждое движение в глубине – всё, что происходило вокруг: смену позы, покашливание, учащенное дыхание. Поэтому я отчетливо услышала чей-то тихий, но резкий вдох, когда Каратель зачитывал первую часть моих показаний. Усилием воли я заставила себя, не оборачиваясь, слушать дальше.

Каратель, закончив с моими показаниями, перешел к показаниям Кинна. Очевидно, мой шантаж подействовал: Кинн не только поддержал меня – его версия совпадала с моей идеально.

Только когда по всему телу прокатилась волна облегчения, я поняла, что всё это время изо всех сил сжимала кулаки и ногти впились в ладони. Надеясь, что никто этого не заметил, я медленно расслабила пальцы.

Всё тем же твердым, ровным тоном Каратель начал зачитывать показания сестры Аннеки. Проводив меня до дверей в придел, она не ушла наверх, как я предположила, а закрыла входную дверь в нижний храм на амарантиевый замок, чтобы никто не смог мне помешать.

Я услышала, как переступил с ноги на ногу Кинн. Сердце тревожно заныло. Теперь мы не могли переложить вину на кого-то с улицы, как я надеялась.

Следующие слова сестры Аннеки ожгли меня как огнем.

Она так и не поднялась наверх, а по поручению Матери-Служительницы осталась в ризнице дожидаться, пока я покину придел. Ей надо было загасить потом свечи и, забрав ящик с пожертвованиями, поместить его в сейф в кабинете Матери-Служительницы. Поскольку двери в Храме толстые, время от времени сестра Аннека выглядывала, чтобы не пропустить момент, когда я выйду из придела. И она видела, как Кинн спускался по лестнице. К счастью, она не заметила, куда именно он пошел. Ей показалось, что в уборную.

Прошу, Серра, помоги нам.

От напряжения меня стало слегка пошатывать, даже ровный голос Карателя зазвучал как-то по-другому: «Минут через десять наконец вышла госпожа. Она… она показалась мне расстроенной. Она не стала подниматься по лестнице, а пошла в сторону уборной. Потом неожиданно замерла, начала оглядываться, потом подхватила подол и кинулась в сторону книжницкой».

«Что значит – начала оглядываться?»

«Ну, словно не могла понять, откуда идет звук или запах».

«В коридоре в это время кто-то еще находился?»

«Нет, никого, пусто. Я решила, что кто-то из Прислужниц сжигал до этого в книжницкой записки, а госпожа испугалась запаха…»

Продолжения я почти не слышала. Мои руки похолодели, словно их по локоть опустили в ледяную воду. Грудь сдавило, и я прерывисто задышала.

Нет, никого, пусто.

Слова сестры Аннеки ясно показали то, что Кинн уже был в книжницкой, когда я вышла из придела. Она подписала Кинну приговор.

Следующие минуты прошли для меня словно в забытьи. Слова показаний Матери-Служительницы сливались в неясный гул, я лишь уловила общий смысл: она подтвердила, что сестра Аннека действовала с ее ведома и по ее поручению, как и много раз до этого в подобных случаях.

Я пришла в себя, только когда Каратель отложил листы с показаниями и судья Ульвен обратился к нам:

– Свидетели, вам есть что добавить?

Все замерли, а я слышала лишь бешеное биение собственного сердца. Если бы на месте сестры Аннеки была вчерашняя служанка, я бы рискнула убедить всех, и ее в том числе, что она ошиблась – что на самом деле я бросилась к книжницкой, увидев Кинна. И, возможно, служанка бы начала колебаться, сомневаться в собственных воспоминаниях. Но сестра Аннека не была той служанкой. И мы были не в доме Утешителя Йенара, а в Храме Зеннона. Я с легкостью солгала, чтобы защитить Кинна, но не могла обвинить во лжи, пусть ненамеренной, одну из Служительниц.

Мой план провалился.

Каратель взял со стола новый лист бумаги и зачитал:

– Сегодня, в день Сестер, пятого числа десятого месяца четыре тысячи триста двадцать третьего года со дня открытия Серры, было совершено умышленное преступление. В соответствии с Законом, оставленным нам Первыми, я, Ифэл Норрак, Каратель первого ранга, выдвигаю следующие обвинения: Кинн Террен, совершеннолетний гражданин Зеннона, обвиняется в умышленном сожжении книги Закона, а также в клятвопреступлении и лжесвидетельстве с целью сокрытия собственного преступления.

Я не успела даже вдохнуть, когда Каратель продолжил:

– Вира Линд, совершеннолетняя гражданка Зеннона, обвиняется в клятвопреступлении и лжесвидетельстве с целью сокрытия преступления, совершенного вышеназванным Кинном Терреном.

Мир на мгновение потемнел. Словно сквозь толщу воды до меня донесся голос судьи Ульвена: «Обвиняемые, вам есть что сказать?» – а потом всё заглушили чьи-то крики. Кричали Хейрон и мой дядя. Дядя может кричать?..

– Он подставил ее!

– Требую пересмотра дела!

К крикам присоединились увещевания Матери-Служительницы, но громкий голос судьи пресек шум, словно ножом:

– Если обвиняемым нечего сказать, в таком случае я оглашу приговор.

Я подняла взгляд от пола туда, где рядом с судьей черной тенью нависал Каратель.

Из всех слов приговора я уловила только одно.

ИЗГНАНИЕ.

Глава 6

Мир взорвался, оставив от себя только звенящее огненное слово – изгнание, и на какое-то время я перестала что-либо чувствовать, словно умерла.

Сзади меня кто-то подхватил – видимо, я потеряла сознание. Этот кто-то помог мне выпрямиться. По изысканному аромату я поняла, что это был Хейрон, непроизвольно содрогнулась – и он меня отпустил.

Всё вокруг расплывалось, на меня накатила тошнота. Сквозь шум в ушах я разобрала голос Неллы:

– Прежде чем вы ее уведете, позвольте мне снять жемчужные украшения. Пусть она сядет. И хоть кто-нибудь, принесите воды!

Никто ей не возразил, и Нелла, стиснув мой локоть, усадила меня на стул. Она помогла мне выпить воды, придерживая стакан, – руки перестали мне подчиняться. После этого она сняла с меня помолвочное кольцо и диадему, вытащила заколки, и мои волосы упали под собственной тяжестью, рассыпавшись по спине и плечам. Ни о чем не спрашивая, Нелла начала заплетать простую косу – движения ее, обычно плавные, размеренные, теперь были дергаными и резкими. Закончив, она наклонилась, чтобы снять серьги, и прошептала (за все годы, что я знала Неллу, я никогда не слышала в ее голосе такой откровенной злобы):

– Как ты могла с ним так поступить?

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что она говорит о дяде. Но я не стала ей отвечать.

Тем временем судья Ульвен, не слушая возобновившихся возражений со стороны дяди и Хейрона, объявил:

– В соответствии с Законом приговор должен быть обнародован.

Я вздрогнула, представив, что меня заставят подняться наверх и объявят преступницей перед гостями, которые пришли на мою свадьбу.

– Но с учетом всех обстоятельств, – судья кивнул Утешителю, – мы готовы проявить снисхождение и повременим до тех пор, пока осужденные не покинут Храм.

Высокий Каратель велел подготовить повозки, и второй сразу же вышел, закрыв за собой дверь.

Это всё какое-то недоразумение. Сегодня день моей свадьбы, меня нельзя вот так изгнать.

Но, как оказалось, можно.

Я очнулась, когда кто-то бесцеремонно взял меня за руку. – Что вы?..

Еще один Каратель, зашедший вместе с коренастым, надел на мои запястья по широкому обручу с пластинкой из цирда. Обручи тут же схлопнулись. Я инстинктивно попыталась разжать руки, но тщетно. Цирды так сильно притянулись друг к другу, что, даже если бы у меня был дар, я бы не смогла их усыпить – их было никак не коснуться. Меня сковали, как преступницу.

Высокий Каратель обратился к своим подчиненным:

– Прошу сопроводить осужденных.

Кинна повели первым, меня следом. Едва держась на ногах, я прошла мимо судьи Ульвена, Утешителя Йенара, мимо Матери-Служительницы, которая, благословляя, возложила руку мне на голову, мимо сестры Аннеки, застывшей со слезами на глазах, мимо дяди в его белоснежной форме, мимо Неллы с поджатыми губами и мимо Хейрона, вставшего у самого выхода. Я сбилась с шага, чувствуя напряженный, горящий взгляд своего несостоявшегося мужа, но так и не остановилась.

Во мне не осталось слов.

Нас с Кинном вывели из нижнего храма, и меня ослепило майское солнце. Я не успела оглядеться, как нас посадили в разные повозки – колымаги с зарешеченными окошками и жесткими сиденьями – и повезли прочь.

Время перестало существовать. Я не могла смотреть ни в окошко, ни на Карателя напротив – только на свои скованные руки. Я уставилась на обручи в надежде, что они вот-вот исчезнут, как наваждение, но они продолжали впиваться в запястья всё больнее – особенно в левое, где у меня скрывался браслет. Мне стало дурно, я начала задыхаться, и тут наконец колымага сбавила ход, повернула и остановилась. Дверцу распахнули, впустив свежий воздух. Испытывая слабость, я едва не вывалилась, запутавшись в подоле, на мощеную площадку перед высоким зданием.

Перед Башней Изгнания.

Мне пришлось прикусить щеку, чтобы понять, что это не сон. Значит, это не ошибка, не ужасное недоразумение. Подспудно я ожидала, что нас доставят в пенитенциарий, где еще можно на что-то повлиять. Но, поскольку нас привезли в Башню, для нас с Кинном остался только один путь – через Врата Изгнания.

Я даже не попыталась посмотреть наверх, на остроконечную крышу Башни, опасаясь, что от этого еще сильнее закружится голова. Из соседней повозки выбрался Кинн. Не знаю, какой вид был у меня, но Кинн казался таким же, как обычно, разве что чуть бледнее. Увидев меня, он нахмурился и отвернулся.

В Башне было прохладно, несмотря на весеннее тепло. Меня провели на самый верх, под крышу. Комната, куда меня завела надзирательница, была довольно просторной, с простой деревянной кроватью и ширмой, за которой расположились отхожее место и небольшая жестяная ванна. Оконце в комнате было совсем крохотным, с толстым стеклом.

Перед уходом надзирательница сняла с меня обручи, и я выдохнула, растирая запястья. И только потом перевела взгляд на закрывшуюся дверь с решетчатым окошком.

Нет, это не комната – камера.

Я легла на кровать, лицом к стене, чтобы не видеть ни решетку, ни маячившую за ней надзирательницу.

Это всё дурной сон.

Я перенервничала перед свадьбой, и мне первый раз в жизни приснился кошмар. Сейчас я закрою глаза и засну. А когда проснусь, будет чудесное майское утро и Рози начнет вдохновенно хлопотать над моим свадебным туалетом.

Но вместо того чтобы закрыть глаза, я лежала и смотрела на серые гладкие нардии. Здание, построенное из нардиев, было невозможно разрушить – ни снаружи, ни изнутри. Башня Изгнания была настоящей крепостью.

Я смотрела и смотрела на нардии, плотно пригнанные друг к другу. И ничего не чувствовала. Ни страха, ни возмущения. Внутри словно разверзлась пустота – оглушительная, всеобъемлющая, ледяная.

Из оцепенения меня вывели лязг железной задвижки и не понятный шорох. Повернувшись, я увидела на полу возле маленькой откидной дверки, которую раньше не заметила, металлический поднос с едой и поняла, что уже давно хочу есть: утром я не съела ни крошки, не было аппетита.

Поскольку стола здесь не было, я поставила поднос прямо на колени, стараясь не запачкать мамино платье. От голода я съела всё, не позволяя себе думать о том, что в это время начался бы свадебный обед. Затем я оставила посуду у откидной дверки и вернулась в кровать.

Забирая поднос, надзирательница сказала в окошко:

– Посетитель.

Резко подскочив, я заторопилась к двери. Сквозь толстые прутья решетки показалась белоснежная форма дяди. Оцепенение разом слетело с меня, а сердце загорелось надеждой. Дядя пришел меня вызволить! Ну конечно же, всё это просто ужасная ошибка!..

Но, посмотрев в светло-карие глаза дяди, я почувствовала, как что-то во мне оборвалось.

В его глазах блестели слезы.

Мой дядя – всегда в безукоризненно белоснежной форме, с этой прямой спиной, с вечно безэмоциональным выражением на лице – он плакал. Меня пригвоздило к месту от страха, а руки и ноги похолодели. Если дядя плачет, значит, меня на самом деле ждет изгнание.

Он, не сводя с меня взгляда и не вытирая слез, хрипло, с тру дом заговорил:

– Я обещал Эрену… на его смертном одре обещал, что позабочусь о тебе, дам тебе семью. Я не выполнил обещания.

Не знаю, чего я ожидала услышать, но только не это. После стольких лет мучений, после стольких бесплодных попыток получить от дяди душевную теплоту, добиться его одобрения – вдруг услышать такие слова. Вместо того чтобы стать мостиком, который бы нас соединил, эти слова высекли во мне искры гнева. Даже сейчас дядя думал только о себе, о том, что не выполнил своего обещания. От злости у меня перехватило дыхание, и я процедила сквозь зубы:

– Мне жаль, что я снова вас разочаровала, дядя.

Он заморгал, словно я отвесила ему пощечину, а потом грустно улыбнулся:

– Ты никогда меня не разочаровывала, Вира. Скорее, я разочаровал сам себя. Я карьерист. И трус. Я должен был попытаться, рискнуть… Не искать оправданий своему бездействию… – Дядя прошептал что-то вроде «и у тебя была бы семья», затем громче добавил: – И мне следовало бы понять, что затея с этой свадьбой – не для тебя, что ты слушаешь только собственное сердце, ведь в тебе горит тот же огонь, какой пылал в Мирии.

Имя мамы оглушило меня до звона в ушах. До слез, которые взялись из ниоткуда.

Я не помнила, когда последний раз дядя называл маму по имени. Это было много-много лет назад. Невольно вытащив браслет из-под рукава, я коснулась неровных бусин, позволяя слезам литься.

Дядя вдруг обернулся через плечо на надзирательницу, потом придвинулся к окошку со странным лихорадочным блеском в глазах:

– Я пытался тебя предупредить. Ты ступила на узкую дорожку, Вира. Но узкие тропы никогда не приводят куда надо. Широкая, прямая дорога Закона – вот что тебе надо отыскать в своем сердце. Отыскать и идти по ней, не сворачивая.

Я недоуменно посмотрела на дядю, но тот, словно ничего не заметив, продолжил:

– Ты ведь помнишь, что означает твое имя? Верная! Исполнительная! Разумная! Аккуратная! – каждое слово звучало как удар хлыста. – Помни о своем имени, помни о том, кто ты. Ты должна быть верной, как псы Зеннона, Вира. Только верные выживают.

В глазах дяди мелькнуло какое-то непонятное выражение, но я не успела спросить, что он имеет в виду. Надзирательница сурово возгласила:

– Время!

Светло-карие глаза дяди потемнели, но он улыбнулся, а слезы одна за другой потекли по его щекам, скрываясь в усах и бороде.

– Я так виноват перед тобой, Вира. Если бы ты только знала… Я должен был дать тебе семью, должен был стать для тебя хорошим дядей. Прости, что у меня не получилось. Пусть милость Серры пребудет с тобой.

Он развернулся и ушел, не позволив мне ответить. Не позволив осознать, как в это мгновение он был похож на моего отца – вплоть до теплых, лучистых морщинок вокруг глаз.

Этот разговор словно зажег внутри меня маленький огонек. Всё, что я думала о дяде, всё, что себе представляла, теперь требовалось переосмыслить. Не в силах усидеть, я начала ходить по камере кругами.

Сухой, холодный, вечно во мне разочарованный – этот образ дяди, который я себе создала, треснул как лед по весне. Почему, почему только мы не поговорили раньше? Ведь я во всем винила его непомерную гордость.

Я пыталась вспомнить каждое слово, произнесенное дядей и сегодня, и тогда, перед помолвкой. Что, если дело было не в гордости? Что, если таким образом дядя пытался меня… защитить?

О каких таких опытах он проговорился полтора месяца назад? Что со мной в действительности не так? Я вспомнила его странные сбивчивые слова об узких тропах и широкой дороге Закона и о псах Зеннона. Что дядя пытался этим сказать?

От размышлений меня отвлек звук открываемой двери. В камеру зашла надзирательница с суровым, словно высеченным из азонита лицом. Она принесла с собой табурет и велела мне сесть лицом к стене. Я не осмелилась ни о чем спросить и села, застыв от страха. А когда услышала лязг ножниц, вздрогнула.

Она собиралась меня остричь.

Я до крови закусила губу и за всё время, что меня стригли, не проронила ни звука. Огонек, который зажегся в моей душе после разговора с дядей, начал дрожать и гаснуть. И когда я увидела на сером холодном полу безжизненную массу волос насыщенно-медного цвета – такого же, как у мамы, – волос, которыми я так гордилась, огонек окончательно потух, и я расплакалась.

Надзирательница молча прибралась и ушла, оставив меня на кровати сжавшейся в комок. У меня даже не хватило смелости провести по оставшимся волосам рукой.

Интересно, Кинна тоже остригли?

Вздрогнув, я поняла, что совсем о нем забыла, как будто Башня Изгнания превратилась в Башню Забвения. А ведь я оказалась здесь из-за него.

Нет, не из-за него. Из-за себя. Ты ведь могла просто-напросто рассказать всё как было. Он сам хотел признаться.

Нет!

И тогда ты бы пировала сейчас дома с красавцем мужем, блистала бы диадемой в прекрасных волосах, а с утра тебя бы ждала поездка на озера, а не изгнание к Теням.

Нет!

В ярости я ударила кулаком по стене.

Я не могла осудить Кинна на изгнание. Даже если он сошел с ума и сам этого хотел. Я ударила по стене еще раз, и еще, и еще, пока руку не начало саднить.

Я всё равно не хотела этой свадьбы. И даже не прочитала положенной молитвы…

Тут я села на кровати так резко, что голова закружилась.

«Если только есть хоть какая-то возможность избежать этого, прошу, покажи мне ее», – так я молилась Дее. И она меня услышала.

Я засмеялась. Сначала тихо, потом всё громче и громче, так что у меня затряслись плечи.

Да уж, какая ирония!

Я смеялась и смеялась, не в силах остановиться, пока на глазах не выступили слезы и смех не сменился рыданием. От кинувшись на кровать, я проплакала до полного изнеможения.

Не знаю, сколько прошло времени до того момента, когда через дверцу вновь просунули поднос с едой. Есть совершенно не хотелось, как и вставать, но мне были нужны силы, поэтому я всё же заставила себя умыться и съесть всё до крошки, почти не чувствуя вкуса.

В окошко, к которому я еще ни разу не подходила, проник закатный луч солнца, озарив камеру мягким светом.

Завтрашний закат окажется для меня последним.

Вздрогнув при этой мысли, я отвернулась от окна, и тут дверь открылась – надзирательница принесла ведерко с солларами. Хотя в Башне был проведен водопровод, горячей воды здесь не было.

Набрав воды в ванную, надзирательница опустила туда соллары и ушла. Я испугалась, что, если буду вынимать их сама, ей покажется странным, что я их не усыпила. Но, к счастью, она вернулась с охапкой одежды и обувью и, проверив воду, сама вынула камни. Потом, подождав, пока я за ширмой разденусь и залезу в теплую воду, надзирательница забрала мамино платье, мое белье и туфли.

Я знала, что нельзя оттягивать этот момент бесконечно, поэтому подняла дрожащие руки и медленно ощупала голову: коснулась выстриженных боков, короткой макушки, провела по безжалостно остриженному затылку. И, притянув к себе голые колени, уткнулась в них лбом и расплакалась.

Прежней Виры Линд больше не было.

Одежда, которую мне выдали, была новой, из грубого небеленого холста. Когда я кое-как ее надела, мне показалось, что меня вывернули наизнанку – до того всё было неприятное и чужеродное, к тому же вместо юбки пришлось натянуть узкие штаны. Но мои глаза остались сухими – все слезы ушли вместе с водой.

В камере начали загораться люминарии в латунных держателях, когда та же суровая надзирательница снова принесла с собой табурет. За ней в камеру вошел Утешитель Йенар. Его небесно-голубая форма выглядела здесь так же неуместно, как прежде и мое свадебное платье, но Утешитель даже не обернулся, когда дверь за ним закрылась.

– Вы позволите?

Он поставил табурет напротив моей кровати и, подождав, пока я присяду, сел сам.

– Признаюсь, я не ожидал, что нам доведется беседовать с вами при таких печальных обстоятельствах, госпожа Вира.

Его голос, бархатный, проникновенный, обычно располагал к себе, но сейчас я почувствовала отторжение. Утешитель был единственным, кто мог помочь нам с Кинном, но не помог: потому что это было невозможно или у него не было желания? Отчего-то мне казалось, что последний вариант совсем не исключен. К тому же я много раз прокручивала в голове сцену в книжницкой, безуспешно пытаясь понять, почему Кинн так поступил, почему сжег книгу Закона, и в одном я была уверена: будь его опекун другим, заботься он о своем подопечном по-настоящему, сегодняшнего бы не случилось. Дядя сожалел о том, что не справился со своей ролью приемного отца; Утешитель – ни капли.

– Как там Кинн?

Утешитель Йенар, кажется, слегка удивился моей грубости, но с улыбкой ответил:

– Боюсь, мой мальчик был не особо разговорчив. Впрочем, как и всегда.

Я едва удержалась от замечания, что он не имеет права говорить о Кинне «мой мальчик». Утешитель словно почувствовал мое возмущение.

– Естественно, Кинн не мой сын. Но, признаюсь, мне было больно от того, что он сегодня сотворил. Он не только зря загубил свою жизнь – он вовлек в это дело вас. И только подумать когда. В день вашей свадьбы.

Его тон был полон горечи, но глаза внимательно следили за моим лицом, не упуская ни малейшего изменения. Медленно, как задубевшую от мороза перчатку, я надела маску неприступной Виры Линд.

– Он ни во что меня не втягивал.

– Нет? – Утешитель изобразил замешательство, скользнув взглядом по моим остриженным волосам. – Но из-за него вас завтра изгонят.

Слова его хлестко полоснули меня, но я даже не дрогнула – просто смотрела с холодной вежливостью. В голубых глазах Утешителя мелькнула досада, но он быстро ее погасил.

– Я верю, что вы руководствовались благородными мотивами, госпожа Вира, но позвольте вас предупредить: Кинн совсем не тот, кем кажется.

В этот раз ему удалось меня зацепить, и он это заметил, но продолжил как ни в чем не бывало:

– Знаете, как говорят, яблоко от яблони… Я знал, на что соглашаюсь, когда брал Кинна под свою опеку. Но ему удалось ввести меня в заблуждение, я поверил в него. И видите, что получилось. Мне больно и горько, но не могу сказать, что я безгранично удивлен.

Я едва не спросила, на что он намекает. Что кто-то из родителей Кинна совершил нечто противозаконное? Но ведь их поглотили Тени!..

Прервав мои размышления, Утешитель задал мне вопрос:

– Может быть, вы сами замечали или слышали от Кинна что-то… необычное? Странное?

Я растерянно замерла. Что значит «странное»? Мне вдруг вспомнилось, с какой ненавистью Кинн поначалу смотрел на меня, как неожиданно стал игнорировать и решил прервать наши совместные занятия в библиотеке. Я едва не проговорилась, но вовремя заметила острый, пронзительный взгляд Утешителя, которому бы позавидовала сама Нелла.

И только покачала головой.

Утешитель словно замялся и нерешительно, каким-то чужим тоном произнес:

– Позвольте дать вам совет, каким бы неуместным он ни показался. Держитесь от Кинна подальше. Особенно там, за пределами Зеннона. Боюсь, то, что вас ждет, если вы останетесь с ним…

Он замолчал, и против воли у меня вырвалось:

– Что меня ждет?

Утешитель Йенар печально вздохнул, хотя мне показалось, что в уголках его губ затаилась усмешка:

– Ничего хорошего.

Меня и так не ждало снаружи ничего хорошего, но я промолчала, надеясь, что теперь-то Утешитель уйдет. Однако он всё медлил, а потом вновь заговорил, глядя куда-то мимо меня:

– Полтора месяца назад до меня дошли любопытные слухи. Некая женщина из рабочего квартала пришла в Храм Зеннона и спросила одну из Служительниц, наказывает ли Дея за неоказанное милосердие, если о нем просили в ее Садах, у самого жертвенника.

Мое сердце будто превратилось в кусок азонита – так тяжело оно забилось изнутри о грудную клетку.

– Служительницу невероятно заинтересовал подобный вопрос, и, расспросив женщину, она выяснила, что некая госпожа отказалась пробудить для ее подруги йерилл, а ведь та заклинала милосердием самой Деи. Согласитесь, довольно необычно, что госпожа отказала в такой несложной, по сути, просьбе. – Утешитель вопросительно поднял бровь, словно я что-то сказала. – Да, конечно, эта госпожа могла опаздывать на важную встречу, могла быть в дурном настроении… Все мы – сыны и дщери Серры и Иалона и полны несовершенств. Но, согласитесь, весьма любопытно, не правда ли?

Я смогла только кивнуть.

Утешитель продолжил, впившись в мое лицо взглядом:

– Эта женщина была настолько полна негодования, что в точности запомнила, как выглядела та госпожа: совсем юная, с волосами цвета меди и браслетом из зеленоватых камней на левом запястье. У этой женщины уже давно проблемы со сном, поэтому она с легкостью узнала камни. Хризалии. Но, как известно, даже одного хризалия вполне достаточно, чтобы вернуть хороший сон. А браслет у юной госпожи полностью состоял из хризалиев, что весьма и весьма необычно.

Кровь отхлынула от моего лица, я внезапно почувствовала, что мне трудно дышать. Утешитель Йенар довольно улыбнулся и выразительно посмотрел на неровные бусины, выглядывавшие из-под рукава рубахи.

– Откуда он у вас?

Скрывать браслет стало бессмысленно.

– От моей матери.

– Вы позволите?..

Я взглянула на его протянутую руку, на узкую ладонь и длинные белые пальцы, но промолчала.

– Вам всё равно придется его отдать. Таковы правила. Изгнанникам не позволено выносить с собой камни.

Мое сердце пропустило удар. Я совсем об этом забыла.

Медленно стянув браслет с запястья и подержав в руке, я уронила его на протянутую ладонь Утешителя, который тут же хищно сжал кулак и пронзил меня испытующим взглядом.

Я отвела глаза – так мне стало противно. Браслет, который мама сделала специально для меня, браслет, который я столько лет подряд носила, почти не снимая, и который стал частью меня самой, теперь был в руках человека, который вел со мной какую-то игру.

– Да, любопытно. Весьма искусное первое сопряжение. И, без сомнения, действенное. Интересно, от каких дурных сновидений ваша матушка пыталась вас оградить?

Я не выдержала:

– А какая мать не хочет, чтобы ее дети крепко спали?

Утешитель Йенар лишь поднял брови, нимало не смущенный моим выпадом.

– И правда, какая… Как верно подмечено.

В его голубых глазах загорелся странный огонек, отчего у меня побежали мурашки по всему телу. Голос Утешителя зазвучал еще мягче и глубже:

– Я вижу, как много для вас значит этот браслет и как тяжело вам будет навсегда с ним расстаться. Но, возможно, я сделаю для вас исключение и вам позволено будет его сохранить. Если согласитесь исполнить мою просьбу.

Я настороженно замерла, а Утешитель низко, бархатно засмеялся.

– Уверяю вас, ничего сложного. Взгляните-ка, – с этими словами свободной рукой Утешитель достал из кармана небольшой камень, переливающийся разными оттенками синего, который я никогда раньше не видела. – Это ианит. Весьма редкий камень с Южных островов. Укрепляет связки горла. Я не столь искусный камневидец, как ваш отец, но кажется, в ианите сокрыта еще одна сила. Признаться, мне весьма интересно мнение дочери Эрена Линда.

Я застыла, впившись взглядом в синий ианит. Вот оно что. Поэтому-то Утешитель и затеял весь этот спектакль. Он хотел проверить мой дар. Сперва случай в Садах Деи, а вчера наверняка проболталась служанка… У него появились какие-то подозрения. Но что бы я ни сказала, что бы ни сделала, я не смогу его обмануть. В голове прозвучали слова дяди: «Помни о том, кто ты». Даже если завтра меня ждет изгнание и терять мне нечего, я не хочу быть втянутой в эту игру.

Я подняла глаза на Утешителя Йенара – вновь гордая и холодная Вира Линд:

– Изгнанникам не позволено выносить с собой никакие камни. Таковы правила. Я уже нарушила Закон. И больше не хочу нарушать никакие правила и не хочу, чтобы их нарушали ради меня. Оставьте браслет себе.

Во взгляде Утешителя промелькнуло удивление и словно бы разочарование, но он тут же справился с собой и медленно кивнул:

– Что ж… Я вас понял.

Убрав камень и браслет в разные карманы, Утешитель поднялся, отвесил мне легкий поклон и направился к двери. Постучав, он обернулся:

– Если вдруг вы пожелаете со мной побеседовать, я в вашем распоряжении в любое время. Сегодня я ночую в Башне.

На мой недоуменный взгляд он ответил:

– Сопроводить приемного сына в последний путь – моя привилегия как Утешителя.

И столько в его тоне было притворного благочестия, что я едва не заскрипела зубами от злости. Я не знала ни одного человека, который бы имел меньше прав называться Утешителем.

Разговор с Утешителем Йенаром меня настолько взбудоражил, что я подошла к окошку, надеясь отвлечься.

Отсюда открывался потрясающий вид на город и окрестности. Я смотрела, как горит вдоль городских стен щит, как темнеют за ним на юге отвесные скалы, неровным полукругом обступающие поля и Зеннонские озёра. Пока еще никому не удалось покорить эти скалы, тем более что прямо за ними тянулись Лихие болота, которые иногда называли Гиблыми.

Я перевела взгляд на сам город, сверкающий огнями и яркими пятнами оранжерей и теплиц, и, приглядевшись, даже различила на западе мерцающее разноцветье Сада вечерних камней. Никогда еще Зеннон не казался мне таким прекрасным, таким умиротворенным.

Где-то за массивом Храма скрывался дом, который еще с утра был моим. Мысленным взором я увидела все деревья и клумбы во дворе, заглянула в каждую комнату особняка. Я представила Гаэна, с убитым видом разговаривающего на кухне с заплаканной Рози. Дядю – он заперся в своем кабинете и неподвижно застыл за столом. Неллу, которая сидит пе ред туалетным столиком и уверенными движениями наносит на лицо крем. Я словно воочию увидела свою комнату, залитую теплым сиянием кошки-светильника, пустые шкафы и тяжелые сундуки, дожидающиеся поездки. Вспомнила спрятанную музыкальную шкатулку и свадебный портрет родителей, который сегодня так никто и не возьмет с комода.

В этот момент я вдруг поняла, почему перед изгнанием отправляют в Башню, а не в подземелье пенитенциария, – чтобы человек в полной мере осознал, чего он лишился, нарушив Закон.

Когда рано утром меня, разбитую, чувствующую тошноту, вывели во внутренний двор, освещенный постепенно тускнеющими люминариями, в моей гудевшей голове вертелась только одна глупая мысль: как я могу в таком виде показаться на глаза Кинну?

Но первым, кого я увидела, был Утешитель Йенар, погруженный в беседу с уже знакомым мне высоким Карателем. А рядом с ними в мантиях, белеющих в предрассветном сумраке, стояли Старшие Служители. Отец-Служитель, бросив на меня короткий взгляд, отвернулся, а Мать-Служительница подошла ближе и благословила, положив руку на голову, потом мягко коснулась остриженных прядей пальцами. И голос ее прозвучал ласково, словно она говорила с любимой внучкой:

– Главное – не то, что снаружи, а то, что внутри.

Тут взгляд Матери-Служительницы остановился у меня на шее, и глаза ее расширились в изумлении:

– Как, неужели они не?..

Она метнула в сторону Утешителя и Карателя потрясенный гневный взгляд, но те ничего не заметили. Мать-Служительница посмотрела на меня, и в ее глазах было столько сострадания, что я отчаянно прошептала:

– Мне страшно, Матушка!..

Она взяла мои руки в свои – удивительно твердые и крепкие, с набухшими реками вен.

– Там, где нас ждет неизвестность, нас ждет и страх. Но эта земля была благословлена Серрой, и именно Серре под силу развеять все наши страхи. Я буду каждый день молить ее, чтобы она сберегла вас вопреки всему. Не отчаивайся. – Голос ее вдруг опустился до шепота, а в глазах появился настойчивый блеск: – Твоя дорога перед тобой, не сворачивай с нее. И найди псов.

Снова эта дорога и псы! Что они с дядей имеют в виду?

– Матушка Иддакия! – позвал высокий Каратель.

Мать-Служительница с силой сжала мне руки и отошла. Не успела я прийти в себя, как ко мне тут же подошел другой Каратель и, приказав стоять неподвижно, медленно провел рукой сначала спереди, потом со спины, пытаясь обнаружить спрятанные камни. Даже если бы я не отдала свой браслет вчера, его бы у меня отобрали сегодня.

Тем временем уже начало бледнеть небо, и во двор вывели Кинна. Его остригли совсем коротко, волосы больше не падали на лоб. Но стрижка ему шла: его лицо посуровело и повзрослело, а поднятый воротник куртки только усиливал это впечатление. Не желая знать, какой эффект произведет на Кинна мой вид, я отвернулась и стала смотреть, как по сигналу Карателя первого ранга открыли внутренние ворота. И непроизвольно охнула.

Вместо свободного прохода в широком проеме чернел густой и плотный туман.

Световой щит уже погас, но Зеннон всё равно был отрезан от окружающего мира – никто не мог попасть внутрь или добровольно покинуть город.

Мое сердце учащенно забилось, внутренности скрутило в тугой узел, который не смогла ослабить даже совместная молитва Старших Служителей. Мощный раскатистый голос Отца-Служителя и певучий легкий голос Матери-Служительницы, казалось, заполнили весь внутренний двор Башни.

Когда отзвучало последнее слово, стражники подвели нас с Кинном к Вратам. Я почувствовала его пристальный взгляд, но не решилась поднять свой. И тут, пока привратники пробуждали камни, к нам подошел Утешитель Йенар. Кинн прошипел:

– Почему?.. Вы же могли…

– Мальчик мой… – вздохнул он, и Кинна передернуло. – Боюсь, иногда приходится принимать трудные решения. Однако я буду ежечасно молиться Серре и Иалону, дабы явили вам свою милость.

На мгновение отступил даже мой животный ужас перед Вратами. Голос Утешителя, будто бы полный боли, дрожал, но в глазах его искрилась насмешка. Затем Утешитель склонился к Кинну и, не смущаясь присутствием стражи, негромко спросил:

– Ты рад, что закончишь так же, как они?

Как они?.. Он что, смеет говорить о родителях Кинна?

Кинн сжал руки в кулаки, и глаза его от ненависти потемнели, как Врата Изгнания.

– Вы…

Утешитель же поднял взгляд на меня и едва слышно сказал:

– Счастливого изгнания.

Кинн дернулся к бывшему опекуну, но его тут же встряхнул стражник. Со скорбным выражением лица, сменившим усмешку, Утешитель Йенар оставил нас.

Стражники подвели нас вплотную к Вратам, так что наша обувь почти касалась черноты.

Позади и откуда-то сверху затрубил горн – длинно, мучительно. Наверное, я выглядела так жалко, что Кинн взял меня за руку. Его горячее прикосновение было последним, что я почувствовала, прежде чем нас толкнули вперед, во тьму.

Глава 7

С криком я пролетела в темноте несколько шагов и едва не упала, но Кинн удержал меня. Звук горна резко оборвался.

Меня окружила полная, непроглядная чернота без звуков и запахов – я вздрогнула, когда, помахав перед лицом, случайно задела себя по носу. Чувствуя, как загнанно забилось сердце, я крепко сжала горячую ладонь Кинна.

Почему черный туман не рассеялся? Неужели он заполняет весь проход?

Как ни пыталась, я не могла вспомнить расстояние между внутренними и внешними воротами, но при мысли о том, что в этом кромешном мраке надо преодолеть хотя бы десять шагов, мне стало страшно. А когда Кинн потянул вперед, паника накрыла меня с головой – сейчас моя рука выскользнет, и он уйдет, оставив меня одну во тьме, и я никогда не найду отсюда выход.

Начиная задыхаться, я изо всех сил вцепилась в руку Кинна. Он остановился, и я ощутила его тепло, когда он коснулся меня – кисти, локтя, предплечья – и неловко погладил, словно говоря: «Я тебя не оставлю».

Щекам вдруг сделалось горячо, и я поняла, что плачу.

Кинн убрал ладонь, и я ощутила прохладу там, где он меня касался. Я заставила себя собраться, вытерла слезы и ослабила хватку. Он пожал мне руку, и я ответила на его пожатие.

После этого я шагнула, но тут же остановилась, резко дернув Кинна. На меня накатила дурнота: передо мной словно разверзлась черная бездна, и если бы я сделала еще шаг, то провалилась бы в нее. Я часто задышала, покрывшись испариной. Голова закружилась, и я почувствовала, будто растворяюсь в темноте.

Кинн притянул меня к себе, обхватив за талию. Я привалилась к его груди и позволила взять себя за ледяные руки.

Время превратилось в череду вдохов и выдохов.

Постепенно ко мне вернулись силы, и я смогла выпрямиться. Моего уха коснулось теплое дыхание Кинна: кажется, он что-то сказал, но не раздалось ни звука. Тогда Кинн чуть отстранился и, продолжая держать меня за талию, протянул мою левую руку себе за спину и, положив на пояс, несколько раз сжал кисть горячими пальцами.

В ответ я ухватилась за грубую ткань его куртки.

И мы двинулись. Первый шаг едва не заставил меня потерять равновесие – колени подогнулись, но Кинн держал меня крепко. Медленно и осторожно мы пошли дальше.

Этот путь показался бесконечностью. Мне пришлось бороться за каждый шаг, за каждый вдох. Наконец, сделав очередной шаг, мы вынырнули в рассветную прохладу.

После кромешной тьмы перехода слабый свет, озарявший округу, ослепил меня. Поморгав, я различила под ногами дорогу, а впереди, чуть внизу, – неразбавленное пятно Черного леса.

Где-то вдали злобно вскрикнула какая-то птица, и мое сердце пронзил внезапный страх. Ноги перестали меня держать, и я привалилась к Кинну. Только сейчас я заметила, что мое лицо усеяно бисеринками холодного пота. Мы опустились прямо на вымощенную плитами лассника дорогу, а потом Кинн заставил меня прилечь, положив мою голову себе на колени и укрыв сверху курткой, хранившей его тепло.

Видимо, я всё-таки потеряла сознание, потому что, открыв глаза, увидела над собой сосредоточенное лицо Кинна и почувствовала, как он осторожно вытирает испарину с моего лица рукавом рубашки. Мне стало так неловко за свою слабость, что я попыталась немедленно встать, но Кинн положил руку мне на лоб:

– Лежи. Ты еще бледная.

Не споря, я прикрыла глаза, с упоением вдыхая ароматы весеннего рассвета – даже на озерах воздух не казался мне таким сладким. К запаху камня, трав и влажной земли примешивался еще один – тонкий, едва уловимый. Я стала дышать глубже, чтобы распознать его, и вдруг с изумлением узнала.

Это был запах Кинна.

– К тебе возвращается румянец. Это хорошо.

От этих слов кровь побежала по моим венам с удвоенной силой. Я села и, чтобы скрыть смущение, сказала:

– Прости. Не знаю, что на меня нашло там, в переходе. Не хотела быть для тебя обузой.

Кинн покачал головой:

– Дело не в тебе. Учащенное сердцебиение, озноб, головокружение – это всё из-за камней. Даже не знаю, каких именно, это хранят в секрете. Наверняка третье множественное сопряжение. Искусственно вызывает приступ паники.

Внутри у меня похолодело.

– А где они?..

– Пол. Они вмонтированы в пол. Поэтому, куда бы человек ни ступил…

Меня снова затрясло. Подумать только, сколько камней извели на этот проход!

– Зачем же они это сделали?

Кинн невесело улыбнулся:

– Изгнание не должно быть легким.

Мы сидели спиной к распахнутым воротам, и на миг мне показалось, что тьма оттуда протянула ко мне свои плети, желая утащить назад. Я поежилась и плотнее завернулась в куртку Кинна. Даже если бы мне сейчас сказали, что готовы принять нас обратно, я бы не смогла пройти этот путь еще раз.

– А на тебя переход не подействовал так, как на меня. Ты вел себя очень… – я сбилась, подыскивая нужное слово, – уравновешенно.

Кинн бросил на меня взгляд исподлобья.

– Нет, я чувствовал то же самое, но приказал себе оставаться спокойным. Ради тебя, – добавил он вполголоса.

Я взглянула на него, отметив его решительно поджатые губы, и тихо сказала:

– Спасибо.

– Тебе не за что меня благодарить. – Не допуская возражений, Кинн поднялся на ноги. – Если тебе лучше, давай поторопимся.

Я кивнула, и он помог мне подняться. Сейчас, когда голова больше не кружилась, а вокруг стало достаточно светло, я разглядела у него на шее, слева под воротником, небольшую татуировку. Кожа вокруг была обычной, без покраснения, но еще вчера этой татуировки не было. Она представляла собой черное перо, а на месте стержня помещалось какое-то слово, похоже, на древнесеррийском.

– Что это?

Кинн перехватил мой взгляд.

– Ничего особенного. Пойдем.

Я была сбита с толку, но, видя, что Кинн не намерен ничего объяснять, молча вернула ему куртку и зашагала рядом. Справа, из-за далеких холмов, в розовом мареве показалось солнце. Из травы донесся стрекот насекомых, запели, просыпаясь, птицы. Всё дышало жизнью, весной, но в мое сердце льдинкой скользнула мысль: закат наступит скорее, чем хотелось бы.

– Куда мы идем?

Кинн, заметив, что сильно обогнал меня, замедлил шаг.

– Пока что прямо, до развилки, где расходятся дороги на Аир и Альвион. А потом надо будет найти убежище.

– От Теней нас убежище не спасет, – проговорила я, чувствуя, как ядовитый страх расползается по венам.

Кинн пристально посмотрел на меня:

– Ты когда-нибудь слышала о Псах Зеннона?

– Все о них слышали, ведь… – Я вдруг осеклась, вспомнив странные слова дяди и Матери-Служительницы. – Мой дядя упомянул их, когда навещал меня в Башне. А еще Матушка Иддакия. Но это звучало как бессмыслица, – и я повторила всё, что запомнила. Кинн меня внимательно выслушал.

– «Только верные выживают»… Ну конечно, Мать-Служительница и Советник первого ранга должны быть в курсе.

– В курсе чего?

– Не для всех изгнание пожизненно. Некоторым дается второй шанс.

Я резко остановилась:

– То есть как?

– Насколько мне удалось выяснить, если человек, нарушив Закон, чистосердечно во всем признается до того, как его задержат и осудят, Утешитель может ходатайствовать о том, чтобы этому человеку позволили присоединиться к Псам Зеннона. Это группа изгнанников, у которых есть собственное убежище и камни для создания светового щита – все, кроме эрендинов, разумеется. Раз в год Псам позволено возвращаться к Вратам, где всех достойных принимают обратно.

Я слушала Кинна с приоткрытым ртом. Разве кто-то возвращался после изгнания? Как такое вообще возможно? Вопросы рождались в голове так же быстро, как круги на воде от зачастившего дождя. Наконец я спросила:

– Что значит «достойных»?

Кинн пожал плечами.

– Я не уверен. Как ты можешь догадаться, мне никто ничего не рассказывал. Пришлось порядком постараться, чтобы раздобыть и эти сведения.

– Почему же о Псах молчат?

Он усмехнулся:

– Думаю, управлять людьми, которые считают, что второго шанса не будет, намного проще. Вот и всё.

– Но Утешитель не предлагал мне присоединиться к этим Псам… А тебе предложил? Это их знак? – я попыталась рассмотреть татуировку, но Кинн, заметив мой взгляд, снова поднял воротник, закрывая ее.

– Нет, это другое.

– Но тогда… эти Псы – примут ли они нас?

Кинн нахмурился и снова зашагал по дороге. Когда я с ним поравнялась, он заговорил, тщательно подбирая слова:

– Мы больше не в Зенноне. Там мы можем быть равны перед Законом, но здесь мы равны перед Тенями. Я не думаю, что Псы откажут тому, кто попросится к ним в убежище. Это будет равносильно убийству. А я так понял, что они стараются показать свою верность Закону.

– Но как мы их найдем?

– Их убежище находится где-то по дороге в Альвион. Оно должно быть достаточно заметным, и до него наверняка можно дойти до заката – иначе никто бы туда не добрался.

Кинн говорил несколько напряженно, словно перспектива его не особо радовала, но, возможно, всё дело было в неопределенности. Я посмотрела вперед, на Черный лес, верхушки которого озолотило рассветное солнце.

Неужели и правда можно будет вернуться домой, в Зеннон?

Я представила себе дядю, так похожего на отца, морщинистое лицо Гаэна, озаренное улыбкой, и даже недовольную Неллу – и сердце дрогнуло. Если я вернусь, вопрос об Академии отпадет сам собой: можно не сомневаться, что после изгнания они и близко не подпустят меня к своему порогу, будь я хоть трижды дочь Эрена Линда. Свадьба с Хейроном, понятное дело, тоже потеряет свой смысл.

Украдкой я взглянула на Кинна, на его решительный профиль. Вспомнила его улыбку. Вспомнила, как он поддерживал меня в темноте перехода, его горячие руки, тепло его тела… Если бы мы с Кинном вернулись обратно, тогда можно было бы начать всё с начала.

Я поняла, что произнесла конец фразы вслух, только когда Кинн ко мне повернулся. От неловкости я смутилась.

– Я имела в виду…

– Думаю, у тебя будет такая возможность.

– У меня?

– Твой дядя сделает всё возможное, чтобы тебя приняли обратно, я уверен в этом. И ты сможешь… начать всё с начала.

Я запнулась о край плиты, и Кинн мгновенно подхватил меня под локоть.

– А ты?

Я заглянула ему в лицо – он нахмурился и поджал губы еще сильнее, чем раньше. Потом отвел взгляд. И выдохнул:

– Я не собираюсь возвращаться в Зеннон.

Что? Я в недоумении остановилась, позволив Кинну пройти вперед. Почему?.. Внезапно меня озарило, и я догнала его:

– Ты не хочешь возвращаться к… в тот дом? Если дело в этом, я поговорю с дядей, попрошу его помочь…

– Не надо обо мне переживать!

В голосе Кинна появились сердитые нотки, но он тут же чуть спокойнее добавил:

– Я всё равно не вернусь, Вира. Есть дело, которое я должен выполнить.

Осознание накрыло меня, как внезапный ливень, заставив вздрогнуть. Как я могла быть такой глупой?

– Ты специально добивался изгнания.

Кинн кивнул.

– А я пыталась тебе помешать…

Вот почему он был тогда в ярости. Я всё только усложнила. На меня накатила внезапная слабость и захотелось снова сесть на дорогу, но я заставила себя идти дальше.

Немного погодя Кинн произнес:

– Прости, что не смог тебе помочь. Когда нам вынесли обвинение, я осознал, что протестовать бесполезно: Утешитель хотел, чтобы нас изгнали. Тебя – из-за твоего дяди; скорее всего, чем-то он ему не угодил. Но я надеялся, что хотя бы тебе он поставит знак Псов. Поэтому и промолчал – боялся, что иначе он передумает. Но… – он с горечью выдохнул. – Мне очень жаль, что всё так получилось.

Я едва не ответила, что это мне жаль, но вовремя остановилась. Если бы я знала, что Кинн действовал намеренно, поступила бы я по-другому?

Нет. Ведь я знала, что Кинн не сумасшедший и что за его поступком скрывается какая-то логика. Просто я не хотела, чтобы он исчез из моей жизни.

От этой мысли я покраснела и отвернулась, подставив лицо солнцу. Долгое время мы шли в молчании, пока я старалась переварить услышанное.

У меня появилась возможность вернуться домой. Пусть неопределенная, пусть нескорая, но возможность. Однако если я вернусь в Зеннон, то никогда не узнаю, что за человек Кинн Террен.

И я решилась:

– Дело, о котором ты сказал… Я могу помочь?

– Нет! – резко воскликнул Кинн, будто ждал моего вопроса.

Меня задело, как решительно это прозвучало. Неужели он считает меня совсем бесполезной? Или не доверяет мне?

– Я понимаю, что от меня не так уж много толка…

– Нет, Вира, это рискованно!

Я поджала губы, чувствуя, как внутри начинает разгораться раздражение.

– Рискованнее, чем встреча с Тенями?

Кинн с досадой выдохнул и молча нахмурился, словно не знал, что мне ответить. Наконец он проговорил:

– Единственный вариант для тебя – добраться до убежища, где есть камни для щита; там ты будешь в относительной безопасности.

– А ты?

– А я пойду своей дорогой.

В моих ушах словно загрохотали волны Штормовых морей.

– Ты… не пойдешь к Псам?

– Нет, – отрезал Кинн и ускорил шаг.

Механически я продолжила идти за ним, прямо к Черному лесу, который надвинулся на нас сплошной стеной. Стало видно, что мы приближаемся к развилке: налево убегала дорога на Аир, направо шла широкая дорога на Альвион.

Кинн собирается меня бросить.

Эта мысль кружила и кружила у меня в голове и, словно иголка нитку, тянула за собой отчаяние.

Мы остановились на распутье. Черный лес источал прохладу и запахи мха и прелой листвы. Кинн повернулся ко мне, и солнце заиграло в его дымчато-серых глазах.

– Не ходи за мной, Вира.

Эти слова застали меня врасплох. Неужели он прочитал мои мысли?

– Если ты пойдешь за мной, я сверну в лес и с легкостью уйду от тебя. А ты заблудишься.

Я не поверила своим ушам.

– Ты правда так сделаешь?

– А ты бы правда порвала книгу Закона?

Я закусила губу и промолчала. Я не знала. Но тогда я была полна решимости сделать что угодно, лишь бы Кинна не изгнали. И он поддался на мой шантаж.

– Ты оказалась хорошим учителем, Вира, – на губах Кинна показалась легкая улыбка.

В глазах защипало, и лишь усилием воли я заставила себя улыбнуться, так хладнокровно, словно проиграла незначительный спор.

Кинн, снова посерьезнев, сказал:

– Найди убежище Псов и убеди их принять тебя. Скажи, что признаёшь свои ошибки. Что хочешь начать всё заново. Изобрази фанатичную преданность Закону. Я верю, что у тебя всё получится. И…

Что-то мелькнуло в его глазах – возможно, это была лишь игра света.

– Береги себя, Вира.

Внутри меня всё кричало: «Не уходи! Не оставляй меня!» – но всё же я смогла, не дрогнув, сказать:

– Ты тоже береги себя, Кинн. И, что бы ты ни задумал, пусть милость Серры будет с тобой.

Кинн хотел что-то сказать, но, окинув меня долгим пристальным взглядом, просто кивнул. А потом развернулся и пошел по аирской дороге, подгоняемый солнцем.

Я обернулась туда, где вдалеке, на сером фоне зеннонских стен, виднелось черное пятно открытых Врат и где высилась Башня Изгнания, которую мы покинули всего несколько часов назад, хотя казалось – несколько лет. Туда, где за крепкими стенами просыпался мой родной город. Туда, откуда меня изгнали.

Потом я бросила последний взгляд на аирскую дорогу, но Кинн уже пропал. Видимо, всё-таки решил пойти лесными тропами.

Из меня словно выдернули позвоночник, и я рухнула на пли ты лассника, расшибив колени. И, больше не сдерживаясь, зарыдала.

Через какое-то время я пришла в себя, чувствуя, как пригревает спину солнце. Неловко встав, я вытерла рукавом слезы и пошла навстречу солнечному свету, по дороге на Альвион, чувствуя, как каждый шаг отдаляет меня от Кинна.

Я заставила себя сосредоточиться на одной-единственной мысли. Надо найти убежище. До заката.

И постаралась не думать о том, в чем так и не призналась Кинну: если в убежище никого не окажется, камни мне не помогут.

Несколько часов я брела, почти не отрывая взгляда от дороги. Слева нескончаемой стеной тянулся Черный лес, а справа – поля, которые старались обрабатывать даже после нашествия Теней, но девять лет назад совсем забросили. Иногда там виднелись выжженные пятна – видимо, когда-то это были крестьянские домики. Только отчего они сгорели, было неясно.

Я смотрела на узорные плиты лассника, не тронутые временем, и вдруг сквозь охватившее меня оцепенение пробилась совсем другая мысль: я же иду по той самой Узорной дороге – дороге на Альвион. Я даже остановилась от удивления.

Сколько раз я читала про эту дорогу – построенную еще во времена Первых, – плиты которой до сих пор могли выдерживать огромные нагрузки, не разрушаясь? Сколько раз представляла, что однажды, когда путешествовать станет безопасно, поеду по ней? И вот я и вправду иду по дороге, движение по которой раньше не затихало ни днем, ни ночью.

Я двинулась дальше, чувствуя, как сердце забилось в странном волнении. Никто из моих одноклассников не видел эту дорогу своими глазами. Как и я, они выросли, не зная ничего, кроме Зеннона. Так что теперь я стала единственной, кто побывал тут, не считая Кинна. Мысль о нем отозвалась болью в груди, и я взглянула вперед, где далеко на горизонте, покрытые зеленой дымкой, виднелись холмы. Где-то за ними, у восточного побережья, раскинулся Альвион. Против воли я вспомнила разговор с Кинном – неужели это было только позавчера?

Город Альвион был мечтой торговцев и путешественников. Как пишут историки, из всех детей Серры и Иалона Альвион был самым непоседливым – вечным искателем приключений – и первым покинул северную Энтану со своей женой и детьми, чтобы основать собственное поселение.

Город, который вырос в долине реки Рассны, оказался под стать своему основателю: шумным, бурлящим жизнью, играющим яркими красками, легкомысленным и гостеприимным, музыкальным и праздничным. А став крупнейшим портом Серры, Альвион начал торговать со всей страной, и особенно – с островами. Его рынки, большие и малые, славились не только разнообразием товаров, но и смешением множества наречий.

Несмотря на то что по характеру Зеннон и Альвион сильно отличались, братья дружили между собой, и, когда старший брат основал поселение у Черного леса, оба города связала Узорная дорога, по которой нескончаемым потоком потекли торговые караваны и повозки путешественников.

И даже в первые годы после нашествия Теней торговля не прекращалась. Хейрон рассказывал мне, что, когда паника слегка улеглась, «Бернел и Родд» первыми стали платить немереные деньги тем торговцам, которые рисковали преодолеть этот путь. Часто случалось, что Тени прорывали световые щиты и поглощали всех людей. И тем не менее торговые караваны отправлялись снова и снова. Пока Альвион не выкрал эрендин.

В свое время эрендины были отбракованы как малопригодный для применения материал – их сила заключалась в том, что они отпугивали редкую породу островных летучих мышей. Камни убрали в Хранилище и забыли о них. Но, когда появились Тени и выяснилось, что световые щиты нестабильны, камневидцы в обоих уцелевших городах стали яростно искать способы усилить защиту.

Мой отец сутками не покидал Академию, работая над всё новыми и новыми сопряжениями. Когда мне исполнился месяц, отец спустился в Хранилище, и там, среди отбракованных камней, ему удалось найти те, чью вторую силу – силу отгонять Теней – он смог увидеть и пробудить.

Обрадованный, отец поделился новостью с мамой, однако радость его была недолгой: той же ночью, во сне, мама скоропостижно скончалась. И никто так и не смог выяснить, отчего умерла здоровая молодая женщина. Горе настолько подкосило отца, что он пережил маму всего на год.

Между тем нужное сопряжение было найдено достаточно быстро и камни вошли в световой щит Зеннона, который Тени с того самого дня ни разу не прорвали. А Гильдия камневидцев приняла решение назвать камни в честь отца – эрендинами.

Альвион, узнав об эрендинах, вступил с Зенноном в переговоры, желая за баснословные деньги купить камни, но эрендинов было всего несколько – Гильдия никогда не раскрывала точное их количество, – а добыча новых была невозможна. Никто в Зенноне не хотел рисковать, отдав хоть один камень. И тогда альвионцы нарушили одну из заповедей Закона, посмев выкрасть эрендин.

Я помнила те тревожные весенние дни, когда во всём доме только и говорили о краже, хотя никогда – мне напрямую. Видимо, считали, что я была слишком мала. Дядя тогда ходил мрачнее тучи и еще чаще пропадал у себя в Совете.

Уже потом я узнала, что Зеннон предъявил Альвиону официальное обвинение в краже эрендина и приостановил торговлю и путешествия между городами до тех пор, пока камень не вернут. Альвион отверг все обвинения. И тогда Зеннон, полный возмущения и гнева, прекратил всякое сообщение с братским городом и полностью закрылся, чтобы сохранить оставшиеся эрендины.

Это случилось почти девять лет назад, и все эти годы по Узорной дороге ходили только изгнанники. А теперь я стала одной из них.

Солнце начало припекать, и я, сняв куртку, повязала ее вокруг талии. Единственным утешением служило то, что идти в штанах было удобно, хотя и непривычно.

От Узорной дороги направо периодически убегали проселочные дороги к заброшенным деревушкам, но я помнила о словах дяди и Кинна и никуда не сворачивала.

Постепенно меня начала донимать жажда. Даже при солнечном свете Черный лес нагонял страх, но я рискнула углубиться под своды деревьев в поисках воды. Сквозь зеленые запахи весны пробивался тяжелый дух застарелой гнили, я то и дело оскальзывалась на прелых листьях. Вскоре среди мшистых корней какого-то дерева я наткнулась на ручеек. С ходу набрала в рот пригоршню ледяной воды – и тут же вы плюнула.

Меня словно ударили – так заломило зубы.

Вот так же и сегодня с утра: у меня появилась надежда на возвращение домой, на новую жизнь, в которой бы нашлось место для Кинна. Но в реальности всё оказалось совсем иначе.

Солнце постепенно ушло за спину, а я до сих пор не нашла убежище Псов. Меня замутило от голода и слабости: за всё это время я наткнулась только на кусты шиповника и нарвала сухих прошлогодних ягод. От костистой сладости захотелось пить, но снова углубляться в лес я не стала. Времени не было.

Я никогда в жизни так долго не ходила пешком – к концу дня мои ноги заплетались от усталости, а неудобная обувь натерла мозоли. Мне хотелось лечь прямо на дорогу, но, стиснув зубы, я заставляла себя идти дальше и смотреть по сторонам.

В какой-то момент, вялая и отрешенная, я остановилась передохнуть и вдруг впереди, чуть в стороне, разглядела за деревьями очертания какого-то большого строения. Усталость мигом стекла с меня, словно вода, и я с удвоенными силами зашагала туда. Но, подойдя к повороту, непроизвольно остановилась. Ужас ледяной змеей обвился вокруг моего сердца.

Когда-то это был богатый постоялый двор с большой конюшней и множеством пристроек. Идеальное место для убежища.

Но теперь от него остались лишь закопченные кирпичные стены – всё остальное выгорело.

Несколько минут я простояла в оцепенении, потом подошла ближе. Пожар, видимо, случился давно – у кирпичных стен проросла молодая трава. Понимая, что это бесполезно, я всё же осмотрела каждое строение и с замиранием сердца переворошила слежавшийся пепел в поисках камней для светового щита.

Пусто.

Ничего, кроме обвалившейся крыши и редких остатков лестниц и перекрытий. И пепла.

На заднем дворе, совершенно потерянная, я огляделась и решила заглянуть в заброшенный фруктовый сад, где осталось несколько деревьев, – поискать прошлогодние яблоки. Сделав пару шагов и споткнувшись о полусгоревшее бревно, я едва не провалилась в заросший травой колодец. С ди ко бьющимся сердцем я отползла подальше от черной дыры, бессильно растянулась на спине и, сжав левое запястье, уставилась в небо.

Свет поменялся, стал неуловимо вечерним. Птицы запели по-другому, готовясь ко сну. Изменились и запахи – превратились в более тягучие, насыщенные, земляные.

До заката оставалось меньше двух часов.

На утрамбованной твердой земле лежать было неудобно, но мне не хотелось двигаться – лишь закрыть глаза и уснуть. И, когда придут Тени, я этого, возможно, даже не почувствую.

Стоило мне так подумать, как в голове прозвучал голос Матери-Служительницы: «Не отчаивайся».

Но как мне не отчаиваться?

И она, и дядя с Кинном верили, что я найду Псов. Но Псов здесь нет.

Я вспомнила Кинна, его взгляд исподлобья, его прикосновения… И меня пронзило: я хочу хотя бы еще раз увидеть его. А для этого мне надо остаться в живых.

И тут пришла еще одна мысль: если это убежище на самом деле принадлежало Псам, вдруг кто-то из них выжил?

Я тут же села, забыв об усталости и натертых мозолях.

Здесь не нашлось ни единого камня. А значит, либо их тут никогда и не было, либо… Их забрал тот, кто пережил пожар. А взяв камни, он мог с легкостью создать щит в другом месте. Найти себе новое убежище. Которое должно быть неподалеку, чтобы новые Псы успели добраться туда до заката.

Собрав все силы, я выбралась обратно на Узорную дорогу. Я бежала и бежала, пока бок не пронзило такой острой болью, будто меня вскрывали изнутри. Хрипло дыша, но не останавливаясь, я перешла на быстрый шаг.

Вечерело. Воздух наполнила прохлада. А я всё шла и шла, подгоняемая смесью надежды и ужаса. Ноги словно перестали мне принадлежать – я их едва чувствовала. Напряженно всматриваясь в окрестности в поисках подходящего укрытия, я запнулась и упала на узорные плиты дороги, отбив ладо ни и колени.

Пока я с трудом поднималась на ноги, сквозь вечерние птичьи трели до меня донесся какой-то странный звук со стороны леса. Я оцепенела.

Чей-то всхрап.

Я не раздумывая сорвалась с места. Здесь стоило опасаться не только Теней. В памяти тут же пронеслись дикие звери Черного леса из тех сказок, которые мне читали в детстве.

И тут в спину меня толкнул окрик:

– Эй, постой!

Я споткнулась и, нелепо взмахнув руками, едва не упала во второй раз. Обернувшись, я увидела, что с обочины вдоль леса приближается какой-то человек в одежде, похожей на мою, и машет мне рукой.

– Слава Зеннону, что я тебя не упустил!.. – начал незнакомец, подойдя ближе, и тут же в растерянности замолчал. – А ты… разве ты не… у тебя нет… – он указал рукой на мою шею.

Закатный свет бил мне в лицо, и я не сразу разглядела, что у незнакомца на правой стороне шеи была татуировка, не похожая на татуировку Кинна, – в виде пса. И я поняла.

– Ты из Псов Зеннона?

Юноша, удивленно кивнув, приблизился, и теперь я смогла его рассмотреть. Он был примерно на год младше Хейрона, невысокий, крепко сбитый, в выцветшей одежде. Судя по тому, как отросли его вьющиеся золотисто-каштановые волосы, изгнали его уже довольно давно.

– У тебя нет нашего знака, но ты знаешь о нас… Откуда?

Лицо у юноши было открытое и дружелюбное, и мне захотелось рассказать ему всё как есть, но я себя одернула. Я не знала, можно ли ему доверять.

– Кое-кто рассказал мне о вас. Пожалуйста, примите меня к себе. Я хочу исправить то, что натворила. Вы моя единственная надежда. Если вы меня не возьмете, я…

Меня стало трясти, когда я с ужасом представила, что юноша откажет мне и уйдет, вновь оставив одну. Он внимательно вгляделся в мое лицо, словно пытаясь что-то понять, потом взъерошил свои волосы и наконец серьезно кивнул:

– Конечно, я тебя не оставлю.

От облегчения я едва не осела на дорогу.

Я больше не одна. Меня не поглотят Тени. Не сегодня.

Глава 8

Юноша улыбнулся так заразительно, что я неловко улыбнулась в ответ.

– Меня зовут Оле́а.

Олеа. Я попробовала имя на язык, и оно мне понравилось.

– Меня зовут Вира, – сказала я и только через секунду, увидев, как его брови от удивления поползли вверх, поняла, что совершила ошибку. О нет! И как я могла забыть о своем имени? Ведь оно всем известно. Олеа озадаченно заморгал:

– Как… Виру Линд?

Я тут же вцепилась в эту идею:

– Да, представляешь? – и в порыве вдохновения добавила: – Мы родились в один день, и родители решили назвать меня так же.

Я ожидала, что Олеа мне не поверит, но, видимо, доверчивость была у него в крови. Он только протянул:

– А, вот оно что… – и опять широко улыбнулся. – Ну что, пойдем? Я бы провел тебя по главной дороге – отсюда не очень далеко, – но времени почти не осталось, придется срезать.

Мы немного прошли вперед, а потом свернули на обочину. Олеа помог мне перелезть через подгнившую деревянную изгородь и сойти на неприметную тропку, которая пересекала поле, по грудь заросшее травой. Ладони у Олеа были мозолистыми, теплыми.

– Ты, наверное, перепугалась, когда увидела наше предыдущее убежище?

Видимо, он заметил, что мои руки и ноги покрыты сажей и пеплом. Неожиданно для себя я призналась:

– Да. Я… я подумала, что это конец. – Помолчав, спросила: – Что там случилось? Почему вы не оставили какого-нибудь знака?

Олеа непонимающе посмотрел на меня, потом тяжко вздохнул.

– Мы оставили знак, только ты же не из наших, тебя Каратели не предупредили, где смотреть, если что. Да уж. – Он задумчиво покачал головой и сердито нахмурился. – Волки. Всё из-за них. Проклятые твари. Они никогда не нападали в открытую, но тут… Видимо, зима показалась им слишком долгой, захотели поохотиться. Нам удалось сбежать у них из-под носа, прямо в снегопад, но… Ты видела, что стало с постоялым двором. Слава Зеннону, что неподалеку оказалось поместье.

Я хотела спросить, как пожар связан с волками, но не стала. Олеа продолжил:

– Мы, конечно, боялись, что эти твари нас выследят, но всё же пришлось оставить малоприметный знак на северной стене большого дома, что убежище впереди, и установить дежурства. Каждый день один из нас идет на дорогу и ждет новых Псов.

– А если на того, кто дежурит, нападут волки?

Олеа смутился и с грустью ответил:

– Лучше пусть погибнет один, чем все. – Заметив мой взгляд, он добавил: – Дежурства добровольны. Сегодня был мой черед. И я… Мне так стыдно: я заснул. До последнего крепился, но не выдержал.

Я часто заморгала. Всхрап, который я услышала… это был Олеа? Вот тебе и сказки о Лесном хозяине, боровницах и им подобных! Я еле сдержалась, чтобы не прыснуть со смеху.

Скрывая смущение, Олеа взглянул на свою руку, и я с удивлением увидела на его запястье часы с темно-синим циферблатом. Часовщики использовали разные оттенки синего и голубого, чтобы показать, что часы не простые механические, а с сардаллом.

– Откуда они у тебя?

Никто ведь не покидал Зеннон с камнями.

– До изгнания у меня их не было, наша семья не могла себе такого позволить. Мне их дали… – Олеа замялся и застенчиво улыбнулся, – как вождю Псов. Без часов мы бы не знали, когда возводить щит.

Я посмотрела на него с нескрываемым изумлением. О том, что у Псов есть вождь, можно бы и догадаться. Но Олеа? Такой прямодушный и застенчивый человек – в роли вождя?

От лучей закатного солнца в его каштановых волосах вспыхнули огненные пряди. Олеа, продолжая улыбаться, кивнул в сторону густого перелеска:

– Уже близко.

Мы снова двинулись: я – по тропинке, Олеа – справа, чуть в стороне, чтобы мне не приходилось бороться с высокой травой.

– Надеюсь, тебе у нас понравится, – проговорил он через какое-то время. – Мы все разные, но стараемся жить в мире. По-иному здесь, снаружи, никак. Чтобы не было каких-то недоразумений, мы просто придерживаемся некоторых правил.

Я насторожилась. Но Олеа, словно почувствовав мое напряжение, покачал головой:

– Не переживай. На самом деле ничего сложного. Во-первых, мы соблюдаем и чтим Закон. Однажды мы оступились, но нам дали шанс изменить свою жизнь, и мы его не упустим. Во-вторых, мы трудимся и помогаем друг другу, а у кого сильный дар – тот ищет полезные камни на благо города. В-третьих, мы не спрашиваем друг друга, за что нас изгнали. То, что было в прошлом, пусть там и останется. Мы начинаем жить заново. Ну и наконец, мы приходим домой не позже определенного времени. В течение года оно меняется, но это примерно за час до заката.

– А что будет, если опоздаешь на пять минут? – не удержалась я.

Серо-голубые глаза Олеа посмотрели на меня с неожиданной серьезностью.

– Световой щит возводится в строго определенное время. Придешь позже – окажешься по ту сторону.

По спине у меня пробежал холодок.

Молча мы вошли под тень деревьев. Здесь тропинка расширялась так, что рядом могли идти два человека. Где-то послышалось журчание ручья.

Олеа снова заговорил:

– Возможно, последнее правило тебе кажется слишком строгим, но, если мы хотим выжить, если хотим вернуться до мой, нам нельзя рисковать.

Я заставила себя кивнуть, хотя в глубине души от подобной категоричности меня покоробило: раз уж щит возводят настолько заранее, то неужели нельзя пожертвовать парой минут, чтобы спасти человеческую жизнь?..

Олеа нерешительно помедлил и бросил на меня смущенный взгляд:

– Есть еще одно… не сказать – правило, скорее вынужденная мера. Мы… не вступаем в отношения. У нас нет ни одного теадарита, а в нужных травах никто не разбирается… – Он умолк, наблюдая за моей реакцией.

Я надеялась, что в тени было не очень заметно, как вспыхнуло мое лицо. В Зенноне, где после закрытия Врат все третьи и последующие дети стали облагаться налогом, теадарит стал очень востребован – он не давал женщине забеременеть.

Олеа вздохнул:

– Здесь не место для детей.

Я вздрогнула, представив, каково это – рожать и воспитывать детей в изгнании, в постоянном страхе перед Тенями. Хуже ничего не придумаешь. Олеа прав: здесь детям не место.

Через пару минут мы вышли из перелеска к еще одной деревянной изгороди. Чуть впереди шумела речка, а за ней, слева, из-за глухого забора выглядывали два кирпичных здания: большой двухэтажный дом и маленький гостевой, – а также несколько хозяйственных построек. Дальше виднелись фруктовые деревья, а справа от них тянулись загоны для скота.

С востока из-за перелеска выныривала дорога, которую упоминал Олеа, – она пересекала речку по неширокому каменному мосту, вероятно, из простого лассника, и подходила к кованым воротам. Настоящее убежище, не сравнить с постоялым двором.

Вопреки моим ожиданиям, Олеа повел меня не к каменному мосту, а напрямик – там речка сужалась и через нее был перекинут простой деревянный мостик без перил. Мне живо вспомнились Сады Деи. Юноша, заметив мое волнение, без слов подал руку и, как ребенка, перевел на другой берег.

Когда мы направились к воротам, на меня накатила такая усталость, словно все силы остались позади, а тело внезапно отяжелело. Мне захотелось лечь прямо в мокрую от росы траву, но, стиснув зубы, я проследовала за Олеа вдоль кирпичного забора, покрытого густо разросшимся плющом. У меня даже не хватило сил удивиться, что решетчатые ворота сковали из дорогого арганита, которому была не страшна ржавчина.

Перед тем как пропустить меня вперед, Олеа вздохнул:

– Не суди строго. У нас не было времени навести порядок – все силы уходят на то, чтобы добывать еду.

Я собиралась сказать, что порядок – последнее, что меня сейчас беспокоит, но, войдя во двор, в замешательстве остановилась. Широкое пространство двора заросло сорняками и было завалено кучами мусора: покореженными тележками и сломанными ящиками, обрывками ткани и пустыми винными бутылками. Всё было старым, выцветшим, побитым дождями.

Неужели это хозяева, бежавшие от Теней, оставили свой дом в таком виде?

Олеа грустно огляделся:

– Это всё из-за торговых караванов. После появления Теней, если в постоялых дворах не хватало места, они занимали ближайшие дома. Спрашивать разрешения всё равно было не у кого. Конечно, с каждым караваном путешествовали Каратели, чтобы предотвратить мародерство, но, как видишь, это не мешало торговцам вести себя как свиньи.

Олеа первым зашагал по подъездной дорожке из голубиного камня к большому дому, стены которого тоже поросли плющом. Едва юноша поднялся на крыльцо, как входная дверь распахнулась и на пороге показалась худощавая светловолосая девушка чуть старше меня, которая, заломив руки, воскликнула:

– Олеа! Слава Зеннону! Мы начали волноваться! – Заметив меня, она округлила глаза. – А это кто?..

– Наша гостья. Тарина, давай зайдем внутрь, время поджимает.

Девушка молча попятилась, пропуская нас в дом. Из узкой передней мы прошли в полутемный коридор, где пахло пылью и плесенью. Олеа открыл дверь справа, ведущую, судя по видневшимся книжным стеллажам и массивному столу, в кабинет.

– Тарина, пожалуйста, проводи Виру в гостиную и познакомь с остальными, а я займусь щитом.

Без своего проводника я сразу же почувствовала себя неуютно. Даже в полумраке было видно, что у Тарины тоже нет татуировки на шее, но в отличие от меня она была в простом чистом платье, а в отросшие светлые волосы вплела голубую ленту под цвет глаз. Я же была в грубых штанах, мокрых от росы и испачканных сажей и пеплом, короткие волосы торчали во все стороны, а лицо горело от целого дня на солнце. К моему облегчению, Тарина ничего не стала говорить про мою внешность, просто улыбнулась:

– Пойдем, – и провела меня в дверь напротив.

Гостиная оказалась просторной комнатой с большим камином. Тарина двинулась к другой закрытой двери, за которой раздавались голоса, а я отвернулась, рассматривая обстановку.

Судя по медным светильникам и изящной мебели, хозяева дома были людьми, желавшими произвести хорошее впечатление. Возможно, в прежние времена я бы нашла эту обстановку уютной, но теперь всё приобрело жалкий вид и внушало мне тревогу: и протертый ковер, и порванная обивка кресел и дивана, и грязные окна с облупившейся краской. Словно всё говорило: здесь больше не место для живых.

Я едва не подскочила, когда сзади раздался громкий грубый голос, вульгарно растягивающий гласные:

– Ты уверена, что это не мальчишка?

Обернувшись, я столкнулась взглядом с черноволосой девушкой, которая, скрестив руки на полной груди, рассматривала меня с ног до головы. Ее глаза остановились на моей шее, и она сердито сощурилась:

– Почему у тебя нет нашего знака?

Из-за ее спины вышел юноша с насмешливым выражением лица, примерно возраста Олеа, и молодая женщина, темноволосая и темноглазая, в черном платье. Тарина неловко замерла у двери, словно не зная, куда себя деть. У всех, кроме нее, на шее были татуировки с псом.

На мгновение я почувствовала себя так же, как на допросе перед Карателем. Черноволосая девушка излучала такую враждебность, что я испугалась, не зная, какой ответ ее устроит. Что-то мне подсказывало, что мои расплывчатые слова о последней надежде, которым внял Олеа, для нее окажутся пустым звуком.

Но ведь Олеа – их вождь, и он решил меня принять.

Стараясь, чтобы голос прозвучал доброжелательно, я сказала:

– Возможно, я недостойна такой чести, но Олеа всё же предоставил мне второй шанс.

Юноша прыснул, Тарина захлопала глазами, молодая женщина, прислонившаяся к стене, слегка усмехнулась, а черноволосая замерла, раскрыв рот, – так что мне стало неловко и я отвела взгляд.

– Нет, вы это слышали? – загремела девушка, придя в себя. – Ты кого из себя воображаешь, а, цыплячья грудка?

Цыплячья грудка? Если бы не Неллина муштра, я бы уставилась на черноволосую в самой неподобающей манере.

Краем глаза я заметила за окном свечение щита и едва не вздохнула от облегчения. Олеа скоро придет и вызволит меня.

Юноша похлопал черноволосую по плечу:

– Да ладно тебе. У девчушки и так нелегкий денек выдался.

Та бросила на него подозрительный взгляд.

– Чего это ты за нее заступаешься, а, Вэльд?

Он насмешливо поднял брови, но, ничего ей не ответив, повернулся ко мне:

– Это Ланда тебя так приветствует, не смущайся. А вообще тебя как звать-то?

Глядя, как лицо черноволосой пошло красными пятнами, я совсем расхотела называть свое имя. Но вместо меня вдруг заговорила Тарина:

– Тебя зовут Вира, правда же?

Все ошеломленно замерли, и я, чувствуя досаду, что Тарина не дала рассказать мне самой, поторопилась объяснить:

– Мы с Вирой Линд родились в один день, и родители решили назвать меня в ее честь.

Ланда хмуро на меня уставилась:

– И что, ты такая же сильная камневидица, как она?

– Нет, – выпалила я, – наоборот, слабая. Совсем.

Сказав это, я против воли покраснела.

– А… – с усмешкой протянула Ланда. Похоже, такой ответ ей понравился.

Дверь из коридора открылась, и в гостиную зашел Олеа. Плечи его поникли, выдавая усталость.

– Ну что, все уже познакомились? Отлично! Давайте тогда ужинать. Тарина, покажешь Вире, где у нас уборная – умыться с дороги?

Тарина тут же засуетилась и провела меня по коридору налево до самого конца.

– Будем ждать тебя в столовой.

Уборная была небольшой, но опрятной и, к моему огромному облегчению, с совершенно обычным замком. Правда, горячей воды не было. Пришлось умываться холодной, хоть это и отозвалось покалыванием на моих разгоряченных щеках.

Я нашла столовую без труда – по голосам, которые были отчетливо слышны даже в коридоре. Ланда всё еще бушевала:

– …Дар у ней слабый, а от любой другой работы переломится, вот увидите. Лишний рот и лишняя забота.

Кто-то ей ответил, похоже Олеа, но говорил он тихо. Чтобы никто не подумал, что я подслушиваю, я неловко застучала каблуками по деревянному полу и кашлянула перед тем, как открыть дверь.

При виде меня все замолчали. Столовая была примерно такого же размера, как гостиная, но имела более обжитой вид. Над длинным обеденным столом кто-то зажег в светильнике люминарии, которые, не в пример холодноватому свечению щита за окнами, бросали на всё уютное теплое сияние. По углам стояли буфеты, в которых выставили лучшую посуду. Стены с поблекшими обоями оживляло несколько натюрмортов и сельских пейзажей.

Справа, во главе стола, слегка ссутулившись, сидел Олеа. Было видно, что чувствовал он себя неловко, словно в любую минуту был готов уступить место законному хозяину. По правую руку от него расположилась Тарина, которая пыталась сидеть как приличествует молодой леди, но выходило у нее как-то неестественно. Слева от Олеа, спиной ко мне, откинулся на стуле Вэльд. Рядом с ним, уперевшись локтем в стол, вполоборота замерла Ланда. Молодая женщина, чье имя я так и не узнала, отсела от всех подальше, по диагонали от Ланды с Вэльдом, и внимательно смотрела на меня из-под полуопущенных ресниц.

Улыбнувшись, Олеа жестом пригласил меня сесть рядом с Тариной. Это место было прямо напротив Ланды, не пере стававшей сверлить меня взглядом, и Вэльда с его назойливым любопытством, но отказаться я не посмела.

После краткой молитвы Предкам все начали накладывать себе еду. На ужин приготовили запеченную речную рыбу, тонкие лепешки и какое-то неизвестное мне рагу, по вкусу похожее на грибное. Хотя соли в блюдах не хватало, а рыба была костистой, я проглотила всё с аппетитом и с удовольствием съела бы еще, но положить добавки не хватило духу – Ланда следила за каждым моим движением, а я помнила ее слова о лишнем рте. На десерт были травяной чай и вымоченные в воде сушеные ягоды кленовника, кисло-сладкие и тягучие.

– Вира, ты спишь?

Кто-то тронул меня за плечо, и я вздрогнула. На меня обеспокоенно смотрела Тарина. Видимо, буквально на пару мгновений я заснула – никто еще не успел встать из-за стола.

Олеа озабоченно посмотрел на меня.

– Тарина, пожалуйста, помоги Вире устроиться. Отведи в свободную спальню.

Ланда, словно дожидаясь подходящего момента, возмутилась:

– А как же чтение? Она что, пропустит? В первый же день?

Олеа чуть нахмурился:

– Именно потому, что сегодня первый день. Вире нужен отдых. Таково мое слово.

Ланда поджала губы и недовольно хмыкнула. Мне уже было всё равно, лишь бы добраться до свободной кровати.

Тарина помогла мне встать – у нее оказались удивительно сильные руки – и отвела меня на второй этаж, в самую дальнюю по коридору комнату справа. Сквозь плотно закрытые шторы едва пробивалось сияние светового щита. Люминарии в настенных светильниках освещали разномастную мебель, которой тут всё оказалось заставлено, так что к кровати пришлось протискиваться.

– Мы сюда перенесли всё ненужное. Потом разберем, чтобы тебе было удобнее, – сказала Тарина. – А постельное белье – какое есть.

– Спасибо большое.

Мне стоило большого труда не упасть на кровать прямо при Тарине. Та сочувственно улыбнулась:

– Отдыхай. Мы будем внизу, в кабинете. А так, если что, моя комната прямо напротив.

Едва она вышла, я повесила куртку на ближайший стул и стянула с себя ботинки и носки, морщась от боли и стараясь не присматриваться к натертым за день кровавым мозолям. Затем я сняла с кровати пыльное покрывало и, несколько раз чихнув, легла прямо на одеяло, а покрывало кинула на ноги. Я еще успела представить лицо Кинна, освещенное восходящим солнцем, а потом провалилась в сон.

Меня разбудили крики.

В диком ужасе я подскочила на кровати, не понимая, где я и что происходит. Щурясь от света люминариев, пару секунд я смотрела на нагромождение мебели перед собой, пока не вспомнила. Убежище Псов.

Пронзая сердце, крики раздались снова, и я сжалась от страха.

Злобные, исполненные ненависти. Нечеловеческие крики.

Не выдержав, как была, босая и без куртки, я выбежала из комнаты. В пустом коридоре ровно светили на стенах люминарии в светильниках, двери в другие комнаты были закрыты.

Где все? Неужели эти жуткие вопли их не разбудили?

В панике я бросилась к двери напротив и громко постучала:

– Тарина! Тарина!

– Она еще внизу.

Я обернулась на незнакомый голос. У лестницы, всё в том же черном платье, стояла молодая женщина и внимательно на меня смотрела.

– Еще внизу?

Женщина чуть усмехнулась – уголком губ.

– Мы только закончили чтение. Зачем тебе Тарина?

В ее взгляде сквозило нечто неприятное – какое-то холодное любопытство, совсем не похожее на откровенный интерес Вэльда и неприязненное внимание Ланды. Словно она изучала крошечное насекомое. Я хотела рассказать про крики, но тут поняла, что больше их не слышу, и засомневалась. Может, приснилось?

– Мне приснился кошмар, и я запаниковала.

Женщина сочувственно подняла брови, но взгляд ее остался бесстрастным.

– Я так и не представилась. Нери.

Сбитая с толку резкой сменой темы, я запнулась:

– А, приятно познакомиться.

Нери чуть склонила голову, словно говоря: «Я бы не была так уверена». У двери в соседнюю комнату она помедлила.

– Вряд ли Тарина поднимется в ближайшее время.

Недвусмысленно взглянув на мои босые ноги, Нери зашла к себе и закрыла дверь. Обескураженная, я вернулась в свою комнату и легла, прикрыв начавшие зябнуть ноги покрывалом.

Эта женщина, Нери, внушила мне больший трепет, чем все остальные вместе взятые, включая взрывную Ланду. Я отвернулась к стене, чтобы светильники не слепили.

И, словно дожидаясь, пока мое сердце не начнет биться ровнее, длинными иглами его снова пронзили кошмарные крики.

Я по привычке вцепилась в левое запястье, хотя это было бесполезно. Меня будто накрыло ледяной волной ужаса – ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Многоголосые, они визжали, лаяли, вопили со всех сторон, исходя ненавистью.

Немного придя в себя, я закрылась покрывалом с головой и зажала уши. Попыталась сосредоточиться на своем дыхании, но тут же закашлялась от пыли. Мне оставалось лишь ждать, когда этот кошмар прекратится.

Но он всё не прекращался – эти невыносимые крики ввинчивались в уши и разрывали сердце, изгоняли мысли, оставляя лишь стылую пустоту.

И я провалилась в эту пустоту и падала долго-долго, а за мной неслись крики, пока на самом дне меня не встретила глухая тьма.

– Эй, Вира, просыпайся. Обед проспишь.

Со стоном я очнулась. Голова была неповоротливой, тяжелой, словно набитой толченым стеклом. Поморгав, я поняла, что комнату заливает солнечный свет, а рядом с кроватью стоит Тарина. Увидев, что я проснулась, она облегченно улыбнулась.

– Наконец-то. С утра добудиться не могу.

Я попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип. Тарина неуверенно коснулась моего лба прохладной рукой.

– Ты не заболела?

Я медленно помотала головой. Если сейчас время обеда, то сколько же я проспала? Я не знаю, когда заснула. По ощущениям, пытка жуткими криками продолжалась целую вечность.

Крики!

Я села на кровати. Голова противно закружилась и заныла.

– Ночью… вы ничего не слышали?

Тарина в замешательстве заморгала.

– Например?

– Крики. Ужасные крики. Такие… нечеловеческие.

Она покачала головой.

– Нет, всё было спокойно. Может, ты слышала каких-нибудь птиц? Хотя нет, щит гасит все звуки… – Она умолкла. – Скорее всего, тебе просто что-то приснилось. Мне тоже было не по себе в первый день после изгнания, хотя я была… – Тарина оборвала себя на полуслове и, чуть замешкавшись, показала на серый и мятый, словно жеваный, сверток ткани. – Я принесла тебе платье и носки. У нас тут с одеждой негусто, так что… Еще я нагрела воды, как раз успеешь немного привести себя в порядок перед обедом.

– Спасибо тебе, Тарина.

Когда девушка ушла, я надела вчерашние носки и с трудом всунула натертые ноги в ботинки. Будь я дома, Рози еще с вечера устроила бы для меня горячую ванну. И мне бы не пришлось на дрожащих ногах спускаться в грязной одежде вниз, ковылять в ванную, мыться еле теплой водой и надевать чужое, чересчур свободное платье.

Я была в таком дурном настроении, что, не подумав, посмотрела в старое зеркало, висящее над раковиной. Отражение словно влепило мне пощечину.

Бледное от недосыпа лицо, темные круги под глазами, обгоревшие на солнце скулы, россыпь веснушек и – волосы. Неровно обкромсанные, торчащие во все стороны – сколько лет понадобится, чтобы они отросли как следует? Что бы Нелла сказала про это? Скорее всего, она бы только выгнула свои ухоженные брови и посмотрела так, что любому бы стало ясно: я – убожество.

Лучше вообще не подходить к зеркалу.

Обедала я в полном унынии. Смущенный взгляд Тарины, пристальное внимание Вэльда, злорадная ухмылка Ланды и даже холодное равнодушие, с которым Нери оглядела меня с ног до головы, – всё говорило о том, что остальные явно оценили серое кошмарное платье в сочетании с ужасной стрижкой. Только Олеа, кажется, не заметил в моем внешнем виде никаких перемен и всё так же тепло мне улыбнулся.

– Тарина говорит, тебе плохо спалось?

Чувствуя всеобщее внимание, я ограничилась простым кивком. Повторять свой вопрос про крики при всех мне никак не хотелось.

Олеа сочувственно вздохнул.

– Нам всем было тяжело поначалу. Со временем станет чуть легче.

Обед оказался более сытным, чем ужин, – рыбный суп с крапивой, маленькие запеченные луковицы, какая-то ка ша, салат из свежей зелени и лепешки. И всё же я не наелась. Пока я осторожно пила горячий чай с ярким ягодным вкусом, Олеа вдруг нарушил обеденную тишину:

– Вира, ты же пропустила завтрак, съешь еще пару лепешек.

Ланда что-то недовольно пробурчала, но я, покраснев, поблагодарила Олеа и взяла добавку. Увидел бы меня Гаэн – улыбнулся бы от умиления: по его мнению, мой аппетит всегда оставлял желать лучшего.

Да, Псам повезло, что у них такой вождь, который умеет заботиться о других.

После обеда Олеа проговорил обязанности каждого. С утра они с Вэльдом уже ходили искать камни, и сейчас сам он отправлялся на охоту, а Вэльд – на дежурство. Нери с Ландой, чья очередь сегодня была готовить завтрак и обед, могли немного отдохнуть, прежде чем заняться уборкой. Тарина должна была помыть посуду и приготовить ужин, а я – помогать ей по мере сил.

Под конец дня я едва не валилась с ног от усталости, но хуже всего было ощущение собственной беспомощности. От меня оказалось больше вреда, чем пользы. Тарине постоянно приходилось отвлекаться, чтобы показать мне, как надо и как не на до делать.

Руки мои пропитались травянистым запахом папоротника, верхушки которого мы рвали на рагу – то самое, с грибным вкусом. На левой руке появился порез от чашки, которую я случайно разбила, вытирая, а на правой красовался безобразный ожог – моя попытка помочь с тушением мяса, которое Олеа принес с охоты. Хотя до возведения щита оставалась всего пара минут, увидев ожог, Олеа выскочил из дома и вернулся с листочками подорожника. Боль немного отпустила, и я едва не расплакалась от благодарности.

После долгого ужина все, и я в том числе, отправились в кабинет. Мне стало легче от книжного запаха, который там царил. Книг было много – не только на стеллажах, но и на большом тяжеловесном столе, и даже на сдвинутых стульях. Олеа указал на них:

– Тоже от торговцев осталось. Видимо, посчитали, что не стоит тащить с собой.

Мы расселись на стульях, расставленных вокруг стола полукругом, Олеа взял какую-то книгу и сел в самый центр. Я непроизвольно вздрогнула, увидев, что у него в руках.

Книга Закона.

Олеа смущенно кашлянул и обратился ко мне:

– Сначала мы зачитываем Закон, потом обсуждаем и, если возникают вопросы, смотрим Толкования.

Прекрасно. Уроки Закона в конце бесконечного утомительного дня. О чем еще можно мечтать? Кажется, никого особо не вдохновляла такая перспектива, разве что Тарину, глаза которой буквально загорелись от предвкушения.

Я выдохнула и изобразила вежливое внимание.

Читал Олеа старательно, плавно. Но уже через десять минут слова в моем сознании начали путаться и сливаться. Испугавшись, что засыпаю, я незаметно коснулась ожога на руке. Мгновенная вспышка боли отрезвила меня.

Олеа читал, и читал, и читал. Убаюканная его размеренным голосом, я задремала.

Из дрёмы меня вырвал громкий крик.

Я подскочила на стуле, всполошив Тарину, сидевшую рядом. Олеа замолчал. Все смотрели на меня с недоумением, даже Нери подняла брови.

– Что, задрыхла? – с усмешкой спросила Ланда.

Раздался еще один вопль, пронзительный, злобный. Но никто даже не пошевелился.

Я онемела, чувствуя, как ужас сковывает меня.

Они не слышат. Они ничего не слышат.

Олеа заботливо спросил:

– Ты в порядке?

Я заставила себя кивнуть. Если никто этого не слышит, разве мне поверят?

Под нарастающие крики Олеа ровным голосом продолжил чтение.

До боли сжав левое запястье, я пыталась отгородиться от мерзких воплей, вытолкнуть их из своего сознания. И тут мне в голову пришла безумная мысль, отчего всё внутри похолодело. Это не могло быть правдой, но, похоже, было.

Я единственная слышала, как кричат Тени.

Глава 9

Едва дотерпев до конца чтения, я одной из первых вышла из кабинета, наскоро пожелав всем спокойной ночи. У себя в комнате я забралась на кровать и сжала голову руками, стараясь сосредоточиться на своих мыслях, а не слушать ужасные вопли.

Эти крики начались после заката, как и вчера. А когда мы с Кинном вышли из перехода – то, что я приняла за голос птицы, тоже было криком уходящих с рассветом Теней?.. Ни кто и никогда нам не рассказывал, что Тени могут кричать. Но я их слышала!

Но почему я их вдруг стала слышать?

Бездумно вцепившись в левое запястье, я нервно потерла кожу. Если бы только у меня был мамин браслет… И тут я замерла, ошеломленная новой мыслью.

А что, если это он защищал меня от криков? Браслет был со мной, сколько я себя помнила. Я знала, что он необычный, но дядя про количество хризалиев ничего не говорил, а для меня браслет в первую очередь был связью с мамой – каждой неровной бусины в свое время касались ее руки. «От каких дурных сновидений ваша матушка пыталась вас оградить?» – так спросил меня Утешитель Йенар. Может быть, потому-то мама и использовала так много хризалиев – чтобы я спокойно спала и не слышала криков Теней?

Но дома я же редко ложилась спать до заката… А в Башне Изгнания и вовсе ночевала без браслета – беспокойно, да, но в тишине. Да и откуда мама могла знать про крики, если никто их, судя по всему, не слышал?

В бессилии я застонала. У меня нет дара камневидения, зато я в отличие от всех остальных слышу крики Теней. Отлично. Просто прекрасно.

К моему длинному списку лжи и секретов добавился еще один пункт.

Следующие пять дней прошли для меня в сонном полузабытье и ощущении постоянной боли – всё тело ломило от физической нагрузки: ноги гудели, руки дрожали от перенапряжения, поясница ныла. Казалось, я вот-вот расползусь по швам, как старая тряпичная кукла. Мне требовалось всё самообладание, чтобы не упасть перед Олеа на колени, умоляя освободить от работы. А после той сцены, которую устроила Ланда, я и вовсе не могла этого сделать.

На третий день моего пребывания у Псов, после завтрака, к которому с огромным трудом меня разбудила Тарина, я помогала убирать со стола, когда в столовую влетела Ланда, злая, покрасневшая, с каким-то тряпьем в руках.

– Я что, личная служанка, что ли? – взвизгнула она, брызгая слюной, и бросила тряпки мне под ноги. Все потрясенно уставились на брошенное белье. Меня словно ударили, и я со звоном отправила на пол целый водопад из ложек, вилок и ножей.

Это была одежда, выданная мне перед изгнанием, которую накануне я оставила в ванной.

Взбешенная моим молчанием, Ланда заголосила:

– Я тебя спрашиваю, выдра сушеная, я, что ли, за тобой стирать должна, а? Ты какого в мою корзину для белья свое барахло кинула, а?

Мне стало жарко, и я покраснела до кончиков ушей. Уж лучше бы меня поглотили Тени – в жизни не испытывала такого стыда.

– Ланда, прекрати. – Олеа проговорил это спокойным тоном, но Ланда сразу же замолчала, прикусив губу. Олеа встал рядом со мной. – Вира просто перепутала. Конечно, она сама всё постирает.

В ответ я лишь кивнула, не поднимая головы и не решаясь ничего сказать. Я просто сложила грязное белье в ближайшую корзину, не думая о том, кто будет его стирать. Откуда мне было знать? Даже Рози не занималась стиркой сама, а отдавала вещи нашей прачке. Только вряд ли такое объяснение понравится Ланде.

Черноволосая, тяжело дыша, буркнула что-то неразборчивое и вышла из столовой, хлопнув напоследок дверью. Олеа утешительно погладил меня по плечу.

– Я принесу тебе горячей воды для стирки.

– Олеа, давай я! – вызвалась Тарина. – Я покажу Вире, где что.

Уже в ванной она искоса взглянула на меня:

– Как ты заметила, у Ланды не самый легкий характер. Она родилась на ферме и ненавидит, когда кто-то пытается показать, что она не из знатных.

– Я не пыталась ничего показать, – против воли вырвалось у меня. – К тому же нет ничего зазорного в том, чтобы родиться на ферме.

Тарина чуть усмехнулась:

– Ты-то не на ферме родилась, сразу видно.

Я растерянно промолчала. Какое это имеет значение? Наоборот, Ланда была лучше меня приспособлена к подобной жизни: готовила в основном она, и ей это отлично удавалось. Конечно, если бы ее увидели мои одноклассники, они были бы потрясены. Я едва не улыбнулась, представив выражение лица Тами, услышь та Ланду. После этого Тами, как призрак с Лихих болот, преследовала бы всех и каждого, пересказывая услышанное. Хотя сплетен для моей бывшей подружки уже и так хватит на жизнь вперед.

Кое-как с помощью Тарины я постирала одежду и, развешивая на улице мокрое белье, пахнущее солоноватым мыльным корнем, дала себе клятву: я не буду просить для себя послаблений. Несмотря на благосклонность Олеа и дружелюбие Тарины, мое положение весьма шатко. И если я хочу однажды вернуться домой, мне надо как следует постараться.

В день Предков, помыв посуду после завтрака и умудрившись ничего не разбить, я поднялась отдохнуть в свою комнату. Хотя я и была вымотана до предела, заснуть всё же не смогла – в голове роились непрошеные мысли.

Прошла неделя после нашего с Кинном изгнания, а о возвращении в Зеннон никто даже не заикнулся. Псов пускали обратно раз в год, но, судя по тому, как отросли у всех волосы, особенно у Олеа, они находились в изгнании уже не меньше полугода.

Сколько осталось? Еще полгода? Выдержу ли я?..

И главное, где сейчас Кинн? Более честный вопрос – жив ли он – я от себя упорно отгоняла.

То дело, о котором Кинн говорил, – выполнил ли он его? Если да, то куда теперь подастся? Придет ли к Псам? Мне очень хотелось на это надеяться, но странная зудящая боль в груди словно говорила: нет, не придет.

Несколько дней назад, когда мы с Тариной собирали зелень для салата, она спросила меня:

– Есть у тебя там кто особенный?

Я не сразу поняла, что она имеет в виду. Потом подумала про Хейрона и несостоявшуюся свадьбу, про Кинна, который ушел, оставив меня ради какого-то таинственного дела, и отрицательно покачала головой.

Но сейчас, когда крики Теней не терзали уши и сердце, когда не надо было никуда спешить и во всём доме царило затишье, я наконец нашла мужество, чтобы признаться себе самой.

На самом деле Кинн для меня особенный.

Я почувствовала это с самой первой нашей встречи. Но я боялась. Сначала боялась его ненависти, потом – того, что, если мы станем близки, он рано или поздно узнает о моей лжи и моей аномалии. А узнав, разве захочет быть со мной?

Бернелам требовалось знатное имя в родословной, Хейрону – жертва. А Кинну? Нужна ли ему просто Вира Линд?

Судя по всему, нет.

Слезы подступили к глазам, и я отвернулась к стене, чтобы выплакаться, как вдруг в дверь коротко и решительно постучали. Я едва успела сесть на кровати и вытереть глаза, когда, не дожидаясь ответа, внутрь зашла Нери. В руках у нее были ножницы.

Не обращая внимания на мой оторопелый взгляд, она взяла ближайший стул и, поставив его спинкой к себе, бросила:

– Садись. Подровняю.

При виде Нери с холодной усмешкой и острыми ножницами меня охватило дурное предчувствие, и я попыталась как можно вежливее отказать:

– Спасибо, не стоит тратить на меня время.

– Я не тебе услугу собираюсь оказать, а себе. Не могу больше смотреть на твою стрижку.

Нери выжидательно посмотрела на меня, но я не торопилась занимать стул. Она улыбнулась уголками губ:

– Боишься? Мне нет никакой выгоды тебе вредить. Вот если бы тебя решила подстричь Тарина, я бы на твоем месте засомневалась.

– Вы имеете в виду, что она плохо обращается с ножницами?

Нери беззвучно рассмеялась.

– Во-первых, мы здесь все на «ты». А во-вторых… Плохо обращается? Да, именно так она бы тебе и сказала. Потом.

Я не сдержала раздражения:

– Не понимаю, на что вы… ты намекаешь. Тарина – единственная, кроме Олеа, кто с самого начала хорошо ко мне относится.

Нери издала смешок.

– Хорошо относится? Да ты еще наивнее, чем кажешься. Не люблю давать непрошеные советы, но, вижу, тебе нужно. – Нери уставилась на меня темными глазами. – Как бы Олеа ни хотелось в это верить, мы не одна большая семья. Мы чужаки. Изгнанники. Каждый со своими секретами. – В ее взгляде мелькнуло какое-то непонятное выражение. – Если ты не избавишься от своей наивной веры в людей, то здесь, снаружи, тебе это может стоить жизни.

Нери щелкнула ножницами, заставив меня вздрогнуть, и широко улыбнулась:

– Ну так что, подстричь?

Я смотрела на нее, не понимая, чего она от меня хочет: чтобы я согласилась или отказалась? Даже если это была какая-то проверка, по ее лицу невозможно было ни о чем догадаться. Я вздохнула и опустилась на стул.

– Вряд ли эту стрижку можно испортить.

В голосе Нери прозвучала усмешка:

– Никогда не недооценивай чужой способности всё портить.

Но ее руки, когда она взялась за мои короткие пряди, двигались уверенно и мягко, и постепенно я расслабила плечи.

– Мне бы хотелось тебе доверять, – сказала я вполголоса.

Нери сразу же откликнулась, продолжая стричь:

– Я бы не советовала. Доверие – это яд. Рано или поздно убьет.

Я едва удержалась, чтобы не покачать головой. В Зенноне я мало кому могла доверять, но как можно жить совсем без доверия?

Закончив подравнивать сзади, Нери встала передо мной, и я с удивлением отметила для себя, что ее наглухо застегнутое платье как нельзя лучше выражало ее саму: совершенно за крытый человек. Самое большее, что про нее можно было сказать – по голосу и манерам, – она не из простой семьи. При этом она наравне с другими трудилась и готовила, и делала это иногда даже лучше, чем Тарина.

Завершив стрижку, Нери слегка взъерошила мне волосы.

– Так будет чуть менее ужасно.

Я подняла голову, чтобы поблагодарить, и мне показалось, что в ее темных глазах блеснули слезы. Она отвела взгляд и сказала с явной ноткой горечи:

– Ты напомнила мне младшую сестру. Наивную и глупую. – Нери посмотрела на меня в упор, и я увидела, что слез в ее глазах не было – только усталость. – Именно из-за ее доверчивости меня изгнали.

И, не говоря больше ни слова, Нери ушла.

Несколько минут я сидела, совершенно растерянная. Оказывается, за холодным насмешливым фасадом скрывалась заботливая израненная душа. Но что касалось Тарины, Нери наверняка ошибалась. Какой был Тарине прок лицемерить и втираться ко мне в доверие? Здесь я не была «той самой Вирой Линд». У меня не было сильного дара или каких-то исключительных способностей. От меня ничего не зависело. Если Тарина и проявляла дружелюбие, то, скорее, просто из жалости.

Я стряхнула отрезанные волосы на пол и вздохнула: еще придется поискать, чем подмести. Осторожно выглянув в коридор и убедившись, что он пуст, выскользнула из комнаты и прокралась в ванную – мне хотелось первой увидеть плоды Нериных трудов.

С замиранием сердца я заглянула в зеркало и несколько мгновений, не дыша, изучала свое отражение. Потом расправила плечи и подняла подбородок.

Я больше не выглядела взъерошенной вороной. Нет, каким-то чудом Нери удалось убрать лишнее, и теперь в зеркале отражалась другая Вира Линд.

Смелая. Дерзкая.

Я повернула голову в одну сторону, затем в другую, наслаждаясь тем, как по-иному очертилось лицо. Серое платье сидело на мне всё так же мешковато, но теперь меня это не сильно волновало. Я встретилась глазами со своим отражением и улыбнулась.

Я всё выдержу. Я смогу.

– Ты выглядишь… по-другому, – с удивлением заметил Олеа, когда я вошла в столовую.

Вэльд одобрительно цокнул языком и поддакнул:

– Так гораздо лучше. Сама подстриглась?

– Да как же, – фыркнула Ланда, расставляя на столе тарелки.

– Это всё Нери, ей спасибо.

Все одновременно замерли, потом дружно повернулись к Нери, которая как раз вносила блюдо с лепешками. Она не обратила на ошеломленные взгляды окружающих ни малейшего внимания. Да уж, гордой Вире Линд было чему у нее поучиться.

Ланда, очевидно недовольная таким поворотом, скривила лицо.

– Нери небось просто не выдержала смотреть на такую отвратную стрижку.

– Она высказалась в подобном духе, прежде чем меня постричь, – как ни в чем не бывало сказала я. На это Ланда не нашла что ответить и, пропыхтев что-то, ушла на кухню.

Я присоединилась к Тарине, которая раскладывала столовые приборы. Убедившись, что Нери далеко, та понизила голос:

– И как ты на такое решилась? Я бы ни за что на свете не доверила ей свои волосы. Она ведь странная. Всегда сама по себе.

Я только пожала плечами:

– Я рада, что доверилась ей. Мне кажется, стало лучше.

Тарина явно замялась.

– Да, но… Надеюсь, ты не обидишься, но, по-моему, эта стрижка выглядит чересчур вызывающе. В смысле… я бы так не подстриглась. Но это просто мое мнение, я могу ошибаться.

Я кивнула, но моя радость несколько померкла.

После обеда, едва Олеа собрался озвучить обязанности каждого, я огорошила всех тем, что вызвалась на дежурство.

– От меня тут не так много помощи, – сказала я под громкое хмыканье Ланды. – Пусть лучше Олеа отдохнет.

Серо-голубые глаза юноши блеснули, и он широко улыбнулся.

– Если ты правда готова… Я тебя провожу.

Кажется, Ланда закатила глаза, но мне было всё равно. Мне надоело быть бесполезной. Олеа работал не покладая рук, даже больше, чем все остальные, – ведь он не только охотился и искал камни, но и каждый вечер возводил щит, который забирал у него последние силы, а потом еще читал книгу Закона. Конечно, периодически его сменяли, но чтение хорошо давалось только Нери: Ланду слушать было одно мучение, сплошные запинки и оговорки, Вэльд тараторил и путался, а Тарина, хоть и старалась читать с выражением, звучала нарочито и вымученно. Всю предыдущую неделю у меня просто не было сил на чтение, но я дала себе слово, что обязательно поддержу Олеа и в этом, – уж читать-то я умела хорошо.

Когда мы с Олеа вышли из дома, солнце давно перевалило за полдень. Для дежурства я сменила платье на штаны с рубашкой и курткой, чтобы было легче перелезать через изгороди, если придется возвращаться напрямик. Еще раньше по моей просьбе из каких-то закромов Тарина выудила мягкое кепи. С учетом того, что пышными формами по сравнению с Ландой я не отличалась, в таком наряде я больше всего походила на мальчишку.

Пересекая речку по каменному мосту из простого лассника, я заметила, что Олеа улыбается. Поймав мой вопросительный взгляд, он улыбнулся еще шире:

– Я рад, что ты потихоньку к нам привыкаешь. Если честно, когда я тебя первый раз увидел, думал, ты не выдержишь, начнешь жаловаться. Такая хрупкая… Но оказалось, в тебе много внутренней силы.

Я едва слышно фыркнула.

– Если бы ты вырос с Неллой, тоже бы научился держать свои жалобы при себе.

– Кто такая Нелла? Твоя сестра?

Я смутилась:

– Нет… м-м… гувернантка. Очень строгая.

Глаза Олеа по-детски расширились, и он беззвучно повторил слово «гувернантка», словно это было название особо экзотичной специи с Пряных островов. Потом тряхнул каштановыми кудрями.

– У меня родители работали без продыха, мной занимались братья и сестры.

– И сколько их у тебя?

– Четыре брата и четыре сестры. Все старшие.

– Девять детей? – не удержалась я. – Твои родители почти как Серра с Иалоном!

Олеа мягко усмехнулся:

– Ага, отец всегда любил повторять, что не отказался бы, если б их с матерью кроме детей благословили еще денежными камнями. С деньгами у нас всегда было туговато. Зато на скуку не пожаловаться… – И он принялся рассказывать о своем детстве.

Слушая его, я не могла удержаться от улыбки. В голосе Олеа звучала такая искренняя радость, когда он рассказывал о том, как сестры учили его читать, а братья – стрелять из рогатки: «Никогда не думал, что однажды это так пригодится». Видимо, поэтому он и ко всем нам относился с такой заботой – как к братьям и сестрам.

Я привыкла быть единственным ребенком в семье. А теперь впервые задумалась: что, если бы мама с отцом не умерли и родили еще одного ребенка? Младшего брата, который не да вал бы меня Нелле в обиду? Или сестру, с которой я могла бы делиться самым сокровенным?

Всё было бы по-другому.

Мое сердце защемило от пронзительного одиночества, и я машинально взялась за левое запястье, хотя знала, что там пусто.

Тем временем мы вышли из перелеска и зашагали по дороге прямо. Заметив, что я задумалась, Олеа замолчал и заговорил, только когда мы приблизились к Узорной дороге:

– Ты переживаешь из-за дежурства?

Я вынырнула из своих мыслей. Само по себе дежурство меня не пугало, но было кое-что, что мне хотелось прояснить:

– А что, если волки придут?

Олеа чуть нахмурился.

– Мы их с зимы ни разу не видели. Но, если боишься, можешь ждать на обочине, что у поля, или даже за изгородью. Оттуда дорога как на ладони, а тебя не увидят. Чуть что – уйдешь полем.

Я нерешительно прикусила губу и вполголоса спросила:

– А если они меня учуют?

– Учуют? – озадаченно переспросил Олеа.

Мне было неловко, оттого что я выглядела полной трусихой, но всё же я продолжила:

– У них же нюх острый, разве нет? С такого-то расстояния… Они же хищники.

Олеа открыл рот, потом закрыл. Снова открыл. И наконец выдал:

– Ты подумала, что они настоящие волки?

Его реакция меня совсем смутила.

– Мне показалось странным, что они как-то связаны с пожаром, но…

Озарение накрыло меня, как раздраженная Ланда кастрюлю крышкой.

– Это люди?

Олеа добродушно рассмеялся.

– Псы, Волки – мне казалось, это ясно.

Я почувствовала смущение от собственной недогадливости, но вместе с тем – облегчение. Убежать от диких зверей я бы вряд ли смогла.

Олеа, наоборот, помрачнел.

– Будь это звери, возможно, было бы лучше. Волки, как и мы, – изгнанники. Но они не просто нарушили Закон – они его отвергли. Это убийцы, разбойники, насильники. Они ненавидят нас лютой ненавистью, потому что им дорога в Зеннон закрыта навсегда.

– Но как они здесь выживают? Откуда у них камни для щита?

Лицо юноши стало совсем угрюмым.

– Каратели мне рассказали. В самый первый год никто из Псов не вернулся в Зеннон. И когда Каратели стали выяснять почему, они нашли пустое убежище – Псов поглотили Тени, осталась одна одежда. Но и камней для щита не нашлось. Скорее всего, Псы сжалились над каким-нибудь отступником, пустили его, а он забрал камни и обрек людей на смерть… В последующие годы некоторые Псы видели странных людей в волчьих шкурах, которые сжигали крестьянские домики. Но больше Псов не трогали. Видимо, мародерство пришлось Волкам больше по душе. Но этой зимой… – Олеа тяжко вздохнул. – Мы спаслись только благодаря Тарине.

Мои брови взлетели вверх:

– Как так?

– В тот зимний день Тарину изгнали, и в лесу в поисках родника она наткнулась на Волков.

Внутри у меня всё непроизвольно сжалось от страха.

– Слава Зеннону, что они ее не заметили – были слишком заняты тем, что решали, как лучше с нами расправиться. Из разговора она поняла, кто мы и как нас найти. Рискуя жизнью, Тарина выбралась обратно на дорогу и добежала до нашего убежища – тогда оно было на постоялом дворе. Мы едва успели возвести щит, когда явились Волки. В какую ярость они впали!.. – Олеа тяжело покачал головой.

– Как вам удалось от них уйти?

– Тарина вспомнила, что ее брат в свое время ходил с торговыми караванами и рассказывал о небольшом поместье, где они останавливались, как раз неподалеку от постоялого двора. С рассветом мы вышли. Нам повезло, что надвинулся снегопад. Волки не решились высунуться на улицу в такую непогоду. А может, им больше хотелось попасть в винный погреб, не знаю. Мы без труда смогли добраться до поместья, и с тех пор это наш новый дом. Всё благодаря Тарине.

Я понимающе кивнула. Теперь ясно, почему они приняли ее, хотя у нее не было знака Псов.

За это время мы дошли до того места, где произошла наша с Олеа встреча.

– Когда вернемся в Зеннон, первым делом расскажу, что они сотворили с постоялым двором и чуть не сделали с нами. Надеюсь, в этот раз Каратели их накажут. Если смогут найти, конечно.

Сердце забилось быстрее, когда я услышала от Олеа слова о возвращении. Может, сейчас самое время об этом спросить?..

Олеа словно услышал мой вопрос. Он повернулся ко мне и улыбнулся своей застенчивой улыбкой:

– Я хотел сказать тебе раньше, но другие настояли, чтобы подождал хотя бы немного. Теперь наконец говорю: мы возвращаемся в Зеннон через месяц.

У меня приоткрылся рот. Месяц? Всего?

Довольный произведенным впечатлением, Олеа улыбнулся шире.

– Думаю, Серра тебе благоволит, иначе бы ты оказалась здесь в совсем другое время.

Еще месяц – и я буду дома?

В голове всплыл разговор с Кинном о том, что в город пускают только достойных, и вся моя радость пропала. Ведь у меня даже нет татуировки. Я осторожно сказала:

– Я слышала, что не всех Псов принимают обратно.

Олеа с явной неловкостью кивнул.

– Да, это так. Мне как вождю надо будет поручиться перед Карателями, что те, кого я с собой приведу, показали себя по-настоящему верными Закону.

«Только верные выживают», – прошелестел в голове голос дяди.

– А если я ошибусь или намеренно поручусь за тех, кто недостоин возвращения, – продолжил Олеа ровным тоном, – всю мою семью изгонят.

Меня словно ударили в лицо.

– Но я знаю, что все вы достойны, – сказал Олеа, посмотрев на меня глубоким серьезным взглядом. Мне едва хватило выдержки не признаться тут же во всем – начиная с того, кем я была на самом деле, и заканчивая своей более чем странной способностью слышать Теней.

Я не нарушала Закон, но нарушила доверие Олеа, а это казалось куда хуже.

Месяц. У меня есть месяц, чтобы разобраться с этим.

– Да, чуть не забыл. Если кого увидишь, сразу смотри на шею – станет понятно, можем ли мы их принять: у них должен быть знак Псов. Вас с Тариной я принял под свою ответственность. Больше никаких исключений. А если вот здесь татуировка, – он указал на шею слева, – в виде черного пера со словом «отступник» на древнесеррийском – беги. Это знак Волков.

С этими словами Олеа ушел, оставив мне часы с сардаллом и тягостное чувство тревоги.

Только что он точь-в-точь описал татуировку Кинна. Но почему Кинну поставили татуировку отступника? Ведь он не убийца и не разбойник…

Непрошеная мысль занозой впилась в мое сердце.

А что, если ему сделали эту татуировку, чтобы его не приняли Псы? Чтобы обречь на верную смерть?

Нет, не может быть. Это просто бесчеловечно. Как можно сотворить такое?

Я вспомнила разговор с Кинном после изгнания. Видимо, он знал, что Псы его не примут, поэтому и не собирался к ним. Но куда, куда он направился?

Эти мысли изводили меня, и, чтобы отвлечься, я подошла к изгороди и коснулась теплого рассохшегося дерева. Стрекот насекомых и травяной запах заросшего поля понемногу успокаивали.

Мне не хотелось думать и об Олеа, особенно о том клубке лжи, который предстояло распутать. В глубине души я знала, что всё равно не смогу раскрыть вождю Псов всю правду, а значит, старую ложь придется заменить новой. Зато теперь стало понятно, почему все так его слушались, несмотря на его совершенно не властный характер: от него зависело, вернутся ли они домой.

Олеа сказал, что всех считает достойными. Но у остальных есть татуировки, а к Тарине явно ни у кого не возникнет вопросов после того, что она сделала. А ко мне? Что я сделала для Псов? Я даже не уверена, как бы себя повела, столкнись я в лесу с Волками, как Тарина…

Внезапно сердце вновь тревожно заныло.

Кинн!

Вряд ли он знает о Волках – он о них и не обмолвился. Что, если он столкнется с ними? Или уже столкнулся? Что они с ним сделают? Поможет ли ему их татуировка?

Я посмотрела вдаль, туда, где Узорная дорога уходила на запад, к Зеннону. Меня охватило чувство беспомощности, куда более острое и болезненное, чем от осознания собственной бездарности.

Я ничем не могу помочь Кинну.

Прошу, Серра, сохрани его, где бы он ни был.

Глава 10

Достав книгу с пыльной полки, я разочарованно чихнула. Очередное «Руководство по уходу за коровами и их содержанию: камнелогический аспект». Сразу ясно, что книга из Нумма – только там изучали камни для увеличения дойности и плодовитости скота и лечения его от болезней. Если бы чтение этого руководства помогло отвлечься от криков Теней, я бы взяла его не раздумывая: коровы так коровы. Но после нескольких подобных попыток я поняла, что такие книги приносят лишь еще бо́льшую головную боль.

Нет, мне требовалось что-то, на чем можно по-настоящему сосредоточиться, не рискуя вывернуть челюсть от постоянной зевоты. Когда я глубоко о чем-то задумывалась, голоса Теней звучали чуть приглушенно, словно я уходила под воду. Но проводить каждую ночь в глубоких размышлениях я просто не могла. Тогда меня осенило: нужна книга! Олеа с легкостью дал мне разрешение брать из кабинета какие угодно книги.

Но очень быстро обнаружилось, что хозяева поместья страстно любили земледелие и скотоводство – до такой степени, что все имеющиеся тут книги были посвящены сельскому хозяйству и быту. Будь у нас скот и семена, за несколько лет мы могли бы добиться больших успехов. Но ни «Сказок Черного леса», ни «Приключений Дендрика Отважного по ту сторону Штормовых морей», ни даже истории Серры – ничего подобного не было. Просто удивительно, что при таком подходе в поместье нашлись книги Закона и Толкования.

Признав свое поражение, я взглянула на неаккуратные стопки книг на сдвинутых вместе стульях и вздохнула. Хотелось надеяться, что торговцы забыли что-нибудь не связанное с выпасом или удоем.

В первых нескольких стопках ничего особенного не нашлось. Устаревшие книги по медицине, поваренные книги и даже брошюрки типа «Тайный камень для привлечения сердец противоположного пола» или «Камни для дарования удачи». Не удержавшись, я громко фыркнула. Вот это точно можно пустить на растопку. Любовный камень, камень для удачи – всё это было рассчитано на людей со слабым даром и богатым воображением. И тех, кто пропускал уроки высшей камнелогии мимо ушей. Один из основополагающих законов гласит: «Сила камней ограничена физическим миром». Любовь, удача, успех, благополучие – ничего этого камни подарить не могли. Я мельком заглянула в брошюру о любовном камне и поперхнулась от смеха: ничье сердце ихлоний привлечь не мог, зато облегчал отхождение кишечных газов.

В следующей стопке я быстро просмотрела верхние книги – несколько томов «Камнелогии в красках» для художников, – пока руки не остановились на потрепанной книжице. Чайного цвета измятая обложка и надпись на древнесеррийском. Я даже не сразу поняла, почему она привлекла мое внимание. Потом вчиталась в название.

«Падение Альканза́ра».

Как странно… Может, я неправильно поняла? Я провела пальцем по шероховатой поверхности, проговаривая первое слово. В голове тут же раздался звучный голос наставника Луккиана: «Падение умного – в его гордости». Приверженность наставника к древнесеррийским сентенциям не ведала границ, поэтому многие изречения я знала наизусть. Да и к изучению самого древнесеррийского наставник подходил со всей ответственностью.

Нет, я всё поняла верно.

Но Альканзар – последний из Первых, десятый ребенок Серры и Иалона. В отличие от остальных братьев и сестер, которые прожили по пятьсот лет, он умер раньше всех. Он не женился и не основал своего города. Он прожил так мало, что не стал ничьим покровителем. Ему даже не посвятили своего дня. Только в день Предков, когда вспоминают и всех Первых, звучит его имя.

Так о каком падении Альканзара могла идти речь?

Открыв обложку, я с удивлением увидела городской герб Энтаны: на щите ручное зеркало в простой оправе – символ самопознания, на ручке – керрит, камень, улучшающий зрение. По бокам от щита – корабль и маяк, освещающий ему путь. А внизу девиз: «Узри суть». Рядом с гербом расположился знак энтанской Гильдии камневидцев, который один в один походил на зеннонский: в центре камень-сердце, а от него отходят шесть лучей с камнями на концах. Только камни и качества, обозначаемые ими, в Энтане были другими.

На титульном листе было написано ровным сдержанным почерком: «Записано со слов Энтаны Прекрасномудрой ее верным учеником и последователем Йермом».

Я пролистала несколько пожелтевших страниц и убедилась, что передо мной рукописная книга, но, судя по оформлению и почерку, никак не оригинал, а поздняя копия. Наверное, именно поэтому она и не заинтересовала торговцев, а вникать в древнесеррийский никто не стал.

Что ж, остается надеяться, что эта книжица отвлечет меня от диких воплей лучше, чем чтение о правилах применения коровьего навоза.

Я отнесла книгу в комнату и положила на прикроватную тумбочку. За те две недели, что я провела у Псов, комната преобразилась до неузнаваемости. Олеа с Вэльдом вынесли всю лишнюю мебель, оставив только кровать с тумбочкой, бельевой комод, пару стульев и кресло. Под руководством Тарины я подмела, помыла пол и вытерла пыль.

Нет, я не чувствовала себя как дома, но я осталась жива и у меня была крыша над головой.

Поменялась не только комната, но и я сама, и мои отношения с Псами.

Чувство вины перед Олеа заставило меня взяться за свои обязанности с особым рвением и даже найти новые. Так, теперь я каждый день участвовала в чтении Закона. За неделю я разобралась, когда появляются Тени, – в кабинете висели старые механические часы, которые Олеа регулярно заводил, – и вызывалась читать самой первой, пока криков не было слышно. Потом просила перерыв, ссылаясь на то, что устала.

Олеа был в восторге: он мог и отдыхать, и слушать внятное чтение Закона. Ланда сидела с кислым лицом, вероятно, уязвленная тем, что я опять что-то «показываю», но, честно говоря, мне было всё равно. Я не собиралась упускать редкую возможность хоть что-то делать как следует.

Еще одна возможность появилась случайно. Через десять дней после прибытия я наконец-то осмотрела весь дом – до этого у меня не было ни сил, ни желания. И на первом этаже обнаружила музыкальную гостиную с зачехленным фортепиано.

Расчихавшись от поднятой пыли, я коснулась гладкой лакированной поверхности. Когда последний раз на нем играли? Даже если среди торговцев и были любители музыки, уже почти девять лет его никто не касался.

Я осторожно открыла крышку и нажала несколько клавиш. К моему удивлению, инструмент оказался настроенным: неужели лиррон не впал в спячку и до сих пор помогает держать строй? Не удержавшись, я сыграла простую детскую песенку – одну из первых, которую разучила.

Дверь неожиданно открылась, и на пороге появился слегка запыхавшийся Олеа. Он с изумлением перевел взгляд с фортепиано на меня:

– Это ты сейчас играла?

Потом резко развернулся, бросив мне через плечо: «Не уходи!», и исчез. Мне оставалось только надеяться, что я не нарушила какое-нибудь негласное правило.

Через несколько минут он появился в сопровождении всех остальных, так же, как и я, не понимающих, что происходит. Олеа, показав на меня рукой, торжественно объявил:

– У нас теперь есть свой собственный исполнитель. Вира, сыграй, пожалуйста.

На секунду я опешила, потом кивнула. Если среди присутствующих я была единственной, кто умел музицировать, не стоило переживать, что – по словам Неллы – играю я весьма посредственно.

Олеа услужливо пододвинул ко мне стул. Чувствуя любопытные недоверчивые взгляды, я постаралась расслабить кисти и сосредоточиться на клавишах перед собой. И позволила пальцам самим вспомнить любимые мелодии. Пару раз я сбилась – одна из клавиш западала, – но, никем не прерываемая, сыграла подряд четыре произведения.

Когда я доиграла последний аккорд, по гостиной разлилась тишина. Я уже представила всё, что сказала бы мне по поводу подобного выступления Нелла, поэтому была совсем не готова к бурным восторженным аплодисментам. Вэльд даже залихватски свистнул.

С горящими щеками я повернулась к импровизированному залу. Все хлопали. Олеа и Вэльд – с широкими улыбками. Тарина – медленно, с каким-то потрясенным видом, словно еще не совсем отошла от услышанного. Даже Нери хлопала и улыбалась мягкой, непривычной улыбкой.

И Ланда. Словно забыв о своей неприязни, она звонко отбивала ладони друг о друга, а в ее глазах блестели слезы.

С тех пор каждый день после обеда все собирались в музыкальной гостиной, и я играла. Там же нашлись помятые ноты, и потихоньку я разучивала новые мелодии.

Музыка не только приносила мне удовольствие – неожиданно она улучшила наши отношения с Ландой настолько, что однажды та бесцеремонно ворвалась ко мне в комнату и забрала мое мешковатое платье, чтобы ушить.

– Видеть не могу, как оно на тебе болтается – как пальто на венике.

Я отдавала платье с опаской, ожидая подвоха. Но, когда Лан да вернула его, оно село по фигуре, будто сшитое по моим меркам. Девушка довольно кивнула:

– Вот теперь мои глаза не вывалятся, когда будешь играть свою красивую музыку.

Это был самый чудной комплимент, который я слышала в своей жизни, но отчего-то к горлу подступил комок.

…В мою комнату робко постучали.

Очнувшись, я открыла дверь, за которой оказался Олеа. С застенчивой улыбкой он протянул мне густо-фиолетовые цветы медвяницы в простой керамической вазе.

– Давно хотел тебе подарить. За твои выступления. Нам всем очень не хватало подобной красоты. Я благодарен Серре за то, что она привела тебя к нам.

Чувствуя себя польщенной и одновременно сгорая от неловкости, я была готова признаться Олеа, кто я такая на самом деле, но в это мгновение в коридоре показалась Тарина, и я стушевалась.

Увидев нас с Олеа и цветы в моих руках, она на мгновение потерялась, а потом неуверенно улыбнулась:

– Вира, тебя Ланда зовет. – Она тут же скрылась в своей комнате, плотно закрыв дверь, но нужный момент был упущен.

Я перевела взгляд с Ланды на миску, в которой лежала горстка желтоватых гразов, и почувствовала, как сердце падает в пустоту.

– Повезло, что Вэльд камни раздобыл, а то эти прожорливые пискуны нам всю муку попортят. Ладно бы зима была, так ведь нет, всё равно лезут, тварюги.

Ланда суетилась, доставая посуду, чтобы приготовить ужин, и на меня не смотрела.

– На кухне от тебя толку мало, вот лучше и займись камнями-то. В город мы их не возьмем – слишком уж они мелкие, – зато ты со своим слабым даром справишься. И пальцы сбережешь. – Она бросила неодобрительный взгляд на мои руки, все в царапинах, порезах от травы и крапивных ожогах.

До меня неожиданно дошло: Ланда, пряча смущение, хотела оказать мне услугу.

Только вот гразы я пробудить не смогу.

Девушка, чувствуя мою нерешительность, обернулась и сердито нахмурилась:

– Чего не так?

Понимая, что еще немного – и она, обидевшись, разозлится, я взяла миску с камнями, стараясь не дрожать.

– Спасибо, Ланда.

Она хмыкнула и отправилась в кладовку за продуктами.

Мои ноги отказались подниматься по лестнице, и, сдавшись после третьей попытки, я пошла в музыкальную гостиную.

Я так долго скрывала правду о своем даре, и вот теперь она откроется. Через три недели мы вернемся в Зеннон, и наверняка кто-нибудь об этом проболтается. И очень скоро все сопоставят, что изгнанница Вира, лишенная дара, и Вира Линд – это одно лицо. А ведь дядя меня предупреждал.

До сих пор меня спасало то, что разбуженных камней в поместье было немного, а поиском камней для города занимались в основном Олеа и Вэльд да иногда Нери. Щит возводил Олеа, а люминарии в светильниках, слава Серре, зажигались сами. Как-то Тарина спросила меня, почему по ночам у меня горит свет, и я ответила полуправдой: не могу заснуть в темноте. Соллары, которые когда-то использовали для нагревания воды, исчезли – либо забрали хозяева, либо Каратели недосмотрели за торговцами. Поэтому воду приходилось греть вручную – в кухне над очагом, используя для розжига дров игнии. К счастью, моя беспомощность сыграла на руку: никому в здравом уме не пришло бы в голову поручить мне разведение огня.

Но как мне выкрутиться теперь?

Моим единственным шансом было попросить кого-нибудь помочь. Но Тарина с Нери отправились за травами, а Олеа ушел на дежурство.

В окне промелькнула какая-то тень, но, присмотревшись, я ничего не увидела.

Поставив миску с камнями на крышку фортепиано, я бессильно опустилась на стул. Почему-то вдруг вспомнилось, как на свой десятый день рождения – когда стало ясно, что, вопреки всем законам, дар у меня так и не пробудился, – после скромного праздничного обеда я спряталась на террасе и прорыдала остаток дня, как на похоронах. Ну, в общем-то, это и были похороны – моей надежды на нормальную жизнь.

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в гостиную, насвистывая веселую мелодию, зашел Вэльд.

– Вот ты где прячешься!

Закрыв дверь, он подошел ближе и, взяв стул, сел рядом. Характер у Вэльда был легкий, смешливый, но меня смущали его назойливое любопытство и развязность, с которой он обращался с Ландой, хотя той подобное поведение, видимо, нравилось.

Вэльд кивнул на камни:

– Ну, как идет?

Мне не хотелось признаваться, но он всё равно мог с легкостью проверить, поэтому я покачала головой. Вэльд зацокал языком.

– Что, у тебя и правда дар такой слабый, что даже мелкие гразы еле можешь пробудить?

Сжав губы, я промолчала и почувствовала, что заливаюсь краской.

– Ну-ну, не переживай. Давай помогу…

Я с недоверием взглянула на Вэльда: с чего это он такой предупредительный? Он облокотился на крышку фортепиано, не сводя с меня глаз.

– …А за это ты меня поцелуешь.

Я замерла, подумав, что ослышалась. Вэльд улыбнулся, но улыбка его мне не понравилась – в ней таилось что-то неправильное, неприятное. И я поняла, что его слова были совсем не шуткой. Запоздало я отшатнулась от него.

Вэльд поднял брови.

– Что за реакция… Я думал, ты обрадуешься.

– Обрадуюсь? – от потрясения прошептала я.

– Конечно. Ведь я тебе сразу две услуги оказать хочу. Вот ты мне честно скажи: ты хоть раз целовалась? – Его взгляд остановился на моих губах, и я непроизвольно дернула рукой, чтобы прикрыться. Вэльд усмехнулся. – Что и требовалось доказать. А я могу тебя научить. И не только поцелуям.

От его слов меня обдало таким жаром, что захотелось выскочить из собственной кожи. Но кроме жгучего стыда я ощутила вспышку негодования – да как он смеет?

Заметив мой гневный взгляд, Вэльд притворно вздохнул.

– Ох уж эти благородные… Слова им не скажи.

Он подался вперед, и взгляд его поменялся – ни веселья, ни насмешки, только бесстыдная дерзость.

– Позволь кое-что прояснить, дорогая. Ты считаешь себя выше нас, раз хорошо читаешь, хорошо играешь, хорошо говоришь, и ходишь так, словно это твое поместье. Очнись, открой глаза, посмотри в зеркало! Тебя изгнали. Ты преступница. Ты одна из нас.

Вэльд придвинулся еще ближе ко мне и прошипел:

– Поэтому не смей смотреть на меня так, словно я червяк под твоими ногами!

Что-то взорвалось во мне, и я вскочила на ноги, перевернув стул. Едва сдерживая нахлынувшую ярость, я холодно и четко проговорила, глядя Вэльду прямо в глаза:

– К твоему сведению, я не смотрю на червяков под своими ногами. Я на них наступаю.

Несколько мгновений он смотрел на меня снизу вверх, потом разразился хохотом.

– Вот это да! Такая милашка, а как огрызается!

Вэльд подскочил, как на пружинах, и криво ухмыльнулся.

– Мне нравится твой настрой, Вира. Не люблю, когда слишком легко сдаются, – это ужас как скучно.

С этими словами он подмигнул мне и вышел из гостиной, вновь насвистывая веселую мелодию.

Что. Это. Было?

Тяжело дыша, словно я бежала, спасаясь от Волков, я кое-как подняла стул и опустилась на него. Руки мелко дрожали, и я сцепила их в замок.

Вэльд казался мне легкомысленным и слегка развязным, но безобидным. Тем более что он явно симпатизировал Ланде. Так почему он начал приставать ко мне?

В голове эхом пронеслись его последние слова. Ему было скучно?

От злости я стиснула зубы. Я не позволю так с собой обращаться. Если Вэльд еще раз выкинет что-то подобное, я сразу же пойду к Олеа, и тогда посмотрим, станет ли ему веселее.

За окном начало разливаться закатное зарево. Дом наполнился шумом, однако в гостиную больше никто не заглядывал. А я всё сидела перед миской с гразами.

Негодование от Вэльдовой выходки давно улеглось, и теперь в каждой клеточке моего тела бился страх. Вот сейчас кто-то зайдет. Спросит, почему я до сих пор вожусь с гразами. И мне будет нечего ответить.

За окном вспыхнул световой щит, и я вздрогнула. Значит, Олеа уже вернулся, и скоро будет ужин. В коридоре слышались шаги – наверняка все собирались в столовой. Все, кроме меня.

В дверь коротко постучали, и я впилась ногтями в ладони, чувствуя, как внутренности сжимаются в тугой узел.

– Вира? – Олеа позвал меня так тихо, словно боялся спугнуть.

Я даже не обернулась, наоборот, склонила голову ниже. Сердце мелко и часто заколотилось.

Дверь чуть скрипнула, закрываясь, и по паркету гостиной зазвучали шаги.

Олеа подошел так близко, что на меня пахнуло дыханием ветра и трав. Краем глаза я увидела, как он протянул руку к миске и взял один из гразов. Потом с гулким стуком уронил его обратно и сел рядом, на тот же стул, где несколько часов назад сидел Вэльд.

– Вира…

В голосе Олеа не было осуждения, только бесконечная забота, и я, не выдержав, разрыдалась. От страха. От усталости. От постоянного напряжения. От бесконечной лжи.

Пора было наконец признаться. Сквозь плач я выдавила из себя:

– Я не могу… Понимаешь, я не могу их разбудить!..

Олеа вздохнул:

– Я понимаю. – Потом тихо, с какой-то тоской добавил: – Это моя вина.

В совершенно неподобающей манере я шмыгнула носом и взглянула на него.

– Что?

Обычно открытое лицо Олеа словно заволокла тяжелая туча.

– Я должен был догадаться, что для тебя это всё чересчур. Ты не приспособлена для такой жизни. Ты создана для вот этого, – он коснулся рукой крышки фортепиано. – Для красоты.

Я слушала его с нарастающим недоумением. Что он имеет в виду?

– С завтрашнего дня ты будешь вставать на два часа позже, я дам тебе будильник. Завтрак мы тебе оставим.

Я открыла рот, но так ничего и не сказала. А Олеа мягко добавил:

– Не переживай. Тебе надо просто как следует отдохнуть.

Он взял миску с камнями и встал.

– Сходи умойся, тебе полегчает. А я пока пробужу гразы. Обещаю, никому об этом не скажу.

Как во сне я поблагодарила его и на ватных ногах пошла в ванную. Холодная вода привела меня в чувство, и я наконец поняла, что имел в виду Олеа: он подумал, что я не могу пробудить камни из-за полного измождения.

Словно толстой иглой, меня уколол стыд, а следом накатила волна огромного, головокружительного облегчения.

Никто пока не знает мою тайну.

Но когда я вошла в столовую, то поняла, что чего-то не учла. Ланда смотрела на меня с подозрением, Вэльд – насмешливо приподняв бровь. Тарина переводила взгляд с меня на Олеа. Даже Нери подняла ко мне хмурое задумчивое лицо. Чувствуя, что у меня начинают гореть щеки, я поспешила занять свое место.

Ну конечно, я же пропала в музыкальной гостиной. Так что Олеа пришлось за мной заходить. Все, наверное, в недоумении.

Радуясь, что внимание переключилось с меня на еду, я немного выдохнула. Как Олеа объяснит свое решение? И, главное, как к этому отнесутся другие?

Никому такое послабление точно не понравится.

Но как мне переубедить Олеа, не привлекая ничьего внимания?

После ужина мне пришлось остаться, чтобы помочь Тарине с Ландой убрать со стола, в то время как остальные ушли в кабинет.

Оказавшись рядом, Тарина вполголоса спросила:

– Вира, ты в порядке? – И, прикусив губу, добавила: – Ты сегодня долго была в музыкальной гостиной.

Я стала собирать пустые тарелки и, не поднимая на Тарину глаз, ответила:

– Я просто очень вымоталась. Мне хотелось побыть одной.

– А Олеа…

– Зашел узнать, как у меня дела.

Пытаясь поскорее уйти на кухню, я едва не выронила второпях тарелку. Тарина, встав рядом с чашками в руках, замялась, словно не решаясь о чем-то спросить.

– Да? – спросила я резче, чем намеревалась.

– Днем я забегала в дом и видела Вэльда… Он заходил в музыкальную гостиную…

Этот Вэльд. Весь ужин не спускал с меня глаз. Я выдохнула, пожала плечами и проговорила, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно:

– Он хотел помочь.

Глаза Тарины расширились, и она громко переспросила:

– Вэльд зашел к тебе, чтобы помочь?

Я уже открыла рот, чтобы ответить, когда из кухни показалась Ланда. По ее злому прищуру было ясно, что она всё слышала. Я подумала, что она сейчас закатит сцену, но вместо этого она прошла мимо меня, поджав губы, и вышла из столовой, грохнув дверью.

Тарина оторопело уставилась ей вслед.

– Что это с ней?

Я вздохнула и, ничего не ответив, понесла на кухню гору тарелок.

Только этого мне не хватало…

Поговорить с Олеа я так и не успела. Поэтому перед чтением Закона он объявил всем, что позволяет мне спать подольше, ссылаясь на мое плохое самочувствие. Мне было так неловко, что я не поднимала глаз от страницы с текстом Закона. Но всё равно почувствовала волну возмущения, которая прошла по кабинету. Обычно послаблений никому не давали. Но выступать против вождя никто не стал, даже Ланда.

Когда я закончила читать и Олеа сменил меня, я заняла свое место между Тариной и Нери. В этот миг раздался жуткий вопль Теней, и я вздрогнула – первый их крик всякий раз заставал меня врасплох. Стараясь дышать размеренно, я как могла сосредоточилась на том, что читает Олеа. Но мучивший меня стыд оттого, что сегодня я опять его обманула, не позволял сконцентрироваться, и я была уязвима для криков Теней как никогда.

Наконец, не в силах даже смотреть в сторону Олеа, я перевела взгляд на окно, за которым мерцал световой щит. И похолодела.

Тени взвыли злобно и яростно, и по щиту прошла легкая дрожь.

Всё оставшееся время, едва дыша, я следила за щитом, но он продолжал мерцать так же ярко, как обычно, и я выдохнула. Наверное, показалось.

Вернувшись в свою комнату, я поставила часы-будильник, выданные Олеа, рядом с вазой с цветами медвяницы, схватила «Падение Альканзара», забралась в кресло и постаралась отвлечься от звучавшей в ушах какофонии.

Шероховатая бумага приятно успокаивала, и я еще раз взглянула на энтанский герб и знак Гильдии камневидцев и перечитала надпись на титульном листе.

«…Верным учеником и последователем Йермом». Я довольно сносно знала историю Серры, но это имя мне ни о чем не говорило. Энтана была самой старшей из Первых и скончалась в возрасте пятисот пятнадцати лет. За это время у нее могло быть невероятное количество учеников. Тем более что это она основала самую первую Академию камневидцев и вела там обучение.

Открыв первую страницу, я погрузилась в чтение. Мой древнесеррийский оставлял желать лучшего: двигалась я медленно, по нескольку раз перечитывая написанное и стараясь понять из контекста незнакомые или забытые слова. Но в этом было одно огромное преимущество – крики Теней звучали теперь отдаленно, как шум леса в непогоду.

Во вступлении Йерм долго и пространно прославлял Энтану и возносил хвалу Предкам за то, что имел честь лицезреть первую из Первых и учиться премудрости из ее уст. После этого он приносил торжественную клятву – на полстраницы – в том, что собирается описать «подлинную и душераздирающую историю о братской зависти и сестринской любви, о немыслимом предательстве и о том, как в Серру пришла смерть».

У меня по рукам поползли мурашки.

Никто по-настоящему не знает, откуда приплыли Серра и Иалон и как им удалось пересечь Штормовые моря. Первые родились уже на корабле, который, по легенде, построил сам Иалон, и через них до нас дошли только рассказы о парящем посреди небес острове, на котором время течет крайне медленно. Но как с этого странного острова можно было спуститься вниз на корабле, а потом пересечь Штормовые моря, оставалось загадкой. Большинство историков утверждали, что эти рассказы – не более чем сказки, которые Серра и Иалон рассказывали своим детям на ночь. А на самом деле Предки приплыли с обыкновенного острова, лежащего по ту сторону Штормовых морей. Но другие спорили: пережить такое путешествие обыкновенным людям не под силу, тем более что и Штормовые моря никак нельзя считать обычными: за всю историю Серры, хотя смельчаков хватало, никто так и не смог их пересечь – ни один из тех, кто покинул спокойные моря Сестер, назад не вернулся.

Как бы то ни было, пока Серра и Иалон путешествовали, у них родились десять детей: Энтана, Зеннон, Дея, Аир, Па́ллия, Альвион, Феа, Нумм, Оре́на и Альканзар. И, вопреки всем знаемым законам, росли эти дети на удивление быстро.

Йерм многословно описывал, как старшая Энтана вела себя в кругу семьи; она была настолько благоразумной, рассудительной и вдумчивой, что к ее мнению прислушивались даже родители.

Альканзару же, как самому младшему, было дано больше воли, и пользовался он ею отнюдь не во благо. Он вырос завистливым и бывал дерзок и непочтителен к старшим братьям и сестрам, при этом в присутствии родителей вел себя как преданный ласковый сын и добрый брат. Серра, родившая Альканзара уже в преклонных летах, души в нем не чаяла.

Пришло время, и Зеннон обручился с Деей, Аир – с Паллией, Альвион выбрал Орену, а Нумм – Феа. Только Энтана и Альканзар не пожелали связать себя узами брака. Энтана выбрала путь самопознания и отказалась от создания семьи. Альканзар же считал себя слишком молодым, чтобы вступать в брак. У остальных братьев и сестер уже родились дети, когда однажды, на исходе второго месяца лета, на горизонте среди волн вечно бурных Штормовых морей показалась земля.

На несколько мгновений я отвлеклась от книги, вспомнив музыкальную шкатулку с картой Серры и миниатюрной копией корабля, и словно услышала «Оду новой земле» – так явно, что голоса Теней совсем отдалились, превратившись в неясный шепот деревьев за окном.

Когда корабль благополучно прошел через узкий пролив между островами и встал на якорь в спокойной гавани, Серра и Иалон первыми сошли на неведомую землю. Ступив на берег, они упали на колени и возблагодарили Предков за то, что те провели их самих и всё их потомство через Штормовые моря невредимыми.

И тут руки Серры коснулись некоего камня, и ей открылась его суть, и она его пробудила.

Это был камень-сердце.

Я резко выпрямилась в кресле.

До сих пор Йерм не писал ничего, о чем бы я не знала, кроме подробностей о характере Альканзара. Теперь же он явно отклонился от версии, принятой историками. Во всех исторических трудах однозначно было написано: Серра пробудила аркион, камень, помогающий определять направление, – он холодил, когда был обращен на север, и нагревался, когда был обращен на юг.

Автор же «Падения Альканзара» обратился к легенде, которая возникла, когда начали приукрашивать реальность. К ому-то показалось недостаточно символичным, что первым разбуженным камнем оказался камень направления, и тогда воз никла легенда о камне-сердце, который вопреки основополагающему закону даровал новой земле благословение и процветание.

Йерм почти дословно пересказал эту легенду, добавив, правда, одну небольшую деталь, о которой я никогда не слышала. Камень-сердце, который пробудила Серра, стал почти прозрачным, наполненным танцующими искрами. Обычно камни себя так не вели. Даже люминарии не меняли своих свойств, когда начинали светиться.

Я размяла затекшую шею и продолжила читать.

В тот же день, когда высадились на новую землю, устроили большой пир. Все веселились, радуясь концу долгого путешествия. Однако Энтана, предпочитавшая уединение, вскоре покинула празднество и разместилась рядом с шатром своих родителей, посвятив время молитве и самопознанию.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, в родительский шатер, куда незадолго до этого удалились Серра и Иалон, прошел Альканзар. Младший брат часто общался с отцом и матерью наедине, поэтому Энтану это не удивило. Однако брата не было довольно долго – солнце успело сесть. А когда наконец он вышел, на нем не было лица.

Энтана тут же прервала молитву и подошла к нему. Со слезами на глазах Альканзар поведал, что их мать Серра только что скончалась, а отец от горя онемел. Энтана вбежала в родительский шатер и, к своему отчаянию, обнаружила, что это было правдой.

Радостный смех сменился безутешным плачем – все скорбели о безвременной кончине любимой матери и бабушки. Особенно убивалась Энтана.

Но на этом удары судьбы не закончились. Вслед за женой на следующий же день последовал и Иалон, который лишь перед самой смертью обрел голос, чтобы сказать: «Да будет имя этой земли – Серра, в честь моей возлюбленной жены и вашей дорогой матери». А после похорон Альканзар обратился к братьям и сестрам и объявил, что перед смертью их мать назначила его Хранителем камня-сердца.

Изумлению собравшихся не было предела. Не только потому, что Альканзар был самым юным и успел проявить себя не с лучшей стороны, но и из-за того, в какой тайне это произошло.

Альканзар, видя, что братья и сестры колеблются, стал заклинать их Предками, умоляя доверить ему камень-сердце. Энтана, хотя испытывала большие сомнения, решила проявить к брату доверие и выступила за то, чтобы его назначили Хранителем. Ее голос оказался решающим.

Шли годы. Город, который Первые основали в северной гавани, назвав его в честь самой старшей сестры Энтаной, разрастался.

Серра была воистину благословенна: земля давала всё в изобилии, детей рождалось много, и у каждого серрийца в своё время просыпался дар камневидения. И первые сто пятьдесят лет больше никто не умирал – ни молодые, ни старые, словно смерть обходила их край стороной.

Лишь одно омрачало жизнь Первых – поведение самого младшего брата. С тех пор как Альканзара назначили Хранителем, он стал надменным, гордым и, завидуя Энтане, бывало, выступал против ее решений, обвиняя сестру в своекорыстии. При этом прилюдно Альканзар играл роль смиренного юноши, и многие жители любили его скромные речи. Сердце Энтаны разрывалось при виде такого двуличия, она пыталась вразумить брата своими беседами, но тот не желал ничего слышать.

И вот однажды, устав от неуступчивости брата, Энтана созвала совет Первых, чтобы избрать нового, более достойного Хранителя камня-сердца. Альканзар же достиг такой степени дерзости, что не явился на совет. Тогда разгневанные братья и сестры отправились к нему домой и застали его безобразно пьяным. Судя по состоянию его жилища, это было для него не в новинку. Первые тут же решили отобрать камень-сердце у недостойного брата. Но их поджидал удар.

Найденный ими камень, который раньше был наполнен танцующими искрами, теперь погас и потускнел. И, сколько бы ни пытались его разбудить, молчал.

Альканзара тут же заключили под стражу, а камень-сердце передали на хранение Энтане.

Когда в темнице Альканзар пришел в себя, он начал уверять, что ничего не делал с камнем, что его подпоили и оклеветали. Но даже Энтана больше не доверяла брату. Его осудили и втайне отправили в изгнание на одинокий остров.

Первые вновь и вновь пытались разбудить камень-сердце, но безуспешно. Что бы ни сделал с ним Альканзар, благословение Серры исчезло. Никто больше не мог сравниться по силе дара с Первыми, а сила камней стала меньше, и со временем они стали засыпать всё быстрее и быстрее.

И главное, в Серру пришла смерть. Только Первые были долгожителями, а их потомки стали умирать, едва дожив до ста лет.

Разлад поселился между братьями и сестрами, и тогда Альвион первым покинул Энтану в поисках нового счастья, а за ним последовали и остальные. Альканзар, не раскаявшись и не открыв, что же сотворил с камнем-сердцем, так и скончался в изгнании.

Первые решили ради памяти Серры и Иалона не открывать народу правду о падении Альканзара и погасшем камне-сердце. Вместо того стали упоминать аркион, и со временем выдумка возобладала.

А камень-сердце так и остался немым напоминанием о братской зависти, которая оказалась способна разрушить материнское благословение.

Я подняла уставшие глаза от страницы. Крики Теней стихали. Я провела за чтением почти всю ночь.

До сих пор камень-сердце казался мне всего лишь легендой. Да, Гильдии камневидцев пяти великих городов изобразили его на своих знаках, но, как мне казалось, ради красивого жеста, не более, – как символ чистого сердца, с которым ты подходишь к своим обязанностям. А что, если это было правдой? Тем исключением, без которого не обходится ни одно правило? Пробудив камень-сердце, Серра даровала своим потомкам процветание, долголетие и сильный дар камневидения. Но мы лишились всего этого по вине одного из Первых.

Чем больше я размышляла, тем больше мне казалось, что Альканзар понес незаслуженно мягкое наказание. Да, он окончил свою жизнь в изгнании и ему не посвятили особого дня, но теперь мало кто знает о том, какое преступление он сотворил. А потом мне пришла в голову мысль, от которой меня словно встряхнуло.

А что, если моя бездарность закономерна?

Ведь Йерм не выдумал: дары действительно оскудели – камни, разбуженные Первыми, вот уже несколько тысячелетий служат людям, но сегодня никто не способен разбудить камень, который не заснет самое большее чем через несколько десятилетий.

Что, если со временем дар угаснет у всех? А я лишь первая в череде многих? Может, поэтому дядя говорил об опытах? Что эту аномалию будут изучать в попытке понять, как избежать подобного?

Ответов у меня не было.

Глава 11

Днем Олеа поймал меня и попросил прибраться в кабинете – разобрать книги, оставленные торговцами.

– Хочется, чтобы после нас был порядок. Тем более что следующим Псам, вполне возможно, тоже придется жить здесь.

Я с радостью согласилась и сразу же отправилась в кабинет, где до самого обеда расставляла книги на полки, продолжая размышлять о «Падении Альканзара».

В какой-то момент на одной из полок я увидела книгу, наспех засунутую корешком назад. Это оказался десятый том «Сельского травника». Поставив книгу как надо, я вспомнила, что пару дней назад, когда я искала что-нибудь почитать, мне на глаза попалось «Лечение травами: краткое руководство» на полке, посвященной рыболовству. Кто-то явно интересовался травами, но не хотел, чтобы его заметили.

После концерта, когда все разошлись по своим делам, я снова пошла в кабинет, но, подойдя к двери, услышала внутри чьи-то шаги, а потом тихий шелест страниц. Олеа с Вэльдом ушли, я сама видела. Нери, кажется, тоже. Кому еще понадобились в это время книги? Тарине? Стараясь не скрипеть, я открыла дверь.

У полки спиной ко мне стояла Ланда. Едва слышно что-то бормоча, она быстро пролистывала страницы.

Озадаченная ее поведением, я слегка кашлянула. Ланда дернулась, выронив книгу, и резко обернулась. Я вздрогнула – таким белым было ее лицо.

– А, это ты, – попыталась ухмыльнуться она, тщетно стараясь скрыть свой испуг.

Закрыв за собой дверь, я медленно подошла к девушке.

Та следила за мной напряженно, словно загнанный зверь.

– Ланда, ты в порядке?

Она вскинула голову, и в глазах ее появилась старая неприязнь:

– В полном. Тебе только доложить забыла.

Подойдя ближе, я взглянула на выроненную книгу: «Полный справочник лекарственных трав».

– Я понимаю, что это не мое дело, но… у тебя что-то болит?

Ланда хмыкнула.

– Глаза у меня болят тебя видеть.

Вблизи Ланда показалась мне еще более изможденной и бледной. Я вдруг вспомнила, что в последние дни она часто не доедала свою порцию, говоря, что не голодна или что напробовалась, пока готовила.

– Ланда?..

Девушка упрямо сжала губы. Потом метнула в меня злой взгляд.

– Я-то думала, ты ничего, помочь тебе решила: платье, камни… А ты дрянью еще той оказалась. Что, Олеа недостаточно, теперь и Вэльда захомутать захотелось?

Я вздрогнула, словно она дала мне затрещину.

– О чем ты? Я никого… привлекать не хочу. Ни Олеа, ни Вэльда.

Ланда разразилась хохотом, но как-то истерично.

– Ты что, меня совсем за дуру держишь? Да Олеа только с тобой и носится, глаз не сводит. И Вэльд, поганец такой, туда же. А ты и рада!

Лицо у меня вспыхнуло, и я хотела было возмутиться, но заставила себя говорить спокойно:

– Олеа для меня как брат, и ко мне он относится как к младшей сестре. Он рос с братьями и сестрами и привык обо всех заботиться.

Ланда громко фыркнула.

– Что-то мне он цветов не дарит и спать подольше не дает. Слушай, – она не дала мне возразить, – мне плевать далеким плевком, что у тебя на него виды, но Вэльд… – глаза ее опасно сузились, – его не тронь.

Мне показалось, что за дверью прозвучали чьи-то шаги, и я подумала о том, чтобы уйти, ничего не объясняя, но мне стало так жаль того хрупкого взаимопонимания, которое лишь недавно возникло у нас с Ландой, что я решила попробовать. Глядя девушке прямо в глаза, я тихо сказала:

– У меня есть человек, который мне нравится. Но не здесь. Я даже не знаю, жив ли он еще.

Последние слова вырвались у меня против воли, и я прикусила губу.

Ланда вскинула руку, словно собираясь положить ее мне на плечо, но остановилась и лишь хрипло переспросила:

– Не знаешь, жив ли он?

Я кивнула, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы:

– Я не хочу, чтобы кто-то здесь питал ко мне чувства. Это всё… недоразумение.

Смахнув слезы, я увидела, как Ланда наклоняется и поднимает книгу с пола.

– А я беременна. От Вэльда.

Несколько звенящих мгновений я смотрела, как девушка отряхивает «Справочник» и открывает оглавление.

Что?

Кажется, я задала вопрос вслух, потому что она подняла голову от книги и в упор посмотрела на меня.

– Ты ж не глухая. Всё слышала.

В моей голове воцарился полный хаос. Ланда беременна от Вэльда, Вэльд приставал ко мне, зачем он приставал ко мне, если у него есть Ланда? Что Ланда собирается делать?..

– А Вэльд знает?

Ланда отрицательно покачала головой.

– Скажу ему чуть позже. Только ты не смей разболтать – ни ему, ни кому другому.

– Конечно, обещаю.

Я еще раз посмотрела на книгу и осторожно спросила:

– А что ты ищешь?

Она устало вздохнула.

– Травы от утренней тошноты. Царрита, понятное дело, здесь не найти, его где-то на побережье добывают. Мутит меня, особенно по утрам. Надоело.

– Давай я тебе помогу? Я и так провожу в кабинете много времени, никто ничего не заподозрит. Как только что-нибудь найду, дам тебе знать. А ты полежи, отдохни.

Ланда презрительно хмыкнула, но без прежнего пыла. Потом сунула «Справочник» мне в руки.

– Ладно, всё равно у тебя уйма свободного времени. Только помни: никому, ясно?

Я поспешно кивнула и проводила ее взглядом. И почему в жизни всё так запутано?

До самого ужина я искала подходящую книгу. И наконец, когда уже потеряла надежду, в руки мне попалось «Полное руководство по лечению травами», где приводился рецепт отвара от утренней тошноты. Я переписала рецепт и подкараулила Ланду, когда та была на кухне одна. Вместо благодарности она лишь сухо кивнула, но, отворачиваясь резать зелень, довольно улыбнулась.

Покончив с ужином, все собрались в кабинете, и Нери хорошо поставленным голосом стала читать Закон. Меня мучила неясная тревога, и, дождавшись, когда Тени опять закричат, я рискнула посмотреть за окно. Какое-то время всё было в порядке, а потом… Тени завопили особенно громко и злобно, и световой щит дрогнул.

Несколько мгновений я не могла вдохнуть. Мое сердце будто оборвалось.

Значит, мне не показалось. Тени пытались прорвать щит.

После чтения, хотя больше всего мне хотелось спрятаться под одеялом, сжавшись в комочек от животного ужаса, я задержалась в кабинете.

– Олеа, можно с тобой поговорить?

Он удивленно улыбнулся.

– Да, конечно.

Потом обернулся к Тарине, которая рядом переминалась с ноги на ногу:

– Тарина, давай тогда завтра, хорошо?

Тарина кивнула и, бросив на меня испытующий взгляд, вышла из кабинета.

– В чем дело, Вира? – мягко спросил Олеа.

Я сказала, стараясь не отвлекаться на жуткие вопли:

– Мне кажется, Тени пытаются прорвать щит.

Олеа побледнел и оглянулся на щит. Тот светил ровно, без дрожи.

– Ты уверена?

– Я видела это уже дважды. Просто в первый раз… не поверила своим глазам.

Он помрачнел, нахмурился. Потом коснулся моего плеча рукой, легонько его сжав:

– Спасибо, что сказала.

Не знаю, чего я ожидала. Возможно, того, что Олеа знает какой-нибудь способ остановить Теней. Но правда в том, что никто с этим ничего не поделает. Среди нас нет никого из Гильдии камневидцев, чтобы попытаться укрепить щит, и нет ни одного эрендина, а значит, единственное, что нам остается, – молиться Серре, чтобы помогла нам пережить оставшиеся три недели.

А через несколько дней Олеа рассказал об этом всем остальным. Как-то после обеда он встал и глубоко вздохнул.

– Вы должны знать… Световой щит стал нестабильным.

В столовой повисла такая тишина, будто все разом разучились дышать. Олеа откашлялся и продолжил:

– Вира первой обратила на это внимание, и я проверил. Неровное мерцание. – И, обведя нас всех взглядом, закончил: – Тени пытаются прорваться. И с каждым днем всё сильнее.

Тарина ахнула и прижала ладонь ко рту. Вэльд вполголоса выругался. Ланда до синевы сжала губы и сцепила руки на животе. А я почувствовала, что примерзла к стулу.

С каждым днем всё сильнее?

После того как я рассказала всё Олеа, я старалась в окно не смотреть – так страшно мне было. Он продолжил:

– Я знаю, прозвучит странно, но, думаю, это из-за нас: Тени каким-то образом чувствуют, что скоро мы уйдем, поэтому неистовствуют. Это наше последнее испытание. Я предлагаю вознести молитвы Предкам, чтобы помогли нам.

Я встала вместе со всеми, чтобы помолиться, и тут заметила, что Нери смотрит на меня. Без удивления и страха. С обреченностью.

Ее взгляд словно говорил: «Этого следовало ожидать».

Несколько дней я обходила Нери стороной, но наконец не выдержала и как-то днем, за две недели до возвращения, решила с ней поговорить.

После небольшого послеобеденного концерта все разошлись отдыхать. Чувствуя себя неуверенно, я постучала в дверь соседней комнаты. Нери открыла так быстро, словно стояла по ту сторону и ждала стука, и при виде меня ничуть не удивилась – только оглядела коридор за моей спиной и кивком пригласила внутрь.

Комната у нее была чуть больше моей, но очень похожа, разве что вместо комода стоял большой резной шкаф, а у окна, полузакрытого шторами, расположились стол со стулом.

– Ну?

Нери скрестила руки на груди и уставилась на меня. Я уже поняла, что с ней бесполезно ходить вокруг да около, поэтому сразу приступила к главному:

– Я что-то не так сделала?

Она долго молчала, словно взвешивая, что сказать. Наконец проговорила:

– Наши имена могут быть оружием, а могут быть слабостью. А еще могут подвергать нас опасности. Тебе стоило выбрать другое имя, Вира.

Кровь отхлынула от моих щек, а сердце тревожно забилось.

Но я постаралась как можно спокойнее сказать:

– Не понимаю, о чем ты.

Нери едва слышно хмыкнула.

– Кажется, я забыла упомянуть, что моя сестра училась в одной школе вместе с дочерью Эрена Линда. Я иногда заезжала за ней и несколько раз видела Виру Линд своими глазами.

Внутри у меня всё обмерло. Значит, Нери с самого начала знала, кто я. Тогда почему она?..

– Да, я тебя узнала, хоть и не с первого взгляда, и не особенно удивилась тому, что ты отказалась от своего имени. Подумала, что тебе, скорее всего, стыдно. Как же, Вира Линд – и изгнана? Но при этом ты сказала кое-что непонятное: что у тебя очень слабый дар. Почему? Даже если ты не хотела, чтобы тебя узнали, это было как-то чересчур, ведь в твоих интересах было помогать с поиском камней для Зеннона. И я стала за тобой наблюдать. Со временем у меня появились подозрения, и недавно они только укрепились.

Нери резко шагнула ко мне и сунула в руку что-то яркое, слепящее. Пару мгновений я смотрела, сощурившись, пока не поняла, что это белый люминарий – из тех, что используют в карманных фонарях.

Я слишком долго соображала.

Нери забрала камень из моей беспомощной ладони и, не говоря ни слова, погасила. Ей не надо было ничего объяснять. Есть то, что мы делаем машинально, не задумываясь. Любой на моем месте погасил бы люминарий, просто потому что тот слепил.

Сердцу стало так тесно в груди, что я схватилась за левое запястье.

– Я узнала, что Ланда попросила тебя разбудить гразы. Мне стало очень любопытно, и я отправилась посмотреть, что ты будешь делать. Я видела тебя в музыкальной гостиной, видела, что ты даже не пыталась пробудить камни.

Я вспомнила тень, мелькнувшую за окном. Значит, мне не при виделось.

– Но ты же должна была быть с Тариной.

Нери пожала плечами.

– Она была только рада от меня отделаться.

Я до боли закусила губу.

– Значит, ты узнала о моей… особенности?

– Да, я знаю, кто ты.

Нери так это сказала, что я посмотрела на нее внимательнее.

– Что это значит?

Она сжала губы в тонкую полоску, как будто сдерживала рвущиеся наружу слова. Немного помолчав, медленно спросила:

– Ты и правда не знаешь?.. – И вдруг резко тряхнула головой. – Не важно. На самом деле я хотела сказать тебе только одно.

Нери приблизилась ко мне вплотную – я даже разглядела в ее темно-карих глазах желтоватые лучики у самого зрачка – и прошептала:

– Я знаю, кто ты. Постарайся сделать так, чтобы больше никто об этом не узнал. Слышишь? Никто.

Пока я переодевалась на дежурство и спускалась вниз, слова Нери звучали у меня в голове. Нери знала не только о том, что я настоящая Вира Линд, – она знала, что у меня нет дара. От одной мысли об этом у меня перехватывало дыхание.

Неужели Нери что-то задумала?

Она могла назвать любую цену, и после нашего возвращения дядя заплатил бы не торгуясь. Но Нери мне не угрожала, не шантажировала меня, а наоборот, предупреждала, чтобы я сохраняла бдительность. В голове это никак не укладывалось.

Или это хитрый ход, а на самом деле Нери просто ждет подходящей минуты?

Но самое главное – что она недоговаривает?

Впереди, у ворот, я увидела Тарину и резко свернула за угол, чтобы не встречаться с ней. В последнее время я стала замечать, что Тарина меня копирует – манеру говорить, сидеть за столом, даже походку и интонации. Тарина никогда не вела себя так вульгарно, как Ланда, но по всему было ясно, что гувернантки у нее не было. И хотя в стремлении улучшить свои манеры не было ничего предосудительного и я была благодарна Тарине за помощь, которую она поначалу мне оказывала, теперь общаться с ней мне не хотелось.

За забор можно было выйти и через заднюю калитку – прямо в загоны для скота, а оттуда спуститься к речке, где был деревянный мостик.

Я была так погружена в свои мысли, что вскрикнула, когда из-за сарая внезапно вынырнул Вэльд. Словно не замечая моего испуга, он весело спросил:

– На дежурство? Давай составлю компанию.

При виде его самодовольного лица весь испуг растворился, и во мне вскипел гнев. Как он только смеет? Ланда ждет от него ребенка, а он всё заигрывает со мной?

– Не нужна мне твоя компания.

Ответ прозвучал резко и Вэльда, похоже, задел – тот чуть поморщился, но тут же ухмыльнулся и протянул, словно его осенило:

– А-а-а… Компания Олеа тебе нравится больше?

Я едва сдержалась, чтобы не отвесить ему пощечину. Вэльд оскалился.

– Только слепой не видит, чего ты добиваешься от старины Олеа.

Стиснув зубы, я промолчала.

– Конечно, – продолжил он, – тебе ж надо показать свою… м-м… верность Закону.

Меня захлестнула такая дикая, необузданная ярость, что перед глазами всё расплылось. В это мгновение мне хотелось стереть Вэльда в порошок, и только мысль о Ланде и ее ребенке заставила меня взять себя в руки. Низко и хрипло, словно простуженная, я прошипела:

– Ты не стоишь даже одной буквы имени Олеа.

Лицо Вэльда потемнело, глаза сузились.

– Вот, значит, как. – Несколько мгновений он смотрел на меня, потом губы его растянулись в неприятной усмешке. – Ты еще пожалеешь о своих словах, Вира.

Я развернулась, не желая находиться рядом с ним ни секунды дольше, и едва ли не бегом отправилась к главным воротам. К счастью, Тарина уже ушла, и мне не пришлось с ней говорить – да и была я не в том состоянии. Вэльд своими словами пробудил во мне дикого зверя: никогда в жизни я так не злилась – руки дрожали, хотелось кричать во весь голос. Неимоверным усилием воли я заставила себя сдержаться, выплеснув всю злость в ходьбу.

На востоке у самого горизонта подрагивали тучи, но на опушке у Черного леса было невыносимо душно. К тому моменту, как добралась до места, я насквозь промокла от пота. Повесив ненужную куртку на изгородь, я села на обочину, при валилась спиной к теплому дереву и сорвала ближайшую травинку.

Осталось продержаться две недели, а потом больше никто не посмеет обращаться со мной подобным образом. Если, конечно, Тени не успеют прорвать щит.

Бездумно я начала грызть стебелек, едва ощущая его сочный травяной вкус.

Олеа предложил занавесить окна в кабинете, чтобы не видеть мерцание щита, которое с каждым днем становилось всё заметнее и заметнее, – иначе никто не мог сосредоточиться на чтении Закона, даже Тарина.

Если Тени не прорвут щит и мы благополучно вернемся домой, что ждет меня в Зенноне? Там будет сыто, спокойно, безопасно. Но прежней жизни уже не будет.

Никто не знает, что изгнанники возвращаются, и никто, кроме дяди, не ждет меня назад. Весь город считает, что Виру Линд давно поглотили Тени.

Возможно, дядя найдет какое-нибудь отдаленное место, где я смогу начать жизнь заново – не как «та самая Вира Линд», а как обычная девушка, как я когда-то и мечтала.

Но чем будет наполнена эта жизнь? Может, мне всё-таки стоит пойти к Служительницам? Нет, даже не становиться Прислужницей, а просто помогать, особенно тем, кто ходит в рабочие кварталы?

Я выкинула изжеванный стебелек. Раньше пусть дара у меня и не было, но были деньги и время. Скольким я могла бы помочь, если бы не пряталась в своем коконе трусости? И сколько еще в Зенноне таких, как Тэн и его больной отец? А как мальчик-воришка и его семья, ради которой он воровал?

Где-то справа, с востока, донесся глухой рокот грома, и я вздрогнула.

А как же Кинн? Как я смогу жить в довольстве и безопасности, не зная, жив ли он? Смогу ли спать спокойно, понимая, что если он жив, то испытывает лишения и каждый день подвергается смертельной опасности?

Не стоило с ним расставаться! Надо было умолять взять с собой, открыть правду об отсутствии дара, рискнуть и пойти следом – что угодно, только бы остаться с ним! Проклятая трусость…

Позади меня в поле послышался странный шорох, и я мгновенно вскочила на ноги. Увидев из-за кустарника каштановые кудри Олеа, я с облегчением выдохнула. Олеа еще издали помахал мне. Подойдя ближе, он не стал перелезать через изгородь, а с улыбкой на нее облокотился.

– Ты так быстро ушла. Еле тебя догнал.

Секунду я колебалась, размышляя, не рассказать ли ему о Вэльде, но при одной мысли о словах этого мерзавца мне стало тошно, и я передумала. Пожав плечами, я сказала:

– Хотелось прогуляться. А ты?

– Хотел с тобой поговорить. Наедине.

Улыбка его медленно погасла, и меня кольнуло дурное предчувствие, но я постаралась себя не выдать. Олеа сцепил свои широкие руки в замок и вздохнул.

– Я уже рассказывал тебе о своей семье. Но не рассказал главного. Я дружил со всеми своими братьями и сестрами, но особенно был близок с Бролом – он был восьмым, всего на два года меня старше. Все наши давно сыграли свадьбы, и только мы с Бролом оставались холостяками. Но потом Брол встретил девушку, такую же бедную, почти без приданого. С его работой много не получишь, поэтому на будущее жилье он решил занять денег у своих знакомых. Деньги ему дали под проценты, он купил квартирку и смог наконец жениться. Но год назад знакомые неожиданно затребовали долг обратно, грозили сдать Брола Карателям за присвоение денег. А у брата денег и так едва хватало, чтобы кормить жену с малышом и выплачивать проценты. И даже если бы вся наша семья скинулась, мы бы не набрали нужной суммы в такой срок. И тогда в отчаянии Брол решил ограбить ювелира.

Во все глаза я смотрела на Олеа, которому каждое слово давалось с трудом.

– Невестка узнала о том, что он задумал, и обратилась ко мне, умоляя его отговорить. Ну я и отговорил… У него семья, ребенок, ему нельзя было рисковать. Вместо него ювелира ограбил я. – Лицо юноши исказилось. – Это был старый человек, без семьи. И я его ограбил. Отдал деньги брату. Подождал, пока тот выплатит свой долг, и сдался Карателям.

С востока прогремел гром.

Мне хотелось что-то сказать Олеа, но я не находила слов. Он словно почувствовал мое смятение:

– Моему поступку нет оправдания. Но если б мне пришлось снова выбирать, я бы, не сомневаясь, поступил так же. Ради брата, ради семьи.

Олеа посмотрел на меня, и мне стало стыдно и от его искренности, и от собственной трусости – даже в такой момент я не могла найти в себе силы во всём признаться.

– Я хотел, чтобы ты знала, какой я на самом деле. – Он взглянул на часы, которые теперь висели на моем запястье. – Не знаю, почему Каратели назначили меня вождем. Я этого точно не заслужил.

Я собиралась сказать, что они выбрали самого искреннего и честного человека среди нас, но за спиной громыхнуло так, что мы оба вздрогнули. Олеа, сощурив глаза, посмотрел на восток.

– Не переживай. Скорее всего, пройдет мимо.

Я лишь вздохнула. Гроза нам бы не помешала.

Тут Олеа, чуть помедлив, достал что-то из кармана и протянул мне. На лице его появилось застенчивое выражение. Я подставила ладонь, и в нее упал гладкий, медового цвета камешек.

Игний.

Я словно вдохнула осколок стекла. Не может быть.

Скулы у Олеа чуть покраснели, и он смущенно улыбнулся.

– Знаешь, как в старину?..

Я знала. Во времена Первых, до того как помолвочные кольца вошли в обиход, вместо них использовался игний, считавшийся символом семейного очага.

Олеа просил моей руки.

– Ты понравилась мне с первой встречи. Я знаю, что нас по-разному воспитывали и ты привыкла к другому. Но я обещаю сделать всё возможное, чтобы ты была счастлива. – Помолчав, он тихо сказал: – Прости, если огорошил. Не отвечай сразу, подумай. Знай: что бы ты ни ответила, я в любом случае буду просить за тебя Карателей. – И еще тише добавил: – Подари мне эти две недели.

Я кивнула и постаралась улыбнуться, но улыбка получилась вымученная. К счастью, Олеа не стал задерживаться. Хлопнув ладонью по изгороди, он развернулся и пошел обратно через поле.

Я почувствовала горечь во рту и до боли сжала в ладони ни в чем не повинный игний. Мне стало мерзко от самой себя. Я так и не сказала Олеа даже части правды. А если признаюсь теперь, это не просто подорвет его доверие. Это разобьет его сердце. За всё то, что он для меня сделал, это будет самой ужасной платой.

Следующие десять дней мы провели в плену духоты. Грозы грохотали где-то за Черным лесом, не принося свежести. Большую часть времени мы в поте лица занимались уборкой – приводили дом и двор в порядок перед возвращением.

Я старалась не оставаться наедине ни с кем, кроме Ланды. Хотя Олеа никак не намекал, что ждет от меня ответа, рядом с ним меня наполняла неловкость. Игний, как напоминание, я так и оставила в кармане штанов, чтобы лишний раз не видеть. Вэльд, Нери – я постоянно ловила на себе их взгляды и, не зная, чего от них ожидать, сторонилась. И больше не искала помощи Тарины. В последнее время она стала отпускать по отношению ко мне вроде бы безобидные замечания, после которых я чувствовала себя уязвленной.

Если бы в день прибытия кто-то сказал мне, что однажды я смогу расслабиться только рядом с Ландой, я бы рассмеялась. Но отвар, который она приготовила по найденному мной рецепту, подействовал, ей стало лучше. И Ланда ко мне оттаяла. Перестала при виде меня хмуриться, стала улыбаться и даже подшучивать надо мной – грубовато, но добродушно. Пару раз отдала мне свою порцию за обедом – «тоща как жердь» был ее диагноз.

Было видно, что от тяжелого воздуха Ланде нехорошо, но она не жаловалась. Только как-то раз вздохнула, взглянув в открытое окно кухни, из которого не доносилось ни дуновения:

– От духоты одна маета. А тут еще и это… – она погладила рукой живот.

– Осталось немного. Дома сможешь отдохнуть как следует.

Ланда громко фыркнула:

– Отдохнуть, как же… Моя семья небось не твоя.

– Но ты же им расскажешь… обо всём.

– А куда денусь. Повезет, если маманя не пристукнет. Мы и так с братом ей кровь попортили. Ну вернусь я, а толку-то от меня теперь…

Девушка достала тесто, чтобы делать лепешки. И, не поднимая на меня взгляда, добавила:

– Правда, не верю я, что нам дадут увидеться с семьей. Отправят куда подальше, чтоб никому глаза не мозолили. И, может, оно и к лучшему.

Я так резко рубанула ножом по зелени, что едва не порезала себе палец. Не дадут увидеться с семьей? Тогда что именно нас ждет после возвращения? Ланда больше ничего не сказала, и я продолжила нарезать салат.

Что ж, скоро узнаем…

Наконец гроза добралась и до нас. Ночью так грохотало, что я почти не слышала криков Теней и смогла заснуть. После дождя пришла долгожданная свежесть, воздух очистился, словно его протерли как стекло.

День накануне возвращения выдался облачный. Дул беспокойный, порывистый ветер. Уборкой больше никто не занимался. Сразу после завтрака на кухне начали греть воду, чтобы все смогли как следует принять ванну.

После обеда устроили последний концерт. Специально для него я по памяти подобрала и сыграла «Оду новой земле». Я боялась, что моя жалкая попытка никого не впечатлит, но по тому, как все хлопали и как блестели у некоторых глаза, стало ясно, что выступление их растрогало.

Я переживала, что Олеа подойдет ко мне сразу после концерта, но его куда-то отозвала Тарина, и у меня отлегло от сердца. Небольшая передышка.

Я собиралась зачехлить фортепиано, когда в гостиную проскользнул Вэльд. Наткнувшись на мой холодный взгляд, он поднял ладони и улыбнулся:

– Олеа отправил меня помочь.

Мне было противно принимать от него помощь, но я пересилила себя. Раз уж его попросил Олеа…

– Хорошо.

Вэльд церемонно поклонился и, подойдя ближе, взялся за другой конец чехла. Вдвоем мы быстро справились. Но, отступив назад, чтобы полюбоваться результатом, Вэльд неаккуратно задел стул и, пытаясь удержать его, смахнул лежащие там ноты. Листы бумаги разлетелись во все стороны, и я едва подавила разочарованный вскрик – я полвечера приводила эти ноты в порядок.

Вэльд смущенно забормотал:

– Извини, не хотел. Давай помогу? – и нагнулся, чтобы поднять ближайший лист.

Сжав зубы, я процедила:

– Не надо. Я соберу их сама.

Опустившись на колени, я стала быстро собирать разлетевшиеся листы. Вэльд медленно выпрямился.

– Ты уверена, что тебе не нужна помощь? – в его голосе послышался холодок.

Я заставила себя поднять голову и спокойно посмотреть ему в глаза.

– Уверена.

Несколько секунд Вэльд смотрел на меня сверху вниз, потом на его губах дрогнула усмешка.

– Как скажешь.

Он развернулся и ушел, оставив меня в недоумении. Кажется, он сейчас разыграл передо мной некий спектакль, но какой и зачем? Покачав головой, я вновь принялась за ноты.

Поскорее бы этот день закончился…

Я только-только подобрала все листы и начала их сортировать, когда в музыкальную гостиную влетела всклокоченная, раскрасневшаяся Ланда и заорала:

– Да как ты посмела, потаскуха? Я тебе поверила! А ты!..

Ноты выпали у меня из рук.

– Ланда, что ты?..

Вбежавший следом за девушкой Вэльд приобнял ее.

– Тебе нельзя так волноваться.

Руки у меня похолодели. Что происходит?

Ланда вырвалась из объятий Вэльда и ринулась ко мне. Не успела я охнуть, как она влепила мне пощечину. Из глаз у меня посыпались искры, щеку обожгло болью.

– За что?..

– Она еще спрашивает, за что! – брызгая слюной, закричала Ланда. Помутившийся взгляд ее был совершенно безумным.

Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге показался Олеа.

– Что за крики?

Из-за его спины выглянула Тарина. Приложив ладонь к лицу, я беспомощно уставилась на него.

– Ланда! Прекрати!

Олеа быстро пересек гостиную и встал между мной и Ландой. Но ее это не остановило, и она попыталась вцепиться мне в волосы. Каким-то чудом Вэльду удалось вовремя ее оттащить.

– А теперь, Ланда, объясни, в чем дело. И побыстрее, – в голосе Олеа впервые за всё это время проскользнули угрожающие нотки.

– А ты ее спроси, в чем дело! – взвыла девушка. – Спроси, какого щера она предлагала себя Вэльду? А когда он ей отказал, выдала, что беременная подружка вроде меня ему ни к чему, а?

На гостиную обрушилась тишина. От стыда у меня покраснела даже шея. Что за гадкое обвинение!.. Значит, Вэльд решил мне так отомстить?

Горло пересохло, и я с трудом проговорила:

– Это ложь! Я не… Это он ко мне приставал!..

Вэльд возмущенно фыркнул. Куда только делась Нери? Она же видела всю прошлую сцену в музыкальной гостиной, она бы могла подтвердить мои слова.

Ланда взбешенно оскалилась:

– Да? А откуда тогда он узнал о ребенке? Я как раз хотела ему сказать сама! Я тебя просила! А ты!.. Видеть тебя не хочу!.. – голос ее сорвался. Тяжело дыша, она плюнула мне под ноги, едва не угодив в Олеа. Вэльд оттащил ее подальше.

Олеа повернулся ко мне, и в его глазах горело разочарование – он словно спрашивал: «Почему ты мне ничего не рассказала?»

Тарина, бросив на Ланду испуганный взгляд, предложила:

– Олеа, может, Вира пойдет вместо меня на дежурство? Нам всем нужно немного успокоиться.

Юноша вопросительно взглянул на меня, и я поспешно согласилась. Находиться в одном доме с Ландой, смотревшей на меня с дикой ненавистью, было нестерпимо.

– Тогда я провожу тебя, – предложил он.

Оказаться с ним наедине мне хотелось не больше, чем с Ландой, но прежде чем я придумала ответ, меня снова спасла Тарина:

– Олеа, мне кажется, ты сейчас нужнее здесь.

Я кивнула. Если кто и мог успокоить Ланду, это был он. Тарина нерешительно позвала меня:

– Пойдем, я отдам тебе часы.

Я постаралась обойти Ланду с Вэльдом по широкой дуге, не решаясь на них смотреть. Ланда дернулась в мою сторону и прошипела под нос какие-то ругательства.

Пока мы с Тариной поднимались наверх, она то и дело бросала на меня украдкой взгляд. Было видно, что ее распирает от вопросов, но она себя сдержала. Когда мы проходили мимо комнаты Нери, я прислушалась, но там было тихо. Либо Нери легла спать, либо еще не вернулась. Сейчас она была единственной, с кем мне хотелось поговорить.

Когда я переоделась в штаны и куртку и вышла из комнаты, Тарина уже ждала меня в коридоре с часами и небольшим холщовым мешочком.

– Вот. Я еще хотела пособирать ягоды кленовника на ужин. Он растет в лесу, там, за ручьем. Правда, не знаю, может, и не на до. Как получится. Но, знаешь, – она замялась, – Лан да любит кленовник.

– Спасибо, Тарина.

Я взяла часы и мешочек и, не задерживаясь, покинула дом.

Глава 12

Я шла размашистым шагом прямо по оставшимся после дождя лужам, не обращая внимания на сильный ветер, сдувавший с моих щек слезы.

Вэльд пообещал отомстить, и он это сделал. Грязно, подло. Что он наговорил Ланде? Что я вешалась на него? А когда он, сама благородность, отказал, выдала ее секрет, чтобы заставить его передумать? И как только Ланда ему поверила! Разве она не поняла, что я не такой человек?

Я сжала в кулаке грубую ткань мешочка.

Только откуда Вэльд узнал о беременности Ланды? Может, нашел рецепт отвара от тошноты и догадался? Хотя Ланда должна была от рецепта избавиться… Но использовать ее деликатное положение ради мести… Меня передернуло.

Добравшись до Узорной дороги, я не могла усидеть на месте и начала ходить взад-вперед, вновь прокручивая в голове произошедшую безобразную сцену.

Надо было сразу же рассказать Олеа о Вэльде. Он бы осадил этого мерзавца, и Вэльд отстал бы от меня, не рискнув идти против вождя Псов. А теперь что?

Я вскинула голову к затянутому облаками небу. Выдохнула. Послушала, как стрекочут во влажной траве насекомые и переговариваются в Черном лесу птицы.

Сегодня вечером мне придется рассказать Олеа правду о себе – завтра она всё равно откроется. Скажу, что скрыла свой дар, чтобы никто ничего не заподозрил, а гразы – да, я была настолько истощена, что не смогла их пробудить. И ситуацию с Вэльдом объясню.

Не знаю, как Каратели принимают Псов обратно. Возможно, от остальных удастся скрыть мое настоящее имя. Если Ланда или Вэльд узнают, мне не поздоровится. Но Олеа… Хватит ли у него любви, чтобы простить мою ложь и отказ от замужества? И сможет ли он после этого поручиться за меня перед Карателями?

К вечеру ветер усилился, и я пожалела, что оставила кепи дома, – слишком уж стало зябко. Плотнее запахнув куртку, я взглянула на часы. Еще полчаса до конца дежурства. Никогда ожидание не было таким томительным.

Постепенно воздух наполнили сладкие, медовые запахи вечерних цветов, и я нерешительно посмотрела на пустую дорогу. Возможно, я успею дойти до ручья еще раз. Я уже несколько раз ходила в ту сторону, но – то ли я искала не там, то ли Тарина что-то спутала – кленовник не попадался мне на глаза.

Вряд ли ягоды помогут умилостивить Ланду, но, с другой стороны, может, этот маленький жест покажет ей, что мне не всё равно.

Войдя под сень леса, я поежилась. Чем ближе было к закату, тем большую тревогу в меня вселял лес, особенно в такой бессолнечный день. За свежим ароматом зелени скрывался мшистый, земляной запах, как в озере под слоем теплой воды скрывается холодная.

Ручей бойко звенел, разбавляя тягучую атмосферу леса. На другом берегу густели заросли кустов, и я решила снова их осмотреть – вдруг и правда пропустила малоприметный кленовник.

Перепрыгнув на ту сторону, я подошла к кустам и, подстелив мешочек, чтобы не испачкаться о траву, опустилась на колени, надеясь отыскать ягоды на нижних ветках. Раз двигая ветви руками и царапаясь о еле заметные шипы, я постепенно перебралась к низкорослым кустам черемеха. Я уже собиралась встать, как вдруг поняла, что не могу сдвинуться с места.

Из-за кустов на меня скалился волк.

Огромный, черный, с блестящими голубоватыми глазами и желтыми клыками. В ноздри ударил резкий запах шерсти и чего-то тошнотворного.

На миг я перестала чувствовать свое тело. Потом содрогнулась от ужаса.

Это конец. От зверя мне не убежать.

Волк издал злобное рычание и вдруг вскинулся, вырастая до небес.

– Попалась!

С диким хриплым смехом он перемахнул через кусты и, схватив меня за ворот куртки, рванул вверх. Ощущая дрожь в коленях, я беспомощно уставилась на него.

На Волке была не просто маска, а целая шкура с лапами и хвостом. Из-под волчьей морды выглядывали тонкие некрасивые губы и широкий подбородок, а русая бородка спускалась до остро выпирающего кадыка, слева от которого чернел знак отступника. Одет Волк был в черную рубаху и штаны.

– Чё, нравится? Эй, мужики!

И он взвыл по-волчьи. Со всех сторон послышался ответный вой, и через пару мгновений нас окружили пятеро Волков, все в похожих шкурах, только серых.

– Эй, Боза, ты тут такое устроил, она часом не обмочилась?

Мне показалось, что от их гогота подо мной задрожала земля.

– Да не, видно, крепкая…

Раздался одобрительный свист, а я свалилась бы обратно на землю, если бы Боза, возвышаясь надо мной, не продолжал железной хваткой удерживать меня. Голова кружилась от волчьей вони и едкого запаха пота, и я с трудом подавила тошно ту. Волк схватил мое лицо свободной рукой – заскорузлой, грязной – и повернул сначала в одну, потом в другую сторону.

– А мордаха ничего. Зря сеструха говорила, что уродина. А насчет остального права – выглядишь как пацан.

И он, отпустив мое лицо, дернул за ворот куртки, оборвав пуговицы. Я попыталась вырваться, но он лишь крепче сжал меня и запустил свободную руку мне за пазуху. От отвращения меня едва не вывернуло наизнанку.

– Для пацана много, для девки мало.

Боза сплюнул в сторону ручья. Остальные заулюлюкали. От страха и унижения я перестала соображать. Мне лишь хотелось поскорее проснуться от этого кошмара.

Волк щербато улыбнулся и сдавил мое плечо.

– Сейчас я тебе разъясню, красотка. Мы выходим из леса, и ты ведешь нас в ваше песье убежище. Только не вздумай наколоть. Камни для щита у нас есть, на Теней нам плевать. Так что веди куда надо, а то будешь развлекать нас всю ночь, и, если нам не понравится, вышвырнем тебя к Теням. Усекла?

В какой-то другой жизни Олеа говорил, что лучше умереть одному, чем всем.

Я не хочу умирать.

Боза встряхнул меня, как куклу.

– Я тя спросил: усекла?

Борясь с тошнотой, я кивнула. Он наконец отпустил мое плечо и четким движением схватил за левое запястье, где висели часы с сардаллом.

– Это я заберу.

И, не церемонясь, стащил их с меня, содрав кожу. Потом кивком подозвал одного из Волков за моей спиной:

– Давай, щенок, под твою ответственность. Если рыпнется, знаешь, что делать.

Не успела я охнуть, как Боза толкнул меня назад, и кто-то, подхватив, перевалил меня через плечо так, что голова закружилась и я уткнулась лицом прямо в жесткую волчью шерсть.

– А сзади-то видок у нее ничего! – засмеялся кто-то. Боза что-то проговорил, но, к счастью, в этот момент схвативший меня Волк повернулся и перепрыгнул через ручей, так что я не расслышала, какую именно мерзость сказал главарь Волков.

На другом берегу Волк опустил меня на землю, грубо развернул и, схватив за плечи, подтолкнул вперед. Со свистом и гиканьем остальные последовали за нами.

Колени у меня подгибались от страха, и только крепкая хватка Волка не давала мне упасть. Мне повезло, что охранник не пытался со мной заговорить, – мои уши и так горели от грязных шуточек и ругательств, которыми обменивались за нашими спинами другие Волки.

Когда, спотыкаясь, я вышла на дорогу, далеко на западе сквозь облака пробилось закатное солнце. Увидев перед собой изгородь, а за ней – поле, я тут же рванула вперед, но Волк-охранник с такой силой сдавил мои плечи, что я вскрикнула от боли.

– Эй, красотка, забыла, куда идти?

Справа возникла рослая фигура Бозы в черной волчьей шкуре, и, отшатнувшись от него, я пошла по Узорной дороге, только чтобы оказаться подальше. Волк-охранник ослабил хватку, но продолжал держать меня, не отступая ни на шаг.

Что мне делать?

Дробный топот их ботинок и внезапные, резкие всплески смеха сбивали меня, не давая сосредоточиться. Я уперлась взглядом в дорогу, заставив себя собраться с мыслями.

Я не могу сбежать. Даже если – если! – я вырвусь из крепкой хватки своего охранника и переберусь через изгородь в поле, сколько я пробегу, прежде чем меня догонят? И что Боза в таком случае сделает со мной?

К горлу снова подступила тошнота, но свежий ветер, дувший теперь в лицо, помог с ней справиться. Будь на моем месте Нери, или Ланда, или Тарина – они бы знали, как поступить. Как обмануть Волков и не выдать своих.

Внутренности мерзко заныли, словно их перетянуло жгутом. Я не хочу остаться один на один с Волками. Я не хочу…

Ноги несли меня вперед, словно уже знали, какое я приняла решение, даже если боялась себе в этом признаться.

Там, в поместье, все ждут, когда я вернусь и мы сядем за праздничный ужин. Прошло уже столько времени, что Ланда наверняка немного успокоилась.

Все ждут, когда мы вместе сядем за праздничный ужин, а вместо этого я веду в наше убежище Волков. Страх и отвращение к самой себе словно растворились в крови и теперь циркулировали по венам, посылая по всему телу озноб.

Мы с Олеа так и не поговорили. Возможно… возможно, он ждет меня у ворот, чтобы поговорить наедине. И он заметит Волков. И тогда там, на мосту, я попытаюсь снова сбежать. У Олеа должен быть ключ от ворот, может быть, я успею…

В бессилии я сжала и разжала кулаки. Кого я обманываю?

Шансов, что мне удастся сбежать, ничтожно мало. А если мне не удастся… Волков шестеро, как и нас, но, по правде говоря, Псам не сравниться с ними по силе. Постоять за себя смогут разве что Олеа с Вэльдом, может, еще Нери… Ланда – та не дала бы себя в обиду, но Ланда беременна. Тарина… вряд ли, хотя она сильная. От меня же толку мало. И если мы не справимся с Волками, что они со всеми нами сделают?

Раздался очередной взрыв смеха, и я вздрогнула. И почему только я наткнулась на Волков именно сегодня! Олеа сказал, что они не показывались с самой зимы, а теперь из всех дней выбрали именно этот день – канун нашего возвращения в Зеннон!..

Я замедлила шаг, и Волк-охранник наступил мне на пятку, но я едва обратила на это внимание.

Завтра мы возвращаемся в Зеннон, а сегодня я попала в засаду Волков…

Сердце сжалось от дурного предчувствия. И только тут я вспомнила, что Боза упомянул какую-то сестру. Которая назвала меня «уродиной».

Не может быть.

От потрясения я резко застыла, и мой охранник едва не врезался в меня. Сжав плечи, Волк заставил меня снова двинуться.

Нери. Тарина. Ланда. Одна из них – сестра Бозы?

Нет, нет, нет!

Ни у одной из них нет знака отступника. Хотя… его сестру могли изгнать не за тяжкое преступление или она могла прийти с повинной…

Словно при вспышке молнии, я увидела протянутый мне холщовый мешочек для кленовника.

Тарина.

Она отправила меня на дежурство вместо себя.

Она сказала, где искать кленовник, – только там его не было, а были Волки.

Она отправила меня в ловушку.

В голове вспыхнуло предупреждение Нери о том, что Тарине не стоит доверять. Нери догадывалась, что та что-то скрывает.

Как там рассказывал Олеа? У Тарины был брат, который знал о поместье?.. Я представила Тарину с голубой лентой, вплетенной в светлые волосы, и украдкой бросила взгляд на Бозу, теперь развязно шагающего слева от меня. Неужели они и правда брат с сестрой?

А потом меня догнала мысль, от которой сердце затрепыхалось, как перепуганный птенец.

Боза соврал. Он прекрасно знает, где убежище Псов. И даже если я попытаюсь направить Волков в другую сторону, он поймет. Но почему тогда они так долго ждали, если могли напасть раньше? Зачем этот фарс? Зачем им я?

Невидящим взглядом я уставилась на узорные плиты лассника.

Почему Тарина так со мной поступила? Неужели она настолько завидует моему воспитанию?

И Вэльд… он что-то знал. Он сказал, что я еще пожалею о своих словах, а сегодня устроил спектакль с участием Ланды, и Тарина отправила меня на дежурство… Неужели они с Тариной заодно? Если так, то, наверное, это она рассказала ему о том, что Ланда беременна: она могла подслушать нас в тот день у дверей кабинета. Вэльд хотел мне отомстить, но знает ли он план Тарины целиком?

Перед поворотом к поместью все мысли оставили меня: мой охранник резко толкнул меня вперед и, помогая встать под громкий гогот Волков, прошептал мне в ухо:

– Вира.

Я едва не упала снова.

Это был Кинн.

Как во сне, я свернула на дорогу из простого лассника, внезапно осознав, что мой охранник держит меня за плечи крепко, но не сильно, скорее поддерживает.

Мне ведь не послышалось?

Что Кинн делает с Волками? Нет, не так. Почему Кинн – один из Волков?

Даже сквозь куртку я ощутила тепло, исходящее от его рук. И едва не расплакалась.

Кинн, живой, рядом. И не важно, как он оказался среди Волков.

Я почувствовала, что он украдкой погладил мое правое плечо, словно говоря: я с тобой. Мне нестерпимо захотелось обернуться, сорвать с него волчью шкуру и посмотреть в глаза. Лишь огромным усилием воли я продолжила идти вперед, к перелеску.

Понятно, почему в лесу Кинн не дал о себе знать: если бы он вмешался, было бы только хуже. Боза ему бы этого не простил, да и вряд ли он справился бы один против пяти. Но почему Кинн не дал мне сбежать?.. Знал, что это бесполезно? А если Кинн будет не один, а с Олеа и Вэльдом… У нас появится шанс. От этой мысли я воспряла и ускорила шаг.

Но когда мы вышли из перелеска, я поняла, что просчиталась. У ворот действительно кто-то стоял. Но этот кто-то был со светлыми волосами.

При виде Волков Тарина театрально вскрикнула и бросилась бежать. Волки завыли и кинулись в погоню. Но едва они оказались у моста, вокруг дома загорелся щит. Боза грязно, с наслаждением выругался, а потом обернулся ко мне.

– Не повезло тебе, красотка. Псяры тебя кинули. Ну ничего, с нами не пропадешь, – и он улыбнулся мне, обнажив щербатые зубы.

Сердце у меня упало. Так вот какой у Тарины был план. Она дала мне надежду, чтобы в последний момент ее отобрать.

Видимо, мое смятение не ускользнуло от Бозы – он зашелся от хохота, с остервенением подхваченного другими. Сквозь дружное гоготание я едва услышала шепот Кинна:

– На мосту. Будь готова.

Будь готова к чему? Бежать?

Продолжая смеяться, Боза повел всех на мост. Мы двинулись следом, но шаг за шагом Кинн оттеснял меня ближе к краю. Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда на середине моста Кинн с силой сжал мне плечи: сейчас!

И, подхватив меня, перевалился через невысокий парапет, увлекая прямо в речку.

– Что за?.. – донесся до нас возглас Бозы.

Я едва успела вскрикнуть, как ушла с головой под холодную воду. Кинн помог мне вынырнуть, и сквозь кашель я услышала ругательства и гневные крики, которыми разразились Волки. Поддерживая меня одной рукой за талию, Кинн избавился от намокшей шкуры.

– Я… могу… плыть, – выдохнула я, мысленно возблагодарив дядю за поездки на Зеннонские озёра.

Кинн коротко кивнул и отпустил меня. Неуклюже загребая ногами в отяжелевшей обуви, я поплыла прочь от моста. Кинн двинулся за мной. К счастью, нам помогало быстрое течение, и к тому моменту, как Волки с руганью сбежали на берег, мы отплыли достаточно далеко.

Я заметила, что Кинн не приближается к другой стороне, а держится середины, чтобы у Волков не появилось соблазна перебежать за нами по мосту обратно. В этом месте речка была широка, и, если Волки хотели нас достать, им пришлось бы искупаться. Похоже, они пришли к похожему выводу, потому что Боза разразился потоками брани, гулко разносящейся над речкой.

Стараясь не вслушиваться, я обратилась к Кинну:

– Там впереди сужается!.. Мостик!

Волки могли с легкостью нас там перехватить.

– Знаю.

К крикам Бозы теперь добавились другие – судя по всему, Волки заспорили. Я рискнула оглянуться и увидела, что несколько приятелей тянут Бозу обратно, в сторону ворот. На конец тот вырвался из их рук и что есть силы замахнулся. Что-то, блеснув, просвистело по воздуху, и Кинн сдавленно вскрикнул. Я хотела подплыть к нему, но он мотнул головой:

– Не останавливайся.

Я поплыла дальше, а Боза проорал нам вслед:

– Чтоб вас Тени сожрали!

Вскоре с лязгом, слышным на всю округу, захлопнулись арганитовые ворота, которые Тарина, конечно же, оставила для Волков открытыми.

– Давай на берег, – сказал Кинн.

Течение нас сильно сносило, а одежда и обувь казались выруб ленными из тяжелого азонита. Когда наконец мы выбрались из воды, ноги у меня подкосились, и я рухнула в траву. Кинн устало опустился рядом.

Только теперь я смогла спокойно рассмотреть его – и охнула про себя. Его лицо было покрыто ссадинами и синяками, самый большой – на левой скуле. Сам Кинн показался мне старше и немного чужим. Смутившись, я опустила взгляд и заметила, что на левом предплечье его куртка была разрезана и потемнела от крови.

Вслед за мной Кинн посмотрел на рану и, пошевелив рукой, хрипло сказал:

– Мелочь. Повезло.

Не отвечая, я тут же оглянулась в поисках подорожника. Если я чему-то и научилась за прошедший месяц, так это обрабатывать бесконечные порезы и ожоги. Я нашла подорожник неподалеку и, сорвав пару чистых листочков, растерла их в руках, пока не выделился сок.

Не поднимая на Кинна взгляд, я сказала:

– Давай приложу.

Чуть помедлив, он протянул мне руку. Стараясь не показывать, что мне дурно от вида крови, я прижала подорожник к ране.

– Теперь надо бы чем-то перевязать.

В задумчивости я взглянула на себя: вся одежда у меня вымокла, а ткань рубашки была слишком плотной, чтобы ее рвать. Кинн прервал мои размышления:

– Обойдусь и так. Спасибо.

– Но…

Я подняла голову, и наши взгляды встретились. Казалось, за прошедший месяц он стал еще более закрытым, настороженным, а в его движениях появилась резкость. Но сейчас в дымчато-серых глазах светилось какое-то теплое чувство. Повинуясь порыву, я слегка улыбнулась.

И Кинн улыбнулся в ответ. Неуверенно, робко. Но от этой улыбки мое сердце радостно дрогнуло.

Налетел порыв ветра, и я поежилась. Улыбка Кинна тут же пропала, как солнечный луч в хмурый день.

– Надо попасть в поместье, – сказал Кинн.

– Но как же Волки? Что они задумали?

Если Волки устроили в поместье засаду, нам точно конец.

– Займут второй дом, возведут щит. А с утра разберутся с Псами.

– А с нами что? – спросила я, стараясь не думать о том, что значит «разберутся».

Он пожал плечами.

– Нас уже списали со счетов.

Я сжала губы и посмотрела в сторону поместья.

– Это они зря. Там сзади калитка, можем пробраться.

Кинн едва слышно хмыкнул и встал первым, я – за ним, и, пока мы шагали по высокой траве в обход, к бывшим загонам для скота, над вторым домиком загорелся световой щит, подтверждая его слова.

У поросшей плющом кирпичной стены, где скрывалась калитка, были выставлены бочки, так что издали казалось, что ничего тут нет. Калитка оказалась заперта, поэтому пришлось забраться на бочки, а оттуда – на забор. Кинн без особого труда спрыгнул первым, а я замерла, глядя вниз. Земля мне показалась неуютно далекой. Медленно выдохнув, я легла на живот и начала потихоньку сползать, но в последний момент повисла на руках, до боли вцепившись пальцами в кирпичную кладку.

– Я тебя поймаю, – раздался снизу голос Кинна.

Не давая себе передумать, я разжала пальцы, и сердце ухнуло вместе со мной вниз.

Кинн подхватил меня, едва устояв на ногах, а когда отпустил и я повернулась к нему, сказал:

– Нам надо найти какое-нибудь подходящее место.

Еще не до конца придя в себя после такого головокружительного прыжка, я озадаченно посмотрела на него:

– Зачем?

– Вряд ли Псы нас пустят…

Я решительно покачала головой.

– Ты их не знаешь. Тарина могла наплести им что угодно, но там есть люди, которые меня ждут.

Я не стала уточнять, что вождь Псов сделал мне предложение.

Кинн вздохнул.

– Вира, у меня…

– Я знаю про татуировку. Не важно. Я им всё объясню.

Теперь он покачал головой.

– Как хочешь. Но я всё же поищу какое-нибудь место.

И Кинн зашагал к хозяйственным постройкам. Проводив его недоуменным взглядом, я поправила сбившуюся после прыжка мокрую одежду и пересекла задний двор, направляясь к главному входу в дом, где меня наверняка поджидал Олеа. Но, проходя мимо окон столовой, я замерла.

Даже сквозь мерцание щита было видно, что за столом сидят. Ужинают. И Олеа – во главе стола.

Целую минуту я просто стояла и смотрела, как двигаются руки Тарины, всё так же неловко держащие нож и вилку, как Олеа подкладывает себе еды, как Вэльд потягивает что-то из кружки, как Ланда без аппетита ковыряет вилкой в тарелке, как Нери с прямой спиной сидит на своем месте, отдельно ото всех, в углу стола.

Потом Ланда подняла на меня взгляд. Беззвучно – щит гасит любые звуки – она выронила из рук вилку и резко встала, опрокинув стул. Выражение ее лица понять было невозможно – смесь испуга, злости и чего-то еще, отдаленно похожего на жалость.

Вслед за Ландой меня заметили другие и, взбудораженно переглядывась и что-то друг другу говоря, подошли к окну.

Мое сердце тяжело застучало в груди.

Олеа не ждал меня у выхода. Никто не ждал. Они не собираются впускать меня в дом.

Я вспомнила слова Нери о доверии. Я им доверяла, я доверяла Олеа, а теперь это доверие убьет не только меня, но и Кинна.

Нери, стоявшая с краю, смотрела на меня напряженным, тяжелым взглядом. Взглядом, который словно кричал, кричал не останавливаясь.

Прости меня.

Было в этом взгляде что-то еще, непонятное мне. Я отвернулась, как от удара. Грудь сдавило от боли, потому что я поняла: Нери в любом случае не вступится за меня.

Вэльд встал рядом с Ландой, но, когда попытался положить руку ей на плечо, она без церемоний ее скинула, огрызнувшись. Вэльд метнул в меня взгляд, одновременно злорадный и раздраженный. А Ланда положила руку себе на живот и, глядя на меня, покачала головой и что-то сказала. Я почувствовала, как к глазам подступили слезы.

Следующей стояла Тарина, но я пропустила ее и посмотрела сразу на Олеа. Его плечи поникли, а на лице была написана мука. Тем не менее он решительно сжал губы, и мне вдруг всё стало ясно, словно он сам об этом сказал.

Дело было не в глупом недоразумении с Вэльдом и даже не в том, что я привела Волков. Я нарушила правило – я опоздала. И не важно почему. Олеа не станет рисковать и снимать щит. Даже ради меня.

Я перевела взгляд на Тарину. Ее миловидное лицо тут же перекосило от улыбки – злобной, торжествующей. Выпрямив спину, она смотрела на меня сверху вниз, упиваясь моим несчастьем.

За что она меня так ненавидит?

Выражение лица Тарины изменилось, она склонилась к Олеа и что-то с сочувствием ему сказала. И я поняла.

Она не завидовала мне. Она ревновала ко мне Олеа.

Вот почему она задержалась у Псов, а Волки не напали раньше! Из-за него – она хотела его завоевать. А потом появилась я и встала у нее на пути. И стычка с Вэльдом, и западня Волков – всё это она подстроила, чтобы унизить меня в глазах Олеа и избавиться от соперницы раз и навсегда.

А любовь Олеа, обещавшего сделать всё, чтобы я была счастлива, закончилась в тот миг, когда я нарушила им же установленное правило.

В моей душе начал разгораться огонь, и меня затрясло не столько от холода, сколько от злости.

Внезапно я вспомнила, что так и не выложила из кармана данный мне Олеа игний. Убедившись, что камень никуда не делся, я достала его и взяла так, чтобы всем было видно. Лицо Олеа исказилось от боли. А Тарина вся побелела, когда поняла, что я держу в руках.

Глядя Олеа прямо в глаза, я размахнулась и швырнула камень в сторону окна. Олеа непроизвольно дернулся, а игний ударился о щит и отлетел в сторону. Едва сдерживая злые слезы и ни на кого больше не глядя, я развернулась и ушла искать Кинна.

Я ни секунды не сомневалась, что Олеа снимет щит, как только я окажусь рядом. Что он не оставит меня снаружи. Ведь бегал же он за подорожником, когда я обожглась, буквально в самый последний момент перед возведением щита. Неужели несколько минут определяют силу любви?

Потом я вспомнила его слова: «Ради брата, ради семьи».

Олеа сделал свой выбор. Просто он выбрал не меня.

Словно вторя этим темным мыслям, раздался первый крик Тени, и я вздрогнула. После нашего с Кинном изгнания прошло больше месяца, и, вопреки всему, мы до сих пор живы. Но, похоже, сегодня наше время закончится.

Я нашла Кинна в сарае, среди сломанных тачек, тележек, пустых ящиков и корзин. Он освободил место посередине, сдвинув хлам в сторону, и уселся прямо на грязный пол, спиной ко входу. В первое мгновение, увидев его сосредоточенно склоненную голову, я подумала, что Кинн молится. Но потом поняла, что он что-то раскладывает перед собой в неярком свете настенных люминариев. Подгоняемая нарастающими криками Теней, я подошла ближе и замерла в изумлении.

Из небольшого кожаного мешочка Кинн вытаскивал один камень за другим и раскладывал их на дощатом полу.

– Это… для светового щита? Откуда они у тебя? Почему ты мне не сказал?

Он коротко взглянул на меня.

– Я пытался.

Невероятное облегчение затопило меня, изгоняя мрачные мысли об Олеа. Радуясь, что Кинн не спрашивает меня о Псах, и стараясь его не отвлекать, я присела рядом и как завороженная начала следить за тем, как он работает. Движения его рук были аккуратными, даже осторожными; время от времени Кинн замирал, словно прислушиваясь, и слегка поправлял камни – будто играл на невидимом инструменте.

Крики Теней зазвучали ближе, и внутри у меня начало расти волнение. Кинн же успеет? Я прикусила язык, чтобы не торопить его.

В это мгновение Кинн нахмурился и, заглянув в кожаный мешочек, прощупал его, вывернул наизнанку, затем оглядел пол вокруг себя.

– Что-то не так? – спросила я, чувствуя, что сердце пропустило удар.

Он что-то сказал, но так тихо, что я не разобрала, и продолжил осматривать пол, потом вдруг стал выворачивать свои карманы. Достал еще один мешочек – из черной кожи – и, вытащив из него сероватый камень, проверил внутри. Паника схватила меня за горло, и мой голос сорвался:

– Кинн, в чем дело?

Он повернул ко мне бледное, помертвевшее лицо.

– Одного камня не хватает.

Тени взвыли, будто чувствуя скорую добычу, и ужас молнией пронзил меня. Я едва смогла прошептать:

– То есть как?

Кинн тяжело сглотнул.

– Не знаю… Наверное, выпал, когда мы спрыгнули в реку…

Сердце сжалось так сильно, словно его сдавили рукой из азонита. Несколько мгновений в моей голове были слышны только крики Теней. Наконец я с трудом выдохнула:

– Какой?

Лицо Кинна опало, словно он никак не мог поверить в происходящее.

– Игний.

Одно долгое мгновение я глядела ему в глаза, а потом сорвалась с места.

– Жди меня!

– Вира! Что ты?.. – начал было Кинн, но я уже вылетела из сарая.

Снаружи свет уже истаял в сумерки. С каждым мгновением щиты вокруг домов разгорались всё ярче. Стараясь не обращать внимания на приближающиеся крики Теней, я бросилась к окнам в столовую. В зале уже было пусто – видимо, мое появление испортило праздничный ужин.

Я вспомнила, как кидаю камень и как он отлетает от щита, и повернулась в ту сторону.

Сердце у меня упало.

Щит освещал неширокую дорожку из голубиного камня возле дома, но за ней всё тонуло в чернильных сумерках. Игния нигде видно не было. Я упала на колени и лихорадочно начала шарить вокруг в поисках камня.

Тени завывали всё ближе, и я вдруг поняла, что большая их часть движется с севера, со стороны Черного леса, и что они уже у моста.

Я отползала от щита всё дальше и, наполовину ослепнув от страха, дрожащими руками перебирала голубиные камни. Будь у меня дар, я бы почувствовала, где игний. По чувствовала бы его зов. Но дара у меня не было. А Кинна позвать я не успевала.

Темнота надвинулась на меня, и я почти перестала что-либо различать. Выдохнув, я закрыла бесполезные глаза. Сотни раз я держала игний в руке, надеясь его пробудить. Я знаю, каков он на ощупь.

Серра, прошу, помоги.

До крови закусив губу, я стала проводить раскрытыми ладонями по голубиным камням, сосредоточив все мысли на маленьком гладком камешке.

Тени пронзительно вскричали у самых ворот.

И тут, когда я почти отчаялась, правый мизинец коснулся чего-то округлого, гладкого. Мне не надо было его видеть, я знала, что это игний. Схватив камень, я вскочила и ринулась в сторону сарая.

За моей спиной, исходя криком, приближались Тени.

Не чувствуя ног, задыхаясь, я ввалилась в сарай, едва не столкнувшись в дверях с Кинном. Не говоря ни слова, я сунула ему в руку игний. Кинн тут же развернулся и бросился к остальным камням. Из последних сил я захлопнула за собой дверь, сделала от нее пару шагов и, осев на пол, с хрипом выдохнула:

– Они здесь.

Крики раздались прямо у порога, и тут дверной проем осветился, выделив темный прямоугольник двери, – снаружи загорелся щит. Разъяренные Тени взвыли, как волки, у которых отобрали добычу.

У меня в груди и боку саднило от бега, мокрая одежда противно липла к коже, но я улыбнулась, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы.

Кинн медленно обернулся. Его лицо с синяками и ссадинами выглядело таким потрясенным, что он казался беззащитным, как ребенок.

Я оперлась спиной о ближайший ящик, выдохнула и позволила себе немного расслабиться.

– А теперь расскажи, как ты оказался вместе с Волками.

Глава 13

Вместо ответа Кинн оглушительно чихнул. Вытирая нос рукой, он немного гнусаво заметил:

– Сначала надо переодеться, а то простудимся.

Только после его слов я заметила, что меня бьет мелкая дрожь от холода и нервного перенапряжения. Переодеться бы не помешало, но во что?

Я огляделась. В сарае не было ничего даже отдаленно похожего на одежду, разве что попробовать облачиться в корзины. От этой мысли мне стало одновременно неловко и смешно, и я фыркнула.

Кинн вопросительно поднял брови. Я кивнула на плетенки, кучей сваленные в ближайшем углу.

– Предлагаешь вот это надеть?

Представив корзину, надетую на меня вверх дном вместо юбки, я не удержалась от смеха.

– На самом деле я имел в виду что-то менее… экзотичное. – Уголки губ Кинна тоже поползли вверх. – Где-то здесь были мешки из-под зерна.

На пару секунд мы уставились друг на друга, а потом, не сговариваясь, зашлись в истеричном хохоте, да так, что слезы брызнули из глаз. У меня уже заныли мышцы живота, но я никак не могла остановиться – меня согревал и подталкивал смех Кинна, который я услышала впервые в жизни. И его смех мне безумно понравился.

Тени что есть силы бушевали снаружи, но я не обращала на них внимания – смех будто укрыл меня теплым коконом.

Еще улыбаясь, Кинн наконец поднялся и очень осторожно обошел вокруг, хотя в осторожности не было нужды: иррит, камень удержания, не давал остальным сдвинуться с места, пока горел щит. Из одной тачки, грустно лежащей без колес, Кинн достал целую охапку огромных мешков. Прежде чем я успела спросить, как именно предполагается их надеть, он вытащил из внутреннего кармана куртки складной нож.

– Пришлось позаимствовать у Волков. Арганитовое лезвие. Вода ему не страшна.

При виде ножа я тут же вспомнила про его рану и спросила:

– Как твоя рука?

– Могло быть хуже. Не бери в голову, заживет.

Решительно отказавшись от моей помощи, Кинн частично вспорол дно двух мешков, а сбоку проделал отверстия для рук. И тут у меня возник вопрос, от которого к щекам прилила кровь:

– А… как мы переоденемся?

Кинн, взяв в руки еще пару мешков, кивнул куда-то влево:

– Там есть дверь. Проверим. И ты, если что, сможешь пойти туда.

Неловко встав на ноги, я разглядела дверной проем за ящиками, составленными у стены. Закончив с мешками, Кинн сдвинул ящики в сторону.

Рассохшаяся дверь открылась с трудом, явив неясный полумрак, но, когда Кинн пробудил люминарий на стене, тот осветил нагромождение садового инвентаря. Картина была довольно унылой, но по крайней мере мышами не пахло – они вызывали у меня зудящее отвращение.

Забрав получившуюся «одежду», я вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Тени вопили надрывно и без остановки, но близость Кинна меня успокаивала.

Положив мешки на какой-то плетеный короб, я первым делом сняла хлюпающие ботинки и промокшие носки. Моим ледяным ногам деревянный пол показался даже теплым. Куртку удалось снять не сразу – холодные пальцы плохо справлялись с пуговицами. Я повесила ее на выступающую перекладину, и на пол мерно закапало. В одной рубашке я тут же покрылась мурашками, а при мысли, что Кинн совсем рядом, за незапертой дверью, и что мне нужно полностью раздеться, в животе у меня затрепетало. Чутко прислушиваясь к шагам за дверью, я выдохнула и, стараясь ни о чем не думать, сняла рубашку и легкий полукорсет. Бросив одежду на ту же перекладину, я мигом натянула через голову мешок. Ткань была грубой, с запахом зерна и пыли, но ширины мешка с запасом хватило, чтобы пролезли плечи и грудь, а длина доходила до колен. Затем как можно быстрее я стянула штаны и короткие панталоны.

Второй мешок был короче, и я не сразу разобралась, что с ним делать: Кинн полностью распорол дно и одну из сторон, а в другой проделал дыру. Догадавшись наконец, как это надеть, я удивилась, что Кинн до такого додумался, – получилась разлетающаяся накидка, которая закрывала руки целиком.

Отжав мокрые вещи, я снова развесила их на перекладине, постаравшись скрыть нижнее белье за остальной одеждой. И, уже намереваясь выйти, подумала, что Кинн, может, еще переодевается.

Я вспыхнула и, не глядя, чуть приоткрыла дверь:

– Я могу выйти?

– Да, конечно.

Пока меня не было, Кинн не только успел переодеться – из перевернутых ящиков он соорудил что-то вроде двух помостов под углом друг к другу и уже застелил ближайший из них распоротыми мешками, а сам, сидя на другом и не поднимая головы, вспарывал очередной мешок.

Хотя ткань скрывала большую часть моего тела, я всей кожей ощущала свою наготу, особенно в присутствии чужого человека. В присутствии мужчины.

Стараясь не слушать Неллин голосок, на все лады шипящий: «Бесстыжая», я поскорее прошла мимо сломанных тачек и села на застеленный помост, боком к Кинну, надеясь, что за ящиками моих обнаженных ног не будет видно. Почти сразу я почувствовала, что по полу сквозит, но забраться с ногами на помост не решилась.

Ноги самого Кинна были скрыты мешками – к моему облегчению и одновременно легкому разочарованию. Устыдившись своих мыслей, я отвернулась и неловко дернула за подол импровизированного платья, надеясь опустить его по ниже, но безуспешно.

Ящики заскрипели, что-то мягко хлопнуло – видимо, Кинн застилал свой помост. Я вздрогнула, когда его голос раздался совсем рядом:

– Чтобы ноги не мерзли.

Положив что-то позади меня, он отошел. Я подождала, пока снова не скрипнут ящики, и только потом обернулась. Ну конечно, еще один мешок.

Кинн уже сел на свой помост, натянув свободный мешок прямо до колен. Проследив за моим взглядом, он поднял брови:

– Только не говори, что корзины были бы лучше.

Пряча улыбку, я укутала ноги тканью и, как гусеница-переросток, заползла на помост – пока не уперлась спиной в бортик тележки. Без мокрой одежды мне стало куда теплее, но легкая дрожь всё равно осталась. Я принялась растирать под накидкой холодные плечи и тут же, поймав взгляд Кинна, перестала.

Я сижу запертая с Кинном в одном помещении, и на нас нет ничего, кроме нескольких кусков ткани.

Отвернувшись, я почувствовала, как по всему телу разливается тепло, и вдруг поняла, что даже не слышу Теней – мысль о Кинне поглотила всё мое внимание. Я вздрогнула, когда он чуть хрипло заговорил:

– Ты спросила, как я оказался вместе с Волками. Я расскажу тебе, расскажу всё с самого начала…

Он словно хотел сказать что-то еще, но не решился. Я подняла голову и постаралась сосредоточиться на серьезном разговоре. Кинн крепко сжал в правой руке мешочек из черной кожи и заговорил:

– Для меня всё закончилось и одновременно началось, когда мне исполнилось семь лет. Взрослые обычно считают, что дети в этом возрасте еще ничего не замечают, но я уже какое-то время чувствовал, что атмосфера в доме изменилась. Отец ходил хмурый, мама постоянно была на взводе. Всё звучало по-другому, знаешь, как часы, которые вот-вот остановятся. Но у меня всего пару месяцев назад пробудился дар, и я был так этому рад, что не обращал внимания ни на что другое. Вернее, старался не обращать, – Кинн с горечью улыбнулся. – Тот последний день моего рождения, который мы отпраздновали всей семьей, вышел не очень-то радостным. Из Альвиона пришло письмо о том, что бабушка – мать моей матери – при смерти, и мама решила рискнуть и съездить к ней, попрощаться. Помню, чтобы не думать об этом и отвлечься, весь тот вечер я тренировался играть в жабу – отец подарил мне набор для начинающих.

Кинн едва слышно вздохнул.

– А перед сном родители пришли ко мне в комнату. Я сразу понял, что что-то не так. Они никогда ко мне вдвоем не заходили. И предчувствие не обмануло. Родители сказали, что отправляются в Альвион вдвоем.

Сердце у меня сжалось, когда я представила семилетнего Кинна, который видит своих родителей последний раз в жизни, но еще не знает об этом.

А он тихо продолжил:

– Я думал, что отец просто не хочет отпускать маму к бабушке одну… Но дело оказалось в другом. – Он прикрыл глаза, словно заново переживая тот разговор. – С бабушкой всё было в порядке. Родители покидали Зеннон совсем по иной причине. Отец просил, чтобы я понял их, понял и простил. Сказал, что на них возложена важная миссия, что никто другой с ней не справится. Они должны были… восстановить справедливость.

Кинн бросил на меня быстрый взгляд, в котором будто бы мелькнула неловкость.

– В свое время Зеннон забрал то, что ему не принадлежало. И родители должны были вернуть это в Альвион.

– О чем ты говоришь?

Кинн молчал так долго, что я подумала, он не ответит, но наконец произнес:

– Об эрендинах.

Несколько мгновений я смотрела на него, приоткрыв рот, в полной уверенности, что ослышалась. Потом в моей голове что-то щелкнуло:

– Не может быть… Это твои родители… украли эрендин?

Кинн кивнул.

– Но… как же…

В памяти неожиданно всплыли загадочные слова Утешителя Йенара, сказанные им в Башне Изгнания о родителях Кинна. Значит, Утешитель на это намекал? Он всё знал?

– Подожди… А что значит «Зеннон забрал то, что ему не принадлежало»? Ведь эрендины привезли в Хранилище зеннонской Гильдии камневидцев с островов, при чем тут Альвион?

Кинн, отвернувшись от моего растерянного взгляда, нахмурился, а потом вздохнул.

– Потому что вся эта история с островами – не более чем выдумка. Изначально камни хранились в Альвионе. Городские камневидцы работали над тем, чтобы пробудить их, но прежде, чем успели, камни были похищены и привезены в Зеннон. А потом, – он на мгновение замялся, – твой отец пробудил их, и в Зенноне скрыли правду, придумав историю про Хранилище.

– Нет! – Я тряхнула головой. – Нет… Как такое возможно?.. Это наверняка какое-то недоразумение…

Кинн тихо, но твердо проговорил:

– Я верю своим родителям. Верю, что им ни к чему было лгать мне. Особенно в такой момент.

Я смутилась.

– Я не говорю, что они солгали! Просто… – Мое сердце словно сковало льдом, и голос у меня задрожал: – Если это правда, тогда получается…

Тогда получается, что мой отец, известный зеннонский камневидец Эрен Линд, участвовал в этом невероятном обмане.

Мысль была какая-то неправильная, нелепая: разве мог отец, зная, что это краденые камни, всё равно пробудить их, а потом утаивать правду? Да еще и согласиться на то, чтобы камни назвали в его честь?

Голова у меня пошла кру́гом. А Кинн снова заговорил:

– Так получилось, что моя мама знала похитителя, именно поэтому ее и отправили следом, в Зеннон. Но она потратила долгие годы, чтобы выяснить, где прячут камни, – ведь правду о них тщательно скрывали. В это время она встретила моего отца, который к тому моменту овдовел и остался со мной на руках. Они поженились. Я… – он замялся, – я не помню свою родную маму. Когда отец женился второй раз, мне было всего полтора года. И для меня мамой стала его вторая жена. – Кинн немного помолчал. – Я так понимаю, мама хотела завершить миссию сама, но отец в последний момент решил ей помочь.

Несколько минут мы молчали. В голове у меня теснилось столько мыслей, что крики Теней почти стихли. Наконец я осторожно спросила:

– Как же им это удалось – покинуть Зеннон с камнем?

Кинн пожал плечами.

– Не знаю. Когда я проснулся на следующий день, родителей уже не было – они вышли с караваном из Зеннона ранним утром. Весь день я был как на иголках. А после обеда к нам нагрянули Каратели. – Его лицо помрачнело. – Они перевернули всё вверх дном. Допросили всех слуг, моего гувернера, потом меня. Спрашивали о родителях, об их работе в Музее, о том, где они остановятся в Альвионе. Но меня довольно быстро оставили в покое – решили, что ребенок не может знать ничего существенного.

Он хмуро улыбнулся, но улыбка его быстро погасла.

– А на следующий день стало известно, что тот караван поглотили Тени.

Меня обдало стылым ужасом. Тени взвыли пронзительно, остро.

Кинн слегка сгорбился.

– Мне было семь, но я до сих пор помню лицо, с каким он рассказал мне об этом.

Я едва слышно спросила:

– Кто?

Кинн ответил опустошенным голосом:

– Утешитель Йенар. Он принес свои соболезнования и объявил, что берет опекунство надо мной. Наш дом перешел в собственность города, а я переехал в дом Утешителя. Мне позволили взять с собой только карту – после того как убедились, что там нет никаких зашифрованных посланий. – Он закрыл глаза, голос его зазвучал тяжело, глухо: – Как я ненавидел тот дом. Его запахи, его звуки. Но больше всего я ненавидел своего опекуна. Единственное, что позволяло мне всё выдержать, – это моя тайна. Моя настоящая тайна.

Кинн посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде сверкнуло торжество.

– Каратели тщательно обыскали тот караван, но камня – эрендина – так и не нашли. Поэтому я не только верил, что мои родители живы, – я знал, где эрендин может быть на самом деле.

Я опешила.

– Ты знал? Откуда?

– Прощаясь со мной, отец сунул мне в руку записку. Когда родители ушли, я ее прочитал. В ней были координаты с припиской, что там будут эрендин и камни для светового щита. А в конце – «Запомни и сожги».

– Но… разве твои родители не собирались отнести камень в Альвион?

Кинн кивнул.

– Да, но, скорее всего, они знали, что за ними будет погоня, поэтому вряд ли намеревались плестись вместе с торговцами по Узорной дороге, где их легко можно было догнать. Я подслушал разговор Утешителя с Карателями: на месте гибели каравана нашли только сундуки с их вещами. Установить, были там родители, когда Тени прорвали щит, или нет, оказалось невозможно. Официально было объявлено, что мои родители погибли, но Утешитель подозревал, что им удалось скрыться вместе с эрендином.

Всё это звучало невероятно.

– А что с запиской? Зачем твой отец дал ее тебе? Ты же был всего лишь ребенком.

– Он сказал, что я всегда могу обратиться за помощью к дяде Нерту, его другу из Музея. Думаю, отец хотел, чтобы я рассказал о записке именно ему. Не знаю, какой у родителей был план; возможно, отец хотел так подстраховаться. Но в любом случае поговорить мне с дядей Нертом не удалось. Меня никуда не выпускали из дома и не давали общаться ни с кем посторонним, а потом я услышал, что дядю Нерта задержали и обвинили в намеренной порче музейных экспонатов. Он был… одним из первых, кого изгнали.

Кинн неподвижно уставился в противоположную стену. Тени вскричали с раздирающей душу злобой, и я сжала край накидки руками.

– А ты… ты не думал рассказать о записке кому-нибудь другому?

Он медленно покачал головой.

– Я лишился родителей, лишился дома… Я не знал, кому можно доверять, у кого просить совета. Все наши слуги, мой гувернер – Утешитель их всех уволил. Родственников в Зенноне у нас не было – моя родная мать была из Аира, а родня отца и его второй жены, те, кто остался, жили в Альвионе. А потом, когда скандал с эрендином набрал обороты и Зеннон прекратил общение с Альвионом, я вдруг в какой-то момент осознал: родители забрали эрендин, но на зеннонский световой щит это никак не повлияло – Зеннон спал всё так же спокойно. И я спросил себя: почему же Зеннон не отдал братскому городу один камень, если это ему ничего не стоило?

Я нахмурилась. А ведь правда, кража эрендина никак не сказалась на безопасности Зеннона…

Кинн сжал ладонь в кулак.

– Жадность. Думаю, всё дело в ней. Мало того, что Зеннон скрыл камни, – наверняка он просил за эрендин больше, чем Альвион мог себе позволить. Когда я это понял, дал себе слово, что ни за что не отдам камень тем, кто ставит деньги выше человеческих жизней. И тогда же решил, что сам заберу камень из тайника и отнесу в Альвион.

Ошеломленная словами Кинна, я молча посмотрела на него. Так вот ради какого дела он покинул Зеннон! Вот ради чего ему пришлось пройти через изгнание… Неожиданно для себя я спросила:

– Почему ты не взял меня с собой?

Кинн удивленно вскинул брови.

– Я не был уверен, что камни действительно в тайнике. А если бы их там не оказалось… – Он отвел взгляд. – И хорошо, что тебя со мной не было. Те координаты в записке указывали на Волчий лог – заброшенное местечко в Черном лесу. Раньше туда ездили охотники – там есть домик егеря и несколько гостевых. Но, как оказалось, пару лет назад Волчий лог облюбовали Волки, что весьма символично. Мне бы пришлось плохо, если бы не татуировка.

– Откуда она вообще у тебя? Ведь ты же не отступник.

Кинн чуть повернулся и коснулся левой рукой татуировки на шее, а в его глазах появился мрачный блеск.

– Это прощальный подарок моего опекуна. Он сам мне ее поставил.

В моё сознание вдруг пробились крики Теней, и я вздрогнула.

– Но как… Это же незаконно! Почему надзиратели его не остановили?

Кинн зло сощурился.

– Надзиратели в его руках. Он опасался только реакции Старших Служителей, даже заставил меня поднять ворот куртки, чтобы они не увидели.

– Но почему ты им ничего не сказал? Я уверена, Мать-Служительница послушала бы тебя!

На лице его заходили желваки.

– Я боялся, что он отыграется на тебе… Утешитель – опасный человек, Вира. Он позволил, чтобы тебя изгнали, – хотя наверняка мог это предотвратить, – потому что это было в его интересах. Он сделал мне татуировку, поскольку подозревал, что я знаю о Псах, и тем самым лишил меня возможности вернуться. Я не хотел, чтобы он лишил этой возможности и тебя.

Крики Теней зазвучали громче, и меня передернуло.

– Как же так?..

Кинн хрипло выдохнул.

– У зла много оттенков. Иногда его цвет – небесно-голубой.

После краткого молчания он неожиданно усмехнулся:

– Если б только он знал, какую услугу окажет этой татуировкой! Его бы разорвало от злости. А так я сказал Волкам, якобы Каратели подозревают, что Волки скрываются в Волчьем логе, поэтому туда и направился после изгнания. К своим. И Волки мне поверили. А мне не без трудностей, но удалось найти тайник.

Кинн вдруг сполз со своего помоста и, присев у моих ног, протянул черный мешочек, который всё это время держал в руке. На несколько секунд я ошеломленно замерла, чувствуя, как горят от его внезапной близости ноги. Как во сне, я взяла мешочек, случайно коснувшись пальцев Кинна, и меня словно пронзила молния.

– Посмотри.

Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди от его хрипловатого голоса, и я запоздало уставилась на мешочек в своей руке. Будто в легком похмелье, я развязала тугие завязки и вытряхнула содержимое на ладонь.

Маленький сероватый камешек, похожий на неотшлифованный осколок.

В изумлении я выдохнула:

– Это он? Эрендин?

Я вскинула взгляд на Кинна, но тут же опустила глаза, смущенная тем, как близко он теперь сидел.

– Да, эрендин. Ты видишь его силу?

Ящик под Кинном скрипнул, выдавая его нетерпение, а меня словно окатило холодной водой. Мне захотелось сбежать туда, где я могла спокойно прятаться за своей ложью. Но, выдохнув, я проговорила:

– Нет, я ничего не вижу.

Сказала – и словно шагнула в пустоту сгоревшего колодца.

Кинн отозвался:

– И ты тоже! Я так и думал, что он странный.

Я подняла на него недоумевающий взгляд. Его дымчато-серые глаза смотрели на меня серьезно.

– Я тоже не вижу его силу, как бы ни пытался. Такое ужасное ощущение, чувствую себя слепым. Но раз и ты ничего не видишь, значит, дело не во мне, а в нем, в эрендине. Не представляю, как твой отец пробудил тот камень.

Вот она, возможность отсрочить признание – списать всё на странные свойства эрендина. Но сколько можно скрывать правду?

Убрав эрендин в мешочек, я осторожно вернула его Кинну, так, чтобы наши руки не соприкоснулись, и сказала:

– Кинн, у меня тоже есть свои тайны. Целых две. Об одной знают очень немногие, о другой не знает никто.

В его глазах мелькнуло беспокойство, которое он постарался скрыть за улыбкой.

– Ты умеешь заинтриговать.

Но я не улыбнулась в ответ. Если я всё ему расскажу, назад дороги не будет. Изо всех сил я вцепилась в край накидки и, собравшись с духом, проговорила, не поднимая глаз:

– Ты сказал, что чувствуешь себя слепым, пытаясь увидеть силу эрендина… А я так чувствую себя всегда.

– В каком смысле? Что значит «всегда»?

– У меня нет дара камневидения. Он так и не проявился.

Я бросила взгляд на Кинна – тот смотрел на меня с совершенно пустым выражением лица, словно я заговорила на неведомом языке. Тогда я медленно повторила:

– У меня нет дара, Кинн. И никогда не было. Дядя скрыл это ото всех, заставив меня постоянно всем лгать.

Он в полной растерянности продолжал молчать. Наконец произнес таким проникновенным голосом, будто надеялся, что неправильно меня расслышал:

– Но ведь это… невозможно. У всех в Серре есть дар.

Я не выдержала:

– Я не вижу силу камней и не способна пробудить даже простой игний! И если бы на кону стояла моя жизнь, я бы ничего не смогла поделать, даже будь у меня камни для щита! Ничего!..

Почти целую минуту Кинн молчал, уставившись в пол, а потом посмотрел на меня неожиданно жестким взглядом, и в его голосе прозвучали требовательные нотки:

– Почему ты не сказала мне об этом сразу после изгнания?

От его напора я вжалась в бортик тележки и едва слышно ответила:

– Ты и так считал меня обузой. Если бы я тогда сказала тебе правду, что это поменяло бы? Ты ведь всё равно не собирался брать меня с собой.

– Да, не собирался, потому что не хотел рисковать твоей жизнью! – Выдохнув, Кинн сказал чуть спокойнее: – Но если бы ты сразу рассказала мне об этом, я бы сам отвел тебя к Псам, убедился бы, что ты в безопасности.

– Но Псы не приняли бы тебя из-за татуировки! Куда бы ты тогда делся?

Он лишь отмахнулся.

– Придумал бы что-нибудь. – Не дав мне возразить, он продолжил: – Завтра перехватим Псов на Узорной дороге. Я поговорю с их вождем, с Олеа, и постараюсь убедить его взять тебя с собой.

Я даже не успела удивиться, что Кинн знает имя Олеа, только отметила, что он произнес его так, словно оно было ему чем-то неприятно. А потом до меня дошел смысл сказанных слов, и сердце у меня оборвалось.

– Значит… ты не возьмешь меня с собой в Альвион?

Кинн в растерянности переспросил:

– С собой в Альвион? Зачем?

Чтобы больше с тобой не расставаться.

Но эти слова застряли где-то в сердце, и я лишь сказала:

– Я хочу узнать правду об эрендинах. Понять, почему… почему отец участвовал в этом обмане. Наверняка есть что-то, о чем мы не знаем.

Кинн заерзал на ящике, явно чувствуя себя не в своей тарелке, а потом произнес:

– Ты можешь просто спросить своего дядю. Вполне вероятно, что ему обо всем известно.

Я почувствовала себя так, словно из моих рук выскользнул конец спасительной веревки. И попробовала еще раз:

– А что, если нет? Что, если всю правду можно узнать только в Альвионе?

Не поднимая на меня глаз, Кинн глухо спросил:

– А ты уверена, что тебе нужна эта правда? Тем более та кой ценой? Ты ведь больше никогда не сможешь вернуться до мой, к своим… близким.

Я хотела ответить, но он перебил меня:

– Дорога на Альвион опасна! Как только Волки поймут, что мы выжили, они устроят погоню и не успокоятся, пока не найдут нас, а вдвоем мы не сможем двигаться быстро. Но главное: если со мной что-то случится, что ты будешь делать одна, без дара?

Кинн помолчал и тихо добавил:

– Я не могу взять на себя такую ответственность, Вира.

Я не знала, что на это ответить, только почувствовала, как на глаза навернулись слезы. И, словно чувствуя мою тоску, Тени злорадно взвыли.

– Жаль, что Боза забрал у тебя часы. Псы наверняка выйдут с рассветом. А здесь даже окна нет…

Кинн хмуро оглядел входную дверь, из-под которой пробивался яркий свет щита, а я вздохнула. Терять мне больше было нечего.

– После изгнания я начала слышать, как кричат Тени. Так что можешь не переживать. Я услышу, когда они уйдут.

Бросив на Кинна взгляд, я почти порадовалась его ошеломленному виду. Наверное, он надеялся, что это такая шутка, поэтому я продолжила:

– Это и есть моя вторая тайна. Дома, в Зенноне, я этих криков никогда не слышала. И понятия не имею, откуда у меня такая способность.

– Тени кричат… И ты это слышишь… А сейчас?

– Сейчас тоже. Я слышу их от заката и до самого рассвета.

– И… каково это?

– Ужасно. Но не переживай, – сказала я, заметив сочувственное выражение его лица, – я почти привыкла. Так что можешь поспать, я тебя разбужу.

Кинн задумчиво уставился в противоположную стену, сжимая и разжимая в руке мешочек с эрендином. Потом резко обернулся, и на его лице показалась неожиданно лукавая улыбка, от которой у меня ёкнуло сердце:

– Вира Линд, ты умеешь удивлять. Ты уверена, что у тебя нет еще какой-нибудь тайны?

Есть, и она сидит прямо передо мной.

Но я только прикусила губу и покачала головой.

Когда Кинн вернулся на свой помост и лег спать, я обхватила колени руками. Резкие крики Теней вдруг зазвучали очень отчетливо, и я вздрогнула.

Какой это был мучительный, бесконечный, невероятный день – словно в него уместилась целая неделя. Безобразная сцена в музыкальной гостиной, Волки, Кинн, речка, Олеа, Тени, игний, украденные эрендины…

Я смотрела, как мирно вздымается и опускается грудь спящего Кинна, и вдруг поняла, что плачу.

Он так близко и так далеко. Зачем я рассказала ему про отсутствие дара? Это только всё испортило. Встретиться, чтобы снова расстаться, – какая пытка может быть хуже?..

Через пару часов, обессилев, я заснула сидя. Из неровного сна меня вырвали особенно громкие, остервенелые крики Теней. Сердце зашлось в диком биении, и больше я глаз не сомкнула.

Когда Тени начали затихать, я разбудила Кинна. Он отозвался сразу, словно и не спал. Мы переоделись – одежда была еще влажной и сильно пахла речной водой. Я посмотрела на левое предплечье Кинна: судя по всему, рана оказалась действительно неглубокой – кожа вокруг нее покраснела, а кровь запеклась тонкой полоской.

Перед тем как снять щит, Кинн взглянул на меня:

– Ты уверена?

Голоса Теней отдалялись и с каждым мгновением звучали всё тише и тише. Я кивнула. Тогда Кинн усыпил камни, аккурат но убрал их в кожаный мешочек и первым вышел за дверь. И тут же не громко выругался. Выглянув из-за его плеча, я замерла.

Щит вокруг дома Псов не горел.

– Давай поторопимся. Они, наверное, собираются выйти, если еще не вышли.

Стараясь неслышно ступать по предательски шуршащим голубиным камням, мы обогнули дом, по пути заглядывая в окна, но ни в кухне, ни в столовой, ни в гостиной никого не было.

Кинн беспокойно огляделся.

– Мне всё это очень не нравится. Как они нас опередили? Никто же, кроме тебя, Теней не слышит.

Во влажной одежде на прохладном воздухе меня охватил озноб.

– Они, скорее всего, и не ложились спать. Тарина наверняка рассказала им про Волков, про то, что я их привела… Да Псы бы и сами их заметили… Давай зайдем проверим!

– Вира, я не уверен…

Не слушая его, я двинулась к входной двери, и после секундного замешательства Кинн последовал за мной. Настороженно прислушиваясь, мы вышли из узкой передней в коридор, где тускло горели люминарии.

Дом встретил нас тишиной.

Шепотом спросив, где находятся камни для щита, Кинн заглянул в кабинет.

– Камни на месте. Значит, и Псы еще здесь.

Меня охватило нехорошее предчувствие. Что, если это ловушка и Тарина что-то задумала? Может, это она погасила щит и Волки появятся здесь с минуты на минуту?

Видимо, Кинну пришла в голову та же мысль.

– Надо уходить.

Но я не смогла заставить себя сдвинуться с места. Что-то было не так.

– Давай проверим наверху?

Кинн нетерпеливо цокнул языком.

– Давай, только быстро.

Я указала ему, где скрипят ступеньки, и друг за другом мы поднялись на второй этаж. Все двери были закрыты. Тишина забралась под кожу, вызывая мурашки.

Не выдержав, я легонько постучалась в комнату Нери.

Нет ответа.

Тогда Кинн одним движением открыл дверь – и замер на пороге. Из-за его плеча я ничего не видела, но заметила, как изменилось его лицо – даже синяки побледнели. Я оттеснила Кинна, и он даже не стал сопротивляться.

Вместо Нери на заправленной кровати, нелепо сложив рукава, лежало ее платье – словно прилегло отдохнуть.

Я попыталась вдохнуть – и не смогла.

Зачем Нери так странно положила свое платье? Где она сама?

Я задышала так часто, что начала задыхаться. Голова закружилась, и едва я успела отвернуться, как меня вырвало. Глотку обожгло желчью.

Ботинки Кинна громко простучали по коридору, послышался скрип двери. Потом еще одной и еще – Кинн проверял комнаты. Когда он подошел ко мне, я уже сидела, обхватив себя за плечи. Меня била крупная дрожь.

– В других комнатах то же самое. Только одежда.

Нет, нет, неправда!

– Тени прорвали щит… – голос у Кинна пресекся.

НЕТ!

Они не могли прорвать щит, они не могли всех поглотить!

И Нери. И Олеа. И Ланду. И Вэльда. И Тарину.

Кинн коснулся моего плеча.

– Надо уходить. Волки скоро снимут свой щит. Я провожу тебя до Зеннона.

Голос у него был сдавленный, осипший.

Мне хотелось взвыть, подобно Теням, так, чтобы даже Волки услышали, но я лишь выдавила из себя:

– Я не пойду в Зеннон.

– Вира…

Говорить было больно, и слова выходили плоскими, померкшими:

– Кинн, за меня теперь некому поручиться. У меня нет знака Псов. И что скажут Каратели, если приду только я одна? Думаешь, они не найдут это подозрительным?

Не давая ему ответить, я встала, держась за стену, и, пошатываясь, двинулась к своей комнате.

– На кухне должна быть еда. Я возьму одежду и спущусь.

Кинн меня не остановил. И через какое-то время я услышала его шаги на лестнице.

Не думать. Не думать. Не думать.

Я сосредоточилась на том, что нужно взять. Платье. Носки. Кепи. Еду с кухни. Бутылку с водой.

В мою комнату никто не заходил – всё так и лежало на своих местах. Как в тумане, я вытащила одежду из комода и кинула на покрывало. Секунду постояв, взяла кепи и надела на голову, потом завязала остальное в несуразный узел. Прижимая его к себе, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Безмолвный коридор внезапно надвинулся на меня, и я оперлась плечом о стену, чтобы не потерять сознание. Потом, как слепая, пошла вперед, продолжая касаться рукой стены. Пол под ногами качался. Дойдя до двери в комнату Нери, я собрала остаток сил и, оторвавшись от стены, шагнула к лестнице.

Не думать.

Не думать.

Не думать.

Поглядев вниз на лестницу, я четко осознала, что не способна спуститься – ноги не удержат. Тогда я развернулась, опустилась на четвереньки и стала сползать, как маленький ребенок, волоча за собой узел с одеждой. У подножия лестницы, дрожа, я села и провела рукой по лицу. И поняла, что плачу.

С кухни донесся звук льющейся воды, и я заставила себя медленно встать. При мысли о еде, которую собирает Кинн, мне снова стало дурно, и я едва успела завернуть в уборную. Когда, умывшись, я вышла в коридор, Кинн уже убирал узел с моей одеждой в заплечный мешок. С запозданием я подумала, что этот мешок Ланда сшила, чтобы взять с собой еду в день возвращения.

Кинн, бледный, хмурый, оглядел меня и кивнул в сторону двери:

– Пойдем.

Мы вышли из дома, и теплый розовый свет ударил в лицо. Кинн метнул взгляд на домик, где скрылись Волки. В этот момент там начал гаснуть щит. Кинн бросил: «Бежим!» – и мы не оглядываясь кинулись по подъездной дорожке к воротам. Но уже когда мы были совсем близко, я отстраненно подумала, что мы попались, – наверняка ворота были закрыты на ключ.

Позади раздались злорадные крики, но Кинн вдруг вытащил ключ из кармана и не мешкая открыл ворота. Выпустив меня, он снова закрыл их на ключ.

– Немного их задержит.

Я еще успела увидеть черную шкуру Бозы, мчавшегося впереди всех, а потом мы развернулись и ринулись к мосту.

Когда мы добежали до перекрестка с Узорной дорогой, дыхание у меня совсем сбилось, горло саднило, а правый бок словно вспороли. Тяжело дыша, мы оглянулись. Волков видно не было.

– Они наверняка… решили… проверить дом. Там же… его сестра. – Кинн перевел дыхание и повернулся ко мне. – Вира, пожалуйста, подумай. Для тебя это последняя возможность вернуться домой.

Я посмотрела на Кинна, лицо которого в ссадинах и синяках сейчас осветило теплое рассветное солнце.

Если я вернусь в Зеннон одна, я буду каждый день представлять, что Кинна поглотили Тени. Что от него остались только вот эти штаны и порванная куртка.

Моя жизнь превратится в кошмар.

– Нам надо поторопиться, – сказала я и устремилась по Узорной дороге в сторону Альвиона.

Глава 14

Кинн догнал меня через несколько мгновений и зашагал рядом. Щурясь от солнца, он хмуро оглядел дорогу впереди, потом обернулся.

– Здесь мы как на ладони. Но пробираться через лес – слишком медленно, да и следы останутся. А Волки – хорошие охотники.

– Думаешь, они не задержатся в поместье?

– Может, и задержатся. Но вряд ли надолго. Как только поймут, что случилось, и приберут к рукам всё, что плохо лежит, отправятся за нами. Наша единственная надежда – если они двинутся к Зеннону, решив, что мы направились туда. Но я бы на это не рассчитывал. Они знают, что мне там делать нечего.

Он поправил заплечный мешок, в котором что-то звякнуло.

– Давай так. Сдвинемся поближе к обочине, чтобы чуть что уйти в лес. А пока поспешим – по дороге пройдем больше. Там впереди, видишь, дорога уходит под горку, если успеем спуститься до того, как появятся Волки, они нас не сразу заметят. Тем более что солнце будет светить им в глаза.

Какое-то время мы шли молча. Я была рада, что Кинн больше не пытался меня переубедить. В груди тугим клубком скрутилась боль. Каждый раз, когда перед мысленным взором возникала пустая кровать Нери с одиноким платьем, я переводила взгляд на Кинна, стараясь дышать глубже.

Сначала надо сбежать от Волков, горевать буду потом.

Постепенно солнце поднялось выше и воздух прогрелся. Кинн в очередной раз оглянулся.

– Сегодня нам нужно дойти до Сприлла, это небольшой городок у дороги. Я рассчитываю, что к закату мы как раз ту да успеем.

– Откуда ты?.. А, карта.

Он едва слышно хмыкнул.

– Да, карта. После того как я столько лет ее изучал, могу нарисовать хоть с закрытыми глазами.

– Твой отец гордился бы тобой. – Заметив, что по его лицу словно скользнула тень, я поспешно добавила: – Я имею в виду, он же картограф.

– Ты бы видела мои карты… Его талант мне точно не достался.

– Я видела твои карты. В библиотеке. Помнишь, Пряные острова?

Кинн заметно смутился.

– Это были всего лишь наброски… Ничего такого.

– Мне бы твои умения, и я бы не задумываясь пошла в Школу искусств. Тогда не пришлось бы делать вид, что собираюсь в Академию камневидцев.

Кинн снова оглянулся и осторожно, будто ступая по топкому берегу, заметил:

– Я до сих пор не могу поверить, что ты столько лет скрывала правду. Вернее, не могу поверить, что тебе пришлось это скрывать. Зачем? Родиться без дара – это, конечно, небывалое дело, но ты ведь в этом не виновата.

Мне внезапно стало легче дышать. Вчера Кинн так ничего и не сказал, но я боялась, что на самом деле он счел меня ненормальной.

– Долгие годы я думала, что дядя скрывал всё из-за своей гордости. Но совсем недавно я узнала, что так он пытался меня защитить.

– От чего?

– Он боялся, что на мне будут ставить какие-то опыты.

– Опыты?

В голосе Кинна послышалось нечто такое, что я повернулась к нему.

– Ты что-то об этом знаешь?

Он задумчиво покачал головой – так, словно пытался уловить ускользающую мысль.

– «Эксперименты». Да. Один раз я слышал это слово в доме Утешителя.

– И кто его произнес? – спросила я, уже догадываясь об ответе.

– Мой опекун. В беседе со своим управляющим – у него поместье где-то на юге, на озерах, я там никогда не был. Однажды я вернулся из школы, а они заходили в кабинет, еще не успели закрыть дверь до конца. И тут Утешитель что-то спросил про эксперименты. Больше я ничего не расслышал. Мне это тогда показалось странным, поэтому и запомнил.

Значит, дядя не зря предупреждал меня об Утешителе Йенаре. Я вдруг вспомнила про «Падение Альканзара» и про свои догадки об оскудении дара, но рассказать об этом не успела. Мы уже спустились по уходящей вниз дороге и теперь не видели, есть ли за нами погоня. Кинн на секунду замер, потом встревоженно оглянулся.

– Давай в лес. Если они решили двинуться в эту сторону, то скоро будут здесь. Тем более ветер восточный: мы их даже не услышим, а вот они нас – вполне.

Вслед за ним я вошла под прохладную сень Черного леса. Кинн ловко выбирал дорогу между узловатых корней, поваленных деревьев и валежника, и я подумала, что не одна я научилась чему-то новому за прошедший месяц. Где-то затренькал ручеек, и я с трепетом вспомнила засаду Волков. Кинн, видимо, тоже подумал об этом.

– Прости, что тогда, у ручья, ничем тебе не помог. И потом остановил… Я боялся, что это только навредит, – в лесу, да и в поле мы бы от них не сбежали. Но если бы Боза позволил себе что-то еще, я бы вмешался. Я…

Очевидно, Кинну не давало покоя собственное бездействие. Я поймала его взгляд:

– Я понимаю. Спасибо. Даже не хочу думать, что было бы со мной, если бы не ты.

Кинн дернулся, словно я влепила ему пощечину.

– Если бы не я, тебя бы здесь вообще не было. Ты была бы дома, в безопасности. Из-за меня вся твоя жизнь пошла под откос.

Мне хотелось сказать, что моя жизнь и так шла под откос и что изгнали меня не из-за него, а из-за того, что я так глупо решила вмешаться в происходящее. И что на самом деле изгнание спасло меня от несчастливой жизни с нелюбимым человеком – жизни, полной лжи. Но Кинн ушел вперед, не позволив мне возразить.

Несколько часов мы пробирались по лесу без остановки. Пока я, ослабнув от голода и жажды, не запнулась наконец о выпирающий корень высоченной ели и не опустилась без сил на землю.

Кинн тут же вернулся и без лишних слов достал из заплечного мешка бутылку с водой. Пока я пила, он вытащил какой-то сверток и, развернув ткань, протянул мне лепешку с куском запеченного мяса. Я жадно вцепилась в еду зубами, но, проглотив несколько кусков, остановилась. Мясо было приправлено герзанией.

Я замерла с едой в руке, чувствуя, что из глаз потекли слезы.

Как-то я случайно нашла герзанию, когда собирала зелень на ужин, и принесла Ланде. После того как все расхвалили приготовленное мясо, она каждый раз стала добавлять пряность в блюда. А это мясо Ланда приготовила для праздничного ужина. Она бы не добавила герзанию, если бы продолжала меня ненавидеть.

Кинн оторвался от еды и, заметив мои слезы, тихо спросил:

– Что-то не так?

Всё не так.

Я закусила губу, чтобы не разрыдаться.

Ланда не должна была умереть. Она ждала ребенка. Она должна была вернуться домой!.. И Нери, и Олеа. Даже Вэльд. Даже Тарина. Они не заслужили такой участи!

Кинн смотрел на меня так странно – напряженно и одновременно ласково, – что я не выдержала:

– Там… были… мои друзья…

Сказав это вслух, я поняла, что это правда. За прошедший месяц у меня появилось больше друзей, чем за всю прошлую жизнь. Но этих друзей не стало.

Мое сердце разрывалось на части от боли, от крика, от тоски.

– Мне очень жаль.

Кинн хотел было положить руку мне на плечо, но вместо этого схватил почти пустую бутылку и, поднявшись, сказал:

– Пойду поищу, где можно набрать воды.

Как только он ушел, я привалилась к шершавому стволу ели и бессильно разрыдалась.

Сегодня они все уже могли быть в Зенноне. В безопасности. Праздновать свое возвращение.

Вместо этого их поглотили Тени. Без следа. Как будто их и не было.

Пустота, оставшаяся после ухода Нери, Ланды и Олеа, слов но разрослась на полмира, всё выхолодила, обесцветила…

Когда Кинн вернулся, я уже не плакала. Просто сидела, закрыв глаза и прижавшись затылком к шероховатой коре.

– Я нашел ручей. Тут недалеко. Если хочешь…

С трудом разлепив влажные ресницы, я кивнула и, отложив так и не доеденную лепешку с мясом, поднялась и пошла в ту сторону, куда он указал. Холодная вода из ручья немного привела меня в чувство.

Я должна взять себя в руки. Кинн и так винит себя в том, что меня изгнали. Если я не соберусь, ему будет еще тяжелее.

Вернувшись, я заставила себя доесть свою порцию и постаралась бодро улыбнуться.

– Теперь мне лучше.

Кинн, собирая вещи в мешок, бросил на меня короткий взгляд:

– Знаешь, рядом со мной можешь не притворяться.

От этих слов я снова едва не расплакалась, но нашла в себе силы кивнуть.

До конца дня мы сделали лишь еще один долгий привал, чтобы поесть. Время от времени Кинн выбирался к дороге и высматривал Волков, заодно проверяя по мерным столбам, далеко ли осталось до Сприлла. Наконец, вернувшись после очередной проверки, он сказал:

– До заката чуть больше часа. Мы должны были уже добраться. Надо выйти на дорогу – так дойдем быстрее.

– А как же Волки?

– Придется рискнуть. Если мы их сбили со следа, то в лесу только тратим время. Если же они идут за нами… В Сприлле от них скроемся. Главное, добраться туда первыми.

Пока мы пробирались к дороге, я не удержалась и спросила:

– Тогда, у ручья, Боза сказал, что им… плевать на Теней. Что они готовы возвести щит и в лесу. Разве Волки не боятся возводить щит на открытом пространстве?

Тени способны проскользнуть даже в самую маленькую щель, поэтому дома не являются для них особыми препятствиями. Но от одной мысли о том, что между тобой и Тенями только световой щит, мороз пробирает по коже.

Лицо Кинна мгновенно помрачнело, а когда он заговорил, его голос подрагивал от едва сдерживаемого гнева:

– Там, в Волчьем логе, есть и женщины. Они готовят, стирают, убирают. Но их главное предназначение – ублажать Волков. А если родится ребенок…

Мне хотелось зажать уши руками, отгородиться от этих жестоких слов, но он продолжил:

– Его отдают Теням.

В ужасе я остановилась и уставилась на Кинна – даже со спины было видно, что его трясет.

– Не может быть…

– Для них дети – это помеха. К тому же Волки считают, что благодаря этому их самих Тени не тронут.

Я почувствовала, что у меня постукивают зубы. Кинн резко обернулся и, вытащив что-то из кармана, протянул мне. Я вздрогнула, когда поняла, что это складной нож с арганитовым лезвием.

– На всякий случай.

Лезвие было убрано, но мне показалось, что я кожей ощущаю его остроту. Я покачала головой.

– Нет, Кинн. Я не смогу.

Несколько мгновений он смотрел на меня, потом кивнул и убрал нож обратно.

– Только помни – лучше сразу Тени, чем Волки.

Какое-то время мы шли по обочине, не решаясь выйти на Узорную дорогу, залитую алым светом заходящего солнца. Но вот наконец впереди показались невысокие домики Сприлла. Убедившись, что позади пусто, мы вышли на дорогу и, предвкушая скорый отдых, с удвоенными силами зашагали вперед.

До городка оставалось совсем немного, когда ветер внезапно поменялся и до нас донесся волчий вой. Мое сердце тут же подскочило. Оглянувшись, мы увидели фигуры Волков, подсвеченные красно-алым солнцем.

– Бежим!

Еще никогда в жизни я так не бегала – даже когда пыталась найти убежище Псов. Ветер теперь дул в нашу сторону, принося с собой дробный топот ботинок и отдельные выкрики Волков. Кинн несколько раз оглядывался, я же смотрела только вперед – на блестящие в закатном свете окна домов, – стараясь не думать о том, что шум бегущих Волков раздается всё ближе.

Узорная дорога проходила Сприлл насквозь, разделяя его на две неравные части – узкую северную, у опушки Черного леса, и широкую южную, окруженную полями. Кинн, ухватив меня за рукав, потянул туда, где домов было больше.

Мы помчались по пустым улочкам, мощенным простым лассником, то и дело петляя между двухэтажными домами. Наши шаги гулко отдавались от стен, и когда мы перебежали мостик, перекинутый через небольшую речку, Кинн постепенно перешел на быструю ходьбу. Откуда-то сзади доносились ругательства Волков, эхом отражающиеся от домов.

Оглядываясь, но продолжая идти, мы свернули на узкую улочку с крохотными палисадниками у каждого дома. Внезапно Кинн замер и прислушался, что-то высматривая впереди, а потом бросился к ближайшему дому и попробовал открыть дверь, но она не поддалась. Тогда, перемахнув через палисадник, он кинулся к соседней двери. Я рванулась следом. На этот раз дверь открылась, и Кинн пропустил меня вперед. Затем, стараясь не шуметь, запер за собой замок. Загнанно дыша, мы осторожно отступили вглубь дома.

Сначала снаружи слышались только отдаленные крики Волков, но потом я различила глухой стук ботинок, словно кто-то двигался перебежками по той улице, с которой мы только что скрылись.

– Проверяют дома. Пойдем.

Кинн убедился, что дверь во двор тоже закрыта, и жестом показал наверх. Стараясь держаться с краю пролета, мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Там, в од ной из спален, выходящей окнами на улицу, Кинн опустил мешок на пол и потихоньку выглянул из-за задернутых штор. Осмотревшись, он вполголоса сказал:

– Они хотели загнать нас в ловушку. Разделились, сбили с толку выкриками. Нас спасло только то, что Сприлл они знают куда хуже, чем я.

Оперевшись о стену, я боролась с мучительным приступом кашля. Кинн же продолжил следить за улицей.

– Нам главное – немного переждать. Время – наш козырь. В отличие от тебя, Волки не слышат приход Теней, поэтому будут вынуждены скоро возвести щит, но мы-то можем и подождать.

Мое горло было словно разодрано в клочья, и я с трудом спросила:

– Думаешь, они не будут искать нас до последнего?

– Они знают, что мы здесь, и уверены, что мы никуда не денемся. Они не станут рисковать.

И Кинн не ошибся. Минут через десять он подался вперед и мрачно улыбнулся.

– Ну вот и они.

Я подошла к нему и выглянула из окна. Щит горел где-то за мостом – наискосок от дома, где мы спрятались. Кинн чуть сощурил глаза.

– Они знают, что мы на этой стороне. Специально выбрали дом неподалеку от моста, чтобы следить за ним. Но ничего, это не единственный путь. Пойду займусь щитом.

Он поднял с пола заплечный мешок и уже отошел к двери, когда я тихо охнула. Кинн оглянулся:

– Всё в порядке?

На самой окраине, у Узорной дороги, вспыхнул еще один световой щит.

– Не уверена…

Кинн тут же встал рядом со мной и, сведя брови от напряжения, уставился на второй щит.

– Это ведь не иллюзия? – неуверенно спросила я.

Он покачал головой. Но я уже и сама это поняла: щит никуда не исчезал, напротив, мерцал еще ярче первого. Вне всякого сомнения, его возвели, чтобы защититься от Теней.

Возникал только один вопрос: кто?

– Волки не могли разделиться?

Кинн перевел взгляд с одного светового пятна на другое.

– Волки всегда охотятся стаей. И потом, откуда у них с собой камни для второго щита? Ведь второй набор камней остался у тех, кто сейчас в Волчьем логе. А камни Псов я забрал сам, специально чтобы Волкам не достались. – Он закусил губу и нахмурился. – Ты только взгляни на второй щит. Он ярче, интенсивнее, искуснее. Это точно не работа Волков, никто из них на такое не способен. Кто бы ни создал его, он на несколько голов выше, чем эти дикари.

Я не успела ничего ответить, потому что в ту же секунду от Черного леса донесся первый вскрик. Я вздрогнула и на вопросительный взгляд Кинна прошептала:

– Тени.

Кивнув, он молча отвернулся от окна и вышел в коридор. Я задержалась на несколько мгновений, чтобы окинуть взглядом городок. Жители давным-давно покинули Сприлл, и люминарии погрузились в спячку: теперь они горели лишь в нескольких домах да в уличных фонарях вдоль Узорной дороги, где их, очевидно, пробудили торговцы. Но и там они вскоре окончательно погаснут, и городок поглотит непроглядная тьма. От этой мысли волосы у меня встали дыбом, и я поспешила вслед за Кинном.

В доме, совсем небольшом, пахло пылью и прелостью, и жили здесь небогато: даже светильников с люминариями было немного, зато везде, где можно, стояли вазы с хрупкими букетами, которые, казалось, рассыплются от малейшего дуновения. На втором этаже было две спальни. На первом – крохотная кухня со столовой, гостиная и ванная комната. Хозяева, судя по всему, успели переехать – ничего ценного, кроме люминариев, в доме не осталось.

Кинна я нашла в столовой, где он пробуждал камни, разложив их на обеденном столе. Пока он этим занимался, я прошла на кухню и наполнила чайник свежей водой – водопровод исправно работал. Рядом с дровяной плитой нашлись сухие поленья, и когда Кинн освободился, то с помощью взятого из поместья игния разжег огонь, а я поставила чайник.

Пока вода закипала, Кинн принес откуда-то бумагу и карандаш и, пристроившись у небольшого кухонного столика, уверенными движениями набросал план городка, отметив два дома, вокруг которых теперь горели щиты. Потом задумчиво постучал острием карандаша по второму дому. Я спросила:

– Кто мог возвести этот щит?

– Я бы спросил по-другому: каковы шансы, что этот щит – случайность? Мы в заброшенном городке. За нами гонятся Волки. И тут же оказывается кто-то еще. Такое мало смахивает на совпадение. Тем более, – он обвел карандашом второй дом, – этот кто-то сильно рисковал, так поздно создавая щит. Словно хотел узнать, есть ли здесь другие люди, и если да, то где.

Тени вскрикнули совсем рядом, и по моим рукам словно заплясали маленькие иголочки.

– Они ищут нас?

Кинн пожал плечами.

– Вряд ли. Зачем? Тем более что никто, кроме Волков, не знает, что мы живы.

– Значит, их цель – сами Волки? Но… Кому здесь могут быть нужны эти головорезы?

Я заметила, что взгляд Кинна слегка остекленел, словно того поглотила какая-то мысль.

– Ну конечно… Как мы могли забыть! – Он повернулся ко мне, на его лице высветилось понимание, которое тут же сменилось холодной злостью. – Каратели.

Мои глаза расширились. Сегодня Псы должны были явиться к воротам Зеннона. И ни один из них не пришел. Должно быть, Каратели, ожидавшие их, решили выяснить, что случилось с их верными слугами, и отправились к убежищу. Сначала к первому, сгоревшему, а потом… Они догадались про поместье? Наверняка. А там…

– Волки оставили после себя следы, – в голосе Кинна зазвенела уверенность. – Они никогда не заботятся о чистоте. Домики в Волчьем логе давно бы превратились в зловонные логова, если бы женщины не наводили порядок. А Боза слишком туп и к тому же разъярен гибелью сестры, чтобы подумать о том, что у Карателей наверняка возникнут вопросы, если, не обнаружив Псов, они найдут повсюду следы Волков.

– Если это Каратели, тогда понятно, почему их щит гораздо сильнее. Но как они успели?..

– Они наверняка верхом.

Я еще раз посмотрела на план и спросила:

– Но если Карателям нужны Волки и они не знают о нас, то… Что нам делать? Переждать?

Кинн сдвинул брови. На его правом виске запульсировала тонкая жилка.

– Вопрос в том, что Каратели собираются делать с Волками. Что, если они их в итоге отпустят? Разве Волки расскажут правду о сгоревшем убежище? Нет, Боза будет всё отрицать. И в конце концов, это не Волки расправились с Псами. Но, если их отпустят, Боза не успокоится, пока не выследит нас. Он будет пре следовать нас до самого Альвиона.

Крики Теней словно когтями впились в мое сердце, и я сжала руки в кулаки, чтобы не поддаваться страху, расползающемуся по всему телу.

Кинн, ничего не заметив, продолжил:

– Нам надо бежать отсюда. Каратели видели, где укрылись Волки. Они не упустят своего шанса побеседовать с ними как можно раньше, с рассветом. К счастью, у нас есть небольшое преимущество, – он слегка мне улыбнулся.

Я заставила себя улыбнуться в ответ и тут же отвернулась к чайнику, который как раз закипал. Без особой надежды заглянув во все шкафчики, я наткнулась на засушенный букетик душицы и относительно сносно смогла заварить чай. Ужинали мы лепешками с мясом прямо тут, на кухне. Оба были без сил, поэтому молчали.

Мысли, не привязанные к разговору, рванулись туда, куда я пыталась их не пускать, – в пустое, лишенное всякого дыхания поместье.

Я даже не простилась с ними как следует. Последнее, что они обо мне запомнили, – как в злости я швыряю в Олеа игний.

Завывания Теней вновь полоснули меня по сердцу, и я крепко сжала чашку с горячим чаем. Исходящие от нее тепло и запах душицы немного привели меня в чувство.

Напротив в мягком свете люминария сидел Кинн и рассеянно дорисовывал на плане речку. Глядя на выверенные, четкие движения карандаша, я поняла, что успокаиваюсь, и через пару минут меня начало клонить в сон. И тут мне пришла в голову мысль, от которой я резко проснулась.

Кинн, наверное, рассчитывал, что мы разойдемся на ночь по спальням, раз уж их тут две. Но я не смогу заснуть одна после того, как увидела этим утром пустую комнату Нери.

И, прежде чем обдумать свою просьбу, я спросила:

– Мы можем провести ночь вместе?

Кинн поднял на меня слегка растерянный взгляд, и меня окатило жаром – до кончиков пальцев на ногах.

– Я… имею в виду…

Он кивнул с таким невозмутимым видом, что я задохнулась. Он же не предполагает?.. Но Кинн, опустив глаза на нарисованный план, серьезно сказал:

– У меня тоже до сих пор те комнаты перед глазами. А спать всё равно придется по очереди, будильника здесь нет.

Я выдохнула от облегчения. Мне надо срочно поспать, а то неизвестно, что еще я выдам от усталости.

Нагрев немного воды и по очереди умывшись, мы расположились в гостиной, где стоял широкий диван, пахнущий пылью. Кинн настоял, чтобы я легла первой.

– Тебе лучше бодрствовать с утра, ведь ты сможешь сказать, когда будет безопасно выходить.

Сам он устроился на кресле у окна. Последнее, что я запомнила, – профиль Кинна, увлеченно рисующего что-то на бумаге.

Когда Кинн разбудил меня, я с трудом поднялась и, пошатываясь, перебралась в кресло, хранившее его тепло. Кинн тут же уснул, а мне пришлось изо всех сил бороться со сном – даже вопли Теней едва задевали мое сознание. И тогда, чтобы не заснуть, я взяла листы бумаги, оставленные Кинном на небольшом столике рядом с креслом. Это были наброски карты – той самой, которую я видела в его комнате.

Я прикоснулась к уверенным линиям кончиками пальцев. В груди что-то затрепетало – словно я держала в руках не карту, а страницу из дневника.

Кинн никому не открывал, как мастерски он рисует карты. На том листке, который я подобрала в библиотеке, когда мы работали над островными диалектами, изображение было и правда схематичным, хотя и тогда мне понравилось.

А эта карта… У нее была душа.

Я проследила наш путь по Узорной дороге до Сприлла, а потом двинулась дальше, читая названия мест, где Кинн, видимо, предполагал ночевать, – некоторые мне были знакомы, другие – нет. Пока наконец мой палец не добрался до той точки, где Черный лес кончался и сходились две дороги – Узорная и Северная, которая шла от Энтаны через Нумм на юг материка. Там, на пересечении этих дорог, находился храм, по строенный еще во времена Первых.

Храм Серры-на-Перепутье.

Кинн тщательно подписал его на карте, хотя нужды останавливаться там явно не было – оттуда до Альвиона оставалось где-то полдня пути. И тут я вспомнила, что это храм, особо чтимый всеми путешествующими.

А мы с Кинном и есть путешественники – во всех смыслах. Мы ступили на дорогу, ожидая, что она приведет нас туда, куда надо. Но куда она приведет нас на самом деле?

Всё утро я чувствовала себя разбитой и сонной, а после вчерашнего мышцы у меня болели так, что ноги подкашивались. Позавтракав под затихающие крики Теней, мы собрались и, когда Кинн снял щит, вышли через заднюю дверь во двор, на свежий, прохладный воздух.

– Мост здесь один, но дальше, в полях, речка становится у́же. Пойдем полями, а уже там выберемся на дорогу.

На одном из перекрестков мы оглянулись: щит Волков и щит Карателей ярко горели на фоне темно-серого неба.

– Что ж, будем надеяться, они надолго займут друг друга…

И, больше не оглядываясь, мы покинули Сприлл.

Добравшись до реки, мы долго шли по заросшему высокой травой берегу. Штаны и куртки уже вымокли от росы, когда стало ясно, что речка поворачивает на юг, уводя нас всё дальше от Узорной дороги. Кинн изучающе оглядел течение.

– Попробуем перейти здесь.

Перспектива второй раз за три дня оказаться в холодной воде меня не особо вдохновила, но вслед за Кинном я без возражений сняла ботинки и носки и, поджав пальцы от холода, закатала штанины до колен.

И уперлась взглядом в ноги Кинна.

Впервые в жизни я видела оголенные мужские ноги с четким рельефом мышц. Меня охватило дикое желание к ним прикоснуться, и я с трудом одернула себя. Кинн обернулся, а я сделала вид, что засовываю носки поглубже в ботинки.

– Я пойду вперед, проверю дно. Если всё нормально, вернусь за тобой.

Я кивнула, не поднимая головы и стараясь смотреть куда угодно, только не на него. И выпрямилась только тогда, когда Кинн, раздвинув густую траву, спустился к воде.

Ширина речки в этом месте была метра три, и Кинн без труда пересек ее, даже не замочив штаны. Оставив на том берегу наши ботинки, он вернулся и, взяв заплечный мешок, покосился в мою сторону:

– Ты ниже меня. Если не хочешь промокнуть, лучше подтяни штаны повыше.

Кинн отвернулся, а я, чувствуя, как краснеют щеки, еще немного подвернула штанины и кашлянула. Он двинулся вперед и через плечо бросил:

– Дно ровное, но, если что, хватайся за мешок.

Ледяная вода обожгла ноги, я вся покрылась мурашками и начала дрожать. Через пару шагов я поняла, что течение, хотя и несильное, сбивает меня в сторону. Кинн спокойно шел вперед, и я заторопилась следом. Наверное, всё бы обошлось, но ближе к берегу дно стало илистым, и теперь я двигалась не прямо за Кинном, а правее. Под ноги мне попалась скользкая от ила коряга, и, вскрикнув, я оступилась и подвернула ногу. Кинн мигом обернулся и подхватил меня, прежде чем я упала в воду, но мою правую лодыжку уже прострелило болью.

Когда мы выбрались на берег, Кинн помог мне сесть, и я тут же ощупала ногу. И, закусив губу, едва не расплакалась – так было больно. Бежать с такой лодыжкой я теперь точно не могла; я даже не была уверена, что вообще получится встать.

Кинн встревоженно нахмурился и, не глядя на меня, начал надевать носки. Я запоздало сообразила, что мои голые ноги у него на виду, и поскорее раскатала штанины обратно. Надев носок и ботинок на левую ногу, я обреченно посмотрела на правую – лодыжка покраснела и опухла, и было ясно, что ботинок на нее не надеть.

– Жаль, что герриона нет. Тебе нужен холод.

Он полез в заплечный мешок, выудил оттуда кусок ткани и, смочив его в реке, опустился рядом со мной.

Лодыжка болезненно ныла, но сердце забилось чуть быстрей, когда Кинн положил мою ногу себе на колено и обернул ее холодной мокрой тканью. Я заметила, с каким напряженным взглядом он огляделся по сторонам, и сказала:

– Я смогу идти.

Кинн едва заметно качнул головой и поджал губы. И, пока холод действовал, достал из мешка еще ткань и веревку. Наконец он убрал мокрую тряпку и плотно обмотал мою ногу сухой тканью, а потом осторожно перевязал веревкой.

– Давай попробуем.

Кинн осторожно опустил мою ногу, поднялся и протянул руку, чтобы помочь. Держась за него, я встала – сначала на левую ногу, потом на правую – и тут же, охнув, упала обратно.

Мне хотелось расплакаться не только от боли, но и от разочарования – теперь я стала обузой в прямом смысле. Но Кинн с деловым отстраненным видом завернул мой грязный ботинок в тряпку и убрал в мешок, который повесил себе на грудь, а потом, чуть улыбаясь, взглянул на меня:

– Надеюсь, ты готова к поездке?

Следующий час наполнил меня смесью множества противоположных эмоций и ощущений: пульсирующей боли в лодыжке, стыда от своей беспомощности и одновременно головокружительного наслаждения. Я ехала, прижавшись к широкой спине Кинна и обхватив руками его шею, а он поддерживал меня за ноги. Я вдыхала разгоряченный запах его кожи, чувствовала, как напрягаются его мышцы под курткой, и радовалась, что он не видит мое лицо.

Когда мы вышли к дороге, Кинн осторожно ссадил меня на землю у покосившейся изгороди и, достав бутылку с водой, предложил мне. Я покачала головой. Только сейчас я заметила, как тяжело он дышит, и чувство стыда пронзило меня с новой силой – ведь Кинн не сможет нести меня бесконечно, к тому же рана на его предплечье еще не зажила.

– Прости, что так подвела. От меня теперь совсем никакого толку, только задерживаю.

Кинн оторвался от питья и искоса взглянул на меня:

– Что случилось, то случилось, ты не виновата. А про «никакого толку» – напомни-ка, кто из нас слышит Теней?

Но я не улыбнулась. Сприлл скрылся за поворотом, и мы не видели, что там происходит, но было ясно: мы потеряли свое преимущество. А теперь еще и не могли быстро двигаться. Из-за меня.

Кинн убрал бутылку обратно и внимательно на меня посмотрел. Потом достал что-то из-за пазухи и протянул мне.

– Вот. Назначаю тебя новой хранительницей.

В изумлении я уставилась на черный кожаный мешочек.

– Ты хочешь доверить эрендин мне?

– Теперь ты не сможешь пожаловаться на свою бесполезность.

Он слегка улыбнулся. Я взяла мешочек, чувствуя ком в горле. Ради этого камня Кинн рискнул всем, а теперь был готов отдать его мне, лишь бы я не считала себя обузой.

– Спасибо.

Я улыбнулась, на этот раз от души.

– А теперь отвернись, мне надо его спрятать.

Кинн часто заморгал, потом закрыл глаза и послушно отвернулся. Я беззвучно рассмеялась, а потом расстегнула куртку, рубашку и убрала мешочек в единственное место, которое мне казалось безопасным, – в полукорсет. К счастью, эрендин был совсем небольшим и плоским, поэтому лег почти незаметно.

Снова надев заплечный мешок спереди, Кинн поднял меня на спину и, перешагнув через изгородь, вышел на дорогу. Я хотела пойти сама, но он лишь мотнул головой:

– Надо отойти подальше.

Утро выдалось пасмурным, с запахом дождя, а здесь, на дороге, дул сильный ветер – казалось, он налетает сразу со всех сторон. Мы шли где-то полчаса, дорога впереди плавно заворачивала налево, когда Кинн вдруг остановился.

– Слышишь?

Я прислушалась и за шумом ветра различила звонкий ритмичный звук. Цокот копыт. Каратели.

Не оглядываясь, Кинн бросился в лес, и я сильнее вцепилась в него, чтобы не упасть. На опушке нас встретили густые заросли ежевики, и Кинн метнулся в сторону, надеясь их обогнуть.

И только тут я подумала: зачем Карателям гнаться за нами? Неужели Волки им что-то про нас наговорили? Или же Волки каким-то образом разобрались с Карателями, украли коней, а теперь скачут за нами?

Если бы не моя лодыжка, мы бы уже давно скрылись в лесу. Но ежевичные заросли всё тянулись и тянулись, а со мной на спине Кинн бежал медленно.

Ветер снова поменялся, и я замерла. По тому, как Кинн поднял голову, я поняла: он тоже это слышит. Цокот копыт стал громче. Но доносился он не сзади, а спереди – со стороны Альвиона.

И не успел Кинн двинуться, как из-за поворота выехали всадники и, заметив нас, закричали:

– А ну стоять!

Глава 15

Я почувствовала, как напрягся Кинн, но о побеге и думать было нечего: четверо всадников выглядели сильными и крепкими. К седлу последнего из них были приторочены поводья еще одной лошади. Выдохнув, Кинн вышел на дорогу.

Один из всадников, высокий, осанистый, в похожем на мое кепи, подъехал поближе, и мое сердце дрогнуло, когда я заметила ножны с выглядывающим оттуда мечом. В Зенноне мечи было позволено носить только Карателям и стражникам. А потом я с удивлением поняла, что передо мной женщина. Она внимательно поглядела на Кинна и, хмыкнув, посмотрела на меня. Я перехватила проницательный взгляд ее ярко-голубых глаз и постаралась опустить лицо пониже, закрывшись козырьком.

Цокот копыт раздался совсем рядом, Кинн неловко дернулся – и одним махом кепи слетело с моей головы.

– Так-так-так… Интересно.

Несколько секунд женщина словно изучала меня, а потом, склонив голову чуть набок, спросила:

– И что ты делаешь здесь с этим Волчонком, Вира?

Я поперхнулась воздухом и уставилась на незнакомку, которая только что обратилась ко мне по имени. Я хотела спросить, откуда она меня знает, но Кинн перебил:

– С чего вы решили, что ее так зовут?

Женщина подняла брови и снисходительно улыбнулась.

– У нас с Вирой есть общая знакомая.

От изумления я даже перестала чувствовать боль в лодыжке. У нас с ней есть общие знакомые в Зенноне?

Тут ее терпение, видимо, лопнуло, и она безо всякой улыбки сказала:

– Я задала тебе вопрос, Вира. Почему ты здесь, а не празднуешь свое благополучное возвращение домой, как другие Псы? И не говори, что предпочла безопасность среди зеннонских стен веселому приключению в сомнительной компании.

Она знает о Псах? Откуда?

Пока я пыталась сообразить, женщина бросила еще один взгляд на Кинна и на мою перевязанную ногу, после чего посмотрела мне прямо в глаза. Что-то в ее взгляде будто предупреждало: с ней шутки плохи. И, взвешивая каждое слово, я ответила:

– Псов больше нет. Вернуться в Зеннон я не могу. И еще за нами гонятся Волки.

Побледнев, незнакомка выпрямилась в седле. Ее спутники, услышав мои слова, подъехали поближе.

– То есть как Псов больше нет? Их убили Волки?

В голосе женщины зазвенело напряжение, и она впилась в меня взглядом. Мне не хотелось ей отвечать – перед глазами снова возникла комната Нери, и я едва сдержала подступившие слезы. Вместо меня ответил Кинн:

– Их поглотили Тени.

Даже кони замерли, словно им передалось потрясение всадников. Ярко-голубые глаза женщины странно заблестели, и она эхом повторила:

– Их поглотили Тени…

Потом с каким-то непонятным пылом она спросила:

– Всех? И Нери тоже? Вы сами это видели?

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что она только что произнесла: «Нери».

– Вы… вы знаете… знали Нери?

Женщина нетерпеливо натянула поводья, заставляя лошадь стоять смирно.

– Конечно. Она была одной из нас. Ну?

«Одной из нас». Так, значит, это Нери была той общей знакомой, о которой упомянула женщина? Но кто они такие?

Прежде чем женщина повторила свой вопрос, Кинн ответил:

– Тени прорвали щит. После этого мы осмотрели дом. Никто не выжил, осталась одна одежда.

Я ждала, что женщина как-то покажет, что смерть Нери ее опечалила, но та лишь сжала губы и обменялась взглядом с ближайшим всадником – широкоплечим мужчиной в темно-зеленом охотничьем костюме.

– Откуда там взялись Волки и как вы выжили? Ты, говори, – и женщина кивнула на Кинна.

Я почувствовала, как его мышцы задрожали от напряжения, но он, даже не пытаясь спустить меня на землю, заговорил:

– У вождя Волков Бозы была сестра. Их изгнали вместе, но его заклеймили как отступника, а ей удалось этого избежать. Боза быстро стал новым вождем Волков. Они давно хотели напасть на Псов, вопреки запрету Карателей, но сестра Бозы полюбила вождя Псов и решила во что бы то ни стало заполучить его. Для этого Волки разыграли целый спектакль…

– Так вот оно что! Я сразу заподозрила, что там дело нечисто. Велела Нери присматривать за этой… как ее… Тариной, но Псы, как дети малые, купились на ее героический поступок.

Кинн кивнул, и тут я осознала, откуда незнакомка так много знает: каким-то образом Нери ей всё рассказала. Но рассказала ли Нери правду обо мне?

– Да, Тарину приняли как свою, и у Волков всё шло по плану, но потом появилась Вира.

Я обмерла, неожиданно поняв, что всё это время Кинн знал обо всем, что со мной происходило.

Женщина цокнула языком.

– Женская ревность, да, Нери об этом говорила. А Олеа на эту Тарину и не смотрел, у него глаза только для Виры бы ли. И что, девчонка решила расправиться с соперницей с помощью брата?

Кровь прилила к моим щекам. Мне тут же захотелось сказать Кинну, что чувства Олеа не были взаимны, но сейчас было не самое лучшее время для таких объяснений.

Кинн выдохнул:

– Да. Накануне возвращения в Зеннон Тарина устроила так, что Вира отправилась на дежурство и попала в засаду Волков.

– Хм, дай-ка угадаю: ты и был тем героем, который спас ее из грязных волчьих лап?

Женщина посмотрела на Кинна с насмешкой, и впервые в жизни мне захотелось расцарапать кому-то лицо. Она понятия не имеет, как он рисковал, спасая меня.

Кинн продолжил говорить спокойным, ровным тоном, ничем не показывая, что эти слова его задели, но я заметила, как гневно бьется жилка у него на шее.

– Да, я помог Вире сбежать от Волков, и мы спрятались в сарае. Псы успели возвести свой щит, Волки заняли гостевой домик. А утром…

– Откуда у вас взялись камни для щита?

Незнакомка смотрела на Кинна пристально, как матрона на рынке, подозревающая, что в сдаче есть фальшивые денежные камни. Я похолодела. Кем бы ни оказались эти люди – даже если Нери была одной из них, – говорить им правду о тайнике нельзя.

Кинн чуть приподнял подбородок и вызывающе сказал:

– Я украл их у Волков.

Женщина ухмыльнулась.

– И что же, они ничего не заметили?

Кинн повел головой – со мной на спине пожать плечами он не мог.

– У них там в убежище такой бардак, что они вряд ли заметили бы пропажу и десяти наборов. Тем более что камневидцы из них в основном так себе.

Он говорил так убежденно, что даже я ему поверила. Женщина покровительственно улыбнулась, но тут же спросила:

– А с чего ты решил покинуть своих приятелей? Бардак надоел? Или услышал о бедняжке Вире и захотел вступиться за девичью честь?

Кинн ответил не сразу, но, когда заговорил, в его голосе прозвучали холодные и острые, как арганитовое лезвие, нотки:

– В Альвионе у меня есть родственники. Я не собирался остаток жизни проводить с Волками – просто ждал удобно го момента, чтобы сбежать. И да, узнав о Вире, я решил, что не позволю обречь и ее на страдания – я насмотрелся на то, как Волки обращаются с женщинами.

От напора, с которым он это произнес, незнакомка чуть смутилась:

– Прости, малыш, не хотела тебя задеть. Просто я уже давно не верю ни в чье бескорыстие.

Кинн промолчал, и она задумчиво продолжила:

– Значит, Тени не тронули ни вас, ни Волков, но поглотили Псов. А утром Волков… ждал неприятный сюрприз: сестра вождя мертва, а предатель и девчонка, которая должна была им достаться, живы.

Кинн сухо сказал:

– Они заметили нас, когда мы уходили. Мы думали, что оторвались, но у Сприлла они нас догнали.

Женщина посмотрела на меня:

– А в Зеннон вы не сунулись, потому что Волчонку там делать нечего, а за тебя теперь некому поручиться…

Я кивнула, стараясь не выдать собственного волнения: хорошо, что она сама озвучила эти объяснения. Женщина оглядела дорогу позади нас.

– И всё же Волков пока нет. А вы, – она бросила мимолетный взгляд на мою больную ногу, – ушли недалеко.

Судя по тому тону, которым это было произнесено, она до сих пор нам не особо верила. Я с раздражением бросила:

– Их задержали Каратели. По крайней мере, мы так думаем. Мы… – я едва не сказала про щит, но вовремя исправилась, – слышали лошадей.

– Каратели…

Женщина закусила губу. Потом обернулась к широкоплечему спутнику в зеленом.

– Придется рискнуть. – И она с раздражением выплюнула: – Паршивые Волки. Надо выяснить, что они успели стащить.

На лице мужчины отразилось явное сомнение, и он с осторожностью спросил:

– Ты уверена?

Ярко-голубые глаза незнакомки потемнели от злости:

– Ты со мной споришь, Дорм? Забыл, сколько сил мы в это вложили? Сколько я в это всё вложила? Никому не позволю лишить меня своего!

Я чувствовала, что с каждой секундой Кинну становится всё труднее держать меня. И хотя мне очень хотелось узнать, как Нери была связана с этими людьми, куда больше я желала оказаться от них подальше.

Кинн, словно прочитав мои мысли, громко спросил:

– Теперь, когда мы вам всё рассказали, вы нас отпустите?

Женщина едва заметно вздрогнула, будто уже позабыла о том, что мы с Кинном еще здесь.

– Отпустим? Волчонок, ты чего-то не понял. Таких ценных гостей не отпускают.

Мое сердце неприятно сжалось, но я не успела ничего сказать, как женщина повернулась к двум другим всадникам:

– Разделимся. Генс, Лайн, отвезите гостей к нам домой. А мы с Дормом отправимся в Сприлл.

Она тронула поводья, собираясь объехать нас с Кинном. Меня охватило отчаянье – эти люди всё больше пугали меня, – и я воскликнула:

– Мы даже не знаем, кто вы и как связаны с Нери!

Женщина смерила меня презрительным взглядом:

– Поверь, вы много чего не знаете. Но так и быть, разрешите представиться…

Она сдернула кепи с головы, явив коротко стриженные белые как молоко волосы, и шутливо поклонилась:

– Амри, глава клана Лисиц.

И с резким довольным смехом Амри надела кепи обратно и пришпорила лошадь. Следом за ней поскакал широкоплечий Дорм.

Амри. Клан Лисиц.

Видимо, я сказала это вслух, потому что Кинн вполголоса отозвался:

– Амри – «белая лиса».

Но тогда Нери… Это тоже не настоящее имя. Я думала, что Нери – сокращенное от Неринда. Но на древнесеррийском «нери» значит «черная лиса». Я вспомнила темные волосы и глаза Нери… Нет, не Нери. Кем была та женщина, которую я больше месяца так звала? И кто, во имя Серры, эти Лисицы?

Я была так потрясена, что не сразу заметила, как к нам подъехали два оставшихся всадника со свободной лошадью в поводу. Оба – коренастые здоровяки, одетые в темно-коричневые охотничьи костюмы. Один из мужчин был помоложе, второй – постарше, с аккуратными усами и короткой густой бородой. У каждого из них был при себе меч. Заметив в моих глазах испуг, мужчины добродушно улыбнулись. Старший заговорил солидным тяжелым басом:

– Не пугайтесь так. Просто Амри сегодня не в настроении – дурные новости, сами понимаете.

Младший поддакнул:

– Когда она такая, не то что слова поперек сказать нельзя – лучше и не дышать в ее сторону. Но вы молодцы, – одобрительно кивнул он.

– Ладно, Генс, потом поболтаешь, ехать пора. Бери юношу, я помогу нашей гостье.

Генс недовольно скривился:

– Вечно ты за меня решаешь, Лайн.

– Кто старше, тот и решает.

В их голосах прозвучало нечто странное, особенно у Генса, но я не успела сообразить, что именно: Лайн подъехал ближе, подведя свободную лошадь, и помог Кинну подсадить меня. Усаживаясь, я неловко задела седло правой ногой, и лодыжка вспыхнула от боли, а я еле сдержалась, чтобы не застонать. Да уж, вряд ли поездка будет приятной.

Лайн, заметив это, погладил лошадь по холке:

– Не бойтесь, Красотка идет очень мягко, она вышколенная.

Положив руки на переднюю луку седла, я увидела, что пальцы дрожат от напряжения – я слишком долго держалась за Кинна, – и мельком отметила, что ухоженные лошади Лисиц были нуммийскими чистокровными, такими бы и Советники не побрезговали. Но откуда такие лошади тут взялись? Конечно, животных Тени не трогали, но за столько лет выживший домашний скот должен был одичать. И вообще, зачем Лисицы ведут с собой сменную лошадь?

Лайн что-то ласково сказал Красотке, а потом грустно мне улыбнулся:

– Они с Нери неплохо ладили.

– Так вы взяли ее… для Нери? Но разве она не должна была вернуться в Зеннон?

Лайн отрицательно покачал головой. Кинн поднял с дороги мое кепи, которое чудом не растоптали, и, отряхнув, отдал мне. При этом он незаметно коснулся моих пальцев, словно говоря: «Всё будет хорошо».

Генс тем временем спешился, вытащил из чересседельной сумки чепрак и, постелив его на круп лошади, нехотя приблизился к Кинну.

– Мешок отдай Лайну, потом выверни карманы и всё, что там есть, бросай сюда, на дорогу.

Меня передернуло от возмущения:

– Что вы себе позволяете?

Генс пожал плечами:

– Только не говорите мне, что эта татуировка – для красоты. Вид у тебя, приятель, не особо опасный, но рисковать я не хочу.

Кинн напряженно замер, а потом медленно снял с груди мешок и передал мне. У меня мелькнула мысль, нет ли там чего-нибудь важного, но Лайн уже протянул руку, и я, ощущая бессилие, отдала ему мешок.

Кинн тем временем по очереди вывернул карманы куртки и штанов. В одном из них оказался складной нож с арганитовым лезвием, в другом – кожаный мешочек с камнями для щита. При виде мешочка сердце у меня дрогнуло. Хорошо, что Кинн забрал из поместья еще и камни Псов. Лишь бы Генс не взялся обыскивать его карманы сам.

Но молодого мужчину найденное, видимо, устроило – он подобрал нож, заглянул в мешочек и, тихонько присвистнув, убрал всё себе за пазуху. Потом он вскочил на коня и крикнул Кинну:

– Седло я тебе не уступлю, уж извини.

Тот, взявшись за протянутую Генсом руку, молча залез позади него на коня, и мы тронулись: я посередине, слева от меня ехал Лайн, а справа – Генс с Кинном. Лодыжка сразу же болезненно заныла, но, к счастью, ехали мы неспешно, и че рез какое-то время я перестала замечать боль.

Генс, похоже, терпеть не мог молчание и то и дело перебрасывался с Лайном какими-то малопонятными репликами, а я, невольно слушая их разговор, внезапно кое-что осознала. По тому, как прислушивался к ним Кинн, я поняла, что он тоже заметил: их выговор отличался от нашего.

Воспользовавшись паузой в разговоре, Кинн спросил Генса:

– Вы ведь не из Зеннона?

Лицо у молодого мужчины вытянулось, и он со скорбной миной посмотрел на Лайна. Тот с усмешкой ответил:

– А я тебе всегда говорил, что зеннонец из тебя хуже некуда. Ну уж точно хуже, чем из меня.

Мне вдруг вспомнились занятия с наставником Луккианом, и я с уверенностью сказала:

– Вы из Альвиона.

Лайн отозвался, уже не скрывая свой мягкий альвионский выговор:

– Именно так.

Кинн нахмурился.

– Но почему вы здесь? Вас тоже изгнали?

Генс взглянул на Лайна, и оба рассмеялись, словно это была очень удачная шутка.

– Ох уж эти зеннонцы! Чуть что, так сразу «изгнали».

– Вы… не преступники? – не удержалась я.

Генс воззрился на меня с оскорбленным видом.

– Преступники!.. Мы торговцы. Каждый день рискуем своими жизнями, чтобы обеспечить людей всем необходимым.

Мы с Кинном в изумлении переглянулись.

– Но торговля Альвиона с Зенноном прервалась почти девять лет назад!

Генс закатил глаза:

– О наивнейшие! Официальная торговля, может, и прекратилась, но мы, – он вдруг подмигнул мне, – готовы работать даже в тяжелых условиях. И потом, неужели вы думаете, что мы торгуем только с зеннонцами?

Тут уже не выдержал Кинн:

– О чем вы говорите? Тени поглотили всю Серру, кроме Зеннона и Альвиона.

Генс послал в сторону своего товарища взгляд, в котором явно читалось: «Нет, ну ты только послушай».

Лайн заговорил:

– Когда Тени только появились, первые беженцы из Энтаны приплыли в Альвион и предупредили город. И к тому времени, когда Тени подобрались к нашим границам, Гильдия камневидцев успела создать световой щит и предупредить Зеннон. Нумму и Аиру не повезло. Нумм слишком близок к Энтане, Тени добрались туда быстрее всего, а оттуда – и до Аира. Конечно, кто-то успел сбежать, но долгое время мы, как и вы, думали, что всех остальных поглотили Тени. Как оказалось, нет. И пусть выживших совсем немного, горстка по сравнению с тем, что было раньше, но мы торгуем с ними – и с Нуммом, и с Аиром. Ну, еще и с поселениями в окрестностях Альвиона.

За последний час я узнала столько нового, что теперь чувствовала себя как рыба, которой сказали, что дышать вообще-то можно не только в воде.

– А что с Энтаной?

Генс недовольно покосился через плечо на Кинна. Я бросила взгляд на Лайна – тот тоже помрачнел.

– Энтана мертва. Проклята. Никакие богатства мира не заставят нас ступить туда хоть одной ногой. Нет уж, отправиться туда – это всё равно что добровольно сунуться в… – Он резко замолчал. – Не важно. Давайте не будем о плохом.

Какое-то время все молчали, даже Генс. Но один вопрос никак не давал мне покоя. Тщательно подбирая слова, я спросила:

– Нам всегда говорили, что у Альвиона есть эрендин. Но, видимо, это неправда. Как же вы тогда выживаете?

Не отрывая взгляда от дороги, Лайн произнес:

– Камня у нас нет, но он нам и не нужен.

Я едва удержалась от того, чтобы посмотреть на Кинна.

– Как так?

– Вы же собираетесь в Альвион? Вот и узнаете сами.

Холодные нотки в его голосе меня насторожили. Лайн явно не просто так отмахнулся от вопроса – он что-то скрывал, и, судя по тону, что-то не особо приятное. Ладно, зададим этот вопрос попозже Генсу – наверняка тот окажется более разговорчивым. А пока я решила зайти с другой стороны:

– Расскажите мне про Нери, пожалуйста.

Лайн тяжело выдохнул и покачал головой:

– Поверить не могу, что ее не стало. Она была такой… не знаю даже, как сказать. Из тех, кого просто так не сломить. Ну и одиночкой, по правде говоря. Три года с нами провела, а так ни с кем и не сблизилась.

– Три года с вами?

– Ну, так-то два, этот год – с Псами, но она ж всё равно нашей оставалась.

– Но что она делала у Псов?

Лайн переглянулся с Генсом и слегка откашлялся:

– Когда Зеннон закрылся от мира, далеко не всем это пришлось по вкусу. И тогда на сцену вышла Амри. Она из ваших, из зеннонских… Она заключила некоторое соглашение, благодаря которому раз в год мы можем торговать с Зенноном – камнями, кое-какими вещицами и, самое главное, сведениями.

Я слушала его, не веря своим ушам.

– Раз в год… Вы имеете в виду день возвращения Псов?

– Именно.

– Но как?..

– Дело в том, что один из Псов всегда – Лисица.

Мои глаза расширились от изумления. Лайн чуть улыбнулся, видимо, довольный тем, что его слова произвели такое впечатление.

– Это всё Амри придумала, – в явном восхищении подал голос Генс.

Лайн кивнул.

– Один из нас отправляется к Псам и живет с ними – долго, как правило, целый год, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Ну и чтобы узнать всех поближе: изгнанники разные, у каждого найдется что рассказать о происходящем в городе, и у каждого есть свои тайны, которые чего-нибудь да стоят.

Чувствуя себя неуютно, я поерзала в седле.

Лайн продолжал:

– Ко дню возвращения мы передаем нашей Лисице или Лису – хотя обычно мы отправляем женщин, им больше доверия – всё необходимое для торговли. Вместе с Псами она идет к воротам Зеннона, где и совершается сделка. Потом Лисица возвращается к нам – с деньгами и прочим.

– То есть вы ведете незаконную торговлю через Карателей?

Кинн задал вопрос ровным тоном, но мне почудилось, что в его голосе проскользнули и нотки злости.

Лайн благодушно усмехнулся.

– Строго говоря, эта торговля не нарушает Закон. Она, скажем так, находится вне его рамок.

– Вы поэтому нам всё это рассказываете?

В этот раз Кинн спросил резко, с нажимом. Но ответил Лайн совершенно спокойно:

– Во-первых, мы рассчитываем на ваше благоразумие и молчание. А во-вторых, кому бы вы могли предложить эти сведения? За пределами Зеннона это ни для кого не является тайной. Разве что для Волков. Но не похоже, что вы захотите снова с ними связываться. А в Зеннон вы вряд ли когда-нибудь вернетесь, да и тогда – кто вам поверит?

И он продолжил рассказ так, словно его не прерывали:

– Далеко не каждой Лисице выпадает возможность заключить сделку с Зенноном. На кону стоит очень многое. Мы отправляем только проверенных членов клана. Нери была с на ми уже два года и показала себя отменным образом, и тогда Амри наконец дала отмашку.

– Наконец?

– Нери целый год ждала своей очереди. Тот, кто идет в Зеннон, получает очень хорошие деньги. А деньги ей были нужны – для ее младшей сестры… Хотя, честно говоря, не уверен, что на месте Нери стал бы так стараться.

Я вспомнила, как Нери однажды упомянула, что ее изгнали из-за доверчивости сестры, и не удержалась:

– Почему?

– Потому что сестра ее подставила. Они были из довольно знатной, но не слишком состоятельной семьи. Родители рано умерли. А сестра связалась с дурной компанией – влюбилась по уши не в того, и он этим воспользовался. Наплел, что женился бы хоть завтра, да денег нет, и так заморочил девчушке голову, что убедил переодеться в старшую сестру и подделать ее подпись на займе. Обещал всё выплатить, но, едва получил деньги, сразу испарился. Но она так и не поняла, что ее обманули, и, вместо того чтобы рассказать всё Нери, стала этого молодчика ждать. А когда пришел срок возврата, с Нери затребовали деньги, которые она не брала и которые, естественно, отказалась выплачивать. Тогда устроили разбирательство. Там были свидетели, которые ее опознали. Ну и, конечно, показали документы якобы с ее подписью. Тогда-то Нери и поняла, что это всё дело рук сестры. Нери взяла долг на себя, но выплатить его так и не смогла, и тогда ее осудили за присвоение чужих денег. И изгнали. А после этого она еще хотела помочь сестре – передать ей в Зеннон деньги, представляете?

Пока Лайн говорил, у меня в голове зазвучали смутные обрывки слышанных когда-то фраз. И вдруг перед глазами всплыло пухлощекое лицо Тами, которая с воодушевлением тараторила, округлив глаза:

– Ты слышала с утра горн? Не поверишь, такой скандал! Это изгнали старшую сестру Инары Торнн. Нет, ты представляешь, ужас какой! А я ее даже видела, эту сестру, она к нам в школу заезжала…

Я вздрогнула. Когда Нери упомянула свою младшую сестру, я не связала эти два факта. Как музыкальную шкатулку, я спрятала это воспоминание в самый дальний ящик памяти – так жутко мне тогда было: изгнали не кого-то безымянного, а девушку, с чьей сестрой я училась в одной школе. В ту минуту я поняла, что изгнать могут любого. И меня с моей аномалией…

А ведь Тами в тот день называла имя старшей сестры… Я сосредоточилась на ускользающих словах, изо всех сил пытаясь вспомнить имя, – словно ловила в мутной воде верткую рыбку.

И вспомнила.

Пусть Серра с Иалоном встретят тебя в Чертогах вечности, Эрика Торнн.

Еще пару часов мы ехали без остановки, но наконец я попросила о привале – хотелось поесть и отдохнуть.

Лайн с Генсом поделились с нами едой, и впервые за месяц я попробовала настоящий хлеб с сыром. Мы с Кинном сидели на земле рядом, почти соприкасаясь плечами, но я не осмеливалась открыто заговорить с ним.

Радость от того, что Волки нам больше не страшны, давно померкла. И хотя мы двигались в сторону Альвиона, мы были пленниками, и что с нами планировала делать Амри, было неизвестно. Но, судя по тому, что нам рассказал Лайн, Лисицы во всем ищут выгоду. А какая им выгода от нас с Кинном, от простых изгнанников?

Медленно дожевав последний кусочек хлеба, я подняла лицо вверх. Небо так и не расчистилось. С запада ветер тащил набрякшие влагой тучи.

Внезапно я вспомнила, как увидела Нери в последний раз. Взглядом она попросила у меня прощения: за то, что не пошла против Олеа, не рискнула своей миссией, – и всё ради сестры, которой была нужна ее помощь.

С усилием я сдержала подступившие слезы.

Нери помогла мне со стрижкой, предупредила о Тарине, сохранила мои тайны!..

Тайны.

Меня словно толкнули в грудь.

Нери была одной из Лисиц – она не просто могла, она обязана была рассказать Амри правду обо мне. Но не рассказала. Ведь если бы Амри знала, что ей попалась та самая Вира Линд, у которой – вы только подумайте! – нет дара, она бы дала это понять. И уж наверняка бы нашла, как извлечь из этого выгоду.

То, что Нери скрыла от Лисиц правду, значило только одно: она пыталась меня от них защитить.

Внутри у меня всё похолодело.

Сейчас они задержали нас только потому, что хотят прояснить до конца ситуацию с Псами и Волками. Но если Лисицы узнают, что мы с Кинном скрываем на самом деле, нас так просто точно не отпустят.

А значит, надо бежать.

Пока Лайн поил лошадей, а Генс, привалившись спиной к изгороди, насвистывал себе под нос простенькую песенку, я вполголоса обратилась к Кинну на древнесеррийском:

– Надо бежать. На лошадях.

Генс озадаченно переспросил:

– Что ты сказала?

Я улыбнулась:

– Никогда не слышала такого мотива. Это альвионская песня? Мне всегда очень нравился альвионский диалект. Такой мягкий и мелодичный. Наверняка у вас и песни по-другому звучат.

Мужчина довольно ухмыльнулся.

– Не хочу хвастаться, но мой голос хвалят все, кто его слышит. Хотите спою?

– Да, пожалуйста, – я улыбнулась еще шире и посмотрела на Кинна, словно приглашая его присоединиться к моей просьбе. Его дымчато-серые глаза встретились с моими, и он медленно кивнул.

Когда мы снова сели на лошадей, Генс затянул длинную песню об отважном альвионском моряке, который отправился на юг, к водному приграничью – туда, где Оренское море переходило в Южное Штормовое. Там, рискуя своей жизнью, он отобрал у коварных немор редчайший камень – Сердце Шторма, после чего триумфально вернулся в родной город.

Эту песню в Зенноне никто не исполнял, и голос у Генса действительно был приятным, музыкальным – даже Кинн слушал его пение с задумчивым выражением лица. Я же слушала вполуха.

Нам надо как-то захватить лошадей, ведь с моей больной лодыжкой далеко не уйдешь. А кроме того, необходимо сбежать до того, как вернутся Амри с Дормом. С другой стороны, чем ближе к закату, тем больше у нас шансов благополучно скрыться: не знаю, как Кинн, а я на лошади долго не проскачу.

Когда впереди показались крыши Рукка, всё во мне уже звенело от напряжения.

За весь день солнце так и не выглянуло. Небо к вечеру еще больше помрачнело, а ветер усилился. Дождь мы пока обгоняли, но он надвигался с запада сплошной стеной.

Амри с Дормом до сих пор не вернулись. Лайн с Генсом никак не показывали, что отсутствие товарищей их беспокоит, и от этого почему-то становилось еще тревожнее.

Рукк, в отличие от Сприлла, теснился справа от Узорной дороги и был значительно меньше. В какой-то момент я испугалась, что если мы поедем вглубь городка, то пытаться сбежать на лошадях, петляя по незнакомым узким улочкам, будет куда сложнее, чем по прямой дороге. Но Лайн с Генсом направились к когда-то ярко раскрашенному, а теперь поблекшему двухэтажному зданию у самой дороги – очевидно, постоялому двору.

Делая вид, что осматриваюсь, я взглянула на Кинна. Он едва заметно кивнул.

– Приехали! – воскликнул Генс.

Справа от нас за невысокой аркой располагался двор с конюшней. Лайн спешился первым, за ним – Генс.

Всё произошло мгновенно.

Пока Генс отвлекся, потягиваясь после долгой езды, Кинн с размаху ударил его в лицо. Раздался мокрый хруст, мужчина коротко вскрикнул и, выпустив поводья, отшатнулся от лошади. Кинн тут же пересел в седло и тронул поводья. Лайн, выкрикнув ругательство, бросился ему наперерез, но тут, понукаемая мной, сорвалась с места Красотка, и он едва успел увернуться от копыт. Лодыжка взорвалась от боли, когда я пришпорила Красотку и та пошла рысью. Справа от меня вырвался вперед Кинн.

Целую минуту казалось, что у нас всё получилось.

Потом раздался оглушительный свист – Красотка остановилась как вкопанная и, что бы я ни делала, не двигалась с места. Кинн развернулся и подскакал ко мне. Сзади раздался громкий цокот копыт, и я поняла, что не успеваю пересесть. Тогда я расстегнула ворот рубашки, чтобы вернуть Кинну эрендин, но он задержал мою руку.

– Без тебя я не уеду.

Я вгляделась в его серые глаза, где горела упрямая решимость, и согласно кивнула. Он отпустил меня и настороженно посмотрел на подъезжающего альвионца.

В груди у меня взметнулся жаркий, головокружительный огонь – мне хотелось взять Кинна за руку и прижать ее к своим губам, хотелось коснуться его лица, поцеловать каждый синяк и ссадину хотелось наконец, приникнуть к его груди – и утонуть, пропасть, ни о чем не думать.

В это мгновение к нам подъехал Лайн и басовито выругался по-альвионски, после чего сказал, глядя Кинну прямо в глаза:

– Не вынуждай меня браться за меч.

И Кинн коротко кивнул.

Лайн, суровый и вдруг ставший крупнее, подъехал ко мне ближе, взял Красотку под уздцы, что-то ей шепнул, и лошадь послушно развернулась. Кинн последовал за нами.

При виде Генса с окровавленным лицом мне стало дурно, и я отвела взгляд. Кинн спешился и хрипло ему бросил:

– Простите.

Я посмотрела на Генса: тот несколько секунд словно боролся с желанием ударить Кинна в ответ, потом зло мотнул головой и вместе с Лайном помог мне спешиться. От перенапряжения я едва не повалилась прямо на дорогу, но ухватилась за седло Красотки. Та только повела ушами, а Кинн встал рядом со мной.

Лайн с Генсом о чем-то тихо совещались, и тут с Узорной дороги, с запада, за отдаленным шумом дождя послышался цокот копыт. И, судя по звуку, лошадей было больше, чем две.

Внутри меня всё оледенело.

Мы с Кинном переглянулись, а потом уставились на поворот, из-за которого показались всадники. Впереди с большим отрывом скакала Амри. За ней следовал широкоплечий Дорм.

А позади…

Сердце у меня чуть не остановилось, и я почувствовала, как напрягся рядом Кинн.

Позади размеренно и спокойно скакали трое Карателей. И на фоне их черных одежд ярким пятном голубела форма Утешителя Йенара.

Глава 16

Амри подъехала к нам первой и легко спрыгнула с лошади. От быстрой езды и ветра ее лицо раскраснелось, а в глазах сверкало сумасшедшее веселье. Но ее веселость тут же сменилась злостью, когда она заметила разбитый нос Генса. Сквозь зубы Амри процедила:

– Что случилось?

Генс, прижимая руку к носу, отвернулся от ее взгляда, а Лайн, чуть побледнев, пробасил:

– Попытка бегства.

Амри с шумом втянула в себя воздух, и на мгновение мне показалось, что сейчас она кого-нибудь ударит. Вместо этого она улыбнулась так, словно острым ножом полоснула:

– Вам повезло, что они не ушли. За них хорошо заплатили.

Она оглядела нас с Кинном, и я невольно отпрянула, но Амри вполне доброжелательно сказала:

– Что же вы держите наших гостей на улице? Заведите их в дом, дайте привести себя в порядок и накормите как следует. С ними хотят поговорить.

…Я сидела на стуле в гостевой комнатке, как на иголках.

За окном свистящим потоком лился дождь. Чуть раньше Генс зажег камин и несколько настольных светильников с люминариями, и комнатку окутал уютный приятный свет. Я слушала, как мирно потрескивают дрова в камине, но не могла успокоиться – мое сердце билось как бешеное.

Кожаный мешочек с эрендином, спрятанный на груди, словно обжигал меня.

Когда Генс сперва проводил меня в комнату Нери, чтобы я могла привести себя в порядок и переодеться в свое серое платье, я хотела спрятать камень там, но потом отмела эту мысль. Что, если я сюда больше не попаду? В итоге я даже мылась, не выпуская мешочек с эрендином из рук.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось лечь, вытянуть ноги и дать больной лодыжке отдых. Вместо этого я ждала, когда же придут Каратели. Скорее всего, они решили начать с Кинна.

Ужин, который мне предложили и который я не раздумывая съела, теперь отзывался тошнотворной тяжестью. Не кстати вспомнился хруст, с которым Кинн ударил Генса в лицо, и я едва подавила рвотный позыв. Видимо, время, проведенное с Волками, сильно его поменяло: не думаю, что Кинн, которого я знала в школе, смог бы ударить человека. С другой стороны, если бы не разбитый нос, Генс с легкостью остановил бы своего коня, как Лайн – Красотку.

Только уйти нам всё равно не удалось.

Дверь с едва слышным скрипом отворилась, и на пороге показался Утешитель Йенар. Один.

– Вы позволите?

Его бархатный голос был, как обычно, до крайности любезен. Можно подумать, будто у меня есть какой-то выбор.

Лицемер.

Я промолчала, лишь выпрямила спину и приподняла подбородок.

Утешитель, нимало не смущенный, закрыл за собой дверь, но, вместо того чтобы сразу сесть напротив меня за стол, широким шагом подошел вплотную и что-то быстро защелкнул на моей руке.

– Вот так мы сможем поговорить, не опасаясь лишних ушей.

Ошеломленная, я взглянула на левое запястье, на котором теперь прямо поверх платья красовался браслет из сплошной стали с узкой пластинкой темно-фиолетового камня. Точно такой же браслет я заметила и на запястье самого Утешителя. Проследив за моим взглядом, он произнес:

– Роммий. Вероятно, вы знаете?..

Я отрицательно покачала головой. Если и знала, то после всего произошедшего благополучно об этом забыла.

Усаживаясь на стул напротив, Утешитель Йенар сказал:

– Роммии искажают звуки голоса. Любой, кто услышит нас со стороны, не разберет ни слова. А вот мы с вами сможем беспрепятственно побеседовать.

Я не удержалась:

– Мне не о чем с вами разговаривать.

– О, вы ошибаетесь. У нас с вами, госпожа Вира, есть множество тем для беседы.

Меня так долго никто не звал госпожой, что я вздрогнула. От Утешителя это не скрылось.

– Признаюсь, вы первый человек, с которым мне доводится общаться при столь разных обстоятельствах. Еще не так давно вы были у меня в гостях, потом мы встретились в Храме Зеннона на дознании в день вашей свадьбы, а после – в Башне Изгнания. И вот теперь мы сидим с вами в убежище, принадлежащем Лисицам. Уверяю вас, мало кто может похвастаться, что побывал хоть в одном из их пристанищ.

– Но вас и Карателей они пустили.

– Ну разумеется.

Утешитель плавным движением положил руки с длинными пальцами на гладкую столешницу и улыбнулся.

– Ведь я был тем человеком, который предложил Амри эту работу.

Я вгляделась в его голубые глаза.

– Она заключила соглашение на торговлю… с вами?

– Именно так. Сама она не любит вспоминать прошлое, по этому вы вряд ли услышите от нее эту историю. Амри была женой весьма состоятельного зеннонского торговца. И хотя Серра с Иалоном не благословили их детьми, Амри была счастлива с мужем. Но однажды, как это, увы, бывает, их счастье рухнуло: из-за действий соперничающего торгового дома они обанкротились, и ее муж в отчаянии наложил на себя руки. После этого Амри бросила все свои силы на то, чтобы восстановить дело супруга и его доброе имя. Однако глубокое горе сделало ее, скажем так, безрассудной, и сделки, заключаемые ею, всё чаще стали носить не совсем законный характер. Тогда-то Амри и попалась. Разговаривая с ней, я понял, что она именно тот человек, который мне нужен. Ей нечего терять, а единственным смыслом жизни для нее стало извлечение выгоды из всего подряд. Именно поэтому я и принял меры предосторожности. – Утешитель кивнул на браслет с роммием. – Доверять Амри дела, которые желаешь сохранить в тайне, нельзя. Даже мне.

Я посмотрела на чистую, несмотря на долгую дорогу, форму Утешителя и внезапно вспомнила слова Кинна о том, что цвет зла иногда бывает небесно-голубым. Стиснув руки на коленях в кулаки, я прошептала:

– Из убитой горем, запутавшейся женщины вы создали… Амри.

Утешитель равнодушно, даже с какой-то скукой во взгляде посмотрел на меня.

– Я всего лишь предоставил ей возможность. Всё, чего она достигла за эти годы, – целиком и полностью ее заслуга. И ее ответственность.

Во мне вспыхнула злость. Как он умело перекладывает всю вину на других!

– А как же Кинн? Вы не только не помогли ему на дознании – вы собственноручно поставили ему татуировку отступ ни ка! Вы лишили его последнего шанса вернуться в родной город!

– Кинн… – Утешитель поморщился, словно на язык ему попалось что-то горькое. – Я мог бы добиться для него оправдания, но обстоятельства сложились таким образом, что это стало мне невыгодно. И потом, я хотел дать ему понять, что у всякого поступка – даже, как я тогда считал, совершенного в пылу чувств, – есть последствия. А татуировка… С ней я погорячился. Видите ли, даже в Башне Изгнания Кинн ни о чем не просил, замкнувшись в гордом молчании. Мне же хотелось услышать, как он умоляет о пощаде.

Всё это он сказал таким будничным тоном, что на несколько секунд я потеряла дар речи. Потом глухо проговорила:

– Вы отвратительны.

Утешитель лишь слегка пожал плечами.

– Я человек. И у меня есть свои слабости.

Не в силах смотреть на него, я отвернулась и уставилась в залитое дождем окно. Сколько еще до заката?

– Я понимаю, что после такого начала вы не особо настроены беседовать со мной. Но, уверяю вас, этот разговор послужит к нашей обоюдной выгоде.

В голосе Утешителя прозвучали примирительные нотки. Я не удержалась и хмыкнула. Теперь он пытается меня купить?

Что-то дробно ударилось о столешницу – знакомый звук отозвался во всем моем теле, – и, не сумев себя остановить, я повернулась и уставилась на стол.

На потемневшей от времени сосновой столешнице, играя зелеными бликами, лежал мой браслет.

Мне пришлось сцепить руки в замок, чтобы тут же не схватить его. Утешитель медленно коснулся неровных бусин и пододвинул браслет ко мне.

– Что же вы не берете? Это ведь ваше.

Стоит протянуть руку, и ко мне вернется то единственное, что осталось от мамы, единственное, что все эти годы хранило ее любовь. То, что поможет мне спать спокойно всю ночь напролет, не слыша Теней.

Всё же я оторвала взгляд от браслета и заглянула в голубые глаза Утешителя Йенара.

– О, вижу, вы гадаете, чего я попрошу взамен. По правде говоря, сущий пустяк. Просто ответьте на один мой вопрос: зачем Кинн отправился в Волчий лог?

Он знает! Знает о тайнике!..

Мои внутренности скрутило в тугой узел, но я заставила себя поднять брови, изображая удивление:

– Какой странный вопрос!

– Так вы знаете на него ответ?

Если я скажу, что не знаю или что Кинн оказался там совершенно случайно, он всё равно не поверит. Поэтому, пожав плечами, я ответила:

– Он направился к Волкам, ведь из-за татуировки у него не было особого выбора.

Утешитель, чуть подавшись вперед, вкрадчиво спросил:

– А откуда Кинн узнал, что Волки скрываются именно там?

– Не знаю… Кажется, подслушал чей-то разговор… Может, Карателей…

Его губы изогнулись в презрительной улыбке.

– Это ложь. Каратели не обладают такими сведениями. Как и никто в Зенноне.

Впившись в платье дрожащими пальцами, я посмотрела Утешителю Йенару прямо в глаза и холодно спросила:

– Зачем бы Кинну мне лгать?

Снова улыбнувшись, он откинулся на стуле и некоторое время изучающе смотрел на меня, так, словно выискивал слабое место. Я замерла, стиснув руки на коленях и чувствуя, как яростно бьется сердце – казалось, еще немного, и оно вытолкнет мешочек с эрендином наружу.

Наконец Утешитель придвинулся ближе и заговорил – неожиданно мягко, будто боясь ранить меня своими словами:

– Что ж, давайте я расскажу вам одну историю, а вы, внимательно выслушав, поделитесь со мной своими соображениями. Кто знает, возможно, вы осведомлены гораздо лучше, чем вам кажется.

Я только пожала плечами, опасаясь сказать лишнее.

Он же довольно улыбнулся.

– Эта история связана с эрендином – тем самым, который украли альвионцы. Общественности обоих городов известна о произошедшем лишь самая малость. Чем меньше людей располагают сведениями об истинном положении дел, тем лучше – в этом мы единодушны с Альвионом. Поэтому то, о чем я вам расскажу, знают далеко не все даже в Большом совете Зеннона.

Я не удержалась:

– Почему же вы готовы поделиться столь секретными сведениями со мной?

– Потому что вы имеете непосредственное отношение к участникам этой истории… Точнее, участнику, – поправил он себя, но мне показалось, что оговорился он вовсе не случайно. – В свое время Малый совет принял решение не оглашать имена тех, кто украл эрендин, хотя следствие по этому делу было проведено весьма тщательным образом и определило их со всей однозначностью. Видите ли, на тот момент были все основания заявить, что тех людей больше нет в живых, а в Зенноне у них остался малолетний сын. Старшие Служители выступили за то, чтобы проявить снисхождение ради мальчика, избавив его от клейма «сын преступников». Думаю, вы уже догадались, что речь идет о Кинне и его родителях, Ронсе и Алме Террен.

Я широко распахнула глаза, изображая недоумение.

– Что? Родители Кинна?..

– В это трудно поверить, и всё же… В Башне Изгнания я намекнул вам на это. Именно они украли эрендин. Правда, удивительно, что это заняло у них столько времени, ведь камень постоянно был у них перед глазами.

– О чем это вы?

– Дело в том, что эрендинов было всего два, и в световой щит Зеннона вошел только один камень, а о местоположении второго, неразбуженного, знали лишь несколько человек – вынужден признать, что даже я не располагал этими сведениями. Многие полагали, что камень хранился в Гильдии камневидцев. Однако никто из нас не ожидал, что эрендин всё это время находился в Музее истории Зеннона.

– Не может быть! Ведь камни нельзя запирать в музее…

– Именно поэтому никто не обращал на этот эрендин внимания, в том числе и сами Террены, хотя они оба долго работали в Музее. Но как только они поняли, что один из муляжей – это настоящий эрендин, то подменили и выкрали его.

Так вот как им это удалось!.. Мне даже не пришлось изображать изумление.

Утешитель продолжил:

– Однако после успешной кражи они, как всем казалось, трагически погибли, а камень пропал – тщательные поиски ни к чему не привели… Но на этом история не заканчивается. Поскольку в том караване, который поглотили Тени, родителей Кинна не было. И это не просто мои догадки, – заметил он, предваряя мой вопрос. – Спустя два месяца после кражи, уже после приостановления торговли, у врат Альвиона задержали двух человек. Ими оказались Террены, и их тотчас же заключили под стражу и обыскали. Однако эрендина у них не оказалось – по крайней мере, так заверил нас Малый совет Альвиона. При этом в заключении Алма Террен скончалась, а Ронса Террена бросили в… особую тюрьму, где допросить его стало невозможно. Естественно, Зеннон проявил недоверие, заподозрив, что Альвион устранил исполнителей и просто-напросто скрыл камень. Альвион же заявил о своей полной непричастности к краже.

– Почему вы ничего не сказали Кинну о его родителях?

Утешитель Йенар поднял брови.

– Кинн считает, что его родители погибли, и это чистая правда.

– Но ведь его отец жив! Пусть и в тюрьме…

На мгновение в его глазах что-то дрогнуло, но он тут же сделал непроницаемое лицо.

– Сомневаюсь, что Ронс Террен жив.

– Но…

– Если позволите, я продолжу свою историю, она уже почти подошла к концу. – Глаза Утешителя сузились. – Буквально до сегодняшнего дня я, как и все, считал, что эрендин в руках альвионцев. Однако этим утром мне довелось побеседовать с Волками. Не могу сказать, что это доставило мне большое удовольствие, однако беседа оказалась весьма познавательной. Во-первых, я узнал, что Кинн попотчевал Волков той же ложью, что и вас, – он слегка улыбнулся, – что якобы он узнал о них от Карателей. Во-вторых, я выяснил, что у Волков было только два набора камней для щита – один они взяли с собой «на охоту», а второй остался в Волчьем логе. И они понятия не имеют, откуда у Кинна взялся третий. Ну и наконец, их главарь обмолвился, что мой мальчик что-то «вынюхивал» и ходил там, где не положено.

Меня охватила дрожь.

– Итак, услышав эту историю, вы готовы поделиться своими мыслями? Зачем, как вы думаете, Кинн отправился в Волчий лог? Я уже знаю ответ, но мне бы хотелось, чтобы вы подтвердили мое предположение.

Он выжидательно уставился на меня, а я замерла, чувствуя, как трудно стало дышать.

В этот момент в дверь постучали. Утешитель Йенар не торопясь поднялся и открыл. За дверью стоял один из Карателей. Утешитель выслушал его и, коснувшись роммия, что-то спросил.

Пока они тихо переговаривались, я перевела взгляд на стол, на котором поблескивал мамин браслет. Меня охватило мучительное желание надеть его, чтобы вновь почувствовать такое знакомое ощущение на запястье и перебрать каждую неровную бусинку, которой когда-то касались мамины руки.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и заставила себя сосредоточиться.

Каратели наверняка обыскали Кинна и выяснили, что эрендина у него нет. Сам Кинн вряд ли им что-то сказал. Теперь Утешитель Йенар надеется разузнать о камне у меня. Что же делать?

Утешитель уверен, что Кинн нашел тайник с камнем, и его уже не убедить в обратном. Он поставил Кинну татуировку только ради того, чтобы услышать, как тот умоляет о пощаде. На что он пойдет, лишь бы узнать правду об эрендине? Будет пытать приемного сына?

Нет, нет, нет!

А вдруг Утешитель догадается, что камень у меня? Или просто решит проверить? Надо срочно что-то придумать, чтобы сбить его с толку, направить его мысли по другому пути.

Я застыла. По другому пути…

Когда Утешитель Йенар закрыл дверь и обернулся, я сразу поняла, что Кинн так ни в чем и не признался. Хотя Утешитель тщательно скрывал свою злость, она притаилась в его крепко сжатых губах. И даже шаги его утратили обычную размеренность.

– Итак…

Он опять сел напротив, но поза его теперь была напряженной.

– Мой мальчик верен себе и всё так же упрям.

– Он вам ничего не сказал.

– Увы… Но к чему молчать, если он ничего не скрывает?

Я сухо заметила:

– Вероятно, он из принципа не хочет общаться с вами и вашими Карателями. Вы же не забыли о татуировке?

Губы Утешителя дрогнули, словно он хотел что-то ответить, но сдержался. Вместо этого он, немного помолчав, проговорил:

– Ваша попытка выгородить Кинна весьма благородна, но я знаю, что в Волчьем логе он нашел тайник с камнями, оставленными его родителями. И я готов поставить очень многое на то, что Кинну известно, где эрендин. Мой мальчик упрям, но и я тоже. Уверен, что вы могли бы сэкономить нам всем массу усилий.

Я покачала головой и, чтобы потянуть время, спросила:

– Зачем вам вообще эрендин? Только не говорите, что печетесь о соблюдении Закона, – к сожалению, я вам не поверю.

Утешитель Йенар улыбнулся краешком губ, словно я сказала нечто забавное, а потом произнес:

– Эрендин – не простой камень. А мне нравится то, что представляет вызов.

Я опустила взгляд, чтобы не смотреть на него. Нельзя слишком быстро сдаваться, иначе он заподозрит подвох. Наконец Утешитель мягко спросил:

– Ну так что, вы согласны мне помочь? Как видите, браслет вас до сих пор ждет.

Мое сердце сжалось от тоски, и на долю секунды решимость не брать браслет чуть поколебалась. Может, всё-таки взять? Ведь я не собираюсь выдавать Кинна. Но тогда Утешитель будет считать, что я ему должна. Я впилась ногтями в ладони и бросила одно короткое слово:

– Нет.

Потом подняла подбородок выше, чтобы была видна шея.

– Как видите, я не с Псами. Я не ношу ошейник.

Глаза Утешителя заблестели, а ноздри чуть раздулись. И от его хищного взгляда всё мое тело покрылось мурашками.

– Меня восхищает ваш сильный дух. Совсем как у вашей матери. Жаль только, что наследство вам от нее досталось не самое лучшее.

Мне словно поставили подножку.

– О чем вы говорите?

Утешитель откинулся на стуле и посмотрел на меня так, что мне сделалось не по себе.

– Вы с Кинном ловко водили меня за нос. Но Кинн – это так, мелочь. А вот вы… Я ведь оказался здесь из-за вас, а не из-за него.

Меня вдруг охватило неотвратимое чувство беды.

– Из-за меня?

Он улыбнулся, явно наслаждаясь происходящим.

– Вы же знаете, я бы мог с легкостью устроить так, чтобы изгнали одного Кинна, а вас оправдали. Но я этого не сделал из-за вашего дяди. Он слишком близко подобрался к моим делам. А ваше изгнание его неплохо дискредитировало. К его голосу в Совете теперь прислушиваются гораздо реже… Но вы и представить себе не можете, как я пожалел о своем решении уже на следующее утро после вашего изгнания.

Даже злость, вспыхнувшая от его слов о дяде, не смогла ослабить нервного напряжения, которое меня охватило.

Утешитель Йенар пригвоздил меня взглядом.

– Да уж, разве я мог подумать, что Вира Линд, та самая Вира Линд – дреме́ра?

В моей голове сделалось пусто, губы онемели, и мне не сразу удалось переспросить:

– К-кто?

– Дремера. С древнесеррийского – «проклятая».

Это слово хлестнуло меня как хлыстом, и я вздрогнула.

– Что это значит? – спросила я, чувствуя, как в груди расползается холод.

– Это значит, что на вас есть метка Теней.

Я хотела зажать уши и отвернуться, но тело перестало меня слушаться. Будто зачарованная, я смотрела в горящие странным огнем глаза Утешителя и видела, как двигаются его губы:

– У вас нет дара, вы можете слышать Теней, и, что самое неприятное, вы их притягиваете.

В моей голове громом прозвучал голос Нери: «Я знаю, кто ты». Задыхаясь, я зашептала:

– Нет, это неправда…

– Не утруждайте себя. Вы ведь даже не проверили, что за камень в этом браслете, – он указал на мою руку, – хотя вам ничто не мешало. Если хотите, можете прямо сейчас усыпить его.

– Я…

– Тысячи мелочей указывали мне на правду, но я их все проигнорировал! Индивидуальные занятия камневидением с вашим дядей, никаких публичных демонстраций дара, происшествие в Садах Деи, ваш отказ от ианита в Башне Изгнания, ваш браслет и странный рассказ моей служанки о том, что изгнанная госпожа солгала про нирронный замок… А я еще удивлялся, откуда у Советника Линда столько рвения по защите дремер.

Меня словно со всего размаху ударили об стену.

– Что вы сказали?

– Ваш дядя, естественно, в курсе того, что вы собой представляете. Но я был прав, когда предположил, что он решил оградить вас от этого знания.

– Нет… Вы сказали «дремер»?

Утешитель чуть лукаво улыбнулся.

– Вы же не думали, что вы одна такая особенная?

За окном вспыхнул световой щит, и на лицо Утешителя лег холодноватый отсвет. В моей голове медленно, как мухи, попавшие в мед, заворочались мысли.

У меня нет дара не потому, что дары оскудевают, а потому, что я дремера, проклятая.

Именно поэтому я слышу Теней.

Я их притягиваю.

И такая я не одна.

Я резко вдохнула, словно долгое время находилась под водой. Разве всё это может быть правдой?

– Откуда у меня взялась эта метка, если я всю жизнь провела в Зенноне?

– О, боюсь, ответственность за это целиком и полностью лежит на вашей матери.

Мое сердце сдавило, и я, с трудом сглотнув, спросила:

– Что она сделала?

– К сожалению, я не могу вам сказать – всё, что касается дремер, мало изучено. Ясно лишь одно: вина за то, что дети рождаются такими, лежит не на них самих, а на их родителях.

Утешитель проговорил это обычным тоном, но что-то мне подсказывало, что он знает гораздо больше, чем показывает. Только вот поделиться сведениями со мной он не спешил.

– А другие дремеры? Их… много?

– Нет. Дремеры крайне редки.

Я вздохнула и заставила себя задать вопрос, ответа на который боялась больше всего:

– А что значит… «притягиваю Теней»?

Утешитель улыбнулся так, словно находил ситуацию забавной.

– В прямом смысле. Тени чувствуют свою метку и рвутся в первую очередь туда, где есть дремеры.

Перед моими глазами вдруг всплыл световой щит, по которому пробежала дрожь. Сердце вдруг болезненно, тягостно сжалось.

– Вы хотите сказать, что Тени прорывают щиты из-за дремер?

– Нет, не только. Но при наличии дремер шансы того, что Тени прорвут щит без эрендина, возрастают многократно.

Мысли вспыхивали в голове, как световые иллюзии, – появлялись и тут же гасли. Я с трудом сосредоточилась на одной из них.

– Вы сказали, что оказались здесь из-за меня. Зачем я вам нужна?

– Это мы обсудим позже. А пока мне нужно разобраться с эрендином.

Кинн, мой план! Я совершенно обо всем позабыла.

Утешитель сцепил руки в замок и соединил большие пальцы.

– Удивительное дело: несмотря на все свои подозрения, я бы ни за что не поверил, что талантливая камневидица Вира Линд – фальшивка, если бы ко мне не обратился один человек, в чьем свидетельстве не приходилось сомневаться.

Казалось, после всего, что я узнала, меня уже ничто не могло потрясти, но его слова наполнили меня холодным, парализующим ужасом.

Кто-то рассказал обо мне Утешителю Йенару. Кто-то из моих близких.

Но кто мог так меня ненавидеть? Нелла?

Я вспомнила, с какой злобой она обратилась ко мне после дознания. Если бы дело касалось меня одной, не сомневаюсь, Нелла выдала бы меня не раздумывая. Но как же дядя? Ведь она должна понимать, каким ударом это для него окажется… Или после моего изгнания дядя отказался от ее компании и в отместку она решила продать мою тайну Утешителю?

Словно не замечая, какой эффект произвели его слова, он продолжил:

– Этот человек сейчас здесь и жаждет поговорить с вами, госпожа Вира. Возможно, он убедит вас рассказать, где находится камень.

В полной растерянности я проследила, как Утешитель Йенар неторопливо встает и идет к двери.

Он не может иметь в виду людей Амри – я никого из них не знаю. Но с самим Утешителем прибыли только Каратели. С другой стороны, под черной маской может скрываться кто угодно: в Зенноне Гильдия Карателей принимала в свои ряды и женщин, правда, их было в разы меньше, чем мужчин.

Вот только Нелла ни за что не покинет город. Да и кто готов пожертвовать собственной безопасностью, чтобы просто поговорить со мной?

Утешитель провел рукой по браслету, после чего стукнул в дверь:

– Заходи!

Дверь распахнулась, и внутрь вошел один из Карателей, на груди его блестела нашивка с тремя серебристыми полосками. Высокий, одетый во всё черное и с черной маской на лице, он был совершенно неотличим от своих товарищей. И всё же в его фигуре и движениях мне почудилось что-то знакомое.

Утешитель Йенар слегка усмехнулся, хотя глаза его мерцали как льдинки:

– Желаю вам приятно побеседовать.

Передав Карателю браслет с роммием, Утешитель вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Я осталась наедине с незнакомцем, в тишине, полной напряженного ожидания. Наконец он ожил: медленно, палец за пальцем, стянул перчатки, затем так же неторопливо откинул капюшон и снял маску.

Кровь отлила от моего лица.

– Ну здравствуй, Вира.

Передо мной стоял Хейрон.

– Что… что ты здесь делаешь?

Он улыбнулся, но это была уже не та любезная мягкая улыбка, которой он одаривал меня в прошлом, – теперь в ней сквозила холодная насмешка.

– И тебе добрый вечер, любовь моя.

Вздрогнув, я повторила:

– Что ты здесь делаешь?

– Я теперь слуга Закона, разве не видишь? – Хейрон театрально повернулся, демонстрируя черную униформу, которая, несмотря на мрачность, ему очень шла. – Приближенный Утешителя Йенара. Следую туда, куда он прикажет… Вижу, ты настроена на разговор, – сказал он, когда пораженное молчание с моей стороны затянулось. – Что ж, давай поговорим! В прошлый раз нам, кажется, не удалось.

Хейрон бросил маску с перчатками на край стола, выдвинул стул и сел, непринужденно закинув ногу на ногу.

Я смотрела на него и никак не могла поверить своим глазам. Последний раз я видела его на дознании – в свадебном костюме, ухоженного, безупречного. А теперь Хейрон сидел напротив меня в комнатушке заброшенного постоялого двора: лицо его осунулось, под глазами пролегли тени, и даже красота стала более резкой, тревожной.

От его пристального взгляда мне стало трудно дышать, и я спросила:

– Значит, это ты рассказал Утешителю о том, что у меня нет дара?

Хейрон пожал плечами:

– Я посчитал, что эти сведения его заинтересуют, а кроме того, докажут, что я могу быть ему полезен.

– Ты же сам говорил, что Каратели всегда в тени. С каких пор тебе нравится быть на вторых ролях?

Он натянуто улыбнулся:

– Я осознал, что быть в тени – не значит быть на вторых ролях. После нашей неудавшейся свадьбы родители стрясли с твоего дядюшки приличную компенсацию, но что было делать мне?

Хейрон вдруг выпрямился на стуле, поставив обе ноги на пол. Последние следы вежливости слетели с него, и он ощерился:

– Карьера Советника, к которой я так стремился, оказалась для меня закрыта. Из-за тебя. Твое предательство оставило на мне пятно. И мне пришлось очень сильно поломать голову, чтобы понять, какие возможности остались. Но знаешь, что взбесило меня больше всего?

Ноздри его раздулись, а голубые глаза посерели, как воды Венны осенью. Меня пробрала дрожь. Сквозь сжатые зубы Хейрон прошипел:

– Ты выставила меня на посмешище. Перед всем Зенноном. Ни одна девка раньше не смела мне отказать, а ты ради этого ублюдка…

Мне словно влепили пощечину, и я вжалась в жесткую спинку стула, не в силах отвести взгляд от Хейрона. В зрачках его заплескалось что-то темное, как будто его глазами на меня смотрели Тени. От горячего шепота у меня по рукам поползли мурашки:

– Знаешь, я думаю, у тебя передо мной должок – и за сорванную свадьбу, и за сорванную брачную ночь.

Хейрон встал со стула.

– Утешитель тебе не позволит… – я попыталась говорить уверенно, но мой голос дрогнул.

Он поднял брови:

– Как думаешь, почему Утешитель позволил мне с тобой пообщаться? Приятно, когда такой человек на твоей стороне, правда?

– Ты не посмеешь…

Хейрон улыбнулся – и этой улыбкой словно приставил нож к моему горлу.

– Проверим?

И за пару шагов он обогнул стол. Я даже не успела пошевелиться, от страха у меня заложило уши. Дверь закрыта, мне не убежать. И даже если я закричу… Лисицы продали меня Утешителю, а тот отдал меня Хейрону.

Он подошел ко мне вплотную, так, что на меня пахнуло его парфюмом – пряным и горьким одновременно.

Я до крови закусила щеку изнутри, и металлический вкус мгновенно отрезвил меня.

– Нет! Стой! Я скажу, где эрендин.

Хейрон замер, будто зверь перед добычей. Меня охватил озноб, но я постаралась, чтобы голос прозвучал твердо:

– Я скажу, где эрендин. Но если ты тронешь меня хоть пальцем, камень вы не получите. И Утешитель Йенар обязательно узнает, кого ему стоит за это благодарить.

Через несколько оглушительных сердцебиений Хейрон отступил. Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза – его взгляд посветлел и стал холодным, как родник в Черном лесу.

– Прекрасно. Я сообщу об этом Утешителю.

Не торопясь, Хейрон забрал со стола маску с перчатками. Когда он отошел к двери, я позволила себе выдохнуть. Но, прежде чем надеть маску, Хейрон оглянулся и прищурился:

– Только не думай, что ты так легко от меня отделаешься, Вира.

Он криво улыбнулся, натянул маску и вышел, хлопнув дверью.

Когда Утешитель опять зашел в комнату, меня всю трясло от пережитого.

– Ну-ну, что же вы так… Неужели Хейрон повел себя грубо?

По моим венам прокатилась холодная ярость. Утешитель Йенар смеет утешать меня.

Подняв подбородок, я встретилась с ним взглядом:

– Я скажу вам, где камень. Но что я получу взамен?

Вся отеческая забота слетела с него, и он посмотрел на меня бесстрастно и расчетливо, словно взвешивая, чего я стою. Потом улыбнулся:

– А изгнание пошло вам на пользу, госпожа Вира. После того как я получу камень, мы вернемся в Зеннон, где вы будете в безопасности. И обещаю, вашу тайну никто не узнает.

– А Кинн?

– Если он пожелает возвратиться вместе с вами – так и быть, я подарю ему второй шанс. Только не обессудьте, больше в свой дом я его не пущу.

Я тихо фыркнула. Как будто Кинн согласится туда вернуться.

– А его татуировка?

Утешитель нетерпеливо махнул рукой.

– Ее можно убрать.

Как легко он со всем соглашается… Я стиснула зубы:

– А что с Хейроном?

Утешитель поднял брови:

– А что с ним? Он слуга Закона. И будет делать то, что я ему прикажу. Если его внимание вам неприятно, – его глаза насмешливо блеснули, – я позабочусь о том, чтобы он оставил вас в покое. А теперь я бы хотел услышать о местоположении эрендина.

Я решительно взглянула в голубые глаза Утешителя.

– Дайте слово, что, найдете вы там камень или нет, нас с Кинном никто не тронет.

Утешитель весомо проговорил:

– Даю свое слово.

Кто-то будто шепнул мне в самое ухо: он лжет. Но я кивнула, делая вид, что приняла его заверения.

– Храм Серры-на-Перепутье. Там второй тайник.

Глаза Утешителя Йенара сверкнули:

– Храм Серры-на-Перепутье… Спасибо за вашу помощь, госпожа Вира.

Глава 17

Я дошла до комнаты Нери, не замечая боли в лодыжке. Один из незнакомых Карателей сопровождал меня, поддерживая под локоть, и я старалась идти как можно быстрее, чтобы поскорее остаться в одиночестве.

Зачем Хейрон на самом деле приехал сюда? Зачем подверг себя такой опасности? Ради денег? Или он жаждет мне отомстить?

Утешитель вызывал у меня отвращение и ярость, а Хейрон… Этот новый Хейрон вызывал у меня настоящий страх.

Прежде чем закрыть за мной дверь, Каратель глухо сказал:

– Если потребуется выйти, постучите, я открою.

И, захлопнув дверь, со звонким щелчком повернул в замке ключ.

Я бросила взгляд на окно, откуда из-за полуприкрытых штор пробивалось ровное мерцание щита. Значит, я снова пленница. И Кинн тоже.

Только бы моя уловка с тайником сработала.

Собрав остатки сил и опираясь на изножье кровати, я подошла к небольшому зеркалу, висевшему над туалетным столиком, и вгляделась в свое хмурое отражение.

Неужели на мне и правда есть метка Теней? И мама каким-то образом в этом виновата?

Утешитель что-то явно недоговаривал. В голове снова пронеслись его слова, сказанные в Башне Изгнания: «От каких дурных сновидений ваша матушка пыталась вас оградить?»

Браслет из хризалиев!

Так мама всё-таки знала, что я слышу Теней? Что я дремера? Но как?..

От сильного напряжения в висках и над глазами забилась пульсирующая боль.

Я хотела уже отойти от зеркала, когда мой взгляд зацепился за простую костяную расческу Нери, оставленную на туалетном столике. И я вспомнила, как она смотрела на меня из окна столовой, прося прощения за свое бездействие. И вдруг я поняла, что еще мелькнуло тогда в ее взгляде: облегчение. Она знала, что я дремера и что щит из-за меня стал нестабильным. Без меня им стало безопасней. А ведь Нери очень хотела помочь своей младшей сестре…

Вот только, когда Тени прорвали щит, меня там не было. И нас с Кинном они не тронули. Почему?

Обессилев, я легла на кровать, даже не делая попыток переодеться.

Что Утешитель на самом деле планирует делать с нами? Что бы он ни говорил, он злится, что Кинн обвел его вокруг пальца. И тот нужен ему, только чтобы заполучить эрендин. А дальше… Никакого будущего в Зенноне для Кинна нет. И не будет.

А для меня? Что будет со мной?

Медленно, словно спутанные нитки, я начала перебирать слышанные в разное время фразы:

«…Всё, что касается дремер, мало изучено».

«В беседе со своим управляющим – у него поместье где-то на юге… Утешитель что-то спросил про эксперименты».

«Кто-то снова пропал, читала? Прямо в воздухе растворился!

Уже неделю найти не могут!..»

«Я не хочу, чтобы над моей племянницей ставили опыты!»

Я повернулась на спину и уставилась на потемневший деревянный потолок.

Так вот оно что… Утешитель Йенар проводит в своем поместье опыты над дремерами. Значит, меня он в любом случае не отпустит. И, скорее всего, даже не даст дяде знать, что я жива, – просто запрет в своем поместье. И вряд ли я выйду оттуда живой.

Единственная наша с Кинном надежда – сбежать.

Альвион еще больше, чем Зеннон, там мы сможем с легкостью скрыться. Попробовать найти родственников Кинна и узнать о его отце. Откопать правду об эрендине.

В Альвионе мы окажемся в безопасности.

Тут первый крик Теней пронзил мое сердце, и я замерла. Этот крик был полон ненависти – неразбавленной, темной. Ненависти ко мне.

Точно. Я дремера, на мне их метка. И без разбуженного эрендина ни я, ни те, кто рядом со мной, – никто не будет в безопасности.

Утром мы распрощались с Лисицами и сделали вид, что возвращаемся в Зеннон. Утешитель Йенар выслал одного из Карателей, чтобы тот дал знать, когда Лисицы покинут постоялый двор. И, когда Амри со своими людьми уже была далеко, мы выдвинулись следом за ними по влажной после дождя Узорной дороге к Альвиону.

Судя по тому, что Кинн этому совсем не удивился, Утешитель наверняка не смог удержаться и рассказал ему о моем «предательстве». Что ж, хорошо – значит Кинн знает, что я задумала.

Мне пришлось ехать на выкупленной у Амри Красотке между Утешителем и широкогрудым, крепко сбитым Карателем. Кинн ехал позади за спиной у другого Карателя – единственного обладателя второго ранга, судя по двум серебристым полоскам на нашивке. Хейрон ехал последним, и его взгляд всю дорогу прожигал мне спину.

Когда утром мы еще только собирались выезжать, я заметила, что руки Кинна сковали обручами с цирдами – как после дознания – и он странно сутулился, словно ему было больно. Поймав мой обеспокоенный взгляд, Кинн тут же отвернулся.

Если мы сбежим, от Храма Серры-на-Перепутье до Альвиона пешком где-то полдня пути, на лошади – несколько часов, значит, камни для щита нам не понадобятся. У нас осталось дня четыре, чтобы придумать, как же ускользнуть от Утешителя и Карателей, которые явно настроены пресечь любые попытки бегства.

После полудня мы сделали долгий привал в небольшой деревушке у дороги. Прошлой ночью я почти не спала, и теперь меня так тянуло в сон, что я боялась задремать и свалиться с лошади. Время от времени, чтобы хоть немного взбодриться, мне приходилось бить больной лодыжкой в лошадиный бок.

Вместо обеда я попросила Утешителя предоставить мне хотя бы недолгий отдых. Видимо, мое бледное лицо и запавшие глаза убедили его в том, что сон действительно был мне нужен. Один из Карателей отвел меня в свободную комнату, и я заснула, едва повалившись на продавленную кровать.

Из беспокойного сна меня вытолкнул скрежет поворачиваемого в замке ключа. Я тут же села, чувствуя, как слегка кружится голова, и похлопала по щекам, чтобы прийти в себя.

В комнату зашел Каратель, и, хотя он был в маске и капюшоне, я безошибочно догадалась, что это Хейрон. Я была готова закричать, позвать на помощь, но он замер у порога, вытащил что-то из кармана и бросил мне под ноги. С тихим звяканьем предмет упал на пол перед кроватью.

– Для твоей ноги.

И, не говоря больше ни слова, он вышел и закрыл за собой дверь.

Мое сердце колотилось так сильно, что я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться. И только потом подняла с пола цепочку. В пяти ее гнездах сидели крохотные камни. Я осторожно коснулась каждого пальцем. От одного из них исходила прохлада – очевидно, это был геррион. Остальные были слишком маленькими, чтобы я их опознала.

Подержав цепочку в руках, я приподняла подол платья и защелкнула цепочку вокруг лодыжки. И выдохнула от облегчения – боль стерло, как мел с доски. Опустив подол, я встала и с радостью поняла, что теперь могу опираться на правую ногу.

Услышав в коридоре шаги, я тут же села обратно. Возможно, Утешитель и проявил снисхождение, но он не должен узнать, насколько мне полегчало. Уж лучше пусть продолжает считать, что беглянка из меня никакая.

Через три дня мы заночевали в городке с грустным названием Осень.

Комната, в которую меня отвели, была совсем крохотной: одно окно, узкая кровать да туалетный столик – с тазом для воды и полным кувшином. На стене над столиком тускло горел люминарий в простом бронзовом держателе.

Я так умаялась в дороге, что сил у меня хватило лишь на то, чтобы разуться и упасть в кровать, где я мигом провалилась в забытье.

Я проснулась, как от толчка, и спросонья не сразу поняла, где я и что меня разбудило. В лицо мне угрюмо таращился темный, в потеках потолок. В доме всё было тихо, только снаружи, словно злобное воронье, кричали Тени. Но разбудили меня не они.

Я повернулась на бок – и крик застрял у меня в горле. В тусклом свете люминария я увидела напротив человека.

Прямо на полу, привалившись боком к стене, сидел Хейрон, без маски и капюшона, и неотрывно смотрел на меня. От страха я обмякла, словно из меня вынули все кости.

Что он здесь делает? Сколько так сидит?

Заметив мой взгляд, он медленно, лениво улыбнулся и слегка склонил голову набок:

– Ты спишь с приоткрытыми глазами. Забавно.

Я едва осмелилась дышать. Если я закричу, придет ли кто-нибудь на помощь?

Хейрон, будто прочитав мои мысли, приложил палец к губам:

– Ш-ш-ш… Не будем лишать остальных драгоценного сна.

Он отодвинулся от стены, и глаза его заблестели. От ужаса я по-детски зажмурилась, словно это могло меня спасти.

Горячие пальцы коснулись моей обнаженной стопы, и я вздрогнула. Обжигая касанием, пальцы двинулись выше, к лодыжке. Дотронувшись до цепочки, Хейрон едва слышно хмыкнул.

Потом он резко придвинулся – меня накрыл его разгоряченный запах, и я задержала дыхание. Совсем рядом раздался хриплый шепот, от которого у меня по спине побежали мурашки:

– Не сейчас, Вира. Скоро.

Только когда дверь с тихим скрипом закрылась, я выдохнула и открыла глаза. Комната была пуста, словно мне всё примерещилось. От пережитого страха меня начало безудержно колотить, и, плача и глотая слезы, я свернулась калачиком.

Даже крики Теней меня больше не пугали.

…Когда незадолго до рассвета мне принесли завтрак, я сидела на кровати, уже умывшись и сменив платье на штаны и рубашку с курткой. Остаток ночи я так и не сомкнула глаз.

На улице при виде моего бледного лица Кинн бросил на меня встревоженный взгляд, а Утешитель Йенар приподнял брови:

– Тяжелая ночь? Надеюсь, Тени мешали не больше прежнего?

От ненависти у меня потемнело в глазах. Он натравил на меня Хейрона, чтобы я не забывала о своем положении, а теперь смеет спрашивать, как я провела ночь?

Я едва сдержалась, чтобы не плюнуть ему в лицо. Но вместо этого подняла подбородок и холодно улыбнулась:

– Жаль, что вы не способны насладиться их криками. Возможно, вам бы это пришлось по душе.

Что-то мелькнуло в его глазах – словно он споткнулся на ровном месте. Совершенно серьезно Утешитель Йенар ответил:

– Надеюсь, вы сохраните присутствие духа и дальше, оно вам понадобится.

Чем ближе к Альвиону, тем более холмистой становилась местность, и теперь дорога постоянно петляла, то спускаясь в низины, то вновь поднимаясь. Мы долго скакали, делая иногда небольшие остановки, чтобы лошади отдохнули.

В обед мы устроили большой привал, но я едва сумела что-то съесть. Меня тошнило от напряжения, недосыпа и страха за наши с Кинном жизни. Мне даже пришла в голову малодушная мысль отдать Утешителю эрендин, лишь бы он оставил нас в покое. Но я тут же мысленно отвесила себе пощечину.

Очнись! Даже если отдашь камень, никакого покоя вам не видать.

Через несколько часов всё решится. И если мы не придумаем, как сбежать, мы обречены.

…До Храма Серры-на-Перепутье оставалось уже недалеко, когда Утешитель Йенар стал всё больше хмуриться, окидывая дорогу внимательным взглядом.

Мы проезжали очередную деревушку, как вдруг на окраине он поднял руку, приказывая остановиться. Потом звучно крикнул:

– Ну же, выходите!

Тут же из-за амбаров справа выехали четыре всадника. Амри и ее люди.

Амри на этот раз была без кепи, и ее белые волосы взъерошились от ветра. Широкоплечий Дорм и коренастый Лайн, встав по обе стороны от предводительницы, мрачно смотрели на Карателей. Генс держался чуть в стороне – его нос выглядел почти как обычно, очевидно, благодаря целительным камням. Неприветливо глянув на меня, он перевел взгляд на Утешителя, лицо которого застыло, не выдавая никаких эмоций.

Наконец Утешитель Йенар холодно усмехнулся.

– Амри… Какая неожиданная встреча! А я-то считал, что, получив свое более чем щедрое вознаграждение, вы уже благополучно добрались до Альвиона.

Она оскалилась.

– Утешитель Йенар, а вот я считала, что вы на пути в Зеннон и вам не терпится скрыться за его крепкими стенами.

При виде Амри, глаза которой безумно сверкали, меня затрясло, но Утешитель лишь смерил ее ледяным взглядом и острым, как стекло, голосом спросил:

– Что вам нужно? Больше денег?

Амри расхохоталась как безумная, вспугнув из травы какую-то птицу. От этого хохота мне стало не по себе.

Наконец отсмеявшись, она подъехала чуть ближе.

– Знаете, в чем ваша самая большая ошибка, Утешитель Йенар? Вы никогда не спрашивали о моем заветном желании. А ведь если бы вы спросили, я бы ответила так. – И Амри с чувством провозгласила: – Больше всего на свете, Утешитель, я хочу выдрать глотки Огасту и Ние Бернел. Желательно своими руками.

Поводья в руках Утешителя дрогнули, а сзади, со стороны Хейрона, мне послышался резкий вдох.

Амри между тем продолжила, и лицо ее странно подергивалось, словно сдерживать свои эмоции ей стоило большого труда.

– Вы же помните, что именно Бернелы разорили и довели до самоубийства моего мужа? Они забрали у меня всё до последнего денежного камня, даже помолвочные кольца с черным жемчугом, которые…

Голос ее сорвался, а у меня в ушах зазвенело.

Не может быть. Наши с Хейроном кольца…

Справившись с собой, Амри вновь заговорила:

– Я уж было смирилась с тем, что месть Бернелам, увы, отменяется, как вдруг выяснилось, что среди наших гостей находится их сынок собственной персоной! Хейрон, верный пес Зеннона…

Лицо женщины так исказилось от ненависти, что я спряталась за козырьком кепи, лишь бы этого не видеть. Тяжелым низким голосом она сказала:

– Отдайте мне его, Утешитель. Отдайте и дальше делайте что хотите – я не буду чинить вам никаких препятствий. Ваши дела и тайны меня не интересуют.

Не спуская глаз с Амри, Утешитель громко спросил:

– Кто?

В его голосе прозвучала сталь, и я вдруг поняла, что он обращается к нам.

– Кто продал меня Амри?! – повторил Утешитель и обернулся. Его голубые глаза словно выстыли изнутри – сплошной лед, ничего человеческого.

Воцарившаяся тишина зазвенела, пересыпаясь легким цокотом копыт.

Даже Амри, видимо, что-то почувствовала. Она выпрямилась в седле и преувеличенно равнодушным тоном сказала:

– Имейте снисхождение, Утешитель. Ему не столько заплатили, сколько припугнули.

Но Утешитель Йенар так посмотрел на нее, что она осадила лошадь назад.

– Я не отдам вам Хейрона.

Амри сощурила глаза.

– В таком случае нам лучше начать переговоры.

И она вытащила меч из ножен. Вслед за ней вытащили мечи и ее товарищи. На навершиях и гардах блеснули камни, и у меня засосало под ложечкой. Это не простое оружие, а мечи Карателей, которыми те пользуются только в крайних случаях. Быстрые, легкие, смертоносные.

Утешитель выехал вперед, доставая свой меч, и к нему при соединились двое Карателей, а Кинну пришлось соскочить с лошади на дорогу. Меня же оттеснили назад, к Хейрону. Я встретилась взглядом с Кинном – в его дымчато-серых глазах молниями сверкало напряжение: «Надо бежать». Едва заметно кивнув в ответ, я вынула ноги из стремян и приготовилась.

В этот миг Амри, издав яростный утробный рык, бросилась вперед, остальные – за ней. Каратели ринулись им навстречу. В ту же секунду я спрыгнула с лошади, и, прежде чем Хейрон смог отреагировать, мы с Кинном бросились к Черному лесу.

Позади раздались неистовые крики, бешеный цокот копыт, звон металла о металл, но мы не оглядываясь прорвались сквозь кусты и нырнули в лес.

Бежать, бежать, бежать!

Это наш единственный шанс.

Оскальзываясь на прелых листьях, перескакивая через мелкие ручейки, запинаясь о выступающие корни, уворачиваясь от настойчивых веток, я бежала, не чувствуя ног, а рядом со мной мчался Кинн, прижимая к груди скованные руки.

Мы бежали, углубляясь всё дальше в лес, пока звуки боя совсем не стихли.

– Давай… на восток, – прохрипел Кинн.

Бежать больше не было сил, и, повернув в сторону Альвиона, мы двинулись дальше неровным тяжелым шагом. Мы шли, и шли, и шли, пока в какой-то момент мои ноги не подогнулись, и я, не удержавшись, уткнулась коленями во влажный мох. Рядом со мной опустился Кинн. Несколько минут мы молчали, пытаясь восстановить дыхание.

Кинн сидел так близко, что мне захотелось привалиться к его плечу и закрыть глаза, позабыв обо всем на свете.

– Как лодыжка?

– В порядке. Что нам… что нам теперь делать, Кинн? Даже если мы оторвались от погони, у нас нет камней для щита… Успеем ли мы дойти до Альвиона?

Кинн безуспешно попытался разомкнуть обручи на запястьях и, опустив руки, посмотрел на меня.

– Помнишь, Лайн сказал, что они ведут торговлю с поселениями в окрестностях Альвиона? До самого города мы можем не успеть. А вот до какой-нибудь деревни… Только надо выйти на дорогу. По лесу мы будем пробираться слишком долго.

– Но что, если… если там…

Голос у меня пресекся, когда я представила Амри с мечом в руках, а потом ледяной взгляд Утешителя. Кинн всё понял и мрачно сказал:

– Либо они, либо Тени.

Тени. Метка. Мое сердце зашлось в страхе, и я через силу выдавила:

– Кинн, я узнала, почему слышу Теней.

И, захлебываясь словами, я рассказала ему о том, что я дремера.

– …Понимаешь? Со мной опасно. Если мы не успеем… лучше оставь меня, пусть они на меня отвлекутся, тогда у тебя будет чуть больше времени…

Голос у меня сорвался.

– Вира! Вира, – Кинн поймал мою руку и сжал своими теплыми ладонями. – Посмотри на меня.

Чуть помедлив, я подняла взгляд на его такое знакомое лицо – усталое, усеянное капельками пота, давними синяками и ссадинами. Серые глаза Кинна, казалось, смотрели мне прямо в душу.

– Ты – это ты. Ни дар камневидения, ни метка Теней тебя не определяют. И я не собираюсь делать из тебя приманку, даже не заикайся об этом, слышишь?

Он прикусил губу, словно пытаясь удержать новые слова, а затем тряхнул головой и выпустил мою руку, напоследок пожав ее.

– Надо спешить. По пути поищем какой-нибудь ручей, чтобы напиться.

Кинн помог мне встать и огляделся, оценивая, где лучше пройти. В это мгновение пробившийся сквозь густую листву луч солнца ударил Кинну в глаза, заставив его смешно сощуриться.

Моему сердцу стало тесно в груди, и я подумала: вот так и выглядит любовь.

Солнце давно скрылось за Черным лесом, а мы всё двигались по мягкой траве обочины, чутко прислушиваясь к любым звукам.

– Уже близко, – наконец сказал Кинн.

Дорога неторопливо шла вверх, и, когда мы поднялись, перед нами неожиданно распахнулось открытое пространство. Слева внизу обрывался Черный лес, а неподалеку от него, у пересечения двух дорог, вытянулся храм с блестящей голубоватой крышей. В отдалении виднелись городские стены и дома Альвиона. А дальше…

– Это что, море? – с благоговением спросила я, вглядываясь в сверкающую в последних лучах солнца зыбь.

– Море, – выдохнул Кинн.

Мы стали спускаться, и постепенно море скрылось за холмами, но еще какое-то время в душе сохранялось странное щемящее волнение. Забыв о голоде и усталости, мы ускорили шаг. А когда добрались до широкого перекрестка, где по левой стороне белели стены храма, мы, не сговариваясь, остановились.

– Кинн… мы не успеваем.

С каждой минутой сумерки становились всё гуще и гуще. Теней еще не было слышно, но мы и так понимали, что ни до какого поселения не дойдем.

Кинн тихо спросил:

– Зайдем в храм?

Я кивнула. Судя по пыльным темным окнам, храм давно был пуст, но если умирать, то только там – в стенах, впитавших молитвы тысяч и тысяч людей, перед ликом самой Серры.

Мы подошли к лестнице, ведущей к южным вратам храма, как вдруг нас остановил знакомый голос:

– Не так быстро.

Мы замерли, и сверху из-за колонны вышел Хейрон. Даже в гаснущем свете дня были видны следы крови на его лице и волосах.

Я судорожно вдохнула, а Кинн только нахмурился и спросил:

– Где остальные?

Хейрон перевел на него тяжелый взгляд.

– Остальных больше нет. По крайней мере, никто за мной не последовал. – Спускаясь, он кивком указал на скованные руки Кинна: – Давай сниму обручи.

Я хотела сказать «Не подходи к нему», но язык меня не послушался.

Кинн выдержал взгляд Хейрона и, дождавшись, пока тот подойдет, протянул руки. Я задержала дыхание, однако Хейрон уверенным движением коснулся цирдов, расстегнул обручи и помог их снять.

Кинн пробормотал:

– Спасибо, – и, отступив на шаг, начал растирать затекшие запястья.

Хейрон же закрепил обручи на поясе, а потом, повернувшись, с размаху ударил Кинна в лицо. От испуга я вскрикнула. Второй удар пришелся Кинну в живот, и тот, охнув, согнулся пополам.

– Мразь! – яростно прокричал Хейрон. – Я велел тебе держаться от Виры подальше!

Кинн едва успел увернуться от очередного удара, как Хейрон врезал ему левой рукой по лицу, и тот, вскрикнув, пошатнулся.

Я закричала во весь голос, не задумываясь о том, что меня может услышать кто-то еще:

– Хейрон, прекрати!

– Не прекращу. Этот… ублюдок… втянул… тебя… во всё… это.

С каждым словом он посылал удар за ударом, от которых Кинн едва успевал защищаться. Я бросилась вперед, чтобы вклиниться между ними, но не успела: Хейрон резко ударил Кинна в челюсть, и тот рухнул как подкошенный на траву.

– Кинн!

Упав рядом с ним на колени, я едва дотронулась до его щеки, как вдруг меня оторвали от земли.

– Не смей касаться его на моих глазах! – Крепко ухватив, Хейрон оттащил меня в сторону.

Я начала брыкаться, пытаясь выскользнуть из его объятий, но он был куда сильнее меня. Изловчившись, я укусила Хейрона за руку. От неожиданности он ослабил хватку, и мне удалось освободиться, потеряв при этом кепи.

Я бросилась было к ступеням храма, но Хейрон одним прыжком преградил мне путь. И, развернувшись, я кинулась прочь – к лесу. Но едва я выбежала на опушку, меня словно дернули за ногу, и я упала в траву. Я попыталась встать, но правая нога перестала меня слушаться.

– Неужели ты думала, что я снова позволю тебе уйти? Как жаль, что у тебя нет дара, иначе ты бы сразу поняла, что за камни в цепочке, – Хейрон хрипло рассмеялся.

Ощущая подступающий ужас, я кое-как села и, нащупав на ноге цепочку, дрожащими руками попыталась ее расстегнуть. Краем глаза я заметила, что Хейрон постепенно приближается, держа на ладони какой-то камень. Я снова взялась за застежку и, чтобы отвлечь его, заговорила:

– Значит, цепочка – твоя идея? Утешитель про нее не знал?

– Старый лис был только рад, что у тебя больная нога, – боялся, что сбежишь… Как мило, что ты никому про нее не сказала.

Застежка наконец поддалась, и я встала, зажав цепочку в руке. От Хейрона меня отделяло всего три шага.

– А прошлой ночью ты…

Хейрон неприятно улыбнулся.

– Это наша с тобой тайна.

Я швырнула цепочку ему в лицо и бросилась в лес. Хейрон, вскрикнув, выругался и кинулся за мной. До ближайших деревьев оставалось еще метров пять, когда он настиг меня и, рванув за плечи назад, сжал в стальных объятьях. После чего горячо прошептал на ухо:

– Всё, хватит, не убегай!..

И еще через миг:

– Пожалуйста, не убегай…

Разом обессилев, я издала сухой всхлип.

Хейрон чуть разжал руки и тихо, умоляюще заговорил:

– Там, на дознании, когда я увидел, как Нелла расплетает твои волосы… во мне что-то сломалось. Не помню, как оказался дома… Ничего не помню. Очнулся, лишь когда услышал на рассвете горн. Я тут же поехал к Утешителю Йенару, думал, он сможет помочь. Он уверил меня, что ты отправишься к Псам – дядя тебя предупредил, да и… его приемный сын наверняка тебе о них рассказал. Не знаю, что на меня нашло, – его голос задрожал. – Я сказал ему, что у тебя нет дара, сказал, что тебя надо вернуть, ведь, если Псов там не окажется, ты не сможешь пробудить камни. И тогда Утешитель заключил со мной сделку: он предложил мне должность Карателя и пообещал, что, если я буду верно ему служить, а ты останешься жива, он позволит тебе вернуться и укроет нас с тобой в своем поместье… Ради тебя, я сделал всё это ради тебя…

Голос Хейрона перешел в бормотание, и я почувствовала на шее прикосновение горячих губ. Я стала вырываться, и Хейрон развернул меня к себе лицом. Глаза его казались совсем темными.

– Я так долго ждал этого момента, Вира.

Я бросила взгляд туда, где на траве у храма лежал без сознания Кинн. Хейрон, заметив это, взял меня за подбородок и заставил глядеть на себя.

– Ты должна была стать моей. И ты станешь.

В это мгновение где-то совсем рядом раздались крики Те ней, и, вздрогнув, я хотела предупредить Хейрона, но он не позволил мне ничего сказать. Склонившись, он поцеловал меня, совсем как в Саду вечерних камней, только на этот раз не отступил, когда я попыталась оттолкнуть его.

Когда он меня отпустил, во рту остался металлический привкус крови, а я, задыхаясь, сказала:

– Они идут! Тени идут! Я их слышу! Давай вернемся к храму…

Хейрон прошипел:

– Ты врешь. Думаешь, как бы вернуться к этому…

Он толкнул меня в траву и навалился сверху, пригвоздив к земле. Я попыталась вывернуться, но он схватил меня за руки и завел их над моей головой. Меня захлестнула паника.

– Я дремера, я слышу Теней!.. Разве Утешитель не сказал об этом? Они уже рядом, Хейрон, пожалуйста…

Вместо ответа он впился в мои губы и, одной рукой сжав запястья, другой выдернул мою рубашку из штанов и коснулся кожи горячей ладонью.

Тени вскрикнули на самой границе леса.

Я застыла от ужаса. Рука Хейрона поднялась по животу к груди и легла на мой полукорсет, где скрывался мешочек с эрендином.

Неумолчные крики Теней вдруг резко оборвались, и наступившая тишина была так оглушительна, что я беззвучно застонала. Хейрон что-то почувствовал, замер, потом медленно поднял голову. Вся кровь отхлынула от его лица.

Он тут же освободил меня и достал из своего нагрудного кармана мешочек с камнями. С трудом сев, я как во сне повернулась к лесу.

Там, между деревьями, словно черные прорехи на ткани, колыхались Тени.

Хейрон одним движением развязал мешочек, и в это мгновение Тени бесшумно двинулись вперед. Быстро и неотвратимо. Сжав в кулаке бесполезный мешочек, Хейрон вскочил на ноги и встал лицом к Теням, заслонив меня от них.

Если бы он меня послушал. Если бы поверил.

Он бы успел.

Я моргнула, и в этот миг прямо перед Хейроном из травы выросла Тень. Раздался легкий вдох – и Хейрон исчез. Его одежда, замерев на бесконечное мгновение, с тихим хлопком упала на землю, и камни высыпались из открытого мешочка, блеснув, как слезы.

Тени утробно вздохнули, а я уставилась на то, что осталось от Хейрона, не в силах отвести взгляд.

Не может быть. Словно задули свечу.

Внутри меня начала шириться пустота. Кинн, Хейрон… Теперь и моя очередь.

Тени придвинулись ближе, и вдруг со всех сторон раздался жадный шелест, переходящий в едва понятный шепот:

– Мы так долго тебя ждали, маленькая дремера. Твоя мать должна была стать нашей, но ускользнула от нас вместе с нашей меткой. Всё, рожденное ею по праву наше. Но она укрыла тебя от нас.

В их шепоте послышалась откровенная злоба, и я задрожала.

– Долго-долго ты скрывалась от нас, но мы ждали, мы умеем ждать. И наконец ты оказалась в нашей власти. Мы могли забрать тебя в первую же ночь. Но решили подождать еще немного. Поиграть с тобой. Забрать всё, что тебе дорого.

Меня словно ударила молния.

– Так вы специально напали на Псов и не тронули Волков?

Я не была уверена, что задала вопрос вслух, но Тени зашлись шелестящим смехом, в котором звучало нескрываемое злорадство.

– А Утешитель? Каратели?

Тени издали противное хихиканье.

– Утешитель Йенар и его Каратели не служат ни Закону, ни Предкам. Лишь самим себе, а значит – нам. А этот славный юноша, которому пришлось помешать, – Тени испустили гадкий смешок, – сперва немножко упрямился. Но его страсть к тебе, маленькая дремера, и ненависть к сопернику – было одним удовольствием их раздувать.

Мне стало так мерзко, что даже страх немного отступил.

– Чего вы хотите?

Тени, задрожав, исторгли плотоядный рык, от которого у меня заложило уши:

– Мы хотим поглотить тебя. Твою любовь. Целый мир… Пока сами не станем целым миром.

В наступившей тишине я вдруг различила биение своего сердца.

Мою любовь?

И тут до меня дошло. Я дремера, мое присутствие привлекло Теней сюда, как запах крови – хищников. А значит, Кинн еще жив.

– Сначала ты станешь нашей, маленькая дремера, и вместе мы поглотим мальчишку, которого ты так желаешь. Разве ты не этого хочешь? Сделать его безраздельно своим? Навсегда?

Кровь застучала у меня в висках. Я представила Кинна, его серые глубокие глаза, его улыбку. И выдохнула:

– Нет.

По Теням прошла рябь, как от брошенного в воду камня.

– Маленькая лгунишка, ты вечно всем врешь, даже себе. Но нас ты не обманешь. Иди к нам. Ты наша.

Со второй попытки я встала.

Перед глазами замелькали воспоминания: морщинистое лицо Гаэна, вид на Зеннон с террасы, портрет родителей, взгляд Кинна исподлобья, статуя Деи в Садах; улыбка Кинна, когда он смотрит на карту; плачущее лицо дяди, так похожее на лицо отца; доброе лицо Матери-Служительницы во дворе Башни Изгнания, застенчивая улыбка Олеа, глаза Нери – близко-близко, Ланда с рукой на животе; глаза Кинна, когда он держит мою руку в своих ладонях; Хейрон, спиной ко мне, перед тем как его поглотили Тени; и снова Кинн – как он смешно жмурится от солнца…

В моей груди возникло странное жжение, а по лицу потекли слезы.

Теперь и вправду конец.

Хрипло, еле выговаривая слова, я произнесла:

– Не троньте Кинна. Возьмите меня, но его оставьте в живых!

Тени засмеялись, словно сухие ветки заскребли друг о друга, но в их смехе прозвучала неуверенность.

– Ты не можешь нам приказывать, маленькая дремера…

– Оставьте Кинна в покое!

Я не раздумывая шагнула к ближайшей Тени и коснулась ее.

И Тень внезапно развеялась, как дым от сильного ветра, а я пошатнулась и, как сраженная, упала прямо в объятья тьмы.

Глава 18

Кто-то звал меня по имени.

В бессвязной темноте я почувствовала, как чья-то рука трясет меня за плечо. Со свистящим вдохом я приоткрыла глаза и заморгала, ослепленная светом. Попытавшись заслониться от него, я поняла, что тело меня не слушается, и от бессилия застонала.

– Тихо-тихо, не торопись, – раздался негромкий голос, и я тут же распахнула глаза.

На меня смотрел Кинн. Взгляд его лучился от облегчения и радости.

– Мы… умерли?

Мой шепот вышел совсем тихим, но Кинн меня понял.

– Я тоже сначала так подумал, но это место подозрительно не похоже на Чертоги вечности, как их описывают. И вообще я надеялся, что хотя бы после смерти будет не так больно.

Он улыбнулся и, тут же сморщившись, тронул кровоподтек на подбородке. Только тут я заметила, что к прежним синякам и ссадинам на его бледном лице добавились новые, а нижняя губа сильно разбита.

На меня обрушился шквал ощущений: запахи влажной земли и травы, стрекот насекомых и голоса птиц, синева ясного неба, освещенного восходящим солнцем.

Мы живы.

Мы должны были умереть, но каким-то образом остались живы.

Я улыбнулась и заплакала от осознания этого. Кинн, ничего не говоря, положил руку мне на плечо, и в совместном молчании мне стало легко и спокойно.

Наконец я попробовала сесть. Тело казалось таким неповоротливым, будто меня прибили к земле. Кинн помог мне, и я оперлась на него, чтобы не упасть обратно. И тут в примятой траве я заметила одежду Хейрона. Меня скрутило от страха и внутренней боли, и я вцепилась в плечо Кинна.

Он тихо спросил:

– Вира, что здесь случилось? Когда я очнулся, вас рядом не было. Сначала подумал, что вы укрылись в храме, а потом… потом увидел Теней. – Его голос упал. – Они стояли в отдалении, не приближались… Я всё ждал, что они двинутся, но они так и стояли на расстоянии. И тогда я пошел искать тебя, но, когда нашел, ты лежала без сознания… А рядом я заметил черную униформу. Значит, Хейрона?..

Я вспомнила потемневшие глаза Хейрона, его шепот, поцелуи и прикосновение горячих пальцев. Крики Теней и оглушительную тишину. И миг, в который Хейрона не стало. И поняла, что никогда не расскажу об этом Кинну. Хейрон уже заплатил за свой поступок – ценой собственной жизни. Пусть это останется моей тайной.

– Мы с Хейроном поругались. Из-за… всего. Я убежала от него, не хотела его слушать. И тут пришли Тени. Неожиданно. Я до последнего их не слышала. А когда услышала, они уже были здесь. Утешитель не рассказал Хейрону о том, что я могу слышать Теней. И он… не поверил. А когда он их увидел, уже было поздно. Он не успел… не успел разбудить камни. И Тени его поглотили.

Против воли на мои глаза опять навернулись слезы. А Кинн, помрачнев, посмотрел туда, где Хейрон лицом к лицу встретил смерть.

– Они со мной говорили, Кинн.

Он непонимающе взглянул на меня.

– Кто?

– Тени. Они говорили со мной. Я их понимала.

Кинн широко раскрыл глаза:

– Как такое возможно?

Я устало покачала головой.

– Наверное, потому что на мне их метка. Они называли меня «маленькая дремера»…

Кинн молча ждал, пока я не продолжила:

– Я всегда думала, что Тени страшны, потому что поглощают людей. Но они ужасны сами по себе. Они чистое зло, Кинн. Им доставляет удовольствие играть с нами, разжигая наши страсти. Они специально уничтожили Псов, чтобы сделать мне больно. Они… – я едва не проговорилась про Хейрона, но осеклась. – Они повлияли на Утешителя и Карателей. И на Амри, наверное, тоже. И они не остановятся, пока не поглотят весь мир.

Меня пробрала дрожь.

– Но почему мы с тобой остались живы? Почему Тени к нам не приближались?

– Не знаю. Тени проговорились, что ты еще жив, что… оставили тебя напоследок. И я… – Я посмотрела на свои руки. – Я была в таком отчаянии, что потребовала оставить тебя в покое и коснулась одной из Теней, а она исчезла как дым… И больше я ничего не помню.

– Ты приказала Теням оставить меня в покое? А потом коснулась одной из них? – голос Кинна дрогнул.

Почувствовав его взгляд, я опустила глаза.

Я сделала так, потому что я тебя люблю.

Но сказать это здесь, рядом с тем местом, где погиб Хейрон, – всё равно что признаваться в любви у могилы.

И еще мне страшно. Потому что я не знаю, есть ли у Кинна ко мне какие-то чувства.

Да, он помогал мне и оберегал меня, но, вполне возможно, он делал это потому, что его гложет чувство вины, ведь он сам об этом сказал. Он считает, что из-за него моя жизнь пошла под откос.

И я произнесла:

– Если бы не я, ты бы уже давно был в Альвионе.

Он собирался что-то ответить, но тут неподалеку послышалось конское ржание. Кинн мгновенно вскочил и помог мне встать. Мы двинулись в сторону храма, чтобы спрятаться там, но затем одновременно замерли: ржание раздалось снова, теперь ближе, – но не со стороны дороги, а из леса.

Мы с Кинном переглянулись, и он заметил:

– Думаешь, кто-то решил прогуляться на коне по лесу?

Я недоуменно покачала головой, а потом меня осенило:

– Это, наверное, конь Хейрона! Ведь Хейрон нас как-то опередил. Наверно, он где-то оставил коня, чтобы не выдал его своим ржанием. А тот, видимо, сорвался с привязи.

На всякий случай мы спрятались за углом храма и подождали, пока черный, как беззвездная ночь, конь не вышел из леса. Вид у животного был понурый и недовольный: Хейрон беднягу не расседлал – возможно, на случай погони.

Осторожно ступая, мы приблизились к коню, который начал пощипывать сочную траву на опушке. Он повел ушами, едва глянул на нас и, фыркнув, вернулся к еде. На черной шерсти ничего заметно не было, но на сбруе тут и там виднелись капли крови.

Мы немного постояли рядом, а потом Кинн заговорил с конем миролюбивым тоном и, подойдя ближе, протянул руку. Тот поднял голову, потянул ноздрями запах и позволил погладить себя по холке. Продолжая говорить с конем, Кинн подошел к чересседельной сумке и, открыв ее, стал что-то доставать.

Когда он обернулся ко мне, в руках у него были хлеб, сыр, вяленое мясо и фляжка. При виде еды мой желудок заурчал, и я покраснела. Кинн отдал мне продукты, оставив себе фляжку:

– Пойду поищу какой-нибудь ручей. Заодно умоюсь. А ты пока поешь.

Немного утолив голод, я посмотрела на коня, продолжавшего мирно пастись на опушке, и мое сердце кольнуло. Знает ли он, что его хозяин погиб и больше никогда его не оседлает?

Я вспомнила Огаста Бернела, высокого и светловолосого, как его сын, и Нию Бернел с такими же голубыми глазами. Они ждут, что их сын со дня на день вернется. Но этот день никогда не наступит.

Вскоре Кинн возвратился с полной флягой, и я вполголоса спросила его, опасаясь, что моя просьба прозвучит слишком странно:

– Мы его похороним?

Вздрогнув, он бросил мимолетный взгляд в ту сторону, где лежала одежда Хейрона, и затем кивнул.

– Спасибо.

Я сходила к ручью умыться, а когда пришла обратно, Кинн уже рыл ямку возле западной стены храма. Я помогла ему, а потом дрожащими руками подняла с травы черную униформу Хейрона. Кинн собрал камни для щита и убрал мешочек себе в карман.

Хейрон едва не причинил мне зло, но теперь, когда его больше не было, я чувствовала к нему только жалость.

Мы похоронили то, что осталось от Хейрона, вместе с его мечом, когда солнце уже поднялось на небосклоне. Произнося слова поминальной молитвы, я вспомнила всех тех, кто ушел и больше никогда не вернется.

После этого мы с Кинном, не сговариваясь, поднялись в храм.

Изнутри стены Храма Серры-на-Перепутье были выложены такими же белыми плитами лассника, что и снаружи. От этого свет, который лился через широкие круглые окна, наполнял весь храм. Тишина здесь, казалось, пела – до того она была густой и звонкой.

В северной алтарной части высилась статуя Серры: голова чуть склонена, руки прижаты к сердцу. Мы с Кинном преклонили пред ней колени. Мы дошли так далеко и до сих пор живы – Серра нас сохранила.

Слова благодарственной молитвы гулко отдавались в стенах храма, и казалось, что молятся больше чем два человека. Закончив, мы помолчали и собрались уходить. Я поклонилась Серре и бросила на нее последний взгляд, задержавшись на прижатых к сердцу руках.

И вспомнила об эрендине.

Я так привыкла к мешочку у сердца, что уже не обращала на него внимания. Подождав, пока Кинн выйдет из храма, я задержалась у дверей и вытащила мешочек из-за пазухи. Потом спустилась вслед за Кинном и протянула мешочек ему.

– Спасибо тебе за доверие.

Кинн поднял на меня глаза и чуть улыбнулся.

– Мне кажется, из тебя вышла отличная хранительница.

Взяв мешочек, он тут же застыл, словно что-то услышал. По том медленно распустил завязки и вытряхнул камень себе на ладонь. Мы оба тихо охнули.

Серый эрендин теперь был прозрачным, а внутри него плясали золотистые искорки.

– Что с ним случилось?

Кинн сжал камень в ладони и в растерянности замер.

– Я не вижу его силу… Просто чувствую, что он живой, что пробудился. Как это произошло? Он же не сам… Это ты его пробудила?

Он посмотрел на меня, и я поняла, что на миг перестала дышать. Выдохнув, я коснулась прозрачного камня. На ощупь он казался таким же, как и раньше.

– Я не знаю, как это произошло, Кинн. Но я знаю другое: это не эрендин.

Я взглянула в его удивленные глаза.

– Это камень-сердце.

– Камень-сердце? – Кинн переспросил с таким видом, словно я сказала, что мифические неморы на самом деле существуют.

Я вспомнила книжицу, которую так и оставила на тумбочке в поместье Псов. И, чувствуя странное головокружение, начала рассказывать про падение Альканзара. Кинн слушал, почти не перебивая, только задал несколько вопросов. А когда я закончила, сел на ступени лестницы и уставился на камень в своей ладони. Я села рядом.

– Родители мне ничего о камне-сердце не говорили…

– Может, сами не знали? Или не хотели говорить лишнего?

– Я бы ни за что не поверил, если бы не увидел этого сам.

Я думал, он просто странный…

Я вдруг вспомнила слова Утешителя Йенара: «Эрендин – не простой камень. А мне нравится то, что представляет вызов». Я пересказала эти слова Кинну, заодно передав рассказ Утешителя об эрендине – о том, как тщательно скрывалась правда о нем, и о том, что на самом деле он хранился в Музее истории Зеннона.

– Думаешь, Утешитель знал, что эрендин – в действительности камень-сердце?

– Похоже, что так.

Кинн задумчиво ощупал камень.

– Осколок… Думаешь, после того как камень-сердце погас, его разделили? На два осколка?

В моей голове было тесно от собственных вопросов, и я не знала, какой задать первым.

Почему правду о камне-сердце продолжают скрывать? Как осколки оказались в Альвионе, если изначально камень-сердце хранился в Энтане? Как отцу удалось пробудить свой осколок, если даже Первые с этим не справились? И, главное, как удалось пробудить осколок камня-сердца мне, дремере?

Внезапно в голову пришла совсем другая мысль:

– Это он защитил нас от Теней, Кинн!

Он в сомнении приподнял брови.

– Когда в щите есть эрендин, или камень-сердце, Тени не могут прорваться, так? Каким-то образом я пробудила камень, и Тени не тронули нас.

Если бы только узнать, как пробудил камень-сердце отец!

Я посмотрела на наполненный искрами камень в руке Кинна.

– Интересно, а тот, кто украл камни из Альвиона, знал, что это на самом деле осколки камня-сердца?

Он вдруг опустил голову и заметно покраснел.

– Кинн?.. В чем дело?

Не отрывая взгляда от камня-сердца, Кинн сказал:

– Я не хотел тебе говорить тогда, в сарае. И так навалилось столько всего…

Всё внутри меня напряглось.

– Помнишь, я тебе сказал, что мою маму отправили из Альвиона вернуть камни потому, что она лично знала того, кто их украл? – Кинн едва слышно вздохнул. – Этот человек… это была Мирия Бримстор, в замужестве Линд.

Я в негодовании вскочила.

– Нет! Это неправда! Моя мама бы никогда!..

И задохнулась, чувствуя, как на глазах выступили слезы.

Украденные камни, один из которых пробудил отец. Браслет, который помогал крепко спать, не слыша криков Теней. Что на самом деле я знаю о своих родителях?

– Прости, что не сказал об этом раньше. На самом деле… мне было стыдно.

Я сморгнула слезы.

– Тебе? Почему?

Щеки у Кинна покраснели еще больше.

– Когда родители оставили меня, мне было семь. Они сказали, что у них важная миссия, но… мне было сложно с этим смириться. И тогда я начал обвинять в произошедшем… твоих родителей. Твоя мама украла камни, а отец ими воспользовался, чтобы добиться славы, – так я считал. Ведь весь Зеннон восхвалял его. А моих родителей считали преступниками.

Кровь прилила и к моему лицу, а Кинн, заметив это, продолжил:

– Конечно, рассуждать так было глупо, но мне было семь, и некому было меня разубедить. Когда Утешитель привел меня в школу, я… ненавидел тебя.

Я вспомнила, с какой огненно-жгучей ненавистью посмотрел на меня Кинн в первый день нашего знакомства, и вдруг увидела себя его глазами: высокомерная, холодная, ведущая себя так, словно другие и не стоят моего внимания. Дочь матери-воровки и отца-обманщика. Неудивительно, что Кинн ко мне так отнесся.

– А потом?..

Мы встретились взглядами.

– А потом я понял, что был болваном. Тогда, в Музее истории Зеннона… Что бы ни сделали твои родители, ты была в этом не виновата. И еще я осознал, что быть Вирой Линд – значит нести огромное бремя. – Кинн усмехнулся, но глаза его остались серьезными. – Если бы я тогда только мог представить какое.

Сердце у меня затрепетало. Мне стало жарко и неловко. Кинн опустил глаза на камень-сердце в своей ладони.

– Вокруг этого камня слишком много загадок. Я уверен, что твои родители поступили так, как поступили, не без причины. У моего отца в Альвионе осталась двоюродная сестра; возможно, через нее мы узнаем что-то о моих родителях и во всём разберемся.

Я вздрогнула. Надо было сказать Кинну раньше.

– Твоя родители, Кинн… Утешитель сказал, что их задержали в Альвионе. И твоя мама… она скончалась в заключении, а отца бросили в какую-то особую тюрьму.

Он застыл.

– Что?..

– Утешитель считал, что твоего отца тоже нет в живых… Мне очень жаль.

Кинн очень долго смотрел на то, как танцуют искры в камне-сердце. А когда наконец заговорил, голос его звучал сдавленно:

– Когда родители только ушли и меня забрал к себе Утешитель, каждый вечер перед сном я мечтал о том, что проснусь – а родители вернулись и забирают меня обратно в наш дом, и мы снова живем как прежде. Постепенно мои мечты поменялись: я стал грезить тем, что покину Зеннон и заберу камень, а потом найду родителей. Почему-то я всегда был уверен, что рано или поздно мы снова будем вместе.

Кинн зажмурился и с силой сжал осколок камня-сердца. Я хотела положить руку ему на плечо, как он вдруг сказал, открыв покрасневшие глаза:

– Только я не понимаю… Если родители везли эрендин в Альвион, почему же их там арестовали? Из-за того, что у них не было камня? Но если эрендин всё это время был в тайнике, почему родители не сказали об этом?

В замешательстве я покачала головой.

Кинн помолчал, а потом проговорил:

– Нам надо всё выяснить, а пока будем соблюдать осторожность. Ты станешь снова хранительницей?

– Если настаиваешь.

– Мне почему-то кажется, что так будет правильно.

И Кинн с грустью улыбнулся.

Как только мы оказались на дороге между невысоких холмов, покрытых свежей зеленью, ветер принес с собой солоноватый запах и пронзительные вольные крики чаек, от которых сердце на миг замерло, и я поняла, что так пахнет и звучит море.

Мы решили идти пешком: коня пришлось оставить, мы взяли только еду из сумок и немного денежных камней, – такой конь слишком заметен, а мы выглядим как оборванцы. Любой поймет, что он не наш. Когда Кинн расседлал бедное животное, конь, почуяв свободу, коротко заржал и припустил по дороге к Зеннону. Кинн проводил его мрачным взглядом.

– Надеюсь, никакие звери его не задерут. На его долю и так много выпало.

Это навело меня на новую мысль.

– Как думаешь, что случилось с Волками? Каратели их отпустили?

Лицо Кинна стало еще мрачнее.

– Из разговоров я понял, что Утешитель предоставил Амри право решать, как поступить с Волками.

– И? – спросила я, чувствуя, что он не решается что-то сказать.

– И она решила забрать у них камни для щита.

На миг мне стало дурно. Кинн, заметив выражение моего лица, нахмурился.

– Они это заслужили… за всё, что сделали.

Я не стала спорить, но на сердце у меня возникло гнетущее чувство. Да, Волки были жестоки и ужасны, но поступок Амри был еще более жесток. Эта женщина, когда-то скорбевшая о своем муже, запросто убила пятерых людей, пусть и не своими руками, – только потому, что они что-то у нее украли. Тени наверняка такому порадовались.

Чтобы не думать об этом, я спросила:

– А сама Амри… Как считаешь, что с ней?

Кинн пожал плечами.

– У меня сложилось впечатление, что она бы и ползком отправилась вслед за Хейроном, если бы могла.

– А Утешитель и Каратели?

– Утешитель верил, что камень здесь. Он бы ни за что не упустил такой шанс. Но тут до сих пор никто не появился. Скорее всего, они все мертвы.

Подняв с земли узелок с едой, Кинн двинулся по Узорной дороге в сторону Альвиона. Я бросила прощальный взгляд на храм с блестящей в лучах солнца голубой крышей, словно отражающей небо, и поспешила следом.

Вскоре холмы расступились, открывая вид на долину реки Рассны и Альвион, раскинувшийся на ее берегах. Река, берущая начало в южных холмах, проходила через весь город, разделяя его на две неравные части, и впадала в Альвионскую бухту.

Ближе к городу по обе стороны дороги начали попадаться поселения, и, судя по всему, в них действительно жили.

– Как это они не боятся? – озвучил Кинн мой вопрос. Я только покачала головой.

Мы перекусили в тени придорожных деревьев. В поселениях наверняка можно было купить свежей горячей еды, но мы решили не рисковать – вид у нас обоих был не самый располагающий. Прежде чем двинуться дальше, Кинн поднял воротник куртки, а я поглубже натянула кепи.

Солнце давно перевалило за полдень, когда мы приблизились к Альвиону.

– Ты это видишь? – спросил Кинн, и я заметила странное колебание воздуха над северной частью города, словно там на дома сел огромный мыльный пузырь. Хотя в увиденном не было ничего страшного, сердце неприятно заколотилось.

Вскоре мы присоединились к очереди на вход в город. Всей кожей я чувствовала подозрительные взгляды, которые на нас бросали, особенно на разбитое лицо Кинна. Но, понаблюдав за нами и решив, что мы ничего не затеваем, люди потихоньку от нас отвернулись. Только один здоровяк, ехавший на телеге со своим взрослым сыном, продолжал на нас коситься.

Очередь продвигалась медленно, и Кинн, вытянув шею, попытался рассмотреть, из-за чего. И в это мгновение кто-то заорал:

– Держи его!

Мы с Кинном вздрогнули, и тут, расталкивая людей, к нам подскочил тот здоровяк, который бросал на нас недобрые взгляды, и, схватив Кинна, завопил на всю очередь:

– Я первый его заметил!

Кинн попытался вырваться, но альвионец был сильнее. Люди расступились перед ними, давая дорогу. Мужчина толкнул Кинна вперед:

– Давай, звереныш, шевелись!

Извернувшись, Кинн оглянулся и нашел меня взглядом. Не вмешивайся. И позволил себя увести. От потрясения я оцепенела.

Какая-то женщина, стоявшая за мной, зацокала языком.

– Вот же наглость у молодчика! Неужто думал, что его так в город пустят?

Без слов я обернулась к ней, чуть не задев локтем ее тюк с вещами.

– Что смотришь, как потерянный? Сам-то рядом стоял, неужто не заметил татуировки? – Женщина явно приняла меня за мальчишку. – Все ж знают, за какие заслуги такая достается.

Земля у меня под ногами закачалась. Выходит, знак отступника ставят не только в Зенноне?

На уроках Закона нам об этих знаках вообще ничего не говорили. Я вспомнила слова Генса: «Только не говорите мне, что эта татуировка – для красоты». Тогда я приняла его за зеннонца, и это не показалось мне странным.

– Ну-ну, сейчас-то что пугаться… Повезло, что такой поганец нас не тронул! – Женщина вздохнула. – Будь мой муженек жив, он бы своего не упустил, первым схватил бы молодчика да стражникам сдал – деньги-то хорошие платят! Сразу можно было б в город перебираться…

Я поискала Кинна взглядом, и мое сердце дрогнуло: два стражника, схватив его, уводили за ворота.

– И что теперь с ним будет?

Я задала вопрос совсем тихо, но женщина услышала:

– Что? Будто не знаешь – бросят в Квартал, и вся недолга!

Онемевшими губами я спросила:

– Что такое Квартал? Это тюрьма?

Я почувствовала, как женщина придвинулась ко мне ближе.

– Ты откуда такой отсталый? Из Нумма, что ли?

Я кивнула.

Женщина усмехнулась и, явно довольная тем, что может перед кем-то похвастаться знаниями, сказала:

– Т о-то, слышу, выговор у тебя другой. Квартал-то – тюрьма, да особенная. Из такой нипочем не сбежишь. Видишь, вон там? – и она кивнула на север, где за городскими стенами колыхался воздух. – Это он и есть, Квартал-то. Жуть одна этот Квартал. Зато мы, почитай, живем спокойно благодаря ему.

Она замолчала, ожидая моей реакции, и я, с трудом сглотнув, спросила:

– Как так?

Женщина, упиваясь словами, заговорила:

– Вам там, в Нумме, Тени нипочем. Зеннонцы, слышь, прячутся за могучим щитом. А нам тут что? Вот Гильдия камневидцев и придумала Квартал Теней.

Мне показалось, что вся кровь у меня превратилась в лед.

– Квартал Теней?

Она закивала.

– Я тонкостев этих не понимаю, только знаю, что над Кварталом особенный щит: через него Тени попасть внутрь могут, а назад никак. Вроде ловушки.

Мое сердце вдруг забилось медленно и тяжело. Те слухи, которые ходили про Альвион, – что они заманивают куда-то Теней, – неужели правда?

А женщина всё продолжала:

– Только для всякой ловушки приманка нужна. Вот и порешили туда преступников отправлять, особенно таких, как вот этот молодчик. Но преступники – это так, плохонькая приманка. Пчелы вот как? И на навоз сесть не прочь, но цветочный-то нектар – самое для них оно. А для Теней такой нектар – дремеры эти проклятущие. Про дремер-то слыхал?

Как во сне, я кивнула.

– Как про них прознали, так и стали их в Квартал отправлять. Самое им там место. Тени их чуют и лезут в Квартал. А обратно – никак. У нас тут в окрестностях Теней-то и не оста лось. Все там, в Квартале.

В ушах у меня зашумело, а светлые стены города расплылись перед глазами.

Мы с Кинном надеялись оказаться в безопасности, найти его родственников, узнать правду о камне-сердце. Вместо этого его собираются бросить к Теням, а камень-сердце, который способен защитить от них, остался у меня.

Женщина говорила что-то еще, и мое внимание зацепилось за ее слова:

– …Хорошо, что их легко вывести на чистую воду. До сих пор вон надеются еще поймать, – она кивнула в сторону ворот, где, помимо обычной стражи, за столом сидел Каратель, к которому подходили по одному.

И я поняла, что меня ждет.

Проверка дара.

Дышать вдруг стало легче, и я улыбнулась. Я так долго скрывала, кто я. Сегодня тот день, когда я наконец скажу правду.

К тому времени, как я подошла к воротам, Каратель за столом настолько устал от проверки, что даже не поднял скрытую капюшоном голову. Просто кивнул на люминарий, светящийся на простом металлическом подносе.

– Погасить.

Я едва не усмехнулась. Похоже, Нери позаимствовала свою идею именно от альвионцев.

Я взяла камень и, подержав немного, положила обратно.

Каратель медленно поднял взгляд со светящегося люминария на меня. И выдохнул:

– Дремера…

В его глазах сквозь прорези маски стал виден плотоядный блеск, и Каратель рыкнул так, что окружающие едва не подскочили:

– В Квартал ее!

Стражники тут же схватили меня и потащили, едва не отрывая от земли, в арку ворот. Где-то посередине они открыли обитую арганитом дверь и втолкнули меня внутрь.

Там сидел за столом еще один Каратель, на его нашивке серебрилась одна полоска. Он повернул к нам голову, и в приглушенном маской голосе прозвучало удивление:

– А этот юнец чем не угодил?

– Это девчонка. Дремера, – ответил один из моих конвоиров.

Каратель тут же поднялся со своего места и сделал знак, чтобы меня отпустили.

– Отступник и дремера в один день… Вот это улов!

Потом кивнул мне:

– Выверни карманы и положи всё на стол.

Не споря с ним, я вывернула карманы и выложила на деревянную столешницу кусок хлеба с сыром, завернутый в чистую тряпицу, и мешочек с прозрачными рандиями в бронзовых оправах и несколькими фиолетовыми – в серебряных.

– Стой смирно, – приказал Каратель и, прежде чем я поняла, что он собирается делать, повел передо мной рукой в поисках спрятанных камней.

Я задержала дыхание.

Серра, помоги.

То ли Каратель не ожидал, что у дремеры могут найтись еще какие-то камни, то ли был настолько доволен сегодняшним «уловом», что думал только о том, как потратит вознаграждение, – но он быстро проверил меня и махнул страже:

– Увести!

Мои ноги задрожали от облегчения.

Тесный коридор, освещенный люминариями, вывел нас к четырем камерам, расположенным по две друг напротив друга. Все камеры, кроме одной, были пусты.

В ближайшей к нам камере слева стоял, прижавшись лицом к арганитовым прутьям решетки, Кинн. И во все глаза смотрел на меня.

– Что, радуешься компании? – спросил его стражник, чей мягкий альвионский выговор внезапно показался мне отвратительным. – Не радуйся, это дремера. Так что, если хочешь протянуть чуть дольше, держись от нее в Квартале подальше.

Он запер меня в соседней камере, а когда его тяжелые шаги стихли, раздался глухой от ярости голос Кинна:

– Что, во имя Серры, ты тут делаешь, Вира?

Судя по всему, он едва сдерживался, чтобы не закричать. Отчего-то это вызвало у меня улыбку.

– В этот раз ты не запрещал за собой следовать.

– В этот раз не запрещал… – Кинн задохнулся от возмущения. – Ты хоть знаешь, куда нас с тобой отправят?

Я кивнула, но потом поняла, что он меня не видит, и озвучила:

– Квартал Теней, да. Могу даже рассказать его краткую историю, которую мне поведала одна женщина, когда тебя увели. Правда, она приняла меня за парнишку, но это вообще-то не важно…

Меня вдруг потянуло рассмеяться.

Кинн мрачно спросил:

– Ты издеваешься?

Тут я не сдержалась и прыснула. А отсмеявшись, тихо проговорила:

– Кинн, из меня всё-таки вышла неплохая хранительница.

После секундного молчания Кинн шепотом спросил:

– Он у тебя?

– Да.

Кинн едва слышно выдохнул. Наступило молчание, и в этот момент я остро пожалела, что не вижу его.

Через какое-то время он сам подал голос:

– Твое имя… Его же тебе дал отец?

Я удивленно согласилась.

– Думаю, он сам не осознавал, насколько оно тебе подойдет.

– Оно мне подходит? С чего ты это решил?

Всю жизнь мне казалось, что я заставляю себя втискиваться в свое имя, как в неудобную обувь.

– Ты верная…

Я не удержалась и хмыкнула:

– О да, я во всей полноте показала свою верность Закону и Зеннону.

– Верная сама себе.

На мгновение я растерялась, а потом улыбнулась:

– А как насчет исполнительной? Вряд ли исполнять свой долг значит покрывать преступника.

Кинн немного помолчал и затем сказал, чуть запнувшись на первом слове:

– Отец… за пару месяцев до того, как уйти, говорил мне, что есть два долга: долг разума и долг сердца. Когда разум нам говорит одно, а сердце – другое, требуется большее мужество, чтобы исполнить долг сердца.

– Я не понимаю, как…

В его голосе прозвучала усмешка:

– Это значит, что у тебя извращенное чувство справедливости. В тот день, когда ты увидела, как я сжигаю книгу Закона, ты должна была исполнить долг разума – сдать меня с потрохами, – а вместо этого ты за меня заступилась.

Почувствовав, что краснею, и стараясь скрыть охватившую меня неловкость, я торопливо спросила:

– А что с разумной и аккуратной?

– Ты разумная… ну, когда не исполняешь долг сердца… и ты аккуратная, разве нет? Но знаешь, мне кажется, твой отец имел в виду всю клятву, когда давал тебе это имя.

И Кинн нараспев процитировал заключительные строки клятвы Зеннонской Академии камневидцев:

– «И я клянусь сохранять мужество и твердость духа перед лицом страха и опасности». Я не знаю человека, который проявил бы большее мужество и твердость духа, чем ты, Вира.

В горле у меня встал комок, а на глазах выступили слезы. Что можно на такое ответить?

Через минуту Кинн снова заговорил:

– Но, знаешь… Возможно, твоему отцу надо было дать тебе другое имя. Что-нибудь со значением «упрямая». Попал бы в самую точку.

Я опять рассмеялась, а следом за мной и Кинн.

Стражники у себя на посту, вероятно, решили, что от перспективы оказаться в Квартале Теней мы тронулись умом. И по-своему были бы правы. Я, по крайней мере, совершенно точно осознала, что схожу по Кинну с ума.

После скудного обеда я задремала на жесткой деревянной лавке. Сквозь дрему мне чудился отдаленный звон колокола, как на храмовый праздник. Разбудил меня грохот сапог в коридоре и чей-то зычный голос:

– На выход их!

Я тут же подскочила и, подойдя к решетке, вцепилась в холодные арганитовые прутья.

– Это за нами? Куда нас?.. – вполголоса спросила я Кинна, но он не успел ответить – к камерам подошли стражники. Рослый мужчина с загорелым лицом открыл мою камеру и рявкнул:

– Руки!

В его голосе странным образом сочетались презрение и страх. Я несмело протянула руки, и стражник защелкнул на моих запястьях обручи с цирдами. Едва я успела подхватить кепи с лавки, как он грубо вытолкнул меня в коридор и вывел через толстые деревянные двери во двор, где стояли крытые повозки.

Я успела увидеть спину Кинна, когда за ним захлопнулась дверь одной из повозок. Меня затолкнули в другую, и мы тронулись.

Куда нас везут? В Альвионе есть какая-то своя Башня Изгнания?

Сквозь зарешеченное окошко был виден кусочек неба да мелькали порой разноцветные дома. А потом я услышала гул.

Он нарастал, накатывал, словно огромная голодная волна. Гул голосов сотен человек.

Заплетающимся языком я спросила рослого стражника:

– Что происходит?

С мрачным удовлетворением он ответил:

– Вас пришли проводить.

– Нас… проводить?..

Воздух застрял у меня в легких.

Нас изгонят не на рассвете, а прямо сейчас, когда день начинает клониться к вечеру.

Наши повозки остановились у дальнего конца вымощенной белым лассником площади, где через водный канал был переброшен подъемный деревянный мост вместо разрушенного каменного. На той стороне виднелся щит, отделяющий остальной Альвион от Квартала Теней.

Когда нас с Кинном высадили, толпа взорвалась от крика так, что я вздрогнула. Неистовствуя, люди продолжали орать, и с тошнотоворной ясностью я вдруг поняла, что далеко не все вопли были полны ярости и злости – наоборот, многие явно выражали ликование.

Наше изгнание для этих людей – праздник.

Кроме стражи на площади находились два Карателя и пожилая Мать-Служительница. Тяжело ступая, она подошла к нам первой и, не говоря ни слова, благословила – сначала Кинна, потом, когда я сняла кепи, меня. И вздохнула, бросив взгляд в сторону Карателей:

– Будь их воля, они бы меня и вовсе не пустили. Но я слишком стара и упряма.

Мать-Служительница улыбнулась, показавшись на мгновение удивительно молодой. Потом ее взгляд потух.

– Вы такие же дети Серры и Иалона, как и все мы. А они относятся к вам как к зверью. Это невыносимо.

Она с грустью посмотрела на Кинна и его татуировку, потом задержала свой взгляд на мне, и внезапно глаза ее расширились.

– Ты… дремера?

Я кивнула.

– Ты… Как тебя зовут? Кто твои родители?

Мать-Служительница смотрела на меня в таком потрясении, что я растерялась. Но едва я собралась ответить, как к нам подошел один из Карателей.

– Матушка Алливия, пора.

Она словно очнулась и медленно покачала головой.

– Нет, не может быть. Видимо, я всё-таки слишком стара… – Потом она проговорила, словно прислушиваясь к далекому голосу: – Верное сердце всегда отыщет дорогу…

Каратель нетерпеливо кашлянул, и Мать-Служительница, бросив на меня короткий взгляд, под крики толпы прочитала над нами с Кинном молитву.

Наконец Каратели дали знак, и стражники перевели нас по мосту, под которым взволнованно плескались воды Рассны, к самой границе с Кварталом. Прозрачный щит казался плотным, а пространство за ним странно искажалось, так что было непонятно, что именно там находится.

Один из стражников сунул мне в руку металлическую фляжку и камешек, который я приняла сначала за крошку. В недоумении я подняла глаза на стражника.

– Его надо запить. Для тела безвреден, поможет пройти сквозь щит. – Он усмехнулся, словно прочитав мои мысли. – Но назад выйти не поможет, и не пытайтесь.

Я встретилась взглядом с Кинном: «Вместе». И одновременно мы запили каждый свой камень. В груди тут же возникло жжение.

Заглушая рев толпы, зазвенел колокол – переливчато, радостно.

Кинн взял меня за руку. И вдруг всё стало неважно.

В голове пронеслись слова Матери-Служительницы, и я вспомнила всю фразу: «Верное сердце всегда отыщет дорогу – дорогу к дому, дорогу к другому, дорогу к себе».

Куда бы ни привела меня сейчас эта дорога и что бы на ней ни встретилось, я чувствую, что она моя.

И вместе с Кинном я шагнула по этой дороге вперед.

Content

Алина Брюс
Дремеры. Изгнанники Зеннона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18