Кай Берд, Мартин Дж. Шервин

Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея

Посвящается Сюзан Голдмарк и Сюзан Шервин, а также памяти Ангуса Кэмерона и Жана Майера

Современные Прометеи еще раз совершили набег на Олимп и вернули людям похищенные у Зевса молнии.

«Сайентифик мансли». Сентябрь 1945 года

Прометей украл у богов огонь и передал людям. Когда Зевс узнал об этом, он приказал Гефесту пригвоздить тело Прометея к Кавказскому хребту. Там, прикованный к скале, Прометей простоял связанным очень много лет, и каждый день орел, прилетая, выклевывал ему лопасти печени, которые за ночь отрастали вновь[1].

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Книга I:7. II век до н. э.

Kai Bird and Martin J. Sherwin

AMERICAN PROMETHEUS:

The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer

© Kai Bird and Martin J. Sherwin, 2005

© Школа перевода В. Баканова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Предисловие

За четыре дня до Рождества 1953 года жизнь Роберта Оппенгеймера – карьера, доброе имя, даже собственная оценка своих заслуг – полетела в тартарары. «Со мной происходят невероятные вещи!» – воскликнул Роберт, глядя в окно машины, несущей его к дому адвоката в Джорджтауне, Вашингтон, округ Колумбия. Через несколько часов ему предстояло принять судьбоносное решение. Уйти с должностей консультанта в различных государственных ведомствах? Или оспорить обвинения, перечисленные в письме, которое Льюис Стросс, председатель Комиссии по атомной энергии (КАЭ), нежданно-негаданно вручил ему после полудня? Письмо сообщало, что после повторного рассмотрения его позиций и предлагаемых им рекомендаций был сделан вывод о его неблагонадежности, и содержало список обвинений из тридцати четырех пунктов – от дурацкого «вы были завербованы в 1940 году как спонсор “Друзей китайского народа”» до политического «начиная с осени 1949 года вы категорически возражали против создания водородной бомбы».

Странное дело, но с самого момента ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки Оппенгеймер не мог избавиться от предчувствия, что над ним сгущаются грозовые тучи. Несколькими годами ранее, в конце 1940-х, к моменту, когда он достиг в американском обществе поистине звездного статуса наиболее заслуженного и уважаемого ученого и советника по вопросам государственной политики своего поколения и даже попал на обложки журналов «Тайм» и «Лайф», Оппенгеймер прочитал короткую повесть Генри Джеймса «Зверь в чаще». Он был совершенно потрясен историей одержимости и болезненного себялюбия главного героя, которого преследовало ощущение собственной предопределенности «для чего-то необыкновенного, разительного, возможно даже – ужасного, чудовищного, и что рано или поздно недоброе предчувствие сбудется»[2]. Чем бы ни явилось это событие, Роберт заранее знал, что оно его «сокрушит».

По мере нарастания в послевоенной Америке волны антикоммунизма Оппенгеймер чувствовал, что «зверь в чаще» подкрадывается все ближе и ближе. Вызовы на слушания в занятые охотой на «красных» комитеты конгресса, «жучки» ФБР в домашних и офисных телефонах, лживые вбросы в прессе, порочащие его политическую репутацию и рекомендации, вызывали у него ощущение преследования. Участие в левом движении 1930-х годов в Беркли в сочетании с послевоенным сопротивлением планам ВВС массированных ядерных бомбардировок, которые он назвал геноцидом, раздражали многих влиятельных вашингтонских инсайдеров, среди них – директора ФБР Джона Эдгара Гувера и Льюиса Стросса.

В тот вечер в джорджтаунском доме Герберта и Энн Маркс наступило время взвесить шансы. Герберт был не только адвокатом, но и близким другом Оппенгеймера. Жена Герберта, Энн Уилсон Маркс, когда-то работала у Роберта секретаршей в Лос-Аламосе. В тот вечер, по наблюдениям Энн, их друг находился «на грани отчаяния». И все же после длительного обсуждения Оппенгеймер решил – не столько по убеждению, сколько от неизбежности, что, какой бы нечестной ни была игра, обвинения нельзя оставить без ответа. Поэтому они с Гербертом написали письмо «дорогому Льюису». В нем Оппенгеймер указал на призыв Стросса к добровольному увольнению. «В качестве приемлемой альтернативы вы предлагаете, чтобы я в одностороннем порядке расторгнул контракт консультанта Комиссии [по атомной энергии] и таким образом избежал бы публичного рассмотрения обвинений…» Оппенгеймер сообщил, что тщательно взвесил этот вариант. Однако «в сложившихся обстоятельствах, – продолжал он, – такой порядок действий означал бы, что я признаю и согласен с тем, что не пригоден к государственной службе, на которой я состоял последние двенадцать лет. Я не могу этого сделать. Будь я столь низок, я вряд ли бы мог служить моей стране так, как я служил, стать директором Института [перспективных исследований] в Принстоне и не единожды выступать от имени нашей науки и нашей страны».

К концу вечера Роберт устал и пришел в уныние. Выпив пару бокалов спиртного, он поднялся наверх в гостевую спальню. Через несколько минут Энн, Герберт и жена Роберта Китти, приехавшая в Вашингтон вместе с мужем, услышали «страшный грохот». Прибежав наверх, они застали спальню пустой, а дверь в санузел запертой изнутри. «Я не могла ее открыть, – рассказывала потом Энн, – а Роберт не отвечал».

Ученый потерял сознание, заблокировав своим туловищем вход. Постепенно хозяева дома отодвинули дверью обмякшее тело гостя в сторону. Когда Роберт пришел в себя, то, по воспоминаниям Энн, «что-то мямлил». Он признался, что принял таблетки снотворного, выписанного для жены. «Не давайте ему заснуть», – предупредил по телефону врач. Почти час, дожидаясь приезда врача, они гуляли с Робертом по дому и отпаивали его кофе.

«Зверь», выслеживавший Роберта, наконец прыгнул. Начались тяжелые испытания, положившие конец его карьере, но странным образом укрепившие его репутацию и обеспечившие ему добрую память предков.

Путешествие Роберта из Нью-Йорка до Лос-Аламоса, штат Нью-Мексико, от неизвестности к славе, ознаменовалось участием в великих схватках и победах горячей и холодной войны XX века в области науки и социальной справедливости. Его жизнь направляли выдающийся интеллект, родители, учителя Школы этической культуры и юношеские впечатления. Свое профессиональное развитие Роберт начал в 1920-е годы в Германии, где изучал квантовую физику – новую науку, которую он полюбил и всячески пропагандировал. В 1930-е годы, когда он создавал лучший в Соединенных Штатах научный центр при Калифорнийском университете в Беркли, его глубоко волновали последствия Великой депрессии у себя дома и разгул фашизма за рубежом. Он активно сотрудничал с друзьями – среди них было много как попутчиков, так и настоящих коммунистов – в борьбе за экономическое и расовое равноправие. Это были лучшие годы его жизни. Десятилетие спустя эти же события были использованы, чтобы заткнуть ему рот, – хорошее напоминание о том, как нелегко удержать баланс демократических принципов, которых мы придерживаемся, и как тщательно их следует оберегать.

Травля и унижения, пережитые Оппенгеймером в 1954 году в разгар маккартизма, обрушились не на него одного. Однако он был наиболее известной их жертвой. Оппенгеймер стал Прометеем Америки, «отцом атомной бомбы», возглавившим борьбу за то, чтобы вырвать у природы страшный солнечный огонь и обратить его на службу стране в лихое военное время. Потом Роберт прозорливо оценит исходящую от него угрозу, не теряя надежды на потенциальную пользу, и наконец начнет отчаянно критиковать планы ядерной войны, принятые военными и поддержанные кабинетными стратегами: «Как относиться к цивилизации, всегда считавшей этику непременной частью жизни человека, но не способной обсуждать перспективу уничтожения практически всего живого кроме как языком умствования и теории игр?»

В конце 1940-х годов, после охлаждения американо-советских отношений, настойчивое стремление Оппенгеймера ставить столь щекотливые вопросы сильно тревожило вашингтонский истеблишмент, отвечавший за национальную безопасность. В 1953 году в Белый дом вернулись республиканцы, и у рычагов власти в Вашингтоне встали сторонники массированного ядерного возмездия – такие, как Льюис Стросс. Стросс и его соратники вознамерились заткнуть рот человеку, который, как они опасались, в одиночку мог развенчать их политику.

Нападая на политические взгляды и профессиональные суждения Оппенгеймера, на его жизнь и ценности, его критики вскрыли в 1954 году многие противоречия в характере ученого: амбициозность и неуверенность в себе, гениальность и наивность, настойчивость и пугливость, стоицизм и растерянность. Многое можно почерпнуть из более тысячи напечатанных плотным шрифтом страниц досье совета КАЭ по кадровой безопасности под названием «Дело Дж. Роберта Оппенгеймера». В то же время расшифровка стенограмм слушаний показывает, как мало противники Оппенгеймера сумели преодолеть эмоциональную броню этого непростого человека, которой он окружил себя с ранней молодости. «Американский Прометей» исследует загадочную личность, скрывающуюся за этой броней, прослеживая жизненный путь Роберта с раннего детства в нью-йоркском районе Верхний Вест-Сайд в начале XX века до его смерти в 1967 году. Эта глубоко личная биография исследована и написана с верой в то, что общественное поведение человека и его политические решения (а в случае с Оппенгеймером и научные тоже) диктуются личными впечатлениями, накапливаемыми в течение всей жизни.

«Американский Прометей» четверть века создавался на основе многих тысяч страниц документов из архивов и личных собраний в США и за рубежом. В создании книги использовано обширное письменное наследие самого Оппенгеймера, хранящееся в Библиотеке конгресса, и тысячи страниц из досье ФБР, накопившиеся за четверть века слежки. Мало кто из публичных фигур подвергался столь дотошной проверке. Читатели «услышат» зафиксированные звукозаписывающей аппаратурой ФБР и транскрибированные слова Роберта. Даже архивные записи рассказывают о человеке не всю правду, поэтому мы взяли интервью у сотен близких друзей, родственников и коллег Оппенгеймера. Многих из тех, кто отвечал на наши вопросы в 1970-е и 1980-е годы, больше нет в живых, однако рассказанные ими истории рисуют подробный портрет удивительного человека, который ввел нас в ядерный век и безуспешно боролся – как до сих пор пытаемся бороться мы сами – за то, чтобы навсегда устранить угрозу ядерной войны.

История жизни Оппенгеймера напоминает, что наша сегодняшняя идентичность остается тесно связанной с культурой атома. «С 1945 года бомба владеет нашим сознанием, – писал Э. Л. Доктороу. – Сначала она стала нашим оружием, затем – нашей дипломатией, а сейчас она воплощена в нашей экономике. Да и можем ли мы помыслить, что нечто чудовищно мощное после прошедших многих лет не составляет существо нашей идентичности? Великий голем, сотворенный нашими руками против наших врагов, и есть наша культура, наша культура бомбы – ее логика, ее вера, ее прозрение». Оппенгеймер мужественно стремился оторвать нас от культуры бомбы посредством сдерживания ядерной угрозы, которую сам же помог выпустить на волю. Его наиболее выдающимся вкладом стал план передачи ядерной энергии под международный контроль, получивший известность как «Доклад Ачесона – Лилиенталя» (на самом деле его почти полностью составил и написал Оппенгеймер). Доклад остается уникальным образцом рационального подхода ядерного века.

Увы, внутренняя и внешняя политика времен холодной войны обрекла этот план на провал, и Америка вместе с другими странами на следующие полвека возвела бомбу в культ. С окончанием холодной войны угроза взаимного ядерного уничтожения, казалось бы, миновала, однако по иронии судьбы угроза ядерной войны и ядерного терроризма в XXI веке стоит острее прежнего.

В эпоху, наступившую после 11 сентября, стоит вспомнить, что отец атомной бомбы еще на заре ядерного века предупреждал нас: бомба, будучи оружием неизбирательного устрашения, немедленно сделала Америку более уязвимой к неспровоцированному нападению. Когда его спросили на закрытом слушании в Сенате в 1946 году, «способны ли три-четыре человека тайно ввезти [атомную] бомбу частями в Нью-Йорк и взорвать весь город», Оппенгеймер четко ответил: «Разумеется, это можно сделать, и люди могут разрушить Нью-Йорк». На вопрос озадаченного сенатора: «Какой инструмент нужен, чтобы обнаружить атомную бомбу, спрятанную в городе?» – Оппенгеймер съязвил: «Отвертка [чтобы вскрыть каждый ящик и каждый чемодан]». Единственной защитой от ядерного терроризма могло служить лишь полное уничтожение ядерного оружия.

Предостережения Оппенгеймера были проигнорированы, потом заткнули рот и ему самому. Подобно мятежному греческому богу Прометею, укравшему огонь у Зевса и отдавшего его людям, Оппенгеймер даровал нам огонь атома. Но когда он попытался взять свой подарок под контроль, открыть нам глаза на страшную опасность, власть предержащие, как в свое время Зевс, разгневались и наказали отступника. Как писал Уорд Эванс, член дисциплинарного комитета Комиссии по атомной энергии, голосовавший против общего решения, лишение Оппенгеймера секретного допуска оставило «черное пятно на гербовом щите нашей страны».

Пролог

Черт, так уж вышло, что я влюблен в эту страну.

Роберт Оппенгеймер

Принстон, Нью-Джерси, 25 февраля 1967 года. Несмотря на обещанную бурю и лютый холод, охвативший Северо-Восток, шесть сотен друзей и коллег, нобелевские лауреаты, политики, генералы, ученые, поэты, писатели, композиторы и знакомые из разных слоев общества собрались, чтобы помянуть жизнь и оплакать смерть Дж. Роберта Оппенгеймера. Некоторые помнили его как терпеливого учителя и с нежностью называли Оппи. Другие знали его как великого физика, человека, ставшего в 1945 году «отцом» атомной бомбы, национального героя и блестящий образец ученого на службе государства. Все с горечью помнили: всего через девять лет после создания бомбы новая республиканская администрация президента Дуайта Д. Эйзенхауэра объявила, что Роберт Оппенгеймер представляет собой угрозу национальной безопасности, из-за чего ученый стал самой известной жертвой антикоммунистической охоты на ведьм в США. Гости собрались с тяжелым сердцем почтить память гения, познавшего в своей удивительной жизни как триумфы, так и трагедии.

Нобелевские лауреаты были представлены всемирно известными физиками Исидором А. Раби, Юджином Вигнером, Джулианом Швингером, Ли Чжэндао и Эдвином Макмилланом. Дочь Альберта Эйнштейна Марго приехала почтить память бывшего начальника ее отца в Институте перспективных исследований. Приехал и Роберт Сербер, учившийся у Оппенгеймера в Беркли в 1930-е годы, близкий друг и ветеран Лос-Аламоса, а также великий физик из Корнеллского университета Ханс Бете, нобелевский лауреат, исследователь «внутренней кухни» Солнца. Эрва Денхэм Грин, соседка с тихого карибского острова Сент-Джон, где после публичного унижения 1954 года Оппенгеймеры построили пляжный коттедж, бок о бок сидела со светилами американской внешней политики – юристом и советником многих президентов Джоном Дж. Макклоем, военным руководителем Манхэттенского проекта, генералом Лесли Р. Гровсом, министром ВМС Полом Нитце, лауреатом Пулитцеровской премии, историком Артуром Шлезингером и сенатором от Нью-Джерси Клиффордом Кейсом. Президент США Линдон Б. Джонсон прислал своего консультанта по науке Дональда Ф. Хорнига, ветерана Лос-Аламоса, который присутствовал вместе с Оппенгеймером на испытаниях первой в истории атомной бомбы под кодовым названием «Тринити» 16 июля 1945 года. Ряды ученых и вашингтонских элитариев перемежали литераторы и деятели культуры – поэт Стивен Спендер, писатель Джон О’Хара, композитор Николай Набоков, директор балетной труппы Нью-Йорка Джордж Баланчин.

Во время сдержанной панихиды в первом ряду актового зала «Александер-холл» Принстонского университета сидела вдова ученого Кэтрин «Китти» Пюнинг Оппенгеймер. Ее сопровождали дочь Тони двадцати двух лет и сын Питер двадцати пяти лет. Место рядом с Питером занимал младший брат Роберта Фрэнк Оппенгеймер, чья карьера физика тоже утонула в водовороте маккартизма.

В зале прозвучали «Заупокойные песнопения» Игоря Стравинского, с чьим творчеством Роберт впервые познакомился в этом самом зале осенью предыдущего года. Затем Ханс Бете, знавший Оппенгеймера тридцать лет, произнес первую из трех траурных речей. «Он совершил больше любого другого человека, – сказал Бете, – для величия американской теоретической физики. <…> Он был лидером. <…> Но не ставил себя выше других, никогда не навязывал свою волю. Он помогал нам раскрыть свой потенциал, играя роль доброго хозяина, принимающего гостей…» В Лос-Аламосе Оппенгеймер вел за собой тысячи сотрудников в неформальном соревновании с немцами за то, чтобы первыми создать атомную бомбу, превратил девственное плоскогорье в лабораторию, а разношерстную группу ученых – в слаженную команду. Бете и другие ветераны Лос-Аламоса хорошо знали, что без Оппенгеймера пресловутую «штучку», изготовленную в Нью-Мексико, не успели бы закончить вовремя до окончания войны.

Вторую траурную речь произнес Генри Девульф Смит, физик и сосед Роберта по Принстону. В 1954 году этот ученый был единственным из пяти членов Комиссии по атомной энергии, кто проголосовал за возвращение Оппенгеймеру секретного допуска. В качестве непосредственного участника закрытого слушания о секретном допуске Смит мог наблюдать вблизи, через какое издевательство пришлось пройти Оппенгеймеру: «Такое зло невозможно исправить, такое пятно на нашей истории невозможно вывести. <…> Мы сожалеем, что его так скверно отблагодарили за великий труд на благо страны…»

Наконец настал черед выступления Джорджа Кеннана, ветерана дипломатии, бывшего посла, отца послевоенной американской политики сдерживания Советского Союза, давнего друга и соратника Оппенгеймера по Институту перспективных исследований. Ни один человек не повлиял на представления Кеннана о бесчисленных угрозах ядерного века больше, чем Оппенгеймер. В нем Кеннан нашел лучшего друга, взявшего под защиту его труд и приютившего его в Институте, когда несогласие с американской политикой периода холодной войны сделало его парией в Вашингтоне.

«Дилеммы, вызванные победами человечества над силами природы, не подкрепленные нравственной твердостью, – сказал Кеннан, – жестоко давили на него, как ни на кого другого. Никто не видел угрозу человечеству, порожденную этим растущим несоответствием, лучше него. Эта тревога ни разу не поколебала его веры в важность поиска истины – и научной, и общечеловеческой. В то же время не было другого человека, более горячо желающего предотвратить катастрофу, к которой грозила привести разработка оружия массового поражения. Роберт заботился об интересах всего человечества, однако наибольшую возможность для осуществления этих устремлений видел в своем статусе американского гражданина, сына великой нации.

Когда в темные времена в начале пятидесятых его со всех сторон осаждали неприятности и он находился в эпицентре конфликта, я высказал мнение, что его бы с радостью приняли в любом из сотен научных центров за рубежом, и спросил, не задумывался ли он о переезде. Со слезами на глазах он ответил: “Черт, так уж вышло, что я влюблен в эту страну”[3]».

Роберт Оппенгеймер был загадкой, физиком-теоретиком, выдающимся харизматичным лидером и одновременно эстетом, предпочитающим прямоте недосказанность. За десятилетия, прошедшие после его смерти, историю жизни Оппенгеймера окутали разногласия, мифы и загадки. Для коллег, как например доктора Хидэки Юкавы, первого японского нобелевского лауреата, Оппенгеймер служил «символом трагической судьбы современного ученого-ядерщика». Для либералов он был самой выдающейся жертвой маккартистской охоты на ведьм, символом гнусной травли со стороны правых. Политические противники считали его тайным коммунистом и патентованным лжецом.

Роберт Оппенгеймер был чрезвычайно гуманным человеком, талантливым и в то же время сложным, в равной мере блестящим и наивным, страстным поборником социальной справедливости и неутомимым советником на службе государства. Вместе с тем приверженность идее обуздания безудержной гонки ядерных вооружений создала ему влиятельных врагов в рядах государственной бюрократии. Как говорил его друг Исидор Раби, Роберт, «будучи мудрым, при этом вел себя очень глупо».

Физик Фримен Дайсон находил в Оппенгеймере глубокие, острые противоречия. Роберт посвятил свою жизнь науке и рациональному мышлению. И все же, по наблюдениям Дайсона, решение Оппенгеймера участвовать в создании оружия массового истребления, по сути – геноцида, выглядело как «сделка Фауста с дьяволом. <…> И мы, разумеется, от нее так и не избавились…». Подобно Фаусту, Оппенгеймер попытался изменить правила сделки и был отринут. Он возглавил работу по высвобождению энергии атома, но, когда попытался предостеречь соотечественников от связанной с ней угрозы и добиться, чтобы Америка меньше полагалась на ядерные вооружения, правительство поставило под сомнение его благонадежность и устроило над ним суд. Друзья сравнивали публичное унижение Оппенгеймера с судилищем, устроенным в 1633 году церковными мракобесами над еще одним ученым – Галилео Галилеем. Другие увидели в этом событии мерзкий отголосок антисемитизма и проводили параллель с делом капитана Альфреда Дрейфуса 90-х годов XIX века.

Однако ни то, ни другое сравнение не помогают полностью понять Роберта Оппенгеймера как личность, его научные достижения и уникальную роль архитектора ядерной эпохи. Это помогает сделать история его жизни.

Часть первая

Глава первая. «Всякую новую мысль он воспринимал как само совершенство»

Я был до отвращения хорошим, сладеньким мальчиком.

Роберт Оппенгеймер

В первом десятилетии XX века наука раскрутила вторую американскую революцию. Двигатель внутреннего сгорания, авиация и множество других изобретений вскоре преобразили страну, в которой прежде главным средством транспорта служила лошадь. Технологические новинки быстро изменили быт простых людей. В этот же период известная лишь немногим группа ученых закладывала основы еще одной, более фундаментальной революции. Физики-теоретики по всему миру начали менять наше представление о пространстве и времени. Французский физик Анри Беккерель в 1896 году открыл радиацию. Макс Планк, Мария Кюри, Пьер Кюри и другие пополнили знания о природе атома. И наконец, в 1905 году Альберт Эйнштейн опубликовал свою специальную теорию относительности. Возникло ощущение, что стала другой сама Вселенная.

По всему земному шару ученых славили как героев, обещающих вот-вот начать новый золотой век рациональности, процветания и меритократии. В Америке вызов старому порядку бросило движение за реформы. Теодор Рузвельт, используя Белый дом в качестве «кафедры проповедника», доказывал, что качественное управление обществом в союзе с наукой и прикладной технологией способно вызвать к жизни новую эпоху просвещения и прогресса.

Дж. Роберт Оппенгеймер пришел в этот окрыленный надеждами мир 22 апреля 1904 года. Он родился в семье первого и второго поколений немецких иммигрантов, стремившихся стать американцами. Хотя по этническому происхождению и культуре Оппенгеймеры были евреями, они не посещали ни одну из нью-йоркских синагог. Не отвергая еврейские корни, Оппенгеймеры решили формировать свою идентичность в исключительно американской ветви иудаизма – Обществе этической культуры, преклонявшемся перед рационализмом и светским гуманизмом прогрессивного типа. В то же время общество предлагало передовые методы решения трудностей, с которыми в Америке сталкивался любой иммигрант. В душе Роберта Оппенгеймера навсегда закрепилось двоякое отношение к своей еврейской идентичности.

Как следует из названия общества, этическая культура являлась не религией, а образом жизни, поддерживающим социальную справедливость и отвергающим стремление к богатству и власти за чужой счет. Мальчик, который впоследствии станет основоположником ядерной эпохи, вырос в культурной среде, уважавшей независимость мышления, эмпирическое познание и свободомыслие – по сути, те же ценности, что присущи науке. И все же по иронии судьбы жизнь Роберта Оппенгеймера, посвященная социальной справедливости, рациональному началу и науке, стала метафорой массовой гибели от ядерного смерча.

Отец Роберта, Юлиус Оппенгеймер, родился 12 мая 1871 года в немецком городе Ханау на востоке от Франкфурта. Отец Юлиуса, Беньямин Пинхас Оппенгеймер, никогда не учившийся в школе крестьянин, торговавший зерном, вырос в деревенской лачуге, напоминавшей, как потом писал Роберт, «германское средневековье». У Юлиуса имелись двое братьев и три сестры. В 1870 году двоюродные братья Беньямина, Зигфрид и Соломон Ротфельды, женившись, эмигрировали в Нью-Йорк. Вместе с еще одним родственником, Й. Х. Штерном, эти два молодых человека основали компанию, импортировавшую подкладку для мужских костюмов. Компания процветала, успешно снабжая бурно растущую городскую торговлю готовой одеждой. В конце 80-х годов XIX века Ротфельды сообщили Беньямину Оппенгеймеру, что в компании найдется место и для его сыновей.

Юлиус прибыл в Нью-Йорк весной 1888 года, через несколько лет после старшего брата Эмиля. Высокого, тощего, неуклюжего парня определили на склад сортировать ткань в рулонах. Хотя Юлиус не внес денег в капитал компании и не говорил ни слова по-английски, он был полон решимости выбиться в люди. Новый работник умел хорошо подбирать цвета и со временем приобрел репутацию одного из самых сведущих «суконщиков» города. Эмиль и Юлиус благополучно пережили кризис 1893 года. К началу XX века Юлиус приобрел в фирме «Ротфельд, Штерн и компания» статус полноправного партнера. Одевался тоже по чину – в неизменную белую сорочку со стоячим воротничком, консервативный галстук и деловой костюм темной расцветки. Манеры изысканностью не уступали платью. По общему мнению, Юлиус был приятным молодым человеком. «Ваше обращение сразу же вызывает крайнюю степень доверия, – писала его будущая жена в 1903 году, – причем в лучшем, благородном смысле». К тридцатилетнему возрасту Юлиус на удивление хорошо говорил по-английски и без чьей-либо помощи приобрел широкие познания в американской и европейской истории. Будучи большим любителем искусства, по выходным дням он проводил свободное время в многочисленных арт-галереях.

Вероятно, в одно из таких посещений его и представили молодой художнице Элле Фридман, «изысканно-красивой» брюнетке с тонкими, точеными чертами лица, «выразительными серо-голубыми глазами и длинными черными ресницами», стройной фигурой и… от рождения деформированной кистью правой руки. Чтобы скрыть изъян, Элла постоянно носила одежду с длинными рукавами и пару замшевых перчаток. Под перчаткой на правой руке скрывался незатейливый протез с искусственным большим пальцем на пружине. Юлиус влюбился в художницу. Семейство Фридманов происходило из баварских евреев и обосновалось в Балтиморе еще в 40-е годы XIX века. Элла родилась в 1869 году. Друг семьи однажды описал ее как «кроткую, изысканную, худую, довольно высокую, голубоглазую женщину, ужасно чувствительную, крайне вежливую, постоянно думающую о том, как лучше устроить жизнь других людей и сделать их счастливыми». В двадцатилетнем возрасте она год прожила в Париже, изучая искусство импрессионистов. После возвращения преподавала искусство в Барнардском колледже. Ко времени встречи с Юлиусом Элла уже состоялась как художница, имела своих учеников и частную студию на крыше высотного жилого здания в Нью-Йорке.

Все это мало напоминает образ женщины на рубеже веков, однако Элла была яркой личностью во многих отношениях. Ее церемонные, изысканные манеры при первой встрече производили на некоторых впечатление надменной холодности. Ее энергия и самодисциплина в студии и дома выглядели чрезмерными для дамы, не испытывающей недостатка в материальных удобствах. Юлиус боготворил жену, Элла отвечала взаимностью на его любовь. За несколько дней до замужества она написала своему жениху следующие строки: «Я так хочу, чтобы ты получил возможность вкусить жизнь в самом лучшем и полном смысле. Ты поможешь мне позаботиться о тебе? Забота о человеке, которого по-настоящему любишь, заключает в себе неописуемую сладость, которую не отнимет у меня даже самая долгая жизнь. Спокойной ночи, мой дорогой».

Юлиус и Элла вступили в брак 23 марта 1903 года и переехали в каменный дом с остроконечным фронтоном по адресу 94-я Западная улица, дом № 250. Через год в середине самой холодной за всю историю наблюдений весны тридцатичетырехлетняя Элла после тяжелой беременности родила сына. Юлиус заранее решил назвать первенца Робертом, однако в последний момент, согласно семейному преданию, решил добавить к имени инициал «Дж». В метрике полное имя мальчика указано как «Джулиус Роберт Оппенгеймер», что свидетельствует о присвоении ребенку имени отца (изменено на американский манер). На первый взгляд ничего особенного, если не учитывать, что присвоение ребенку имени живого родственника шло вразрез с еврейским обычаем. Как бы то ни было, все всегда звали мальчика Робертом и, что любопытно, сам он неизменно настаивал, что первый инициал его имени ничего не означает. Скорее всего в доме Оппенгеймеров еврейским обычаям не придавали никакого значения.

Вскоре после рождения Роберта Юлиус перевез семью в просторную квартиру на одиннадцатом этаже дома № 155 на Риверсайд-драйв, выходящую окнами на реку Гудзон и 88-ю Западную улицу. Квартиру, занимавшую весь этаж, обставили лучшей европейской мебелью. За несколько лет Оппенгеймеры собрали замечательную коллекцию подобранных Эллой полотен постимпрессионистов и фовистов. К тому времени когда Роберт вырос в молодого мужчину, в коллекцию входили картина 1901 года из «голубого периода» Пабло Пикассо «Мать и дитя», офорт Рембрандта, картины Эдуара Вюйара, Андре Дерена и Пьера Огюста Ренуара. Три картины Винсента Ван Гога – «Огороженное поле с восходящим солнцем» (Сен-Реми, 1889), «Первые шаги (по работе Милле)» (Сен-Реми, 1889) и «Портрет Аделины Раву» (Овер-сюр-Уаз, 1890) – занимали центральное место в гостиной, оклеенной золочеными обоями. Позднее семья приобрела рисунок Поля Сезанна и картину Мориса де Вламинка. Богатую коллекцию дополнил бюст французского скульптора Шарля Деспио[4].

Элла управляла домашним хозяйством твердой рукой. Маленькому Роберту не раз приходилось слышать фразу: «Совершенство и целеустремленность». Три надомные горничные содержали квартиру в идеальной чистоте. За Робертом присматривала нянька-католичка из Ирландии по имени Нелли Коннолли, потом – гувернантка-француженка, немного научившая его говорить по-французски. А вот на немецком языке в семье не говорили. «Мать плохо его знала, – вспоминал Роберт, – [а] мой отец не верил в его нужность». Немецкий язык Роберт выучил уже в школе.

В выходные дни семья каталась по сельским дорогам в «паккарде», управляемом шофером в серой форме. Когда Роберту исполнилось одиннадцать или двенадцать лет, Юлиус купил летний дом приличных размеров в Бей-Шор на острове Лонг-Айленд, где его сын учился ходить под парусом. У причала чуть пониже дома стояла двенадцатиметровая парусная яхта, которую Юлиус назвал «Лорелея», – роскошное судно, оснащенное всеми удобствами. «Жизнь у залива была прекрасна, – впоследствии вспоминал брат Роберта Фрэнк. – Семь акров… большой огород и много-много цветов». Один из друзей семьи потом говорил: «Родители души не чаяли в Роберте. <…> Он получал все, что хотел. Не будет ошибкой сказать, что он вырос в роскоши». Тем не менее ни один из друзей детства не считал его баловнем. «Роберт был невероятно щедр в отношении денег и вещей, – отзывался Гарольд Чернис. – Он отнюдь не был избалованным ребенком».

К началу Первой мировой войны в Европе в 1914 году Юлиус Оппенгеймер стал преуспевающим бизнесменом. Его состояние оценивалось в несколько сотен тысяч долларов, что в пересчете на нынешние доллары делает его мультимиллионером. По всеобщим отзывам, брак четы Оппенгеймеров был основан на любви. И все же друзей Роберта всегда удивляла совершенная непохожесть характеров его отца и матери. «Он [Юлиус] был жизнерадостным немецким евреем, – вспоминал один из самых близких друзей Роберта Фрэнсис Фергюссон, – невероятно обаятельным человеком. Я был удивлен, что мать Роберта вышла за него замуж – таким открытым и смешливым он казался. И все-таки она его очень любила и прекрасно с ним обращалась. Они оба очень любили друг друга. Это был превосходный брак».

Юлиус был экстравертом и обожал разговоры. Любил искусство и музыку, считая Героическую симфонию Бетховена «одним из величайших шедевров». Друг семьи философ Джордж Боас впоследствии вспоминал, что Юлиусу «была присуща тонкость восприятия обоих его сыновей». Боас считал отца Роберта одним из добрейших людей, которых он когда-либо встречал. Иногда к смущению детей Юлиус вдруг начинал распевать за обеденным столом. Любил поспорить. Элла, наоборот, вела себя тихо и никогда не участвовала в шутливых пикировках. «Она [Элла] была очень утонченной личностью, – сообщил еще один друг Роберта, известный писатель Пол Хорган, – …с очень приглушенной эмоциональностью и всегда вела себя за столом и в других местах с крайней изысканностью и приличием, однако [оставалась] грустной натурой».

Через четыре года после рождения Роберта Элла родила еще одного сына – Льюиса Фрэнка Оппенгеймера, однако младенец вскоре умер от стеноза привратника желудка – врожденной обструкции прохода между желудком и тонкой кишкой. От горя Элла выглядела еще более хрупкой. Роберт в детстве часто болел, отчего мать чрезмерно его опекала. Опасаясь микробов, она держала сына подальше от других детей. Ему не разрешалось покупать еду у разносчиков на улице; вместо того чтобы отправить его в парикмахерскую, парикмахера вызывали на дом.

Замкнутый по натуре и физически неразвитый Роберт провел раннее детство в уютном одиночестве маминого гнезда на Риверсайд-драйв. Между матерью и сыном навсегда установились глубокие отношения. Элла поощряла в Роберте художника, и он писал пейзажи, но, поступив в колледж, бросил живопись. Роберт боготворил мать. В то же время Элла умела настоять на своем. «Эта женщина, – вспоминал один друг семьи, – никогда не позволяла говорить за столом о чем-либо неприятном».

Роберт быстро сообразил, что матери не нравятся знакомые отца из мира торговли и коммерции. Разумеется, большинство деловых партнеров Юлиуса были евреями в первом поколении; Элла давала сыну понять, что ее коробит от их «навязчивости». Роберт больше других мальчишек рос, колеблясь между строгими порядками матери и компанейскими замашками отца. Иногда он стыдился отцовской непосредственности и одновременно чувствовал себя виноватым за то, что испытывал стыд. «Велеречивые и подчас шумные проявления гордости Юлиуса за своего сына страшно раздражали Роберта», – вспоминает один друг детства. Уже повзрослев, Роберт подарил своему другу и бывшему учителю Герберту Смиту красивую гравюру со сценой из «Кориолана» Шекспира – герой отрывал от себя руки матери. Смит не сомневался, что Роберт намекал, как трудно ему далась разлука со своей матерью.

Когда ему было пять или шесть лет, Элла заставляла сына учиться игре на фортепиано. Роберт послушно упражнялся каждый день, ненавидя это занятие всей душой. Прошло около года, и он заболел. Мать, как водится, заподозрила худшее – детский паралич. Ухаживая за сыном, она каждый день спрашивала, как он себя чувствует, пока Роберт однажды не глянул на нее с кровати и не пробурчал: «Как во время урока музыки». Элла сдалась, занятия фортепиано прекратились.

В 1909 году, когда Роберту было всего пять лет, Юлиус взял его с собой в первое из четырех трансатлантических путешествий погостить у деда Беньямина в Германии. Отец и сын повторили вояж два года спустя. К тому времени Беньямину шел семьдесят шестой год, и все же дед произвел на внука неизгладимое впечатление. «Я понял, – вспоминал потом Роберт, – что одним из его любимых в жизни занятий было чтение, хотя он почти не учился в школе». Однажды, наблюдая, как Роберт играет в кубики, Беньямин решил подарить мальчику энциклопедию архитектуры. Дед также подарил ему «совершенно обыкновенную» коллекцию минералов – ящик с двумя десятками образцов с этикетками на немецком языке. «С этого момента, – вспоминал Роберт, – я, как это свойственно детям, превратился в азартного коллекционера». Вернувшись в Нью-Йорк, он уговорил отца взять его на «охоту за минералами» в Палисейдс. Вскоре в квартире на Риверсайд-драйв негде было повернуться от образцов. Каждый камень был аккуратно помечен биркой с его научным названием. Юлиус поощрял затворническое хобби сына, подбрасывая ему книги по минералогии. Намного позже Роберт признался, что геологическое происхождение камней не вызывало у него интереса, его больше привлекали кристаллические структуры и поляризация света.

В возрасте с семи до двенадцати лет у Роберта были три домашних увлечения – минералогия, поэзия и конструирование из кубиков. Впоследствии он вспоминал, что тратил время на эти занятия «не для того, чтобы заполнить одиночество, или потому, что это было связано с учебой в школе, а просто так». В двенадцать лет он научился пользовался семейной пишущей машинкой и переписывался с местными именитыми геологами о минеральных отложениях, которые исследовал в Центральном парке. Один из партнеров по переписке, не зная, что ему писал ребенок, порекомендовал принять Роберта в нью-йоркский клуб минерологов; вскоре мальчик получил письмо с приглашением прочитать в клубе лекцию. Испугавшись перспективы выступления перед взрослыми, Роберт умолял отца объяснить членам клуба, что они прислали письмо двенадцатилетнему мальчишке. Приятно удивленный Юлиус ободрил сына и убедил его принять приглашение. В назначенный вечер Роберт явился в клуб вместе с родителями, гордо представившими его полным именем – как Джулиуса Роберта Оппенгеймера. Опешившие геологи и любители – коллекционеры минералов расхохотались, увидев на сцене подростка. Оратору пришлось встать на деревянный ящик; в противном случае из-за трибуны был виден лишь вихор жестких черных волос. Преодолевая застенчивость и неловкость, Роберт все же зачитал приготовленные заметки, сорвав бурные аплодисменты.

Юлиус без колебаний поощрял взрослые увлечения сына. Отец и мать понимали, что в семье растет «гений». «Они обожали его, переживали за него и берегли его, – вспоминала двоюродная сестра Роберта Бабетта Оппенгеймер. – Ему давали любую возможность развивать свои наклонности, не торопя события». Как-то раз Юлиус подарил сыну профессиональный микроскоп, который быстро стал для него любимой игрушкой. «Мне кажется, что мой отец был одним из самых терпимых и человечных людей в мире, – вспомнит Роберт через много лет. – Прежде чем что-то сделать для человека, он всегда сначала позволял ему самому определиться, чего он хочет». Чего хотел Роберт, нетрудно было угадать: с раннего возраста мальчик жил в мире книг и науки. «Он был мечтателем, – писала Бабетта Оппенгеймер, – и его не привлекала суматошная жизнь сверстников… его часто дразнили и высмеивали за непохожесть на других детей». Когда Роберт подрос, его «ограниченный интерес» к играм сверстников временами тревожил даже мать. «Я знаю, что она – без особого успеха – пыталась сделать меня похожим на других мальчиков», – говорил он.

В 1912 году, когда Роберту было восемь лет, Элла родила еще одного сына – Фрэнка Фридмана Оппенгеймера и переключила основное внимание на новорожденного. Мать Эллы переехала в квартиру на Риверсайд-драйв и некоторое время жила с семьей. Она умерла, когда Роберт достиг подросткового возраста. Восьмилетняя разница в возрасте между братьями оставляла мало места для детского соперничества. Позже Роберт высказал мысль, что был для Фрэнка не только старшим братом, но «из-за разницы в возрасте – отцом». Фрэнка в раннем детстве пестовали не меньше, а возможно, и больше, чем Роберта. «Если я чем-то увлекался, – вспоминал Фрэнк, – то родители немедленно это предоставляли». Когда Фрэнк в старших классах заинтересовался Чосером, Юлиус купил сыну сборник произведений поэта, изданный в 1721 году. Стоило Фрэнку проявить интерес к игре на флейте, как родители наняли давать частные уроки одного из лучших флейтистов Америки Жоржа Баррера.

Обоих мальчиков нежили и баловали, однако некоторым тщеславием обзавелся только первенец Роберт. «Я отплатил родителям за их уверенность во мне, развив в себе неприятный апломб, – признался впоследствии Роберт, – который – я убежден – отталкивал как детей, так и взрослых, имевших оплошность вступить со мной в контакт».

В сентябре 1911 года, вскоре после возвращения из второй поездки к деду Беньямину в Германию, Роберт поступил в единственную в своем роде частную школу. За несколько лет до этого Юлиус стал активным участником Общества этической культуры. Церемонию бракосочетания между ним и Эллой проводил доктор Феликс Адлер, основатель и руководитель общества, в котором Юлиус с 1907 года служил попечителем. То, что дети должны получить начальное и среднее образование в школе общества, расположенной на Сентрал-парк-уэст, даже не обсуждалось. Девиз школы гласил: «Поступки, а не вера». Основанное в 1876 году Общество этической культуры прививало своим членам приверженность деятельности на благо общества и гуманизма: «Человек должен быть в ответе за направленность своей жизни и судьбу». Будучи порождением американского реформистского иудаизма, этическая культура сама по себе не являлась религией и прекрасно устраивала немецко-еврейскую верхушку среднего класса, большинство которой, как и Оппенгеймеры, стремилось ассимилироваться в американское общество. Феликс Адлер с группой талантливых педагогов содействовали этому процессу и определенно оказали мощное влияние – как эмоциональное, так и интеллектуальное – на формирование психики Роберта Оппенгеймера.

Феликс Адлер, сын ребе Самуила Адлера, эмигрировал в Нью-Йорк из Германии в 1857 году вместе с семьей в шестилетнем возрасте. Его отец, возглавлявший в Германии реформистское течение в иудаизме, стал раввином храма Эману-Эль, крупнейшей конгрегации реформистов в Америке. Феликс мог запросто пойти по стопам отца, однако в молодости вернулся в Германию для учебы в университете и попал под влияние новых радикальных идей о единстве Бога и ответственности человека перед обществом. Он читал труды Чарлза Дарвина, Карла Маркса и многих других немецких философов, в том числе Юлиуса Велльгаузена, отвергавшего традиционную веру в божественное происхождение Торы. Адлер вернулся в отцовскую синагогу Эману-Эль в 1873 году и выступил с проповедью «Иудаизм будущего». Чтобы выжить в современности, утверждал молодой Адлер, иудаизм должен отбросить «косный дух исключительности». Вместо того чтобы считать себя библейским «избранным народом», евреи должны выделяться заботой о нуждах общества и действиями на благо трудящихся классов.

Через три года Адлер увел за собой из иудейской общины храма Эману-Эль около четырехсот прихожан. С помощью Джозефа Селигмана и других богатых дельцов-евреев немецкого происхождения он основал новое движение, которое назвал «этической культурой». Встречи, на которых выступал Адлер, проводились по воскресным утрам под органную музыку, но без молебнов и прочих религиозных церемоний. Начиная с 1910 года, в котором Роберту исполнилось шесть лет, собрания общества проходили в красивом здании по адресу 64-я Западная улица, дом 2. Юлиус Оппенгеймер присутствовал на церемонии открытия нового здания в 1910 году. Актовый зал был украшен дубовыми панелями ручной резьбы и прекрасными оконными витражами; на балконе был установлен орга́н фирмы «Викс». В богато украшенный актовый зал приглашали выдающихся ораторов – У. Э. Б. Дюбуа, Букера Т. Вашингтона и других известных общественных деятелей.

Общество этической культуры было реформистским иудейским течением. Семена этого необычного движения были посеяны в процессе попыток элиты реформировать и интегрировать евреев из высшего класса в германское общество XIX века. Радикальные взгляды Адлера на еврейскую идентичность вызывали отклик у состоятельных еврейских бизнесменов Нью-Йорка именно потому, что эти люди все чаще сталкивались с волной антисемитизма, захлестнувшей в XIX веке американское общество. Организованная, институционная дискриминация евреев была относительно новым явлением. Со времен Войны за независимость, когда деисты вроде Томаса Джефферсона требовали решительного отделения церкви от государства, отношение к американским евреям оставалось довольно терпимым. Однако после биржевого краха 1873 года настроения в Нью-Йорке начали меняться. Летом 1877 года, когда Джозефа Селигмана, самого богатого и известного еврея германского происхождения в Нью-Йорке, бесцеремонно не впустили в отель «Гранд Юнион» в Саратоге, еврейская община пришла в возмущение. В последующие годы перед евреями начали закрываться двери многих заведений – не только отелей, но также общественных клубов и частных подготовительных школ.

Таким образом в конце 70-х годов XIX века Общество этической культуры Адлера своевременно предоставило еврейской общине Нью-Йорка средство для противостояния нарастающей нетерпимости. В философском плане «этическая культура» была так же пронизана деизмом и республиканством, как и революционные принципы отцов-основателей. Если революция 1776 года привела к эмансипации американских евреев, то что могло быть лучшим ответом на ханжество христиан-нативистов, как не стремление быть американцами и сторонниками республики больше самих американцев? Эта часть еврейской общины была готова предпринять дальнейшие шаги в направлении ассимиляции, но только в качестве деистов. Адлер считал концепцию еврейской нации анахронизмом. Он вскоре начал закладывать фундамент учреждения, позволявшего его сторонникам вести жизнь «эмансипированных евреев».

Адлер утверждал, что ответ антисемитизму кроется в глобальном распространении интеллектуальной культуры. Примечательно, что Адлер критиковал сионизм за уход в обособление: «Сам сионизм служит сегодня примером стремления к отделению». Для Адлера будущее евреев находилось в Америке, а не в Палестине: «Я твердо направляю свой взгляд на проблески яркого утра над Аллеганскими и Скалистыми горами, а не на свет вечера, каким бы нежным и прекрасным он ни был, застывший над холмами Иерусалима».

Ради воплощения своего мировоззрения в реальность Адлер в 1880 году основал бесплатную школу для детей рабочих, назвав ее Школой трудового человека. Помимо обычных предметов – арифметики, истории и чтения, по настоянию Адлера школьники изучали основы искусства, драматургии, танца, а также приобретали технические навыки, способные пригодиться в обществе, переживающем период бурной индустриализации. Он верил, что в каждом ребенке заложен какой-нибудь талант. В тех, кто был лишен способностей к математике, мог открыться «дар художника, создающего вещи своими руками». Для Адлера эта идея служила «этическим зерном, и дело заключается в том, чтобы взрастить из него множество разнообразных талантов». В качестве цели декларировалось построение «лучшего мира», и, как следствие, миссией школы была объявлена «подготовка реформаторов». По мере становления школы она превратилась в витрину движения за прогрессивные педагогические реформы. Сам Адлер попал под влияние педагога и философа Джона Дьюи и его школы американского прагматизма.

Хотя Адлер не был социалистом, его душу тронуло описание отчаянного положения промышленного рабочего класса, данное Марксом в «Капитале». «Я не могу прятаться, – писал он, – от вопросов, поднимаемых социализмом». По его убеждению, трудовые классы заслуживали «справедливого вознаграждения, постоянной занятости и общественного уважения». Рабочее движение, писал он позже, «это – этическое движение, и я на его стороне душой и телом». Профсоюзные лидеры разделяли эти настроения. Сэмюэл Гомперс, глава новой Американской федерации труда, состоял членом нью-йоркского Общества этической культуры.

По иронии судьбы к 1890 году в школе училось так много детей, что Адлер был вынужден пополнять бюджет Общества этической культуры, взимая с некоторых школьников плату за обучение. Многие элитные частные школы в это время закрывали двери перед евреями, и десятки зажиточных еврейских дельцов настойчиво просили принять своих детей в Школу трудового человека. К 1895 году Адлер ввел в школе старшие классы и переименовал ее в Школу этической культуры (несколько десятилетий спустя ее переименовали еще раз – в Филдстонскую школу). К моменту поступления в школу Роберта в 1911 году выходцы из семей рабочих составляли всего десять процентов учащихся. Тем не менее школа сохранила свой либеральный, социально-ответственный подход. Сыновья и дочери преуспевающих меценатов Общества этической культуры впитывали в себя мысль о том, что им суждено реформировать мир и первыми нести в массы этическое евангелие нового времени. Роберт был лучшим учеником в классе.

Излишне говорить, что политические пристрастия взрослого Роберта явно имеют свои корни в прогрессивном образовании, полученном в удивительной школе Феликса Адлера. В детский и школьный период формирования личности Роберта мальчика окружали наставники, считавшие себя поборниками нового мира. От начала века и до окончания Первой мировой войны члены Общества этической культуры выступали агентами перемен по таким политизированным вопросам, как межрасовые отношения, права трудящихся, гражданские свободы и защита окружающей среды. Например, в 1909 году видные члены Общества этической культуры доктор Генри Московиц, Джон Лавджой Эллиот, Анна Гарлин Спенсер и Уильям Солтер помогли основать Национальную ассоциацию содействию прогрессу цветного населения (NAACP). Доктор Московиц сыграл не менее важную роль в организации забастовок работников швейной промышленности, происходивших с 1910 по 1915 год. Другие активисты движения основали Национальное бюро защиты гражданских свобод, предшественника Американского союза защиты гражданских свобод (ACLU). Отвергая идею классовой борьбы, члены общества были прагматичными радикалами, готовыми сыграть активную роль в проведении общественных преобразований. Они считали, что новый мир нельзя построить без упорного труда, настойчивости и политической организации. В 1921 году, когда Роберт закончил Школу этической культуры, Адлер призывал учащихся развивать «этическое воображение» и видеть «вещи не такими, как они есть, а какими должны быть»[5].

Роберт прекрасно сознавал влияние Адлера не только на себя, но и на отца. Он без стеснения подтрунивал над Юлиусом. В семнадцать лет Роберт сочинил стихотворение по случаю пятидесятилетия отца, в котором имелись следующие строки: «…и, прибыв в Америку, проглотил доктора Адлера как нравственность, спрессованную в пилюлю».

Подобно многим американцам немецкого происхождения, доктор Адлер был глубоко огорчен и раздираем противоречиями из-за того, что Америку втянули в Первую мировую войну. В отличие от другого известного члена Общества этической культуры, редактора журнала «Нейшн» Освальда Гаррисона Вилларда, Адлер не был пацифистом. Когда немецкая подводная лодка потопила британский пассажирский лайнер «Лузитания», Адлер поддержал оснащение американских торговых судов оружием. Выступая против вступления США в боевые действия, он тем не менее призвал своих последователей проявить «безраздельную преданность» Америке после того, как администрация Вудро Вильсона в апреле 1917 года объявила войну Германии. В то же время Адлер говорил, что не может считать Германию единственной виновницей войны. Как критик германской монархии, он приветствовал крах имперского господства и распад Австро-Венгерской империи в конце войны. Но как ярый противник колониализма открыто осуждал лицемерный мирный договор победителей, лишь укрепивший британскую и французскую империи. Естественно, оппоненты немедленно обвинили его в прогерманских настроениях. В качестве попечителя общества и большого поклонника доктора Адлера Юлиус Оппенгеймер точно так же страдал от внутреннего конфликта по поводу войны в Европе и своей немецко-американской идентичности. Сведения о том, как относился к войне юный Роберт, не сохранились. Однако школьным учителем у него был Джон Лавджой Эллиот, яростный критик вступления Америки в войну.

Эллиот, родившийся в 1868 году в семье аболиционистов и вольнодумцев, стал популярной фигурой прогрессивного гуманистического движения Нью-Йорка. Высокий и мягкий в обращении, Эллиот был прагматиком, реализующим принципы этической культуры Адлера на практике. Он построил один из лучших в стране благотворительных общественных центров «Гудзонская гильдия» в Челси, районе нью-йоркской бедноты. Являясь пожизненным членом попечительского совета ACLU, Эллиот отличался политическим и личным бесстрашием. Когда в 1938 году гитлеровское гестапо арестовало в Вене двух австрийских руководителей Общества этической культуры, Эллиот в возрасте семидесяти лет отправился в Берлин и несколько месяцев добивался от гестапо их освобождения. Заплатив взятку, он сумел вывезти двух активистов из нацистской Германии. После смерти Эллиота в 1942 году исполнительный директор ACLU Роджер Болдуин в траурной речи назвал его «острым на язык святым… человеком, любившим людей так сильно, что не пренебрегал самыми скромными задачами, лишь бы помочь им».

Именно этот «острый на язык святой» проводил еженедельные диалоги на уроках этики, на которых присутствовали братья Оппенгеймеры. Несколькими годами позже, когда дети выросли, Эллиот написал их отцу: «Я не знаю, насколько сумел сблизиться с вашими парнями. Но я рад, что у меня есть вы с ними». Эллиот преподавал этику на семинарах в стиле Сократа, на которых учащиеся обсуждали конкретные социально-политические вопросы. Знакомство с проблемами жизни было обязательным предметом для всех старшеклассников. Иногда он подбрасывал учащимся какую-нибудь личную нравственную дилемму – например, если бы у них был выбор между работой учителя и лучше оплачиваемой работой на фабрике жевательной резинки Ригли, чему они отдали бы предпочтение? За время учебы в школе Роберт принимал участие в дискуссиях на такие горячие темы, как «негритянская проблема», этика войны и мира, экономическое неравенство и суть «половых отношений». В выпускном классе Роберт был вовлечен в широкую дискуссию о «роли государства». В учебную программу входил «краткий курс политической этики», включавший в себя «этику верности и предательства». Он получил превосходное образование в области общественных и международных отношений, пустившее глубокие корни в его душе и через несколько десятков лет принесшее обильный урожай.

«Я был до отвращения хорошим, сладеньким мальчиком, – вспоминал Роберт. – В детстве жизнь не подготовила меня к тому, что мир полон жестокости и злобы». Обеспеченное домашнее существование не позволило ему «остервенеть естественным, органическим путем». Однако оно выработало внутреннюю твердость и физический стоицизм, о которых не подозревал даже сам Роберт.

Тревожась, что сын слишком много сидит дома и проводит мало времени с детьми своего возраста, Юлиус решил отправить четырнадцатилетнего Роберта в летний лагерь. Для большинства мальчишек лагерь «Кениг» выглядел горным раем, средоточием радости и дружбы. Для Роберта он обернулся кошмаром. Почти все его черты превращали мальчика в мишень для жестоких насмешек подростков, находящих удовольствие в травле робких, чувствительных или непохожих на них сверстников. Вскоре мальчишки прозвали его «лапочкой» и стали беспощадно высмеивать. Роберт не отвечал на нападки. Он избегал занятий спортом, предпочитая одинокие прогулки и сбор минералов. У него появился друг, запомнивший, что в то лето Роберт увлекся книгами Джордж Элиот. Ему очень импонировал главный роман автора – «Мидлмарч», возможно, потому что в нем исследовалась тема, казавшаяся Роберту загадкой, – существование интуитивного разума и его воздействие на зарождение и разрыв отношений между людьми.

С другой стороны, Роберт тоже сделал ошибку – написал родителям, что рад находиться в лагере, потому что другие мальчишки учат его реалиям жизни. Письмо побудило Оппенгеймеров немедленно приехать в лагерь; в итоге заведующий объявил, что запрещает школьникам рассказывать похабные истории. Роберта неизбежно заподозрили в доносительстве, однажды ночью его затащили в ледник, раздели догола и избили. Сверстники довершили унижение, облив его ягодицы и гениталии зеленой краской. Голого Роберта заперли в леднике на всю ночь. Один из друзей назвал инцидент «пыткой». Роберт снес издевательства с молчаливым стоицизмом – он не покинул лагерь и не стал жаловаться. «Я не представляю, как Роберт выдержал последние несколько недель в лагере, – сообщает его друг. – Немногие ребята смогли бы или согласились бы это сделать, но Роберт смог. Для него это, должно быть, был сущий ад». Как заметили многие из его друзей, хрупкая и тонкая на вид скорлупа, окружавшая Роберта, на самом деле скрывала несгибаемую личность, опирающуюся на неуступчивую гордость и твердость духа – качества, которые еще не раз проявят себя в течение его жизни.

В школе интеллект мальчика развивали внимательные преподаватели Общества этической культуры, тщательно отобранные доктором Адлером как пример для подражания для будущих участников прогрессивного педагогического движения. Учительница математики Матильда Ауэрбах, заметив, что Роберт скучает и вертится, отправила его в библиотеку заниматься по своему плану и потом предложила рассказать классу, что нового он узнал. Преподаватель древнегреческого и латыни Альберта Ньютон отзывалась о Роберте как о находке для учителя: «Всякую новую мысль он воспринимал как само совершенство». Юноша читал Платона и Гомера на древнегреческом, Цезаря, Вергилия и Горация – на латыни.

Роберт всегда получал высшие отметки. Уже с третьего класса проводил лабораторные опыты, а в пятом классе в десятилетнем возрасте начал изучение физики и химии. Стремление Роберта к изучению научных дисциплин было так велико, что хранитель Американского музея естественной истории согласился давать мальчику частные уроки. Роберт перескочил через несколько классов в школе, все считали его акселератом, а иногда – самородком. В девятилетнем возрасте он как-то сказал старшей двоюродной сестре: «Давай ты будешь задавать мне вопросы на латыни, а я буду отвечать на древнегреческом».

Одноклассникам Роберт подчас казался нелюдимым. «Мы часто встречались, – вспоминал один знакомый детства, – но так и не стали близки. Он обычно был занят каким-нибудь своим делом или мыслями». Другой одноклассник запомнил, что у Роберта порой был такой невменяемый вид в классе, «словно его не кормили и не поили». Некоторые сверстники считали, что он «неотесанный… не знал, как себя вести с другими детьми». Сам Роберт мучительно сознавал, что знает намного больше одноклассников. «Мало радости, – однажды сказал он другу, – переворачивать страницы в книге и повторять про себя – да-да, я и так знаю, что там написано». Джанетт Мирски достаточно хорошо знала Роберта в старших классах, чтобы считать его «лучшим другом». Он казался ей отстраненным, но отнюдь не робким. Ему было свойственно некоторое высокомерие, несущее в себе семя саморазрушения. Все в личности Роберта – от неровной, резкой походки до таких мелочей, как заправка салата, – выдавало, на ее взгляд, «огромное стремление заявить о своем превосходстве».

В старших классах «домашним» учителем Роберта был Герберт Уинслоу Смит, поступивший на кафедру английского языка в 1917 году после окончания магистратуры в Гарварде. Человек удивительного ума, Смит на момент начала работы учителем готовился к защите докторской диссертации. Первый опыт в должности учителя Общества этической культуры настолько увлек его, что он так и не вернулся в Кембридж. Смит всю свою жизнь проработал учителем общества, став впоследствии директором школы. Накачанный, подтянутый учитель обладал сердечным, мягким характером и умел непостижимым образом установить, что больше всего привлекало того или иного ученика, и соотнести этот интерес со своим предметом. После урока школьники всегда толпились у его стола, пытаясь подбить учителя на продолжение разговора. Хотя Роберт больше всего увлекался естественными науками, Смит сумел пробудить в нем интерес к литературе. Он считал, что Роберт от природы наделен «блестящим стилем прозаика». Однажды Роберт написал сочинение о кислороде, и Смит предположил: «Мне кажется, что ваше призвание – писать научно-популярные книги». Смит стал другом и наставником Роберта. «[Учитель] очень и очень любил своих учеников, – вспоминает Фрэнсис Фергюссон. – Он взял под крыло Роберта, меня и некоторых других… помогал им справляться с трудностями, советовал, как быть дальше».

Прорыв наступил в одиннадцатом классе, когда Роберту читал курс физики Огастас Клок. «Он был превосходен, – отзывался Роберт. – После первого года обучения я был в таком восторге, что решил остаться с ним на лето помогать устанавливать оборудование для двенадцатого класса, в котором мне предстояло изучать химию. Мы проводили вместе по пять дней в неделю, иногда даже в порядке поощрения ходили вдвоем собирать минералы». Роберт начал ставить опыты с электролитами и проводниками. «Я глубоко полюбил химию. <…> В отличие от физики химия начинает с самой сути вещей, и очень скоро ты замечаешь связь между тем, что видишь, и захватывающей дух совокупностью идей, которые теоретически осуществимы в физике, но к которым не так-то легко подступиться». Роберт считал себя пожизненным должником Клока за то, что тот указал ему путь в науку. «Он любил ухабистый, капризный путь научных открытий, ему нравилось пробуждать в молодых людях радость познания».

Даже пятьдесят лет спустя Джейн Дидишейм сохраняла о Роберте необычайно живую память: «Он невероятно легко краснел. [Казался] очень хрупким, очень розовощеким, очень застенчивым и, разумеется, очень умным. Все быстро соглашались, что он не такой, как все, и превосходит остальных. А что касается учебы, он был круглым отличником…»

Щадящая атмосфера Школы этической культуры идеально подходила для неуклюжего подростка и всестороннего эрудита. Она позволяла Роберту блистать там и тогда, где и когда он пожелает, и предохраняла от социальных эксцессов, к которым он пока не был готов. И все же именно этот защитный кокон позволяет понять, почему его отрочество затянулось. Его не вырвали из детства, а позволили оставаться ребенком и расти, постепенно набираясь зрелости. В шестнадцать-семнадцать лет у Роберта имелся единственный близкий друг – Фрэнсис Фергюссон, стипендиат из Нью-Мексико, учившийся с ним в выпускном классе. В 1919 году, когда Фергюссон встретился с ним в первый раз, Роберт не имел определенных увлечений. «Он пробовал то одно, то другое, пытаясь найти, чем себя занять», – вспоминал Фергюссон. Помимо курса истории, английской литературы, математики и физики, Роберт записался на древнегреческий, латынь, французский и немецкий. «Но даже тогда получал одни высшие отметки». Роберт закончил школу с самым высоким баллом в классе.

Помимо походов и сбора минералов главной физической нагрузкой для Роберта служил парусный спорт. По всеобщим отзывам, он был азартным, опытным яхтсменом, управлявшим лодкой на пределе возможного. В детстве он набил руку в вождении малых лодок. Однако, когда ему исполнилось шестнадцать, отец подарил ему одномачтовую яхту длиной восемь с половиной метров. Роберт назвал ее «Тримети» – по имени химического соединения диоксида триметилена. Он особенно любил ходить под парусом во время летнего шторма, гнать лодку навстречу приливной волне прямо в Атлантику сквозь узкий пролив у Файер-Айленда. Пока младший брат Фрэнк прятался в кабине, Роберт, зажав румпель между ног, овеваемый ветром, орал от восторга и шел галсами обратно в залив Грейт-Саут-Бей. Родителей, знавших Роберта тихоней, подобное импульсивное поведение пугало. Элла частенько стояла у окна семейного дома в Бей-Шор, высматривая на горизонте силуэт «Тримети». Юлиус не раз терял терпение и выходил на моторном баркасе, чтобы напомнить сыну о риске, которому он подвергал жизнь – как свою, так и чужую. «Роберти, Роберти…» – приговаривал он, качая головой. Роберт же ничуть не боялся, наоборот – никогда не сомневался в своей способности справиться с ветром и морем. Он полностью отдавал себе отчет в качестве своих навыков и, похоже, не видел причин лишать себя ощущения свободы. Хотя риск был просчитан, некоторые школьные друзья видели в таком поведении глубоко укоренившуюся самонадеянность или – что неудивительно – проявление неуступчивости. Роберт не мог удержаться от соблазна поиграть с огнем.

Фергюссон навсегда запомнил свой первый выход в море с Робертом. Обоим только что исполнилось семнадцать лет. «Выдался ветреный и очень холодный весенний день, ветер по всему заливу гнал невысокие волны, – вспоминал Фергюссон, – шел дождь. Мне было немного страшно, потому как я не знал, справится ли Роберт или нет. Он справился. К тому времени он уже был умелым яхтсменом. Его мать смотрела на нас из окна верхнего этажа – несомненно, с замирающим сердцем. Роберт, однако, уговорил ее отпустить нас. Она тревожилась, но терпела. Мы, конечно, вымокли до нитки – при таком-то ветре и волнах. Я сразу его зауважал».

Роберт окончил Школу этической культуры весной 1921 года, и в тот же год Юлиус и Элла взяли сыновей с собой, чтобы провести лето в Германии. Роберт в одиночку отправился на несколько недель в полевую геологоразведочную экспедицию на старые рудники близ Иоахимсталя северо-восточнее Берлина. (По иронии судьбы пройдет два десятилетия, и немцы будут добывать в этом месте уран для своего проекта ядерной бомбы.) Пожив в палатке в суровых условиях, Роберт возвратился с чемоданом образцов горных пород и приступом окопной дизентерии, чуть не ставшей для него смертельной. Юношу отправили домой на носилках, он болел и не поднимался с постели так долго, что осенью опоздал с поступлением в Гарвард. Родители уговорили сына остаться дома и дождаться полного выздоровления от дизентерии и сопутствующего колита. Колит будет мучить Роберта до конца жизни с периодическими обострениями из-за упрямой любви к острой пище. Он был несносным пациентом. Всю долгую зиму провел, не вылезая из нью-йоркской квартиры, подчас ведя себя по-хамски, запираясь в своей комнате и отмахиваясь от материнских предложений помощи.

Весной 1922 года Юлиус решил, что мальчик достаточно окреп, и выпустил его из дома. С этой целью он попросил Герберта Смита съездить с Робертом летом на юго-запад. Предыдущим летом учитель Общества этической культуры проделал такой же вояж с другим учеником, и Юлиус надеялся, что приключения в стиле вестерн закалят сына. Смит согласился. Однако перед отъездом Роберт встретился с учителем с глазу на глаз и задал странный вопрос – не позволит ли он Оппенгеймеру путешествовать под фамилией Смит и выдавать себя за его младшего брата. Смит наотрез отказался и невольно подумал, что Роберт стыдится своего еврейского происхождения. Одноклассник Роберта Фрэнсис Фергюссон впоследствии строил такие же догадки, полагая, что его друг стеснялся «своего еврейства, богатства и связей на востоке и ехал в Нью-Мексико, отчасти спасаясь от всего этого бегством». Другая одноклассница, Джанетт Мирски, тоже считала, что Роберт ощущал неловкость из-за своего еврейского происхождения. «Мы все его ощущали», – добавляла Мирски. Однако несколькими годами позже, в Гарварде, Роберт, судя по всему, относился к своему происхождению уже спокойнее; одному другу из смешанной шотландско-ирландской семьи он сказал: «Ну, никто из нас не приплыл в Америку на “Мейфлауэр”».

Прибыв на юг, Роберт и Смит постепенно добрались до плоскогорья Нью-Мексико. В Альбукерке они остановились у Фергюссона и его семьи. Роберту визит понравился – он закрепил дружбу с Фрэнсисом, продолжавшуюся всю жизнь. Фрэнсис представил Роберта парню из Альбукерке их возраста, Полу Хоргану, еще одному не по годам развитому юноше, который станет успешным писателем. Хорган, как и Фергюссон, собирался поступать в Гарвард. Хорган понравился Роберту, к тому же последний был очарован красотой Розмари, черноволосой голубоглазой сестры Хоргана. Фрэнк Оппенгеймер говорил, что его брат потом признался в сильном влечении к Розмари.

Когда юноши отправились в Кембридж и стали проводить время вместе, Хорган в шутку назвал их «великой троицей эрудитов». Поездка в Нью-Мексико пробудила в Роберте новые манеры и интересы. Первое впечатление Хоргана от встречи с Робертом в Альбукерке было особенно ярким: «…он сочетал в себе невероятное остроумие, веселость и бодрый дух… обладал приятной манерой общения, позволявшей ему быть в моменте – где бы то ни было и когда бы то ни было».

Из Альбукерке Смит повез Роберта и двух друзей, Пола и Фрэнсиса, на расположенное в двадцати пяти милях севернее Санта-Фе ранчо «Лос-Пиньос», которым управляла двадцативосьмилетняя Кэтрин Чавес Пейдж. Эта очаровательная и в то же время волевая женщина станет пожизненным другом Роберта. Но вначале вспыхнуло страстное влечение – Роберта со страшной силой тянуло к недавно вышедшей замуж Кэтрин. В прошлом году она, тяжело заболев и лежа при смерти, вступила в брак с англо-американцем, Уинтропом Пейджем, который по возрасту годился ей в отцы. А смерть вдруг отступила. Чикагский бизнесмен Пейдж редко наведывался на ранчо.

Семейство Чавесов брало свое начало от аристократов-идальго с глубокими корнями на юго-западе Испании. Отец Кэтрин, дон Амадо Чавес, выстроил красивое ранчо с домом неподалеку от поселка Коулз с величественным видом на реку Пекос и покрытый снегами горный хребет Сангре-де-Кристо на севере. Кэтрин была «правящей принцессой» этих владений. К своему удовольствию, Роберт оказался ее главным «фаворитом». По словам Фергюссона, хозяйка ранчо стала для Роберта «добрым другом… Он все время носил ей цветы и всякий раз, завидев ее, сводил с ума лестью».

В то лето Кэтрин научила Роберта ездить верхом, и вскоре друзья начали исследовать девственно дикие места, уезжая иногда на пять-шесть дней. Смит поражался, с какой выносливостью и решительным упорством юноша осваивал искусство верховой езды. Невзирая на слабое здоровье и хрупкий внешний вид, Роберт явно находил удовольствие в испытании своих сил верховой ездой, как прежде делал это, на грани риска управляя яхтой. Однажды они возвращались на лошадях из Колорадо, и Роберт стал настаивать на том, чтобы проехать через самый высокий, заснеженный перевал в горах. Смит был убежден, что они рисковали замерзнуть насмерть, однако Роберт не желал слышать никаких возражений. Тогда учитель предложил решить исход дела жребием, подбросив монету. «Слава богу, я выиграл, – вспоминал Смит. – Не знаю, как бы я выпутывался, если бы мне не повезло». Отчаянная лихость Роберта, на взгляд Смита, граничила с самоубийством. В общении с ним учитель чувствовал, что даже угроза смерти не помешала бы этому парню «делать то, что ему очень хотелось».

Смит знал Роберта с четырнадцатилетнего возраста. Мальчик всегда был физически хрупок и эмоционально уязвим. Но теперь, наблюдая его поведение в диких горах или на биваке в спартанских условиях, Смит начал сомневаться – не имеет ли колит Роберта психосоматическое происхождение. Он подметил, что приступы неизменно происходили, когда Роберт слышал «презрительные» отзывы о евреях. Смиту казалось, что мальчик завел привычку «заметать неприятные факты под ковер». Эта психологическая защита, считал Смит, «когда ее доводили до опасного напряжения, создавала проблемы».

К тому же Смит был хорошо осведомлен о последних фрейдистских теориях развития ребенка и на основании спокойных бесед с Робертом у костра сделал вывод, что мальчик демонстрирует явные признаки эдипова комплекса. «Я ни разу не слышал даже намека на критику матери, – вспоминал учитель. – Хотя об отце он отзывался довольно критично».

Повзрослевший Роберт, несомненно, любил отца, уступал ему и до самой смерти Юлиуса лез из кожи вон, чтобы угодить ему, ввести его в круг своих друзей и выделить ему место в своей жизни. Однако, будучи очень робким и чувствительным ребенком, Роберт каменел при виде отцовской развязности. Во время одной из ночных бесед у костра Роберт рассказал Смиту о происшествии в леднике в лагере «Кениг» – прямом следствии чрезмерной реакции его отца на болтовню о сексе между подростками, упомянутую в письме Роберта. В отрочестве он все больше стеснялся отцовского одежного бизнеса – типично еврейского ремесла. Смит позже вспоминал, как во время путешествия 1922 года он попросил Роберта свернуть свой пиджак для упаковки в чемодан. «Он резко посмотрел на меня, – писал Смит, – и сказал: “Ну да, сын портного должен это уметь, не так ли?”»

За исключением подобных всплесков эмоций Роберт в духовном плане во время совместного пребывания на ранчо «Лос-Пиньос» набрался силы и уверенности в себе. Смит понимал, что во многом за это следовало благодарить Кэтрин Пейдж. Дружба с ней была чрезвычайно важна для Роберта. То, что Кэтрин и ее друзья-аристократы приняли закомплексованного еврейского юношу как равного, прочертило разделительную веху в духовной жизни Роберта. Он, конечно, сознавал, что принят в лоне миролюбивой общины поборников этической культуры Нью-Йорка. Однако в Нью-Мексико он встретил одобрение у понравившихся ему людей вне привычного окружения. «Впервые в своей жизни, – размышлял Смит, – [Роберт] видел, что его любят, восхищаются им, ищут с ним дружбы». Роберт лелеял это чувство и в будущем научился развивать в себе навыки общения, необходимые для того, чтобы вызывать это почитание в нужную минуту.

Однажды Кэтрин и компания из «Лос-Пиньос» взяли вьючных лошадей и отправились из поселка Фрихолес западнее Рио-Гранде на юг, чтобы подняться на плато Пахарито (Маленькая птичка), достигающее высоты 3000 метров. Они проехали через Валле-Гранде, каньон внутри кальдеры Хемез, вулканического кратера в форме чаши диаметром двенадцати миль. Повернув на северо-восток, они проехали четыре мили и вышли к еще одному каньону, носящему испанское название тополей, растущих на берегах потока, который бежал по долине, – Лос-Аламос. В то время единственным поселением в этих местах была спартанская школа-ранчо для мальчиков. Когда физик Эмилио Сегре впервые увидел Лос-Аламос, он назвал его «прекрасным дикарским краем». Густые заросли сосен и можжевельника перемежались с участками выпасных лугов. Школа-ранчо находилась на плоской мезе две мили длиной, граничащей на севере и юге с глубокими каньонами. Когда Роберт первый раз посетил школу в 1922 году, там учились всего двадцать пять мальчишек, в основном сыновья нуворишей-автопромышленников из Детройта. Ученики даже зимой носили шорты и спали в неотапливаемых крытых галереях. Каждый мальчишка отвечал за лошадь и часто предпринимал поездки в близлежащие горы Хемез. Роберт был восхищен этим режимом, так мало напоминавшим порядки Общества этической культуры, и в дальнейшем не раз находил время, чтобы приехать в эти заброшенные места.

Роберт вернулся домой влюбленный в суровые пустыни и горы Нью-Мексико. Несколько месяцев спустя он услышал, что Смит планирует новую поездку в «земли Хопи», и написал учителю: «Я, конечно, безумно завидую. Я воображаю, как вы спускаетесь с гор в пустыню, а в это время небо накрывает попона гроз и закатов. Представляю вас в Пекос… под луной на Грасс-Маунтин».

Глава вторая. «В своей темнице»

Представление о том, что я двигался прямой дорогой, ошибочно.

Роберт Оппенгеймер

В сентябре 1922 года Роберт Оппенгеймер был принят в Гарвард. От назначенной университетом стипендии он отказался, заявив: «Я могу обойтись без этих денег». Вместо стипендии университет подарил ему том ранних сочинений Галилея. Роберту выделили комнату в Стэндиш-холл, общежитии для первокурсников, с окнами, выходящими на реку Чарлз. В свои девятнадцать лет Роберт отличался причудливой красотой – словно природа довела каждую черту до крайности. Тонкая светлая кожа туго обтягивала высокие скулы. Глаза – пронзительной голубизны, брови – черные, как смоль. Юноша отпустил жесткие курчавые волосы на макушке, но подстригал их на висках, отчего при своем росте метр семьдесят семь казался еще более долговязым. Вес юноши не превышал шестидесяти килограммов, отчего он выглядел щуплым. Прямой римский нос, тонкие губы и большие, почти заостренные уши усиливали впечатление чрезвычайной хрупкости. Роберт говорил законченными фразами с привитой матерью отменной европейской вежливостью. При этом жесты вытянутых, худых рук, казалось, коверкали сказанное. Его внешность была притягательна и слегка гротескна.

Поведение Роберта во время трехлетнего обучения в Кембридже не способствовало смягчению впечатления о нем как об усидчивом, нелюдимом и незрелом молодом человеке. Если поездка в Нью-Мексико сделала личность Роберта более открытой, то Кембридж вернул ему прежнюю замкнутость. Гарвард был раздольем для ума, но тормозом для социального развития юноши – так, по крайней мере, это выглядело в глазах тех, кто знал Роберта. Гарвард представлял собой ярмарку интеллекта с изобилием деликатесов для жадных умов. Однако университет в отличие от Общества этической культуры не играл для Роберта роли чуткого наставника, не окружал его беззаветной заботой. Юноша был предоставлен самому себе и предпочитал прятаться в защитной скорлупе своего мощного интеллекта. Он как будто нарочно выставлял напоказ свою эксцентричность. Его пища нередко состояла из одного шоколада, пива и артишоков. На обед, как правило, – «черненькое и загорелое», кусок тоста, намазанный арахисовым маслом и политый шоколадным сиропом. Большинство однокурсников считали его замкнутым. К счастью, в тот же год в Гарвард поступили Фрэнсис Фергюссон и Пол Хорган, и рядом с Робертом появились две родственные души. И все равно новых друзей было мало. Одним из них стал Джеффрис Вайман, аристократ духа из Бостона, начинающий аспирант-биолог. «Социализация давалась ему [Роберту] с большим трудом, – вспоминал Вайман, – и мне кажется, он часто бывал очень несчастен. Видимо, был одинок и чувствовал себя белой вороной. <…> Мы стали добрыми друзьями, у него были и другие друзья, но ему чего-то не хватало… потому как все контакты между нами по большей части – я бы даже сказал целиком – происходили на интеллектуальной основе».

Интроверт-интеллектуал вдобавок увлекался творчеством депрессивных писателей вроде Чехова и Кэтрин Мэнсфилд. Его любимым шекспировским героем был Гамлет. Хорган через много лет вспоминал: «У Роберта в молодости случались приступы меланхолии, глубочайшей депрессии. Он полностью уходил в себя и не разговаривал день или два. Это происходило, когда я пару раз останавливался у него. Не понимая, чем это вызвано, я чувствовал себя очень подавленно».

Иногда умствования Роберта выходили за грань обычного позерства. По воспоминаниям Ваймана, в один жаркий весенний день Оппенгеймер вошел в комнату и объявил: «Какая несносная духота. Я провел всю вторую половину дня, лежа в кровати и читая “Газодинамическую теорию” Джинса. Что еще можно делать в такую погоду?» (Сорок лет спустя Оппенгеймер все еще держал у себя потрепанный, покрывшийся коркой соли экземпляр книги Джеймса Хопвуда Джинса «Электричество и магнетизм».)

Во время весеннего семестра первого курса у Роберта сложились дружеские отношения с Фредериком Бернхеймом, студентом-медиком, окончившим Школу этической культуры на год позже Роберта. Их объединял интерес к науке, и ввиду того, что Фергюссон получил стипендию Родса и собирался уехать в Англию, Роберт назначил Бернхейма своим новым лучшим другом. В отличие от большинства юношей студенческого возраста, имевших множество знакомых, но мало настоящих друзей, Роберт водил дружбу с немногими, однако дружба эта была глубока.

В сентябре 1923 года, в начале второго курса, они с Бернхеймом решили поселиться в соседних комнатах старого дома под номером 60 на Маунт-Оберн-стрит неподалеку от редакции газеты «Гарвард кримсон». Роберт украсил свою комнату привезенными из дома восточным ковром, картинами и гравюрами и заваривал чай исключительно в русском самоваре на древесном угле. Бернхейма выходки друга не столько раздражали, сколько забавляли: «С ним было не очень уютно находиться рядом, потому что он всегда производил впечатление глубоко задумавшегося человека. Когда мы стали соседями, он целыми вечерами сидел, запершись в своей комнате, пытаясь что-то там делать с постоянной Планка или еще что-нибудь в этом духе. Я подозревал, что, пока я силюсь окончить Гарвард, в нем проклюнется великий физик».

Бернхейм считал Роберта ипохондриком. «Каждый вечер он ложился спать с электрической грелкой, и однажды она начала дымиться». Роберт проснулся и бегом отнес горящую грелку в туалетную комнату. После чего снова лег спать, не подозревая, что грелка еще не потухла. Бернхейму пришлось тушить ее, чтобы не сгорел весь дом. По словам Бернхейма, жизнь с Робертом всегда была «немного напряженной, потому что приходилось так или иначе подстраиваться под его правила и настроения – он любил настаивать на своем». Несмотря на трудности, Бернхейм прожил с Робертом два года до окончания Гарварда и считал, что обязан выбором своей карьеры медика-исследователя совету друга.

С некоторой регулярностью в их квартиру на Маунт-Оберн-стрит заглядывал только один студент – Уильям Клаузер Бойд. Уильям однажды встретил Роберта на уроке химии и немедленно проникся к нему симпатией. Оба юноши пробовали писать стихи, иногда на французском, и рассказы в подражание Чехову. Роберт всегда называл друга Кловзером, нарочно коверкая произношение. Кловзер нередко присоединялся к Роберту и Фреду Бернхейму во время воскресных вылазок в Кейп-Энн в часе езды на северо-восток от Бостона. Роберт не умел водить, поэтому парни садились в «виллис-оверленд» Бойда и ночевали в гостинице в Фолли-Коув на окраине Глостера, славящейся своей кухней. Бойд окончил Гарвард за три года и подобно Роберту много работал, чтобы этого добиться. В то же время, проводя долгие часы в своей комнате за учебой, Роберт, по воспоминаниям Бойда, «был очень осторожен, чтобы его не застали за напряженной учебой». Бойд считал, что друг на голову выше его по уму. «Он очень быстро соображал. Когда кто-нибудь предлагал решить какую-нибудь задачу, Роберт давал два-три неверных ответа, за которыми следовал правильный, еще до того как я успевал придумать хоть какое-то решение».

Среди общих интересов Бойда и Оппенгеймера не было только музыки. «Я обожал музыку, – вспоминал Бойд, – и раз в год он посещал – обычно со мной и Бернхеймом – оперу, но уходил после первого акта. На большее его не хватало». Герберт Смит тоже заметил эту особенность и как-то раз сказал Роберту: «Ты единственный знакомый мне физик, не являющийся меломаном».

Поначалу Роберт колебался в выборе пути. Он записался на ряд не связанных друг с другом курсов – философию, французскую литературу, английский язык, введение в математический анализ, историю и три курса химии (качественный анализ, анализ газа и органическую химию). И подумывал, не записаться ли еще и на архитектуру, однако, полюбив в школе древнегреческий, размышлял также о том, не стать ли учителем классических языков или даже поэтом или художником. «Представление о том, что я двигался прямой дорогой, – вспоминал он, – ошибочно». Через три месяца Роберт сделал профилирующим предметом свое давнее увлечение – химию. Намереваясь окончить университет за три года, он набрал максимально разрешенное количество курсов – шесть. Однако каждый семестр умудрялся пробовать два-три новых курса. Почти не выходя из дома, юноша сидел над учебниками долгими часами, но при этом пытался это скрывать, почему-то считая важным создавать видимость, что ему все дается легко. Роберт прочитал все три тысячи страниц «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Он также читал много французской литературы и начал писать стихи, некоторые из которых увидели свет в студенческом журнале «Хаунд энд хорн». «В моменты вдохновения, – писал он Герберту Смиту, – я строчу вирши. По вашему меткому замечанию, они не предназначены и непригодны для того, чтобы их кто-то читал. Навязывать другим собственную умственную мастурбацию – преступление. Подержу-ка я их до времени в ящике стола и пришлю вам, если у вас появится желание на них взглянуть». В том году вышла «Бесплодная земля» Т. С. Элиота. Прочитав поэму, Роберт немедленно проникся скупым экзистенциализмом поэта. Его собственные стихи вращались вокруг тем печали и одиночества. В начале учебы в Гарварде он написал следующие строки:

Заря наполнит страстью наше вещество,

Но свет ленивый обнажит и нас, и неизбежную тоску:

Когда шафрановые небеса

Поблекнут и утратят цвет,

А солнца диск

Бесплодным станет, и огонь

Наш сон нарушит,

Мы вновь себя находим —

Всяк в своей темнице —

В отчаянье мы жаждем

Разговора

С остальными.

Политическая культура Гарварда в 20-е годы XX века определенно была консервативной. Вскоре после поступления Роберта университет ввел ограничительные квоты на прием студентов-евреев. (К 1922 году их доля выросла до двадцати одного процента.) В 1924 году «Гарвард кримсон» на первой полосе сообщила, что бывший ректор университета Чарльз У. Элиот открыто назвал «достойным сожаления» рост числа смешанных браков между «еврейской расой» и христианами. Такие браки, по его утверждению, редко бывали счастливыми, вдобавок биологи якобы установили, что «еврейская наследственность была сильнее», а потому дети, рождающиеся в таких семьях, «всегда выглядят как евреи». Хотя в Гарвард принимали ограниченное количество негров, ректор Э. Лоуренс Лоуэлл наотрез отказывался селить их в одних общежитиях с белыми.

Подобные эксцессы не проходили мимо внимания Оппенгеймера. Более того, в начале осени 1922 года он вступил в Либеральный студенческий клуб, основанный тремя годами раньше как студенческий форум для обсуждения политики и текущих событий. В первые годы своего существования клуб привлекал много участников благодаря выступлениям таких ораторов, как либеральный журналист Линкольн Стеффенс, Сэмюэл Гомперс из Американской федерации труда и пацифист А. Й. Масти. В марте 1923 года клуб официально выступил против дискриминационных правил приема в институт. Хотя о клубе отзывались как о носителе радикальных взглядов, Роберта он разочаровал, и юноша написал Смиту об «идиотской высокопарности либерального клуба». После первого погружения в мир организованной политики Роберт почувствовал себя как «рыба, выброшенная на берег». Тем не менее во время обеда в столовой клуба по адресу Уинтроп-стрит, дом № 66 его представили студенту четвертого курса Джону Эдсаллу, который быстро убедил Роберта редактировать новый студенческий журнал. Припомнив древнегреческую историю, Роберт предложил назвать журнал «Овод»; первая страница воспроизводила цитату на греческом об «афинском оводе» Сократе. Первый номер «Овода» вышел в декабре 1922 года. В шапке Оппенгеймер был указан как ответственный редактор. Он написал для журнала несколько статей без подписи, однако «Овод» не прижился в кампусе – вышло всего четыре номера. Тем не менее дружба Роберта с Эдсаллом на этом не закончилась.

В конце первого курса Роберт пришел к выводу, что выбор химии в качестве профилирующего предмета был ошибкой. «Я уже не помню, как сообразил, что все нравившиеся мне стороны химии были близки к физике, – говорил Оппенгеймер. – Совершенно очевидно, что, начав читать о физической химии, вы неизбежно сталкиваетесь с идеями термодинамики и статистической механики и хотите в них разобраться. <…> Очень странно – я даже не проходил вводного курса физики». Несмотря на выбор химии как профильного предмета, еще на первом курсе весной Роберт подал на факультет физики заявку о зачтении его познаний в физике, что позволило бы ему без подготовки приступить к изучению более сложных разделов. Чтобы продемонстрировать, что он кое-что смыслит в этой области, Роберт приложил список из пятнадцати книг, которые он якобы прочитал. Много лет спустя он узнал, что на заседании факультетского комитета, рассматривавшего его заявку, профессор Джордж Вашингтон Пирс пошутил: «Если [Оппенгеймер] утверждает, что прочитал эти книги, то это очевидная ложь. Однако он заслуживает докторской степени уже за то, что знает их названия».

Его первым учителем физики стал Перси Бриджмен (1882–1961), впоследствии получивший Нобелевскую премию. «Я нашел чудесного учителя в лице Бриджмена, – вспоминал Оппенгеймер, – потому что он никогда не принимал вещи такими, как они были, и всегда старался додумать их до конца». «Очень умный студент, – отзывался Бриджмен о Роберте. – Он достаточно понимал, чтобы задавать вопросы». Однако, когда преподаватель поручил ему провести лабораторный опыт, требовавший изготовления медно-никелевого сплава в самодельной печи, Оппенгеймер «не знал, за какой конец держать паяльник». Оппенгеймер так неуклюже обращался с гальванометром, что чувствительная подвеска всякий раз, когда Роберт пользовался прибором, ломалась и требовала замены. Тем не менее Роберт проявлял настойчивость, и Бриджмен счел результаты его работы достаточно интересными для опубликования в научном журнале. Роберт был не только не по годам умен, но и подчас раздражающе бестактен. Однажды Бриджмен пригласил его домой и показал студенту фотографию храма, построенного, как он сказал, за 400 лет до нашей эры в Сегесте на Сицилии. Оппенгеймер тут же возразил: «Судя по капителям колонн, храм был построен на пятьдесят лет раньше».

В 1923 году в Гарвард приехал и прочитал две лекции знаменитый датский физик Нильс Бор. Роберт посетил обе. За год до этого Бор получил Нобелевскую премию за «заслуги в исследовании строения атомов и испускаемого ими излучения». Оппенгеймер позже говорил: «Невозможно переоценить то, насколько я преклоняюсь перед Бором». Роберт был до глубины души взволнован первой встречей с ученым. После его визита профессор Бриджмен заметил, что «он [Бор] производил на каждого, кого встречал, впечатление необыкновенно приятной личности. Я редко встречал человека, который был бы больше увлечен своим делом и в то же время лишен даже намека на лукавство… почти повсюду в Европе ему сегодня поклоняются как богу науки».

Подход Оппенгеймера к изучению физики отличался эклектичностью, граничащей с бессистемностью. Он хватался за самые интересные, абстрактные задачи, пренебрегая скучными основами. Через много лет он признался, что неуверенно чувствует себя из-за пробелов в знаниях. «Я по сей день, – рассказывал Роберт в интервью 1963 года, – паникую при виде колец дыма или упругих колебаний. В моей памяти зияет прикрытая тонкой пленкой дыра. Мое математическое образование – даже для тех дней – тоже было очень неглубоким. <…> Я прослушал курс теории чисел у [Д. И.] Литлвуда – да, было интересно, однако такой математики было мало для профессиональных занятий физикой».

Когда в университет приехал философ и математик Альфред Норт Уайтхед, помимо аспирантов только Роберт и еще один студент набрались смелости записаться на его курс. Они старательно проштудировали три тома «Оснований математики», написанных Уайтхедом вместе с Бертраном Расселом. «Очень волнительно было читать, – вспоминал Оппенгеймер, – “Основания” вместе с Уайтхедом, который успел позабыть свой труд, отчего ему приходилось быть и учителем, и учеником одновременно». Несмотря на эту подготовку, Оппенгеймер всегда считал себя неподкованным в математике. «Я мало чему учился. Гораздо больше, пожалуй, я узнал способом, которому никто не придает должного значения, – находясь в компании с другими. <…> Мне следовало больше изучать математику. Она бы мне понравилась. В том, что я ее запустил, отчасти повинна моя нетерпеливость».

Но даже если согласиться, что в образовании будущего ученого имелись пробелы, Роберт признавал в письме Полу Хоргану, что Гарвард пошел ему на пользу. Осенью 1923 года Роберт написал Хоргану сатирическое письмо, в которым говорил о себе в третьем лице: «[Оппенгеймер] теперь возмужал, ты даже не представляешь, насколько Гарвард его изменил. Боюсь, что такая упорная учеба плохо отражается на его душе. Он говорит вслух ужасные вещи. Буквально прошлым вечером я поспорил с ним и сказал: но ведь в Бога ты веришь? А он ответил: я верю во второй закон термодинамики, принцип Гамильтона, в Бертрана Рассела и – как тебе такое? – в Зигфрида [sic] Фрейда».

Хорган считал Роберта интересным и обаятельным приятелем. Хорган и сам был блестящим молодым человеком, за свою жизнь он написал семнадцать романов и двадцать работ по истории, дважды получив Пулитцеровскую премию. И этот человек всегда видел в Оппенгеймере редкого, бесценного, всесторонне образованного эрудита. «Такие, как Леонардо да Винчи и Оппенгеймер, – большая редкость, – писал Хорган в 1988 году, – однако их удивительная любовь и опережающее время понимание сути вещей – как в качестве частных знатоков, так и исторических фигур – хотя бы дает нам идеал, на который можно смотреть и ориентироваться».

Во время учебы в Гарварде Роберт часто писал своему учителю из Школы этической культуры и гиду по Нью-Мексико Герберту Смиту. Зимой 1923 года юноша попытался с точной иронией описать свою жизнь в Гарварде: «Вы великодушно спрашиваете, чем я занимаюсь. Помимо занятий, указанных в позорной записке на прошлой неделе, я тружусь и пишу бесчисленные рефераты, примечания, стихи, рассказы и всякую дрянь; хожу в мат[ематическую] биб[лиотеку], читаю, хожу в фил[ологическую] биб[лиотеку], делю внимание между минхером [Бертраном] Расселом и созерцанием прекрасной, милой леди, которая пишет диссертацию о Спинозе, – очаровательная ирония, не находите? Устраиваю вонь в трех разных лабораториях, слушаю треп [профессора Луиса] Алларда о Расине, подаю чай, с умным видом разглагольствую перед пропащими душами, по выходным уезжаю, чтобы дистиллировать остатки энергии в смех и изнеможение, читаю греков, совершаю глупости, роюсь в столе в поисках писем и желаю себе смерти. Вуаля».

Черный юмор, похоже, плохо защищал Роберта от периодических приступов депрессии. Некоторые из них происходили после визитов в Кембридж членов его семьи. Фергюссон запомнил совместный ужин с родственниками (не родителями) Роберта и то, как его друг буквально позеленел от вынужденной вежливости. После этого Роберт таскал Фрэнсиса за собой, истоптав несколько миль тротуара и тихо бубня о какой-то задаче по физике. Прогулки пешком служили для него единственной отдушиной. Фред Бернхейм вспоминал, что однажды они гуляли до трех часов ночи. Во время одной из зимних прогулок, в холод, кто-то предложил на «слабо» прыгнуть в реку. Роберт и еще один друг разделись и окунулись в ледяную воду.

Оглядываясь назад, все друзья Роберта замечали, что в те годы он, похоже, вел борьбу с бесами в своей душе. «Мое самоощущение, – говорил потом Оппенгеймер об этом периоде жизни, – сводилось к постоянной крайней неудовлетворенности. Мне сильно недоставало чуткости к людям, готовности принять действительность такой, как есть».

За некоторыми проблемами Роберта явно скрывалась сексуальная неудовлетворенность. В возрасте двадцати лет он, разумеется, был постоянно окружен людьми. Многие из его друзей жили активной жизнью, включающей в себя встречи с женщинами. Ни один из них не мог припомнить, чтобы Роберт хоть раз пригласил девушку на свидание. Вайман вспоминал, что он и Роберт были «слишком влюблены» в интеллектуальную жизнь, «чтобы думать о девушках. <…> Мы все периодически влюблялись [в идеи]… но испытывали нехватку любовных связей обычного рода, облегчающих жизнь». Судя по явно эротическому характеру стихов, которые он писал в этот период, Роберт определенно испытывал приступы чувственных желаний:

На ней сегодня плащ тюленьей кожи,

И жемчуг черный блещет там, где бедра мокры от воды,

Злой блеск как будто разгоняет пульс —

Покорности насилию сигнал.

Зимой 1923–1924 года Роберт написал, по его словам, «первую любовную поэму», посвященную той самой «прекрасной, милой леди, которая писала диссертацию о Спинозе». Он наблюдает за таинственной незнакомкой издалека, не пытаясь с ней заговорить.

Нет, я знаю, что Спинозу многие читали,

Даже я;

Многие скрещивали белые руки на груди,

Сидя над потемневшими страницами;

Многие оказались не в силах и на мгновенье

Выглянуть из священного сфинктера своей эрудиции.

А мне-то что?

Я говорю: ты должна прийти и увидеть чаек над морем,

Позолоченных закатом;

Ты должна прийти, поговорить со мной, объяснить,

Почему крошечные белоснежные облачка —

Похожие на шарики хлопка или, если угодно, на кружево,

Как я где-то слышал, —

Крошечные белые облачка так мирно плывут

По ясному небу,

А в это время ты сидишь, бледная, в черном платье, которое впору

Суровой аскезе Бенедикта,

И читаешь Спинозу, предоставив ветру гнать облачка,

А мне – тонуть в голодном исступлении…

Ну а что, если я забуду,

Позабуду Спинозу и твою непреклонность,

Позабуду все на свете, пока со мной не останутся

Лишь слабая полунадежда, полусожаленье

Да бескрайний морской простор?

Не решаясь завязать отношения, он вел себя отстраненно, надеясь, как говорится в поэме, что девушка сама сделает первый шаг: «Ты должна прийти, поговорить со мной…» Ощущал «полунадежду, полусожаленье». Подобная смесь сильных эмоций, конечно, нередко встречается у юношей, недавно вступивших в пору половой зрелости. Однако Роберту никто не говорил, что такое происходит не с ним одним.

Раз за разом, испытывая душевную боль, Роберт обращался за советом к старому учителю. В конце зимы 1924 года он в большом «смятении» написал Смиту о переживаемом нервном срыве. Это письмо не сохранилось, зато у нас есть ответ Роберта на ободряющее послание Смита. «Больше всего, на мой взгляд, меня успокоило то, – сообщал он Смиту, – что вы увидели в моем смятении определенное сходство с вашими собственными страданиями в прошлом. Мне никогда не приходило в голову, что положение человека, казавшегося мне столь безупречным и достойным подражания, может быть сравнимо с моим. <…> Абстрактно я ощущаю страшное сожаление, что в мире есть так много хороших людей, с кем я никогда не познакомлюсь, так много удовольствий, которые я никогда не испытаю. Однако вы правы. По крайней мере, в моем случае желание – это не потребность, а наглое притязание».

Когда Роберт окончил первый курс, отец нашел ему работу в лаборатории Нью-Джерси. Юноша заскучал. «Должность и люди – все мещанское, примитивное, мертвое, – писал он Фрэнсису Фергюссону, уехавшему в прекрасный «Лос-Пиньос». – Работы мало, и никакой пищи для ума… как я тебе завидую! <…> Фрэнсис, ты душишь меня тоской и отчаянием. Остается лишь признать правоту чосеровского “Amor vincit omnia”[6] в отношении вертикали моих неизменных физико-химических свойств».

Друзья Роберта привыкли к его цветистой манере изъясняться. «О чем бы он ни говорил, – заметил позже Фрэнсис, – всегда преувеличивал». Пол Хорган тоже запомнил «барочную склонность к преувеличениям». Но верно и то, что Роберт уволился из лаборатории и провел август в Бей-Шор, часто выходя в море с Хорганом, согласившимся провести каникулы вместе с другом.

В июне 1925 года, всего после трех лет обучения, Роберт с отличием окончил Гарвардский университет и получил степень бакалавра химии. Его имя включили в список лучших студентов числом всего в тридцать человек и кандидатов на прием в общество «Фи Бета Каппа». Не без иронии Роберт написал Герберту Смиту: «Даже в последней стадии старческой афазии я не мог бы сказать, что высшее образование в академическом смысле было “средним”. Я продирался через пять-десять научных трудов в неделю и делал вид, что что-то исследую. Даже если, в конце концов, мне придется довольствоваться испытаниями зубной пасты, я не хочу об этом думать, пока это реально не случится».

Испытание зубной пасты вряд ли грозило выпускнику Гарварда, который на третьем курсе изучал такие предметы, как коллоидную химию, историю Англии с 1688 года по настоящее время, гармонические функции и уравнение Лапласа, аналитическую теорию теплоты и задачи неупругих колебаний, математическую теорию электричества и магнетизма. Однако через несколько десятков лет Оппенгеймер, оглядываясь на университетские годы, признает: «Хотя я любил работать, я слишком много на себя брал и чудом избегал провалов. Мне ставили высшие отметки по всем предметам, чего я вряд ли заслуживал». На свой взгляд, Роберт приобрел «очень быстрое, поверхностное, жадное знакомство с некоторыми разделами физики, зиявшее чудовищными пробелами и нередко сочетавшееся с чудовищной нехваткой практики и дисциплины».

Не явившись на церемонию присуждения степени, Роберт с Уильямом К. Бойдом и Фредериком Бернхеймом отметили событие в частном порядке лабораторным спиртом в общежитии. «Я и Бойд упились в стельку, – вспоминал Бернхейм. – Роберт выпил всего одну рюмку и ушел к себе». На выходные Роберт взял Бойда с собой в семейный летний дом в Бей-Шор и отправился на своей любимой «Тримети» к острову Файер-Айленд. «Мы разделись, – вспоминал Бойд, – гуляли по пляжу и сгорели на солнце». Роберт мог остаться в Гарварде – ему предложили место аспиранта со стипендией, однако его амбиции метили намного выше. Хотя он получил степень как химик, его влекло к физике, а в мире физики «ближе к центру» находился английский Кембридж. Надеясь, что выдающийся английский физик Эрнест Резерфорд, известный созданием в 1911 году первой планетарной модели атома, примет его под крыло, Роберт уговорил преподавателя физики Перси Бриджмена написать рекомендательное письмо. В письме Бриджмен искренне признал, что Оппенгеймер наделен «невероятной способностью к усвоению знаний», но в то же время «слаб по части опытов. Его разум скорее присущ аналитику, чем физику, и он неуютно чувствует себя в лаборатории. <…> Ставка на то, что Оппенгеймер когда-либо начнет вносить свой вклад как выдающийся ученый, представляется мне несколько рискованной, но, если он вообще оправдает надежды, то достигнет, на мой взгляд, невероятного успеха».

Бриджмен закончил письмо следующими строками о еврейском происхождении Оппенгеймера, характерными для того места и времени: «Как следует из его фамилии, Оппенгеймер – еврей, однако ему совершенно не свойственны типичные черты его расы. Это – высокий, хорошо сложенный молодой человек с милой застенчивостью в манерах, и я полагаю, что при рассмотрении его заявки вам не следует в чем-либо сомневаться в этой связи».

Рассчитывая, что рекомендация Бриджмена откроет перед ним двери резерфордовской лаборатории, Роберт провел август в любимом Нью-Мексико. Что более важно, он взял в путешествие родителей и познакомил их с этим кусочком рая. Оппенгеймеры на время остановились в «Бишопс лодж» на окраине Санта-Фе и уже оттуда приехали на ранчо Кэтрин Пейдж «Лос-Пиньос». «Родителям понравился этот край, – с заметной гордостью писал Роберт Герберту Смиту, – они начали потихоньку ездить верхом. Удивительно, но они находят удовольствие в легкомысленной свободе этого места».

Вместе с вернувшимся на лето Полом Хорганом и братом Роберта Фрэнком, которому исполнилось тринадцать лет, молодежь совершала продолжительные конные прогулки по горам.

Хорган запомнил, как они взяли напрокат в Санта-Фе лошадей и проехали с Робертом по тропе Лейк-Пик через хребет Сангре-де-Кристо, спустившись к поселку Коулз: «Мы добрались до самой вершины хребта в страшную грозу… в сильнейший, жуткий ливень. Сели обедать под лошадьми, ели апельсины, промокли до нитки. <…> Я глянул на Роберта и вдруг увидел, что волосы у него на голове стоят дыбом из-за статического электричества. Изумительно». Вернувшись уже в темноте в «Лос-Пиньос», они увидели свет в окнах Кэти Пейдж. «Это был хороший знак, – сказал Хорган. – Хозяйка встретила нас, и мы провели на ранчо несколько дней. С этого момента Кэтрин всегда называла нас своими рабами. “Вот, мои рабы приехали”».

Пока миссис Оппенгеймер сидела в тени на опоясывающей дом веранде, Пейдж и ее «рабы» целыми днями пропадали в горах. Во время одной из экспедиций Роберт обнаружил на восточных склонах Санта-Фе-Болди маленькое, не нанесенное на карту озерцо и назвал его Кэтрин.

Курить табак он, скорее всего, впервые попробовал во время одного из таких походов. Пейдж советовала ребятам ездить налегке, не брать с собой ничего лишнего. Однажды вечером в пути у Роберта закончилась еда, и кто-то предложил ему заглушить спазмы голода, выкурив трубку. Курение трубки и сигарет после этого случая быстро превратилось в пожизненную пагубную привычку.

По возвращении в Нью-Йорк Роберт, вскрыв почту, обнаружил, что Эрнест Резерфорд ответил отказом. «Резерфорд не пожелал меня принять, – вспоминал Оппенгеймер. – Он был невысокого мнения о Бриджмене, и моя характеристика показалась ему странной». В действительности Резерфорд передал заявку Роберта своему предшественнику на посту директора Кавендишской лаборатории Д. Д. Томпсону. В 1906 году Томпсон получил Нобелевскую премию по физике за открытие электрона, однако в свои шестьдесят девять лет переживал не лучшие дни как практикующий физик. Он еще в 1919 году сложил с себя административные полномочия и в 1925 году лишь изредка наведывался в лабораторию, курируя случайных студентов. У Роберта новость о том, что его учебу будет направлять Томпсон, тем не менее вызвала огромное облегчение. Он твердо избрал физику своим поприщем и был уверен, что будущее этой науки – и его самого – находится в Европе.

Глава третья. «Мне здесь довольно плохо»

Мне нехорошо, и я боюсь к тебе прийти, чтобы не случилась какая-нибудь мелодрама.

Роберт Оппенгеймер, 23 января 1926 года

Учеба в Гарварде дала Роберту неоднозначный опыт. Юноша вырос в интеллектуальном плане, однако отношения с людьми держали его нервы в натянутом состоянии. Повседневный устоявшийся режим студенческой жизни создавал вокруг него защитную оболочку; он в очередной раз блистал в классе. Теперь оболочка исчезла, его ждала череда почти катастрофических экзистенциальных кризисов, которые начнутся осенью и будут продолжаться до весны 1926 года.

В середине сентября 1925 года Роберт сел на корабль, плывущий в Англию. Он и Фрэнсис Фергюссон договорились встретиться в маленькой деревне Суонедж в Дорсетшире на юго-западе Англии. Фергюссон все лето путешествовал по Европе в обществе матери и соскучился по мужской компании. Десять дней они гуляли по береговым утесам, рассказывая друг другу о своих приключениях. Хотя друзья не виделись два года, они поддерживали контакт через переписку и оставались близки.

«Когда я встретил его на вокзале, – писал после приезда друга Фергюссон, – он показался мне более уверенным в себе, более крепким и прямым… он меньше смущался отношениями с матерью. Это, как выяснилось, происходило потому, что он чуть не влюбился в Нью-Мексико в красивую гойку». И все-таки в возрасте двадцати одного года Роберт, как заподозрил Фергюссон, «пребывал в полном неведении относительно половой жизни». Со своей стороны Фергюссон «открыл ему все, что доставляло ему удовольствие и о чем приходилось помалкивать в разговорах с другими». Оглядываясь назад, Фергюссон понял, что наговорил лишнего. «Я был достаточно бессердечен и глуп, – писал он, – и обстоятельно мусолил [эти вещи] с Робертом, совершив по выражению [приятельницы] Джин тяжкое изнасилование его психики».

К тому времени Фергюссон как стипендиат Родса два года отучился в Оксфорде. Фрэнсис всегда был взрослее Роберта, которого буквально ослепляли легкость поведения и социальный лоск друга. У Фрэнсиса уже три года имелась партнерша – молодая женщина по имени Франсес Кили, которую Роберт знал по Школе этической культуры. Он также уважал Фергюссона за то, что тот не побоялся бросить биологию как профилирующий предмет и заняться любимым делом – литературой и поэзией. Друг Роберта был вхож в круги элиты и наносил визиты высокородным семействам Англии в их сельских особняках. Блестящая утонченность Фрэнсиса вызывала у Роберта зависть. Они разъехались – один в Оксфорд, другой в Кембридж, договорившись встретиться еще раз на Рождество.

Появление Роберта в Кавендишской лаборатории в Кембридже совпало с эпохой великих открытий в физике. В начале 1920-х годов европейские физики Нильс Бор, Вернер Гейзенберг и некоторые другие разрабатывали теорию, которую назвали «квантовой физикой» или «квантовой механикой». Если коротко, квантовая физика изучала законы поведения частиц очень малых размеров – молекул и атомов. Квантовая теория вскоре вытеснила классическую физику в понимании субатомных явлений, таких как вращение электрона вокруг ядра атома водорода.

«Горячие деньки», наставшие для физиков Европы, прошли мимо внимания заслуженных американских физиков. «Я по-прежнему оставался студентом в дурном смысле этого слова, – вспоминал Оппенгеймер. – До прибытия в Европу я не слышал о квантовой механике, не знал, что такое спин электрона. Сомневаюсь, что в Америке весной 25-го вообще кто-то о них знал, а уж я и подавно».

Роберт поселился в унылой квартире, которую называл «жалкой дырой». Обедал в университете, все дни проводил в углу подвальной лаборатории Д. Д. Томпсона, изготавливая бериллиевую пленку для изучения свойств электронов. Этот трудоемкий процесс требовал выпаривания бериллия на коллодий, после чего коллодий тщательно удалялся. Неуклюжий и не приспособленный к такого рода работе, Роберт быстро невзлюбил лабораторию. Он предпочитал сидеть на семинарах и читать журналы по физике. Однако, если работа в лаборатории и была «порядочным фарсом», она предоставляла возможность встречи с такими физиками, как Резерфорд, Чедвик, С. Ф. Пауэлл. «Там я встретил [Патрика М. С.] Блэкетта, который мне очень понравился», – десятилетия спустя писал Оппенгеймер. Патрик Блэкетт, который в 1948 году получит Нобелевскую премию, стал одним из наставников Роберта. Высокий, элегантный англичанин с откровенно социалистическими взглядами на политику окончил факультет физики Кембриджа всего тремя годами раньше.

В ноябре 1925 года Роберт писал Фергюссону: «Здесь очень богатое место, изобилующее роскошными сокровищами, и, хотя я совершенно не в состоянии воспользоваться ими, у меня есть шанс встречаться с людьми, многими хорошими людьми. Здесь определенно есть хорошие физики, я имею в виду – молодые. <…> Меня приглашали на встречи самого разного рода: по высшей математике в Тринити, на тайное собрание пацифистов, в клуб сионистов и несколько пресных научных клубов. Я не видел здесь ни одного чего-либо стоящего человека, который не занимался бы наукой…» Дальше Роберт отбрасывает бравирование и признается: «Мне здесь довольно плохо. Работа в лаборатории – страшная скучища, и я так плохо с ней справляюсь, что вряд ли узнаю что-то новое… получаю гадкие выговоры».

Трудности работы в лаборатории дополнялись ухудшением эмоционального состояния. Однажды Роберт поймал себя на том, что стоит перед пустой доской с куском мела в руке и повторяет: «Дело в том… дело в том… дело в том…» Его друг по Гарварду Джеффрис Вайман, приехавший в Кембридж в том же году, почуял неладное. Однажды он пришел к Роберту и застал его со стонами катающимся по полу. Рассказывая об этом инциденте в другом месте, Вайман передал слова Оппенгеймера о том, что «он чувствовал себя в Кембридже так паршиво, таким несчастным, что иногда падал на пол и катался по нему из стороны в сторону». Резерфорд однажды тоже был свидетелем, как Оппенгеймер рухнул как подкошенный на пол лаборатории.

Не приносил утешения и тот факт, что несколько близких друзей Роберта рано обзавелись семьями. Бывший сосед по комнате Фред Бернхейм тоже приехал в Кембридж, где встретил женщину, которая вскоре стала его женой. Предсказуемо дружба с Бернхеймом начала затухать, и Роберт это чувствовал. «У меня жутко запутанное положение с Фредом, – объяснял Оппенгеймер Фергюссону, – две недели назад был кошмарный вечер в “Луне”. Я с тех пор его не видел и краснею от одной мысли о нем. И о признании в духе Достоевского, которое он сделал».

Роберт очень много требовал от друзей, и подчас эти требования были непомерны. «В некотором роде, – вспоминал Бернхейм, – я почувствовал облегчение. <…> Его надрывность и напористость всегда вызывали у меня дискомфорт». Бернхейм ощущал себя в компании Роберта опустошенным. Роберт упрямо пытался оживить дружбу, и Бернхейм в конце концов сказал ему, что все равно женится и что «восстановить то, что нас связывало в Гарварде, не получится». Роберт не столько оскорбился, сколько был ошарашен, что человек, которого он так хорошо знал, неожиданно выпал из его окружения. Точно так же его поразила новость о раннем замужестве Джейн Дидишейм, одноклассницы из Школы этической культуры. Джейн всегда нравилась Роберту, и он опешил, узнав, что женщина его возраста могла выйти замуж (за француза) и родить ребенка.

К концу осеннего семестра Фергюссон сделал вывод, что Роберт страдает от «полновесной депрессии». Родители тоже заподозрили, что их сын переживает кризис. По словам Фергюссона, депрессию Роберта «усиливала и заостряла борьба с матерью». Элла и Юлиус настояли на своем срочном приезде в Европу для поддержки сына. «Он в душе хотел, чтобы она была с ним, – записал Фергюссон в своем дневнике, – но считал необходимым отговаривать ее от поездки. <…> Поэтому, когда он садился в поезд на Саутгемптон, где должен был ее встретить, его страшно корежило».

Фергюссон стал свидетелем лишь некоторых из происходивших зимой чрезвычайных событий. Ясно, однако, что многие из записанных Фергюссоном подробностей мог сообщить только сам Роберт, и вполне возможно – практически несомненно, – что, сообщая о них, юноша позволил своему пылкому воображению приукрасить подробности. «Отчет о приключениях Роберта Оппенгеймера в Европе» авторства Фергюссона датирован 26 февраля. Контекст позволяет сделать вывод, что эти строки были написаны в феврале 1926 года. Как бы то ни было, Фергюссон опубликовал свои заметки лишь через много лет после смерти Роберта.

Согласно отчету Фергюссона, один эпизод, указывающий на то, что Роберт терял контроль над своими эмоциями, произошел в поезде. «Он оказался в купе вагона третьего класса, где мужчина и женщина устроили любовь [предположительно, целовались и ласкали друг друга]. Роберт пытался читать книгу по термодинамике, но не мог сосредоточиться. Когда мужчина вышел, он [Роберт] поцеловал женщину. Она как будто даже не удивилась. <…> Однако его тут же охватило раскаяние, он рухнул на колени, раскинув ступни в стороны, и начал слезливо просить у нее прощения». После чего, поспешно схватив багаж, выскочил из купе. «Он был в таком ожесточении, что на пути с вокзала, спускаясь по лестнице и заметив внизу ту самую женщину, решил сбросить ей на голову свой чемодан. К счастью, он промахнулся». Если предположить, что Фергюссон передал рассказанную Робертом историю без искажений, это наводит на мысль, что рассказчик запутался в своих фантазиях. Он хотел поцеловать женщину? Так поцеловал или не поцеловал? Что именно произошло в купе – дело темное. А вот того, что якобы произошло на выходе из вокзала, определенно не было, хотя Роберт счел необходимым добавить эту подробность. Он переживал кризис, терял берега, и его выдумки отражали душевный надлом.

Приехав в порт встречать родителей, Роберт все еще пребывал в возбужденном состоянии. Однако первым человеком, кого он увидел на сходнях, оказался не его отец или мать, а Инес Поллак, одноклассница из Школы этической культуры. Роберт переписывался с Инес, пока она училась в Вассарском колледже, и пару раз встречался с ней в Нью-Йорке на каникулах. Много десятилетий спустя в интервью Фергюссон сказал, что был уверен: Элла «устроила дело так, чтобы с ними [в Англию] приехала молодая женщина, знакомая Роберту по Нью-Йорку, и попыталась свести их, но у нее ничего не получилось».

В своем «дневнике» Фергюссон написал, что, увидев Инес на сходнях, Роберт хотел было развернуться и убежать. «Трудно сказать, – продолжал Фергюссон, – кто испугался больше – Инес или Роберт». Со своей стороны Инес, вероятно, видела в Роберте возможность вырваться из нью-йоркской жизни, где ее донимали материнские придирки. Элла согласилась сопровождать девушку в Англию в надежде, что та отвлечет Роберта от мрачных мыслей. В то же время, по словам Фергюссона, Элла считала Инес «до смешного неподходящей» для сына и, заметив, что у него действительно проклюнулся интерес к ней, отвела Роберта в сторону и пожаловалась на «прилипчивость Инес, решившей ехать вместе с нами».

Тем не менее Инес прибыла вместе с Оппенгеймерами в Кембридж. Роберт был с головой погружен в физику, однако во второй половине дня часто брал Инес с собой на длительные прогулки по городу. Если верить Фергюссону, Роберт всего лишь делал вид, что ухаживал за ней. «Он поддерживал достоверное и по большей части словесное подражание любви. Она отвечала тем же». Некоторое время пара даже считалась неформально помолвленной. И вот однажды вечером они зашли в комнату Инес и легли в постель. «И лежали там, дрожа от холода и не решаясь что-либо предпринять. Инес захныкала. Роберт тоже захныкал». Через некоторое время в дверь постучали, и пара услышала голос миссис Оппенгеймер: «Впусти меня, Инес. Почему ты закрылась? Я же знаю, что Роберт у тебя». Через некоторое время Элла в негодовании удалилась, и Роберт – несчастный и предельно униженный – наконец смог выйти из комнаты.

Поллак почти сразу же уехала в Италию, прихватив с собой экземпляр «Бесов» Достоевского – подарок Роберта. Естественно, разрыв только усугубил меланхолию. Перед окончанием занятий накануне Рождества Роберт написал Герберту Смиту горькое, тоскливое письмо. Извинившись за молчание, он объяснил, что «на самом деле я обручен с куда более важным делом – подготовкой к карьере. <…> Я не писал просто потому, что не находил в себе приятной убежденности и твердости, которые нужны для написания добротного письма». О Фрэнсисе он писал: «Он очень сильно изменился. Exempli gratia, он счастлив. <…> Он знает всех в Оксфорде, ходит пить чай с леди Оттолайн Моррелл, высшей жрицей цивилизованного общества и покровительницей [Т. С.] Элиота и Берти [Бертрана Рассела]…»

Эмоциональное состояние Роберта продолжало ухудшаться, вызывая тревогу у друзей и семьи. Он проявлял неуверенность в себе и упрямую замкнутость. Помимо прочего жаловался на плохие отношения со своим наставником, Патриком Блэкеттом. Роберт любил Блэкетта и всячески искал у него одобрения, однако Патрик, будучи практичным физиком-экспериментатором, гонял Роберта, требуя от него большего в лаборатории, к чему у того не было способностей. Блэкетт, возможно, не придавал этому большого значения, однако в воспаленном воображении Оппенгеймера отношения с ментором порождали острые переживания.

В конце осени 1925 года Роберт совершил глупейший поступок, который, как нарочно, продемонстрировал глубину охватившего его страдания. Снедаемый ощущением собственной никчемности и лютой зависти, он «отравил» яблоко взятыми в лаборатории химикатами и оставил его на столе Блэкетта. Джеффрис Вайман впоследствии заметил: «Каким бы ни было это яблоко – реальным или воображаемым, это был акт ревности». К счастью, Блэкетт не тронул яблоко, однако выходка каким-то образом дошла до сведения университетских властей. Двумя месяцами позже Роберт признался Фергюссону, что «он чуть не отравил старшего распорядителя. Трудно поверить, но так он и сказал. И якобы использовал цианистый калий или что-то в этом роде. Ему повезло, что наставник обнаружил отраву. Разумеется, ему досталось от Кембриджа». Будь пресловутый «яд» потенциально смертельным, поступок Роберта потянул бы на попытку предумышленного убийства. Однако, судя по дальнейшим событиям, это мало соответствовало истине. Скорее всего, Роберт намазал яблоко чем-нибудь, что вызвало бы у Блэкетта недомогание. Как бы то ни было, дело было серьезное, и встал вопрос об отчислении.

Родители Роберта не успели уехать из Кембриджа, и администрация университета сообщила им о происшествии. Юлиус Оппенгеймер отчаянно – и не безуспешно – ходатайствовал перед университетом, чтобы против сына не возбудили уголовное дело. После пространных переговоров было решено, что Роберту вынесут условное наказание и обяжут его посещать регулярные сеансы у известного психиатра на лондонской Харли-стрит. По сведениям старого ментора Роберта из Школы этической культуры Герберта Смита, «ему разрешили остаться в Кембридже только на условии регулярных приемов у психиатра».

Роберт по расписанию ездил в Лондон на сеансы, однако опыт этих встреч оказался отрицательным. Психоаналитик-фрейдист поставил диагноз «раннее слабоумие» – ныне устаревший термин-ярлык, ассоциирующийся с шизофренией. Врач решил, что Оппенгеймер представляет собой безнадежный случай и что «дальнейший психоанализ принесет больше вреда, чем пользы».

Фергюссон однажды заглянул к другу на другой день после приема у психиатра. «Он постоянно выглядел как помешанный. <…> Я увидел его на углу – он ждал меня, сдвинув шляпу набок, со странным видом. <…> Стоял в такой позе, словно вот-вот бросится бежать или выкинет какую-нибудь крайность». Двое старых друзей двинулись вперед более чем бодрым шагом. Роберт шел своей странной походкой, выворачивая ступни наружу под большим углом. «Я спросил, как дела. Он ответил, что врач слишком глуп, чтобы наблюдать его, и что он сам разбирается в своих проблемах лучше доктора, что, вероятно, так и было». В этот момент Фергюссон еще не знал о происшествии с «отравленным яблоком» и потому не понимал, чем вызваны визиты к психиатру. Хотя он видел душевное смятение друга, тем не менее не сомневался, что Роберт «способен выпрямить спину, понять суть неприятностей и найти выход из положения».

Душевный кризис, однако, не прекращался. На рождественские каникулы Роберт гулял вдоль берега моря близ деревушки Канкаль в Бретани, куда его привезли родители. В этот дождливый, унылый зимний день Оппенгеймер, как признался много лет спустя, живо осознал: «Я дошел до состояния, в котором мог наложить на себя руки. Оно стало хроническим».

Вскоре после новогодних праздников 1926 года Фергюссон договорился о встрече с Робертом в Париже, куда родители привезли сына провести остаток шестинедельных каникул. Во время длинной прогулки по парижским улицам Роберт наконец признался другу в причине визитов к лондонскому психиатру. На тот момент Роберт считал, что университетские власти вообще не допустят его возвращения. «Я был обескуражен, – вспоминал Фергюссон. – Однако, когда мы немного поговорили, мне показалось, что он как бы смирился и что его больше тревожат неприятности с отцом». Роберт признал, что родители очень переживали, потому что пытались помочь ему, но у них «ничего не получалось».

Роберт недосыпал и, по словам Фергюссона, «начал вести себя с большими странностями». Однажды утром он запер мать в номере отеля, а сам ушел, что привело Эллу в бешенство. После этого она настояла, чтобы Роберт записался на прием к французскому психоаналитику. После нескольких сеансов доктор объявил, что Роберт страдает от «crise morale», ассоциирующегося с сексуальной фрустрацией. Он прописал «une femme» и «курс лечения афродизиаками». Несколькими годами позже Фергюссон вспоминал: «Он [Роберт] совершенно не знал, с какой стороны подступиться к половой жизни».

Вскоре эмоциональный кризис Роберта совершил еще один жестокий виток. Сидя с Робертом в номере парижского отеля, Фергюссон почувствовал, что его друг опять находится в характерном «неоднозначном состоянии». Вероятно, пытаясь отвлечь друга от дурных мыслей, Фергюссон показал ему стихи, написанные его подругой Франсес Кили, после чего объявил, что предложил Кили выйти за него замуж и что та согласилась. Роберта новость оглушила, и он сорвался. «Я наклонился, чтобы взять книгу, – вспоминал Фергюссон, – как вдруг он бросился на меня сзади и обмотал вокруг моей шеи ремень от чемодана. На минуту я испугался за свою жизнь. Шум наверно стоял еще тот. Я умудрился вырваться, а Роберт упал на пол и зарыдал».

Возможно, Роберта спровоцировала обыкновенная зависть к любовному увлечению друга. Женщина уже отняла у него одного друга – Фреда Бернхейма; потеря еще одного в таких же обстоятельствах могла показаться ему чересчур тяжелой. Фергюссон заметил, что «Роберт то и дело картинно бросал на нее [Франсес Кили] свирепые взгляды. Ему легко бы далась роль жестокого любовника – я испытал это на своей шкуре!»

Несмотря на попытку удушения, Фергюссон не бросил друга. Более того, он, возможно, считал себя виноватым, ведь о ранимости Роберта его предупредил письмом не кто иной, как хорошо знавший о ней Герберт Смит: «Кстати, мне сдается, что показывать ему [Роберту] вашу осведомленность следует с большим тактом, а не с царской щедростью. Ваша фора в два года и приспособляемость в обществе способны довести его до отчаяния. И вместо того, чтобы вцепиться вам в горло, как вы на моей памяти чуть не вцепились Джорджу как там его… когда вы точно так же ощутили свое бессилие перед ним (курсив мой), боюсь, он просто сочтет свою жизнь недостойной продолжения». Письмо Смита ставит вопрос: не смешал ли будущий писатель Фергюссон свою собственную атаку на неведомого Джорджа с поведением Оппенгеймера? Однако факт последующих извинений Роберта делает рассказ Фергюссона достоверным.

Фергюссон понимал, что его друг отчасти невротик, однако при этом верил, что Роберт преодолеет это состояние. «Он знал, что я знал: это был сиюминутный порыв. <…> Я наверно еще больше встревожился бы, если бы не понимал, как быстро он менялся. <…> Я его очень любил». Они останутся друзьями до гробовой доски. И все же несколько месяцев после нападения Фергюссон осторожничал. Он переехал из отеля и колебался, когда Роберт той же весной уговаривал его встретиться у него в Кембридже. Роберта собственное поведение застало врасплох не меньше Фрэнсиса. Через несколько недель после инцидента он написал другу: «Ты заслуживаешь не письма, а паломничества в Оксфорд в комплекте с власяницей, постом, снегом и молитвами. Я буду сохранять чувство раскаяния и благодарности, а также стыда за мое неуважение к тебе до тех пор, пока смогу сделать для тебя что-то менее бесполезное. Я не понимаю, откуда берутся твои долготерпение и душевная щедрость, но я точно знаю – я их никогда не забуду»[7]. В этой кутерьме Роберт, пытаясь осознанно преодолеть эмоциональную уязвимость, сам превратился в подобие психоаналитика. В письме от 23 января 1926 года он предположил, что его душевное состояние как-то связано с «ужасным фактом моего перфекционизма… именно этот факт в сочетании с моей неспособностью спаять вместе два медных проводка в итоге сводит меня с ума».

Подавив сомнения, Фергюссон согласился приехать в Кембридж ранней весной. «Он поселил меня в соседней комнате. Я помню, как боялся, что он зайдет в мою комнату ночью, и подпер стулом дверь. Но ничего не случилось». К этому времени Роберт пошел на поправку. Когда Фергюссон походя коснулся больной темы, «он попросил меня не беспокоиться – все прошло». Роберт между тем ходил к еще одному психоаналитику – третьему по счету – в Кембридже. К этому времени Роберт прочитал много всего о психоанализе и, по словам его друга Джона Эдсалла, «относился к этой теме очень серьезно». Ему также показалось, что новый аналитик, доктор М., был «более мудрым и благоразумным человеком», чем врачи, которых Роберт посещал в Лондоне и Париже.

Скорее всего молодой Оппенгеймер продолжал посещать психоаналитика всю весну 1926 года. Но со временем их отношения прервались. В один июньский день Роберт заехал к Джону Эдсаллу и сказал ему, что «[доктор] М. решил – дальнейшее продолжение анализа будет бесполезным».

Герберт Смит впоследствии случайно встретил в Нью-Йорке одного из своих друзей, психиатра, знавшего об этом деле, и тот рассказал, что Роберт «наплел психиатру в Кембридже с три короба. <…> Проблема в том, что психиатр должен быть способнее того, кого он анализирует. Таковых не нашлось».

* * *

В середине марта 1926 года Роберт уехал из Кембриджа в короткий отпуск. Трое друзей, Джеффрис Вайман, Фредерик Бернхейм и Джон Эдсалл, уговорили его поехать с ними на Корсику. Десять дней друзья колесили на велосипедах вдоль острова, ночевали в маленьких гостиницах или разбивали лагерь под открытым небом. Скалистые горы острова и слегка поросшие лесом плоскогорья, видимо, напоминали Роберту о дикой красоте Нью-Мексико. «Пейзаж был потрясающий, – отзывался Бернхейм, – попытки объясниться с местными – плачевными, местные блохи каждый вечер пировали до отвала». Временами Роберта одолевала хандра, и он начинал говорить о чувстве угнетенности. За последние месяцы он прочитал много произведений французской и русской литературы и во время походов в горы любил спорить с Эдсаллом о сравнительных достоинствах Толстого и Достоевского. Однажды вечером, попав под ливень, молодые люди укрылись в близлежащей гостинице. Повесив мокрую одежду сушиться и завернувшись в одеяла, они продолжали спор. «Толстой – вот писатель, который мне нравится», – не унимался Эдсалл. «Нет-нет, Достоевский выше его, – отвечал Оппенгеймер. – Он видит насквозь душу и маету человека».

Позднее, когда разговор зашел о будущем, Роберт заметил: «Больше всего я восхищаюсь теми, кто умеет чрезвычайно хорошо делать множество вещей, но не позабыл вкус слез». Если Роберта и угнетали тяжелые экзистенциальные думы, то у его друзей, наоборот, сложилось твердое впечатление, что по мере продвижения по острову его душа постепенно избавлялась от бремени. Находя удовольствие в потрясающих видах, хорошей французской кухне и винах, он писал брату Фрэнку: «Здесь прекрасное место со всеми добродетелями – от вина до ледников, от лангустов до бригантин».

Вайман считал, что на Корсике Роберт «переживал глубокий эмоциональный кризис». И тут случилось нечто странное. «Однажды, – вспоминал Вайман несколько десятилетий спустя, – когда наше пребывание на Корсике почти подошло к концу, мы остановились в маленькой гостинице и втроем – Эдсалл, Оппенгеймер и я – сели ужинать». К Оппенгеймеру подошел официант и сообщил о времени отправления во Францию ближайшего парохода. Удивившись, Эдсалл и Вайман спросили друга, почему он торопится возвратиться раньше намеченного срока. «Я не в состоянии об этом говорить, – ответил Роберт, – но уехать обязан». Позднее в тот же вечер, выпив вина, он смягчился и сказал: «Ну, пожалуй, я могу признаться, почему уезжаю. Я совершил ужасный поступок. Я оставил на столе Блэкетта отравленное яблоко и должен вернуться и узнать, что из этого вышло». Эдсалл и Вайман были ошарашены. «Я так никогда и не понял, – признался Вайман, – говорил ли он правду или все выдумал». Роберт отказался сообщить подробности, однако упомянул, что ему поставили диагноз «раннее слабоумие». Не ведая о том, что инцидент с «отравленным яблоком» произошел осенью прошлого года, Вайман и Эдсалл подумали, что Роберт «в приступе ревности» решил как-то навредить Блэкетту весной, непосредственно перед поездкой на Корсику. Что-то действительно случилось, однако, как позже заметил Эдсалл, «он [Роберт] говорил о событии как о реальном, отчего Джеффрис и я заподозрили, что он страдал галлюцинациями».

Противоречивые свидетельства много десятков лет создавали туман вокруг истории с отравленным яблоком. Однако в интервью с Мартином Шервином 1979 года Фергюссон четко разъяснил, что инцидент произошел в конце осени 1925 года, а не весной 1926 года: «Все это случилось во время его [Роберта] первого семестра в Кембридже, еще до того, как я встретился с ним в Лондоне, куда он ездил на прием к психиатру». На вопрос Шервина, верит ли он в правдивость истории с отравленным яблоком, Фергюссон ответил: «Да, верю. Верю. Его отцу пришлось заступаться за него перед университетскими властями, чтобы Роберта не обвинили в попытке убийства». В беседе с Элис Кимбалл Смит в 1976 году Фергюссон упомянул «время, когда он [Роберт] попытался отравить одного из коллег. <…> Он сам рассказал мне об этом или тогда, или чуть позже в Париже. Я всегда полагал, что происшествие, скорее всего, действительно имело место. Но я не знаю точно. В это время он вытворял много всяких безумств». Смит определенно считала Фергюссона заслуживающим доверия источником. После интервью она оставила пометку: «Он не старается делать вид, будто помнит то, чего не может вспомнить».

Затянувшееся отрочество Оппенгеймера наконец подошло к концу. Во время поездки на Корсику с ним случилось нечто сродни пробуждению. Оппенгеймер никогда не признавался в том, что случилось на самом деле. Возможно, толчок дало мимолетное любовное увлечение, но это вряд ли. Несколько лет спустя Роберт дал такой ответ автору Нуэлю Фарр Дэвису Роберт: «Прелюдией того, что со мной произошло на Корсике, стал психиатр. Вы спрашиваете, расскажу ли я всю историю полностью или вам придется ее раскапывать. О ней знают лишь немногие, но они не станут говорить. Вы ничего не сможете раскопать. Вам достаточно знать, что речь шла не о любовном похождении, а о любви». Эта встреча возымела для Оппенгеймера мистическое, трансцендентальное значение: «После этого единственным расстоянием, которое я признавал, была только география, но и она по-настоящему не отделяла меня от других». Загадочное событие, как он признался Дэвису, стало «великим в моей жизни, великой и неизменной частью меня, тем более сейчас, когда я оглядываюсь назад и жизнь почти закончилась».

Итак, что же случилось на Корсике? Возможно, ничего особенного. Оппенгеймер нарочно ответил на запрос Дэвиса насчет Корсики загадкой, чтобы подразнить биографов. Он уклончиво назвал это «любовью», а не «любовным похождением», очевидно, придавая значение разнице в понятиях. Находясь в компании друзей, он не имел возможности предаваться любовным похождениям. Зато прочитал книгу, которая, похоже, стала для него откровением.

Этой книгой был роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» – мистический, экзистенциалистский текст, нашедший отклик в измученной душе Оппенгеймера. Прочитав книгу во время похода по Корсике за несколько вечеров при свете фонарика, Роберт впоследствии отзывался о ней своему другу по Беркли Хокону Шевалье как о величайшем событии в своей жизни. Она одним разом вывела юношу из депрессии. Произведение Пруста – классический роман самопознания – произвело на Оппенгеймера глубочайшее, неизгладимое впечатление. Более десяти лет после первого прочтения Пруста Оппенгеймер удивил Шевалье, процитировав по памяти пассаж из первого тома, в котором говорилось о жестокости:

Может быть, она не считала бы порок состоянием столь редким, столь необыкновенным, столь экзотическим, погружение в которое действует так освежающе, если бы была способна различить в себе, как и во всех вообще людях, глубокое равнодушие к причиняемым ими страданиям, являющееся, как бы мы ни называли его, самой распространенной и самой страшной формой жестокости[8].

* * *

Путешествуя по Корсике молодым человеком, Роберт, вне всяких сомнений, заучил эти слова наизусть, потому что увидел в себе такое же равнодушие к страданиям, которые он причинял другим. Прозревать было больно. О том, что происходило у него в душе, остается лишь догадываться. Возможно, увидев отражение своих собственных мрачных, пронизанных чувством вины мыслей в печатном виде, Роберт отчасти освободился от их психологического гнета. Понимание того, что он не один, что его состояние часть природы человека, должно было успокоить его душу. Причина презирать себя отпала, ему было позволено любить. К тому же его, как интеллектуала, обнадеживало то, что он вычитал об этом в книге, а не услышал на приеме у психиатра, что в итоге помогло ему выбраться из черной дыры депрессии.

Оппенгеймер вернулся в Кембридж с более легким, отходчивым отношением к жизни. «Я почувствовал себя добрее и терпимее, – вспоминал он. – Теперь я мог строить отношения с другими…» К июню 1926 года он решил прекратить визиты к кембриджскому психиатру. Его также приободрил переезд из «жалкой дыры» в Кембридже в «менее жалкий» дом на побережье реки Кам на полпути до Гранчестера, старой деревни, расположенной в одной миле южнее Кембриджа.

Ненавидя работу в лаборатории и не имея задатков физика-экспериментатора, Роберт благоразумно решил заняться более абстрактной теоретической физикой. Даже посреди затяжной зимней депрессии он умудрился прочитать достаточно для того, чтобы понять: вся эта область находилась в состоянии активного брожения. Как-то раз на кавендишском семинаре первооткрыватель нейтрона Джеймс Чедвик взял номер «Физикл ревью» с новой статьей Роберта Э. Милликена и пошутил: «Опять одно кудахтанье. Когда же будет яйцо?»

В начале 1926 года, прочитав статью молодого немецкого физика Вернера Гейзенберга, Роберт осознал: складывается совершенно новый взгляд на поведение электронов. Примерно в это же время австрийский физик Эрвин Шредингер предположил, что поведение электронов скорее похоже на волны, обтекающие ядро атома. Как и Гейзенберг, он нарисовал математический портрет текучего атома, назвав свою теорию квантовой механикой. Прочитав обе статьи, Оппенгеймер решил, что между волновой механикой Шредингера и матричной механикой Гейзенберга должна существовать связь. По сути, они были двумя версиями одной и той же теории – это было истинное яйцо, а не кудахтанье.

Квантовая механика стала популярной темой для дебатов в клубе Капицы, неформальной дискуссионной группе физиков, носящей имя ее основателя, молодого русского физика Петра Капицы. «Я незаметно для себя начал втягиваться», – вспоминал Оппенгеймер. Той же весной он познакомился с еще одним молодым физиком – Полем Дираком, который в мае защитил в Кембридже докторскую диссертацию. К этому времени Дирак уже был известен своими революционными трудами в области квантовой механики. Роберт, сильно преуменьшая, заметил, что труды Дирака «трудны для понимания и что [того] не волновало, поймут ли их. Я считал его по-настоящему великим». С другой стороны, первое впечатление, произведенное на Оппенгеймера Дираком, похоже, было не столь благоприятным. Роберт сказал Джеффрису Вайману, что «не думает, будто [Дирак] что-то представляет из себя». Дирак и сам был в высшей степени эксцентричным молодым человеком и славился своей однобокой приверженностью науке. Несколькими годами позже Оппенгеймер предложил другу пару книг. Дирак вежливо отказался от подарка, заметив, что «чтение книг мешает думать».

Именно в это время Оппенгеймер познакомился с великим датским физиком Нильсом Бором, чьи лекции посещал в Гарварде. Бор был примером для подражания, в точности созвучным душевной организации Роберта. Ученый был на девятнадцать лет старше Оппенгеймера и, подобно ему, вырос в зажиточной семье в окружении книг, музыки и преклонения перед знаниями. Отец Бора был профессором физиологии, мать – дочерью еврейского банкира. В 1911 году Бор получил степень доктора физики Копенгагенского университета. Двумя годами позже он сделал революционное открытие в новой области квантовой механики, введя понятие «квантового скачка» энергии электронов, вращающихся вокруг ядра атома. В 1922 году он получил Нобелевскую премию за создание теоретической модели строения атома.

Высокий и мускулистый, добросердечный и мягкий, наделенный своеобразным чувством юмора, Бор был всеобщим любимцем. Он всегда говорил сдержанным полушепотом. «Редкий человек, – писал Бору весной 1920 года Альберт Эйнштейн, – вызывал у меня такое удовольствие одним своим присутствием, как это делаете вы». Эйнштейна восхищала манера Бора «высказывать свои мнения, как человек, постоянно пытающийся нащупать истину, а не тот, кто [будто бы] знает истину в последней инстанции». Роберт называл Бора «мой Бог».

«В этот момент я позабыл бериллий с пленками и решил изучать ремесло физика-теоретика. К тому времени я прекрасно понимал: наступили необычные времена, происходят великие события». Этой весной, восстановив психическое здоровье, Оппенгеймер прилежно работал над своим первым трудом по теоретической физике, изучающим вопросы «атомных столкновений», или «непрерывного спектра». Работа давалась нелегко. Как-то раз он зашел в кабинет Эрнеста Резерфорда и застал там сидящего в кресле Бора. Резерфорд вышел из-за стола и представил своего подопечного Бору. Знаменитый датский физик вежливо спросил: «Как идут ваши дела?» Роберт без утайки ответил: «У меня проблемы». Бор спросил: «С математикой или физикой?» Роберт ответил: «Я не знаю». «Это плохо», – сказал Бор.

Бор хорошо запомнил эту встречу – Оппенгеймер выглядел необычайно молодо, и, после того как он вышел из кабинета, Резерфорд заметил, что возлагает на молодого аспиранта большие надежды.

Насколько был хорош вопрос Бора – в чем суть проблемы, в математике или физике? – Роберт оценил лишь через несколько лет. «Я слишком пристально смотрел на то, насколько запутался в формальных вопросах, вместо того чтобы отступить на шаг и увидеть, какое отношение они имели собственно к физике». Позднее он понял, что некоторые физики почти полностью полагались в описании природных явлений на язык математики; любое вербальное описание было для них «лишь уступкой для непонятливых, дидактикой в чистом виде. Мне кажется, это относится к [Полю] Дираку; он изначально делает свои открытия алгебраически, а не вербально». В противоположность ему такие физики, как Бор, «смотрели на математику, как Дирак смотрит на слова, то есть видят в ней лишь способ объяснения своего открытия другим людям. <…> Так что спектр очень широк. [В Кембридже] я просто учился, но мало чего узнал». По своему темпераменту и дарованию Роберт был намного ближе Бору, физику с вербальным типом мышления.

На исходе весны Кембридж организовал для американских студентов-физиков посещение Лейденского университета. Оппенгеймер принял участие в поездке и встретился с рядом немецких физиков. «Это было чудесно, – вспоминал он. – Я понял, что в зимних неприятностях были отчасти повинны английские привычки». По возвращении в Кембридж он познакомился с еще одним немецким ученым – Максом Борном, директором Института теоретической физики при Геттингенском университете. Оппенгеймер заинтриговал Борна – отчасти потому, что двадцатидвухлетний юноша пытался решить теоретические задачи, поднятые в недавних статьях Гейзенберга и Шредингера. «Оппенгеймер с самого начала показался мне одаренным человеком», – сказал Борн. В конце весны Оппенгеймер принял приглашение Борна продолжить обучение в Геттингене.

Год, проведенный в Кембридже, обернулся для Роберта катастрофой. Он едва не был отчислен из-за инцидента с «отравленным яблоком». Впервые в жизни был лишен возможности блистать интеллектуально. Его эмоциональные срывы видели близкие друзья. Однако он преодолел зимнюю депрессию и теперь был готов исследовать новую сферу приложения своих умственных способностей. «Когда я приехал в Кембридж, – сказал Роберт, – я столкнулся с необходимостью решения вопроса, на который ни у кого не было ответа, а сам я не желал его решать. Покидая Кембридж, я все еще толком не знал решения, но уже понял, в чем состоит мое призвание, – такова была перемена, происшедшая за год».

Роберт впоследствии вспоминал, что так и не избавился до конца от «недобрых мыслей о себе на всех фронтах, однако твердо решил, если получится, перейти в теоретическую физику. <…> Меня полностью освободили от работы в лаборатории. От меня там никому не было никакого проку, да и мне самому не было никакой радости; я чувствовал, что работаю из-под палки».

Глава четвертая. «Работа, слава Богу, трудна и почти приятна»

Мне кажется, Геттинген тебе понравился бы. <…> Наука здесь куда лучше, чем в Кембридже, и в целом лучше, пожалуй, чем где бы то ни было. <…> Я нахожу, что работа, слава Богу, трудна и почти приятна.

Роберт Оппенгеймер в письме Фрэнсису Фергюссону, 14 ноября 1926 года

В конце лета 1926 года Роберт, пребывая в куда лучшем настроении и значительно возмужав за год, прибыл на поезде в Нижнюю Саксонию, в маленький средневековый город Геттинген, известный своей ратушей и церквями XIV века. На углу Барфюссер-штрассе и Юден-штрассе (улицы Босоногих и Еврейской улицы) в четырехсотлетнем доме Юнкершанке под выгравированным на стали портретом Отто фон Бисмарка в окружении трехэтажных витражей можно было поужинать шницелем по-венски. Узкие, извилистые улочки города пестрели причудливыми фахверками. Но главной достопримечательностью был примостившийся на берегу канала Лейне Университет имени Георга Августа, основанный в 30-х годах XVIII века немецким курфюрстом. По местному обычаю выпускники университета залезали в фонтан перед старинной ратушей и целовали Гусятницу, бронзовую девушку, стоящую в центре водоема.

Если Кембридж притязал на звание крупнейшего в Европе центра экспериментальной физики, то Геттинген несомненно был центром физики теоретической. В то время немецкие физики так низко ценили своих американских коллег, что экземпляры «Физикл ревью», ежемесячного журнала Американского физического общества, лежали на полках невостребованными, пока их по окончании года не убирал библиотекарь.

Оппенгеймеру повезло попасть в Геттинген перед завершением удивительной революции в области теоретической физики – Макс Планк открыл кванты (фотоны), Эйнштейн разработал гениальную теорию относительности, Нильс Бор дал описание атома водорода, Вернер Гейзенберг сформулировал матричную механику, Эрвин Шредингер – волновую. Этот воистину инновационный период начал идти на убыль после опубликования Борном в 1926 году научной работы о вероятностной интерпретации волновой функции, а закончился в 1927 году открытием Гейзенбергом принципа неопределенности и формулированием Бором принципа дополнительности. К тому времени, когда Роберт покинул Геттинген, основы постньютоновской физики были окончательно заложены.

Занимая пост заведующего кафедрой физики, профессор Макс Борн способствовал работе Гейзенберга, Юджина Вигнера, Вольфганга Паули и Энрико Ферми. В 1924 году Борн ввел в употребление термин «квантовая механика», и он же предположил, что результат любого взаимодействия в квантовом мире имеет вероятностный характер. В 1954 году ему присудят Нобелевскую премию по физике. Студенты считали Борна, пацифиста и еврея, невероятно добросердечным и терпеливым преподавателем. Для человека с чувствительным темпераментом вроде Роберта Борн был идеальным наставником.

Оппенгеймер на год оказался в компании ряда удивительных ученых. Джеймс Франк, специалист в области экспериментальной физики, вместе с которым учился Роберт, всего годом раньше стал нобелевским лауреатом. Немецкий химик Отто Ган через несколько лет откроет деление ядра. Еще один немецкий физик, Эрнст Паскуаль Йордан, сформулировал вместе с Борном и Гейзенбергом матричную механику как вариант квантовой теории. Молодой английский физик Поль Дирак, с которым Оппенгеймер познакомился в Кембридже, работал над квантовой теорией поля и в 1933 году разделит Нобелевскую премию с Эрвином Шредингером. Математик венгерского происхождения Джон фон Нейман станет в будущем сотрудником Манхэттенского проекта под началом Оппенгеймера. Джордж Юджин Уленбек, голландец, родившийся в Индонезии, и Сэмюэл Абрахам Гаудсмит выдвинули в конце 1925 года гипотезу о спине электрона. Роберт встречался с Уленбеком весной предыдущего года во время недельного посещения Лейденского университета. «Мы немедленно подружились», – вспоминал Уленбек. Роберт был настолько глубоко погружен в физику, что Уленбеку казалось, будто они были «давними друзьями».

Роберт снимал помещение на частной вилле геттингенского врача, лишенного лицензии из-за врачебных ошибок. Состоятельное в прошлом семейство Карио владело просторной виллой из гранита с окруженным стеной садом площадью несколько акров неподалеку от центра Геттингена, но не имело денег. После того как семейное состояние сожрала послевоенная инфляция, владельцы были вынуждены брать постояльцев. Бегло говорящий по-немецки Роберт быстро разобрался в душной политической атмосфере Веймарской республики. Впоследствии он предположил, что семья Карио «накопила в себе характерное ожесточение, на которое опиралось нацистское движение». Осенью он писал брату: «Похоже, все стараются превратить Германию в очень успешную, нормальную страну. На невротиков смотрят косо, впрочем на евреев, пруссаков и французов тоже».

За университетскими воротами большинство немцев переживали тяжелые времена. «Хотя [университетское] общество относилось ко мне с невероятной щедростью, теплотой и предупредительностью, оно было островом в море унылого немецкого духа», – писал Роберт. Он находил, что немцы «ожесточены, угрюмы… сердиты и заряжены теми самыми элементами, которые в итоге приведут к большой катастрофе». У него был друг-немец со своим автомобилем, выходец из богатой семьи Ульштайнов, владельцев издательского дома. Они с Робертом совершали автопрогулки по окрестным селам. Оппенгеймера, однако, поразил тот факт, что его друг оставлял машину в сарае за околицей Геттингена, потому что выставлять ее напоказ в городе было небезопасно.

Жизнь американских эмигрантов и в особенности жизнь Роберта протекала совершенно в ином ключе. Достаточно сказать, что он никогда не испытывал нужды в деньгах. Для двадцатидвухлетнего юноши было обычным делом носить мятые костюмы «в елочку» из тончайшей английской шерсти. Сокурсники замечали, что в отличие от их матерчатых баулов Оппенгеймер возил свои вещи в блестящих дорогих чемоданах из свиной кожи. А когда они наведывались в пивную пятнадцатого века «Цум шварцен бэрен» («У черного медведя») попить frisches Bier (свежего пива) или кофейню Крона и Кона Ланца, то счет нередко оплачивал Роберт. Он преобразился – стал уверенным в себе, деятельным, собранным. Материальные блага его не волновали, зато он ежедневно стремился завоевать восхищение окружающих. Для привлечения поклонников он использовал остроумие, эрудицию и красивые вещи. «Роберт был, – вспоминал Уленбек, – можно сказать, центром притяжения для всех молодых студентов… своеобразным оракулом. Он очень много знал. За его мыслью было трудно угнаться, уж слишком она была быстра». Уленбека поражало, что вокруг столь юного молодого человека увивалась «целая толпа поклонников».

В отличие от Кембриджа в Геттингене Оппенгеймер ощущал в отношениях с другими студентами позитивный дух товарищества. «Я был частью небольшой общины с едиными интересами и вкусами и множеством общих интересов в физике». В Гарварде и Кембридже умственные занятия Роберта ограничивались чтением книг в одиночку. В Геттингене он впервые осознал, что учиться можно у других: «Со мной начало происходить нечто важное, более важное, чем для кого-нибудь другого: я мало-помалу начал вступать в беседы. Постепенно они привили мне чутье и еще медленнее – вкус к физике, которых я не получил бы, сидя запершись в комнате».

Вместе с ним на вилле Карио проживал Карл Т. Комптон, профессор физики Принстонского университета тридцати девяти лет и будущий ректор Массачусетского технологического института (МТИ). Невероятная разносторонность Оппенгеймера страшила Комптона. Он был способен поддержать разговор с соседом, пока речь шла о науке, но терялся, когда разговор переходил на литературу, философию или хотя бы политику. Роберт писал брату, несомненно, имея в виду Комптона: «Большинство американцев в Геттингене – это профессора из Принстона, Калифорнии или еще откуда-нибудь, женатые, респектабельные. Они довольно хорошо разбираются в физике, но абсолютно малограмотны и наивны. Они завидуют немецкому интеллектуальному проворству и организации и хотят, чтобы физика достигла Америки».

Одним словом, Роберт преуспевал в Геттингене. Осенью он воодушевленно писал Фрэнсису Фергюссону: «Мне кажется, Геттинген тебе понравился бы. Как и Кембридж, это почти полностью город науки, и почти все местные философы интересуются гносеологическими парадоксами и фокусами. Наука здесь куда лучше, чем в Кембридже и в целом лучше, пожалуй, чем где бы то ни было. Здесь очень много работают, сочетая фантастически непоколебимое метафизическое хитроумие с настырностью рабочих обойной фабрики. В итоге работа выполняется с дьявольским неправдоподобием и крайне успешно. <…> Я нахожу, что работа, слава Богу, трудна и почти приятна».

В эмоциональном плане Роберт почти все время чувствовал себя ровно. Однако кратковременные срывы тоже случались. Поль Дирак однажды наблюдал, как юноша упал в обморок и свалился на пол – то же с ним случилось в резерфордовской лаборатории. «Я еще не до конца оправился, – вспоминал Оппенгеймер несколько десятилетий спустя, – в течение года у меня было несколько приступов, но они становились все реже и все меньше мешали работе». В тот год комнату на вилле Карио снимал еще и студент-физик Торфин Хогнесс с женой Фиби. Поведение Оппенгеймера им тоже иногда казалось странным. Фиби часто видела его лежащим на кровати без дела. За этими периодами «спячки» неизменно следовали вспышки говорливости. Фиби считала соседа «неврастеником». Однажды кто-то заметил, что Роберт пытается преодолеть приступ заикания.

Постепенно с возвращением уверенности в себе Оппенгеймер начал замечать, что молва о нем бежит впереди него. Перед самым отъездом из Кембриджа он сдал в Кембриджское философское общество две статьи: «О квантовой теории вращательно-колебательных спектров» и «О квантовой теории задачи двух тел». Первая статья рассматривала энергетические уровни молекулы, вторая – переходы в стабильные состояния в атомах водорода. Обе работы представляли собой небольшой, но важный вклад в квантовую теорию, и Оппенгеймер был рад, что Кембриджское философское общество опубликовало их ко времени его прибытия в Геттинген.

Признание, которое принесла публикация этих статей, побудило Роберта увлеченно ринуться в семинарские дискуссии – с энтузиазмом, часто раздражавшим других студентов. «Это был человек большого таланта, – писал позднее Макс Борн, – причем он сознавал свое превосходство, демонстрируя его в неловкой манере, ведущей к неприятностям». На семинарах по квантовой механике Роберт повадился перебивать любого выступающего, включая самого Борна, выскакивать к доске с мелом в руках и на немецком языке с американским акцентом заявлять: «Это можно лучше сделать следующим образом…» Несмотря на жалобы студентов, Роберт не замечал вежливых, нерешительных попыток профессора повлиять на его поведение. В один прекрасный день Мария Гепперт, будущий лауреат Нобелевской премии, вручила Борну петицию на толстой пергаментной бумаге, подписанную ею и почти всеми участниками семинара: если «юное дарование» не утихомирится, студенты начнут бойкотировать занятия. Все еще не желая предъявлять претензии в открытую, Борн решил оставить жалобу студентов в таком месте, где приглашенный на обсуждение диссертации Роберт не мог бы ее не увидеть. «Для верности, – писал впоследствии Борн, – я устроил дело так, чтобы меня вызвали из кабинета на несколько минут. План сработал. Когда я вернулся, Роберт был бледен и растерял свою болтливость». После этого Оппенгеймер больше никого не перебивал.

Однако нельзя сказать, что он был укрощен полностью. Резкая прямота Роберта задевала даже его преподавателей. Борн был блестящим физиком-теоретиком, однако его длинные расчеты подчас содержали мелкие ошибки, поэтому он просил аспирантов проверять их. Однажды он передал свои выкладки Оппенгеймеру. Через несколько дней Роберт вернул расчеты и сказал: «Я не смог найти ни единой ошибки. Вам действительно никто не помогал?» Все студенты знали о склонности профессора делать ошибки в расчетах, однако, как потом писал Борн, «только Оппенгеймер был достаточно прямолинеен и нетактичен, чтобы заявлять об этом на полном серьезе. Я не обиделся – наоборот, еще больше зауважал эту удивительную личность».

Борн вскоре стал партнером Оппенгеймера по исследованиям, о чем тот подробно отчитался в письме одному из своих бывших преподавателей физики в Гарварде, Эдвину Кемблу: «Такое впечатление, что все теоретики заняты квантовой механикой. Борн публикует работу об адиабатической теореме, Гейзенберг – о Schwankungen [флуктуациях]. Вероятно, самая важная идея принадлежит [Вольфгангу] Паули, он предположил, что обычные ψ [пси] функции Шредингера – это особые состояния и что только особое, спектроскопическое состояние дает нам физическую информацию, которая нам нужна. <…> Я уже некоторое время работаю над квантовой теорией апериодических явлений. <…> Мы с профессором Борном также работаем над законом отклонения, скажем, α-частицы ядром. Пока что мы мало продвинулись, но мне кажется, скоро продвинемся. Разумеется, когда мы закончим теорию, она будет не так проста, потому что старая теория основана на корпускулярной динамике». Профессор Кембл был очень доволен: его бывший студент провел в Геттингене меньше трех месяцев, а уже с головой погрузился в увлекательное распутывание секретов квантовой механики.

К февралю 1927 года Роберт настолько уверенно ориентировался в новой сфере квантовой механики, что мог объяснить ее тонкости гарвардскому профессору физики Перси Бриджмену:

Согласно классической теории, электрон, находящийся в одном из двух участков с низким потенциалом, отделенных друг от друга участком с высоким потенциалом, не мог перейти в другой участок, не получив достаточно энергии для преодоления “препятствия”. Согласно новой теории, это не так: электрон проводит часть времени в одном участке, а часть – в другом. <…> Новая механика подразумевает новый взгляд в одном пункте, а именно: электроны, которые являются «свободными» в определенном ранее смысле, вовсе не «свободны» в том плане, что они являются носителями равнораспределенной тепловой энергии. С учетом закона Видемана – Франца можно принять предложение, сделанное, кажется, профессором Бором, о том, что при переходе электрона из одного атома в другой два атома обмениваются импульсами. С наилучшими пожеланиями,

Ваш

Дж. Р. Оппенгеймер

Знание бывшим студентом новой теории несомненно произвело на Бриджмена большое впечатление. Зато других бестактность Роберта настораживала. Он мог вести себя в одну минуту располагающе и предупредительно, а в другую грубо кого-нибудь оборвать. За столом он всегда был вежлив и крайне официален. При этом не терпел банальностей. «Проблема с Оппи в том, что он слишком быстро жмет на спусковой крючок интеллекта, – жаловался один из однокурсников Роберта Эдвард У. Кондон, – чем ставит собеседника в невыгодное положение. И, черт побери, он всегда прав или почти прав».

Получив докторскую степень в Беркли в 1926 году, Кондон с трудом содержал жену и маленького ребенка на крохотное пособие научного работника. Его раздражало, что Оппенгеймер швырял деньги на еду и красивую одежду, демонстрируя блаженное неведение относительно семейных обязанностей друга. Однажды Роберт пригласил Эда и Эмили Кондон на пешую прогулку. Эмили объяснила, что ей нужно присматривать за ребенком. Ответ Роберта ошарашил Кондонов: «Ну ладно, занимайтесь своими крестьянскими делами». Несмотря на резкие реплики, Роберт все-таки нередко проявлял чувство юмора. Заметив двухлетнюю дочь Карла Комптона, делающую вид, будто читает красную брошюрку о мерах контрацепции, Роберт, взглянув на беременную жену Комптона, пошутил: «Опоздала».

Поль Дирак приехал в Геттинген на зимний семестр 1927 года и тоже снял комнату на вилле Карио. Роберту контакты с Дираком приносили истинное наслаждение. «Самый волнующий момент моей жизни настал, когда приехал Дирак и представил мне доказательства квантовой теории радиации», – отзывался об этом времени Оппенгеймер. В свою очередь, молодой английский физик был поражен разносторонностью интеллектуальных интересов друга. «Мне говорили, что помимо занятий физикой ты пишешь стихи, – сказал Дирак Оппенгеймеру. – Как ты умудряешься совмещать и то и другое? В физике мы пытаемся объяснить нечто прежде неизвестное таким образом, чтобы люди это поняли. В поэзии все обстоит ровным счетом наоборот». Польщенный Роберт только рассмеялся в ответ. Он знал, что жизнь Дирака посвящена одной физике. В отличие от друга его собственные интересы были разнообразны до экстравагантности.

Он по-прежнему любил французскую литературу и, живя в Геттингене, нашел время прочитать драматическую комедию Поля Клоделя «Отдых Седьмого дня», сборники рассказов Ф. Скотта Фицджеральда «Самое разумное» и «Зимние мечты», пьесу Антона Чехова «Иванов», труды Иоганна Гельдерлина и Стефана Цвейга. Узнав, что два его друга регулярно читают Данте в оригинале, Роберт на месяц перестал появляться в геттингенских кафе, а когда вернулся, мог сносно читать Данте вслух на итальянском. Дирак пожимал плечами и бурчал: «Зачем ты тратишь время на ерунду? Музыкой и своей коллекцией картин ты тоже слишком много занимаешься». Роберт чувствовал себя уютно в сферах, недоступных пониманию Дирака, и попытки друга во время длинных совместных прогулок по окрестностям Геттингена отговорить его от увлечения иррациональным лишь вызывали у него веселье.

Жизнь в Геттингене не сводилась к физике и поэзии. Роберт увлекся Шарлоттой Рифеншталь, студенткой-физиком из Германии, одной из самых красивых женщин кампуса. Они познакомились во время поездки в Гамбург. Рифеншталь стояла на платформе, и ее взгляд упал на кучу багажа, в которой ее внимание привлек чемодан, выгодно отличавшийся от дешевых картонных и дерматиновых собратьев.

– Какая прекрасная вещь, – сказала она профессору Франку, указав на блестящую ручку из свиной кожи. – Чья она?

– Чья же еще? Оппенгеймера, – пожал плечами профессор.

В поезде на обратном пути в Геттинген Рифеншталь попросила показать ей Оппенгеймера и присела рядом с ним. Юноша читал книгу Андре Жида, современного французского романиста, чьи произведения поднимали вопрос личной нравственной ответственности за судьбы мира. Роберт был крайне удивлен, обнаружив, что симпатичная женщина тоже читала Жида и была в состоянии осмысленно обсуждать его творчество. По возвращении в Геттинген Шарлотта невзначай упомянула, что ей понравился чемодан попутчика. Роберт поблагодарил за комплимент, заметно удивленный, что его багаж мог у кого-то вызвать восхищение.

Когда Рифеншталь передала содержание разговора другому студенту, тот предсказал, что Роберт подарит ей свой чемодан. Он отличался многими причудами, в том числе считал своим долгом дарить любые свои вещи тому, кто их похвалил. Роберт был совершенно очарован Шарлоттой и ухаживал за ней, как мог, на свой чопорный, преувеличенно вежливый манер.

Ухаживал за ней и один из сокурсников Роберта, молодой физик Фридрих Георг Хоутерманс, прославившийся работой о генерации термоядерной энергии звезд. Подобно Оппенгеймеру, Фриц или Фицль, как его звали друзья, учился в Геттингене на деньги семейного доверительного фонда. Его отцом был голландский банкир, а мать – наполовину немка, наполовину еврейка, чего Хоутерманс никогда не скрывал. Презирающий авторитеты и наделенный острым языком Хоутерманс любил говорить своим друзьям-неевреям: «Когда ваши предки еще сидели на деревьях, мои уже подделывали чеки!» Он вырос в Вене, где в юности его исключили из гимназии за публичную читку «Коммунистического манифеста» на Первое мая. Они с Робертом фактически были ровесниками, и оба получили докторскую степень в 1927 году. Оба делили страсть к литературе и… Шарлотте. Судьбе будет угодно, что оба будут привлечены к созданию атомной бомбы с той разницей, что Хоутерманс будет это делать в Германии.

* * *

Физики почти четверть века вслепую нащупывали основы квантовой теории, как вдруг в 1925–1927 годы был сделан ряд прорывных открытий, позволивших создать радикально новую, стройную теорию квантовой механики. Новые открытия посыпались с такой частотой, что их не успевали публиковать. «Великие идеи появлялись так быстро, – вспоминал Эдвард Кондон, – что о естественных темпах развития теоретической физики могло сложиться ложное представление. В этот период мы почти все время страдали интеллектуальным несварением желудка, и это приводило нас в уныние». В азартном соревновании за право публикации Геттинген побеждал чаще Копенгагена, Кавендиша и любого другого научного центра. Один Оппенгеймер за геттингенский период опубликовал семь статей – феноменальный результат для двадцатидвухлетнего аспиранта. Вольфганг Паули называл квантовую механику Knabenphysik – «физикой мальчиков», потому что авторы многих работ были очень молоды. В 1926 году Гейзенбергу и Дираку было по двадцать четыре года, Паули – двадцать шесть, Йордану – двадцать три.

По правде говоря, новую физику приняли неоднозначно. Отправляя Альберту Эйнштейну экземпляр законченной в 1925 году работы Гейзенберга о матричной механике с ее запутанным математическим описанием квантового явления, Макс Борн извиняющимся тоном объяснил великому ученому, что она выглядит «очень мистически, но определенно верна и глубока». Прочитав работу, Эйнштейн написал Паулю Эренфесту: «Гейзенберг снес большое квантовое яйцо. В Геттингене в это верят. (Я нет.)» Как ни странно, создатель теории относительности всегда будет считать Knabenphysik несовершенной и полной изъянов наукой. Сомнения Эйнштейна лишь укрепились после публикации Гейзенбергом в 1927 году работы о центральной роли неопределенности в квантовом мире. Молодой ученый имел в виду невозможность определить одновременно и точное положение, и точный импульс объекта: «Мы не способны познать настоящее во всех его подробностях в принципе». Борн соглашался с ним и утверждал, что исход любого квантового эксперимента определяется случаем. В 1927 году Эйнштейн написал Борну: «Внутренний голос подсказывает мне, что это Федот, да не тот. Теория многого достигла, однако она не приблизила нас к секретам Старика. В любом случае я убежден: Бог не играет в кости».

Совершенно ясно, что квантовая физика была уделом молодых. Молодые ученые, в свою очередь, видели в упрямом нежелании Эйнштейна принять новую физику свидетельство того, что его время закончилось. Несколькими годами позже Оппенгеймер нанесет визит Эйнштейну в Принстоне и вернется явно не в восторге от их встречи. Он напишет брату с задиристой непочтительностью: «Эйнштейн совершенно чокнулся». Однако в конце 1920-х годов «мальчики» в Геттингене (и Нильс Бор в Копенгагене) все еще надеялись перетянуть Эйнштейна на свою сторону.

Первая работа Оппенгеймера, написанная в Геттингене, показывала, что квантовая теория позволяет измерить частоту и интенсивность полосы молекулярного спектра. Он увлекся, по его выражению, «чудом» квантовой механики именно потому, что новая теория хорошо объясняла наблюдаемые явления «гармоничным, последовательным и вразумительным образом». К февралю 1927 года Борн настолько проникся уважением к работе Оппенгеймера по применению квантовой теории к переходам в непрерывном спектре, что не удержался и написал ректору Массачусетского технологического института С. У. Страттону: «У нас здесь есть несколько американцев. <…> Один из них – мистер Оппенгеймер – просто великолепен». За исключительную гениальность сверстники ставили Роберта на одну доску с Дираком и Йорданом. «Здесь есть три молодых гения-теоретика, – писал один американский студент, – и я не могу сказать, кто из них меньше доступен моему пониманию».

Роберт завел привычку работать всю ночь и отсыпаться добрую часть дня. Сырой климат и плохое отопление подрывали его хрупкое здоровье. Он постоянно кашлял, что друзья относили на счет либо постоянных простуд, либо непрерывного курения. Зато в остальных отношениях жизнь в Геттингене была приятной и безмятежной. Ханс Бете впоследствии отзывался о золотом веке теоретической физики следующим образом: «…жизнь в центрах разработки квантовой теории, Копенгагене и Геттингене, была, вопреки огромному объему выполненной работы, беззаботной и расслабленной».

Оппенгеймер неизменно выбирал в друзья молодых людей с растущей репутацией. Прочие не могли не чувствовать, что ими пренебрегают. «Он [Оппенгеймер] и Борн стали близкими друзьями, – желчно заметил Эдвард Кондон несколько лет спустя, – и часто виделись – настолько часто, что Борн стал редко встречаться с другими студентами, приехавшими работать под его началом».

В тот год Геттинген посетил Гейзенберг, и Роберт не преминул встретиться с самым одаренным молодым физиком Германии. Гейзенберг был всего на три года старше Оппенгеймера и отличался четкими формулировками, обаянием и цепкостью в спорах с коллегами. Оба обладали оригинальным умом и знали об этом. Гейзенберг, сын преподавателя греческого языка, учился вместе с Паули в Мюнхенском университете и после защиты докторской диссертации работал под началом Бора и Борна. Подобно Оппенгеймеру, он обладал интуицией, позволявшей проникать в самую суть проблемы. Это был невероятно харизматичный молодой человек, чей блестящий ум неизбежно привлекал к себе внимание. В то время он не мог знать, что в будущем он и Оппенгеймер станут тайными соперниками. Наступит день, и Оппенгеймеру придется оценивать степень лояльности Гейзенберга охваченной войной Германии и его способность создать атомную бомбу для Адольфа Гитлера. В 1927 году Роберт пока что сам опирался на открытия Гейзенберга в области квантовой механики.

Весной этого года, заинтригованный высказыванием Гейзенберга, Роберт занялся вопросом: можно ли с помощью квантовой теории объяснить, «почему молекулы являются молекулами»? Очень быстро он обнаружил простое решение задачи. Когда он показал свои записки профессору Борну, тот был озадачен и приятно удивлен. Они решили вместе написать статью; Роберт пообещал, что во время пасхальных каникул в Париже оформит свои заметки в черновой набросок статьи. Получив из Парижа жиденькие четыре-пять листочков, Борн «пришел в ужас». «Я посчитал, что этого хватит, – писал потом Оппенгеймер. – Все было написано изящно, мне показалось, что ничего добавлять не нужно». Борн довел объем статьи до тридцати страниц, наполнив ее, по мнению Роберта, лишними, банальными теоремами. «Мне это не нравилось, но я, конечно, не мог выступить против старшего соавтора». Для Оппенгеймера самое главное заключалось в новой мысли, фон и академические декорации казались ему помехой, оскорбляющей тонкий вкус эстета.

Статья «О квантовой теории молекул» вышла из печати еще до конца года. Совместная работа содержала описание «приближения Борна – Оппенгеймера», на самом деле – приближения одного Оппенгеймера, что стало существенным прорывом в объяснении поведения молекул с помощью квантовой механики. Оппенгеймер открыл, что более легкие электроны молекул движутся с гораздо более высокой скоростью, чем более тяжелые ядра. Исключив путем интегрирования высокочастотные движения электронов, он и Борн сумели рассчитать «эффективные квантовомеханические» явления движения ядер. По прошествии более семи десятилетий эта работа послужила фундаментом для разработки физики высоких энергий.

Осенью того же года Роберт представил докторскую диссертацию, сердцевину которой составляли сложные расчеты фотоэлектрического эффекта для водорода и рентгеновских лучей. Борн рекомендовал принять ее «с отличием». Единственный замеченный им недостаток диссертации состоял в ее «трудночитаемости». Тем не менее Борн отметил, что Оппенгеймер написал «сложную работу и сделал это крайне хорошо». Через несколько лет Ханс Бете, еще один нобелевский лауреат, заметил, что «в 1926 году Оппенгеймер был вынужден самостоятельно разрабатывать все методы, в том числе нормировку волновой функции в непрерывном спектре. Разумеется, в дальнейшем его расчеты были улучшены, однако он правильно получил коэффициент поглощения на К-крае и частотную зависимость в его окрестности». Бете сделал вывод: «По сей день эта формула остается очень сложной, выходящей за рамки большинства учебников по квантовой механике». Через год Оппенгеймер опубликовал первую работу, дающую описание эффекта квантовомеханического «туннельного эффекта», при котором частицы буквально проходят через барьер, как по «туннелю». Обе работы были признаны значительными достижениями.

Одиннадцатого мая 1927 года Роберт сдал устный экзамен. Через несколько часов он получил результат – «отлично». Один из экзаменаторов, физик Джеймс Франк, сказал коллеге: «Я вовремя выскочил из аудитории. Он начал сам задавать мне вопросы». К собственной досаде, университетские власти в последний момент обнаружили, что Оппенгеймер забыл официально зарегистрироваться как студент, и пригрозили отказать ему в научной степени. Докторскую степень он в конце концов получил после вмешательства Борна, который слукавил в ходатайстве к Министерству образования Пруссии, указав, что «материальное положение герра Оппенгеймера не позволяет ему оставаться в Геттингене после окончания летнего семестра».

В июне в Геттинген приехал профессор Кембл и вскоре написал коллеге: «Оппенгеймер станет еще большим светилом, чем мы думали в то время, когда он учился в Гарварде. Он очень быстро выдает новые работы и способен постоять за себя в соревновании с целой галактикой местных молодых физиков-математиков». Странно, но профессор добавил: «К сожалению, Борн сказал мне, что он с трудом излагает свои мысли в письменном виде, чего за ним не водилось в Гарварде». В действительности Оппенгеймер давно научился выражать мысли на бумаге с невероятной четкостью. Правда и то, что его статьи были обычно так коротки, что казались написанными впопыхах. Кембл считал, что Роберт прекрасно владеет языком, но становился сам на себя не похож, когда говорит не о физике, а на общие темы.

Перспектива отъезда Оппенгеймера привела Борна в уныние. «Вы-то можете уехать, а я нет, – сказал ему профессор. – Вы оставили мне слишком много домашних заданий». Роберт вручил наставнику прощальный подарок – классический текст Лагранжа «Аналитическая механика». Через несколько десятилетий вынужденный покинуть Германию Борн писал Оппенгеймеру: «Эта [книга] пережила все потрясения – революцию, войну, эмиграцию, возвращение, и я рад, что она до сих пор в моей библиотеке, ибо она хорошо выражает ваше отношение к науке как части всеобщего духовного развития человечества». К тому времени Оппенгеймер давно затмил Борна если не по части научных достижений, то по части скандальной известности.

Геттинген стал тем местом, где возмужание Оппенгеймера принесло первые настоящие плоды. Доля ученого, писал позднее Оппенгеймер, «похожа на подъем в гору внутри туннеля. Никогда не знаешь, выйдешь ли ты из туннеля над долиной или навсегда в нем застрянешь». Это тем более было метким определением для молодого ученого, стоящего на пороге квантовой революции. Наблюдая за этим переворотом скорее как свидетель, нежели участник, он тем не менее показал, что обладает чувствительным умом и мотивацией, позволяющими сделать физику делом всей жизни. За девять коротких месяцев Роберт добился реального успеха в науке, преобразился как личность и вернул себе чувство собственного достоинства. Глубокие сомнения, угрожавшие всего год назад самой его жизни, отступили перед серьезными достижениями и порождаемой ими уверенностью в своих силах.

Глава пятая. «Это я, Оппенгеймер»

Видит Бог, я не самый простой человек, но по сравнению с Оппенгеймером я весьма и весьма прост.

И. А. Раби

К концу года, проведенного в Геттингене, Оппенгеймер начал выказывать явные признаки тоски по родине. По мимоходом брошенным замечаниям о Германии его можно было принять за шовиниста. Ни один уголок Германии не мог сравниться в его глазах с пустынными ландшафтами Нью-Мексико. «Он невыносим, – жаловался один голландский студент. – У него даже цветы в Америке лучше пахнут». Роберт устроил вечеринку накануне отъезда и среди прочих гостей пригласил красивую, черноволосую Шарлотту Рифеншталь. Роберт подарил девушке чемодан из свиной кожи, который так ей понравился во время их первой встречи. Она берегла его три десятилетия, называя «оппенгеймером».

После короткого совместного с Полем Дираком визита в Лейден в середине июля 1927 года Роберт сел в Ливерпуле на пароход, следующий в Нью-Йорк. Оппенгеймер не просто выжил, а возвращался с заслуженной упорным трудом докторской степенью. В кругу физиков-теоретиков распространилась весть, что Оппенгеймер не понаслышке знаком с последними эпохальными открытиями в области квантовой механики. После окончания Гарварда не прошло и двух лет, как он приобрел в своей сфере деятельности статус восходящей звезды.

Весной ему посоветовали взять финансируемый Фондом Рокфеллера грант, который присуждался Национальным исследовательским советом подающим надежды молодым ученым. Роберт решил провести осенний семестр в Гарварде, прежде чем переехать в Пасадену, штат Калифорния, где ему предложили преподавательскую должность в ведущем научно-исследовательском центре – Калифорнийском технологическом институте (Калтехе). Поэтому, распаковывая чемоданы в родительском доме на Риверсайд-драйв, он уже знал: его непосредственное будущее обеспечено. У Роберта имелось шесть недель, чтобы пообщаться с пятнадцатилетним братом Фрэнком и погостить у родителей.

К его огорчению, Юлиус и Элла прошлогодней зимой решили продать дом в Бей-Шор. Но яхта «Тримети» все еще стояла на якоре перед домом, поэтому Роберт взял Фрэнка и, как не раз бывало в прошлом, отправился в стремительный заплыв вдоль побережья Лонг-Айленда. В августе братья ненадолго присоединились к родителям, отдыхающим на острове Нантакет. «Мы с братом, – вспоминал Роберт, – целыми днями писали маслом на холсте дюны и заросшие травой холмы». Фрэнк обожал старшего брата. В отличие от Роберта он умел работать руками и любил возиться с механизмами, разбирая и собирая электромоторы и часы. Фрэнк шел по стопам брата в Школе этической культуры и тоже склонялся в мыслях к изучению физики. Покидая Гарвард, Роберт подарил брату свой микроскоп, и тот однажды рассмотрел в него свою сперму. «Я никогда ничего не слышал о сперме, – признался Фрэнк. – Это было воистину удивительное открытие».

В конце лета Роберт получил приятное известие: Шарлотта Рифеншталь согласилась поступить на должность преподавательницы Вассарского колледжа. Когда в сентябре девушка прибыла на пароходе в гавань Нью-Йорка, Роберт встречал ее на причале. Вместе с ней приехали двое других успешных выпускников Геттингена – Сэмюэл Гаудсмит и Джордж Уленбек с молодой женой Эльзой. Оппенгеймер знал Гаудсмита и Уленбека как состоявшихся ученых. Эта пара совместно открыла в 1925 году существование спина. Роберт не жалел расходов на прием друзей в Нью-Йорке.

«Оппенгеймер встретил нас обоих в своем стиле, – вспоминал Гаудсмит, – однако на самом деле все это было организовано для Шарлотты. Он приехал за нами на лимузине с шофером и поселил нас в отеле в самом центре города, в Гринвич-Виллидж».

В последующие недели Роберт повсюду сопровождал Шарлотту, водя ее по любимым местам Нью-Йорка – от картинных галерей до самых дорогих ресторанов. Шарлотта пыталась сопротивляться: «Неужели ты не знаешь других отелей, кроме “Ритц”?» Намекая на серьезность намерений, Оппенгеймер привез Шарлотту в огромную квартиру на Риверсайд-драйв и представил девушку родителям. Восхищенная Робертом и польщенная его вниманием Шарлотта тем не менее улавливала в нем эмоциональную замкнутость. Ухажер уклонялся от попыток Шарлотты завести разговор о его прошлом. Семья Оппенгеймеров отталкивала ее своей навязчивостью и чрезмерной опекой, в итоге молодые люди стали отдаляться друг от друга. Работа в Вассарском колледже не позволяла Шарлотте часто бывать в Нью-Йорке, а условия гранта Оппенгеймера требовали его постоянного присутствия в Гарварде. В конце концов Шарлотта вернулась в Германию. В 1931 году она вышла замуж за геттингенского однокурсника Роберта Фрица Хоутерманса.

Вернувшись осенью в Гарвард, Роберт возобновил дружбу с Уильямом Бойдом, заканчивавшим в Кембридже докторантуру в области биохимии. Роберт поведал другу о тяготах, пережитых за год в английском Кембридже. Бойд не удивился, он всегда считал Роберта эмоционально взвинченным молодым человеком, но способным совладать со своими душевными проблемами. Поэзия оставалась страстью Роберта, и когда он показал одно из стихотворений Бойду, тот предложил отправить его в редакцию гарвардского литературного журнала «Хаунд энд хорн». Оно было опубликовано в июньском выпуске 1928 года:

ПЕРЕПРАВА

Когда мы подошли к реке, был вечер,

Луна висела низко над песком,

Хотя ее в горах мы потеряли, позабыли,

Пока то мерзли, то потели среди гор,

Хребтами небеса вспоровших.

Когда мы вновь ее нашли

В сухих холмах, у русла,

Что наполовину обмелело, на нас

Подуло раскаленным ветром.

У той реки росли две пальмы;

В цвету стояли юкки.

На дальнем берегу – огни и тамариски.

Мы долго ждали молча.

Потом услышали скрип весел,

Чуть позже, как я помню,

Нас лодочник окликнул.

И больше мы на горы не взглянули.

Роберта манило в Нью-Мексико. Он отчаянно скучал по низкой луне, висящей над песками, и чисто физическим ощущениям – чтобы мерзнуть и потеть, – помогавшим ощутить вкус к жизни во время двух предыдущих летних поездок. В Нью-Мексико не было возможности заниматься физикой, поэтому он согласился поступить на работу в Калтех – Пасадена была не так далека от любимой им пустыни. В то же время Роберт не хотел связывать себя с Гарвардом и «своей темницей», так долго державшей его в неволе. Кризис прошлого года ему отчасти помогло пережить осознание необходимости начать все сначала. Корсика, Пруст и Геттинген заложили основу этого нового начала; возвращение в Гарвард виделось ему шагом в обратном направлении. Поэтому после Рождества 1927 года Роберт собрал чемоданы и отправился в Пасадену.

Калифорния его полностью устраивала. Пару месяцев спустя он написал Фрэнку: «Мне трудно сосредоточиться на работе. Пасадена – приятное место, и сотни приятных людей постоянно предлагают какие-нибудь приятные развлечения. Я раздумываю, принять ли в следующем году профессорскую должность в Калифорнийском университете или уехать за границу».

Несмотря на преподавательские обязанности в Калтехе и соблазны Пасадены, Оппенгеймер умудрился опубликовать в 1928 году шесть научных работ – все о том или ином аспекте квантовой теории. Такая производительность тем более удивительна, что весной того же года лечащий врач сделал вывод, что хронический кашель Роберта, возможно, указывал на туберкулез. Посетив в июне семинар по теоретической физике в Энн-Арбор, штат Мичиган, Оппенгеймер отправился подышать сухим горным воздухом Нью-Мексико. Еще весной Роберт написал своему брату Фрэнку, которому исполнилось шестнадцать лет, предложив летом «поболтаться вместе две недели по пустыне».

Роберт начал проявлять почти отеческий интерес к брату и помогать ему прокладывать путь в бурных волнах подросткового возраста – каким трудным бывает такое путешествие, он знал из личного опыта. Отвечая в марте на письмо брата с признанием, что того отвлекала от учебы увлеченность лицом противоположного пола, Роберт давал советы, граничащие с застенчивым анализом собственных слабостей. Он писал, что «призвание юной девушки состоит в том, чтобы побудить тебя бездарно тратить свое время на нее, а твое призвание – в том, чтобы не допустить этого». Отталкиваясь, вне всякого сомнения, от собственного неоднозначного опыта, Роберт говорил, что ухаживания «важны только для тех людей, у кого есть лишнее время. У тебя и у меня его нет». И резюме: «Не забивай себе голову девушками и не влюбляйся в девушек, если только сможешь: НЕ СЧИТАЙ ЭТО СВОИМ ДОЛГОМ. Попробуй, наблюдая за собой, уяснить, чего ты на самом деле хочешь. Если это тебе понравится, постарайся этого добиться. Если нет, попытайся от этого избавиться». Роберт и сам признавал, что рассуждает, как догматик, однако выражал надежду, что его слова пригодятся брату как «плод и результат моих любовных потуг. Ты очень молод, но намного взрослее, чем я был в твоем возрасте».

Роберт не ошибался: его брат был намного более зрел, чем он сам в этом же возрасте. Фрэнк унаследовал голубые, как лед, глаза и непослушный вихор черных волос. Долговязый, как и все Оппенгеймеры, он вымахал под метр восемьдесят при весе всего 61 килограмм. Фрэнк во многих отношениях был одарен не меньше старшего брата, но в отличие от него не испытывал постоянного давления безотчетной нервной энергии. Если Роберт подчас напоминал в своих увлечениях маньяка, то Фрэнк источал спокойствие и неизменное дружелюбие. В отрочестве Фрэнк поддерживал отношения с братом дистанционно, в основном через переписку, встречаясь лично только во время короткого отпуска, когда они вместе ходили под парусом. И только в ходе совместной поездки без родителей в Нью-Мексико Фрэнк сблизился с братом, став взрослым.

Братья остановились на ранчо Кэтрин Пейдж «Лос-Пиньос». Невзирая на постоянный кашель, Роберт настаивал на продолжительных поездках верхом по окружающим холмам. Они обходились арахисовым маслом, консервированными артишоками, венскими сосисками, вишневым ликером и виски. В пути Фрэнк слушал восторженные рассказы Роберта о физике и литературе. По вечерам старший брат доставал потрепанный томик Бодлера и вслух читал стихи у костра. Летом 1928 года Роберт также прочитал повесть Э. Э. Каммингса «Огромная комната» о его четырехмесячном заключении во французской тюрьме для военнопленных. Оппенгеймеру нравилась мысль Каммингса о том, что человек, даже если его лишить всего, что он имел, способен обрести духовную свободу в самых суровых условиях. Эта история приобретет для него новый смысл в 1954 году.

Фрэнк Оппенгеймер замечал, что все увлечения брата были непостоянны. Роберт, похоже, делил мир на людей, которые заслуживали того, чтобы уделять им время, и тех, кто этого не заслуживал. «Для первой группы, – говорил Фрэнк, – все было чудесно. <…> Роберт желал, чтобы все и вся в его окружении были особенными, его энтузиазм передавался другим, и они действительно чувствовали себя особенными. <…> Однажды посчитав кого-либо достойным своего внимания или дружбы, он постоянно писал или звонил этому человеку, делал ему мелкие одолжения, дарил подарки. Он не умел быть заурядным. Его рвение распространялось даже на марки сигарет, возводя их в особый статус. Закаты солнца у него всегда были самыми яркими». Фрэнк обратил внимание, что брату нравились люди самого разного склада – и знаменитые, и безвестные, но однажды полюбив кого-либо, он превращал объект любви в героя: «Любой, кто производил на него впечатление своим умом, талантом, умением, скромностью или приверженностью делу, становился хотя бы на время настоящим героем – в его глазах, в глазах самого избранника и в глазах друзей».

Однажды во время июльской поездки Кэтрин Пейдж взяла с собой братьев Оппенгеймеров на конную прогулку в горы за милю от «Лос-Пиньос». Преодолев перевал на высоте 3000 метров, они выехали на луг, примостившийся на склоне Грасс-Маунтин, покрытый густым клевером, синими и пурпурными альпийскими цветами. Желтые и веймутовы сосны обрамляли величественный вид на горы Сангре-де-Кристо и реку Пекос. На высоте 2800 метров на лугу стояла хижина, построенная из полубревен, скрепленных глиняным раствором. Одну стену хижины занимал очаг из обожженной глины, узкая деревянная лестница вела наверх к двум маленьким спальням. На кухне имелись раковина и дровяная печь, но не было водопровода. Единственный подставленный всем ветрам туалет с выгребной ямой находился в самом конце крытой веранды.

– Нравится? – спросила Кэтрин Роберта.

Когда он утвердительно кивнул, Кэтрин объяснила, что хижина и 154 акров пастбища с ручьем сдаются в аренду.

– Хот твою дог! – в восторге воскликнул Роберт.

– Нет. Перро твою калиенте! – пошутила Кэтрин, буквально переведя американское выражение на испанский.

Зимой того же года Роберт и Фрэнк убедили отца подписать договор об аренде ранчо сроком на четыре года и назвали его «Перро Калиенте». Семья продолжала арендовать собственность до 1947 года, когда Оппенгеймер выкупил участок за 10 000 долларов. С тех пор ранчо служило ему личной резиденцией.

Пробыв в Нью-Мексико две недели, братья ранней осенью 1928 года присоединились к родителям в роскошном отеле «Бродмур» в Колорадо-Спрингс. Оба взяли несколько начальных уроков вождения и купили подержанный шестицилиндровый родстер марки «крайслер». Они планировали доехать на машине до Пасадены. «С нами происходили всяческие злоключения, – преуменьшил размеры неудач Фрэнк, – но мы в конце концов прибыли на место». Недалеко от Кортеса, штат Колорадо, когда за рулем сидел Фрэнк, машина заскользила юзом по гравию и опрокинулась кверху колесами в водосток. Ветровое стекло разбилось вдребезги, полотняный тент был изорван. Роберт сломал правую руку и две кости в правом запястье. Доехав до Кортеса на буксире, они отремонтировали машину, однако на следующий вечер Фрэнк умудрился врезаться в скалу. Потеряв возможность двигаться дальше, они провели ночь на пустынной земле, «потягивая из бутылки… и посасывая лимоны, которые у нас оказались с собой».

Когда братья наконец добрались до Пасадены, Роберт прямиком отправился в лабораторию Калтеха. С рукой на ярко-красной перевязи, растрепанный и небритый, он с порога заявил: «Это я, Оппенгеймер».

«Ах, Оппенгеймер, говорите? – откликнулся профессор физики Чарльз Кристиан Лауритсен. Он подумал, что новоприбывший «был похож скорее на бродягу, чем на преподавателя колледжа». – Значит вы сможете мне помочь. Скажите, почему этот адский каскадный генератор напряжения работает неправильно?»

Однако Оппенгеймер вернулся в Пасадену лишь для того, чтобы собрать вещи и приготовиться к возвращению в Европу. Весной 1928 года ему поступили предложения работы от десяти американских университетов, включая Гарвард, и двух европейских университетов. Все они предлагали привлекательные должности с хорошей зарплатой. Роберт решил принять двойное предложение – должность преподавателя кафедры физики, одну в Калифорнийском университете в Беркли, а одну – в Калтехе. В каждом из них он планировал вести занятия по одному семестру. Беркли Оппенгеймер выбрал потому, что местный курс физики страдал недостатком теории. В этом смысле Беркли был «пустыней», и Оппенгеймер подумал, что «там неплохо было бы что-то начать делать».

Однако он не собирался «начинать что-то делать» сразу же после приезда, потому как ранее подал заявку и был утвержден на грант, позволявший провести еще один год в Европе. Роберт все еще нуждался в дополнительной закалке, особенно в области математики, которую мог предоставить год постдокторской учебы. Роберт хотел заниматься под началом Пауля Эренфеста, прославленного физика Лейденского университета в Нидерландах. Направляясь в Лейден, Роберт рассчитывал провести один семестр с Эренфестом, после чего перебраться в Копенгаген, где надеялся познакомиться с Нильсом Бором.

Оказалось, однако, что Эренфест был не в духе, рассеян и страдал от очередного приступа депрессии. «Мне кажется, что на тот момент я был ему не очень интересен, – вспоминал Оппенгеймер. – Мне запомнились лишь тишина и мрак». Задним числом Роберт жалел о зря потраченном в Лейдене времени и винил в этом только себя. Эренфест настаивал на простоте и ясности – этих черт Роберт в себе пока еще не выработал. «Меня по-прежнему очаровывали формализм и сложность, – говорил он, – поэтому бо́льшая часть того, что меня волновало и привлекало, была ему не по вкусу. А то, что ему было по вкусу, я не ценил, не понимая, насколько важны точность и порядок». Эренфест находил, что Роберт слишком торопится с ответами на любой вопрос и что за его ответами подчас скрываются ошибки.

Работа с молодым ученым истощала Эренфеста эмоционально. «Оппенгеймер теперь у вас, – писал лейденскому коллеге Макс Борн. – Я хотел бы знать, что вы о нем думаете. Пусть на ваше суждение не влияет тот факт, что я ни с кем столько не намучился, как с ним. Он, несомненно, очень одаренный человек, но напрочь лишен дисциплины ума. Внешне очень скромен, в душе очень заносчив». Ответ Эренфеста потерялся, однако следующее письмо Борна позволяет судить о том, что именно ответил коллега: «Ваши сведения об Оппенгеймере крайне ценны для меня. Я знаю, что он тонкий и порядочный человек, но, если он действует вам на нервы, ничего не попишешь».

С момента прибытия в Лейден прошло всего шесть недель, как Оппенгеймер поразил коллег, прочитав лекцию на голландском языке, который – в который раз – выучил самостоятельно. Его друзья-голландцы настолько зауважали его, что стали звать Опье, ласково сокращая его фамилию. Прозвище прилипнет к нему на всю жизнь. Не исключено, что в изучении нового языка ему помогла женщина. По словам физика Абрахама Пайса, Оппенгеймер вступил в любовную связь с молодой голландкой по имени Cус (Сюзан).

Эта связь, скорее всего, была недолгой, потому что вскоре Роберт решил покинуть Лейден. Хотя поначалу он собирался ехать в Копенгаген, Эренфест убедил его, что будет лучше поучиться у Вольфганга Паули в Швейцарии. Эренфест написал Паули: «Во имя развития великого научного таланта Оппенгеймера необходимо отшлепать его и придать ему нужную форму! Он реально заслуживает такое отношение… потому что он приятный малый». Обычно Эренфест отправлял своих учащихся к Бору. Однако в этом конкретном случае, вспоминал Оппенгеймер, Эренфест был уверен, «что Бор с его широтой и расплывчатостью был не тем лекарством, в котором я нуждался, и что мне подошел бы профессиональный расчетливый физик типа Паули. Кажется, он использовал выражение herausprügeln (выбить силой). <…> Ясно одно: он отправил меня туда, чтобы мне вправили мозги».

Вдобавок Роберт рассудил, что горный воздух Швейцарии пойдет ему на пользу. Он пропускал мимо ушей надоедливые увещевания Эренфеста о вреде курения, однако непрекращающийся кашель наводил его на подозрения о хроническом туберкулезе. Когда озабоченные друзья советовали ему отдохнуть, Роберт пожимал плечами и говорил, что вместо лечения кашля «предпочитает жить, пока еще жив».

По дороге в Цюрих он сделал остановку в Лейпциге, где прослушал лекцию Гейзенберга о ферромагнетизме. Роберт встречался с будущим руководителем германского проекта атомной бомбы всего за год до этого в Геттингене. Хотя особенной дружбы между ними не возникло, их связывало взаимное сдержанное уважение. После прибытия Роберта в Цюрих Вольфганг Паули рассказал ему о собственной работе с Гейзенбергом. К этому времени Оппенгеймер очень заинтересовался так называемой «электронной задачей и релятивистской теорией». Работая с Паули и Гейзенбергом, он весной почти подготовил для публикации научную работу. «Сначала [мы] трое думали опубликовать ее вместе; потом Паули решил, что опубликует ее только со мной, а еще позже было решено, что лучше дать ссылку на нее в их работе и позволить мне опубликовать [мою работу] отдельно. Но Паули сказал: “Ты жутко напортачил с непрерывными спектрами и обязан навести порядок, и если наведешь, то, возможно, угодишь астрономам”. Вот как я до этого дошел». Статья Роберта была опубликована на следующий год под названием «Заметки о теории взаимодействия поля и материи».

Оппенгеймер очень полюбил Паули. «Он был таким хорошим физиком, – шутил Роберт, – что при его появлении в лаборатории приборы от страха начинали ломаться или взрываться». Паули был всего на четыре года старше Оппенгеймера. Вольфганг заработал свою репутацию еще в 1920 году, за год до получения докторской степени Мюнхенского университета, когда опубликовал научный труд на двухстах страницах о специальной и общей теории относительности. Сам Эйнштейн похвалил сочинение за ясность изложения. Пройдя курс обучения под началом Макса Борна и Нильса Бора, Паули сначала преподавал в Гамбурге, а с 1928 года – в Швейцарской высшей технической школе Цюриха. К этому времени он опубликовал «принцип исключения Паули», объясняющий, почему каждую «орбиталь» атома могут одновременно занимать только два электрона.

Паули был воинственным молодым человеком с едким чувством юмора. Подобно Оппенгеймеру, он был готов немедленно вскочить и агрессивно потребовать от лектора ответа, стоило ему заметить малейший изъян в доводах. Он нередко отзывался о других физиках с пренебрежением, говоря, что они «не наработали даже на ошибку». В адрес одного ученого он сказал: «Такой молодой, а уже такой неизвестный».

Паули ценил способность Оппенгеймера докапываться до сути, но его раздражало невнимание Роберта к деталям. «Его мысли всегда оригинальны, – говорил Паули, – а расчеты всегда ошибочны». Прослушав однажды лекцию Роберта и заметив, что он, подбирая нужные слова, издавал странные звуки «ним-ним-ним», Паули стал называть его «нимнимчиком». И все же американец со сложным характером восхищал Паули. «Его сила состоит, – вскоре написал он Эренфесту, – во множестве хороших идей и богатом воображении. Его слабость – в том, что он слишком быстро соглашается с плохо обоснованными утверждениями и не отвечает на собственные, зачастую довольно интересные вопросы из-за нехватки настойчивости и дотошности. <…> К сожалению, у него есть одна очень плохая черта: он отличается от меня безраздельным доверием к авторитетам и считает все, что я скажу, истиной в последней инстанции. <…> Даже не знаю, как его от этого отучить».

Весной много времени с Оппенгеймером проводил еще один студент – Исидор А. Раби. Они встретились в Лейпциге и вместе приехали в Цюрих. «Мы близко подружились, – вспоминал Раби. – И оставалась друзьями до последнего дня его жизни. Меня привлекали в нем некоторые стороны, которые другим не нравились». Раби был на шесть лет старше Оппенгеймера и тоже провел свое детство в Нью-Йорке. Однако Нью-Йорк Раби сильно отличался от безбедной жизни на Риверсайд-драйв. Семья Раби ютилась в двухкомнатной квартирке Нижнего Ист-Сайда. Отец зарабатывал на жизнь физическим трудом, семья бедствовала. В отличие от Оппенгеймера Раби вырос, не имея никаких сомнений в своей идентичности. Родители Раби были евреями-ортодоксами, для них Бог был частью будней. «Даже в разговоре на общие темы, – вспоминал Раби, – Бог присутствовал не то что в каждом диалоге – в каждой фразе». Став старше, он растерял внешнюю религиозность. «Из такого храма ушел!» – шутил он.

Раби не тяготился еврейскими корнями. Даже в период ползучего антисемитизма в Германии Исидор нарочно представлялся австрийским евреем – предвзятость была больше всего направлена против евреев из Австрии. В отличие от него Оппенгеймер никогда не афишировал свою еврейскую идентичность. Через несколько десятилетий Раби высказал догадку почему: «Оппенгеймер был евреем, но желал, чтобы это было не так, и делал вид, будто это было не так. <…> Еврейская религиозная традиция, даже если ты толком с ней не знаком, настолько сильна, что от нее трудно отречься без последствий. [Это] не значит, что ты обязательно должен быть ортодоксом или даже практиковать религию; однако, если ты в ней родился и потом повернулся к ней спиной, жди неприятностей. Вот и наш бедный Роберт, эксперт по санскриту и французской литературе… [Раби замолкает, уходя в мысли.]».

Раби впоследствии высказал догадку, что Роберт «так и не сложился в однородную личность. Это бывает со многими людьми, но гораздо чаще происходит – из-за их положения – с блистающими умом евреями. С такими гигантскими способностями в разных сферах ему трудно было сделать выбор. Он хотел всего на свете. Роберт очень напоминает мне одного друга детства, ставшего юристом, о котором кто-то сказал: “Ему хочется одновременно стать во главе и Рыцарей Колумба, и Бней-Брит”. Видит Бог, я не самый простой человек, но по сравнению с Оппенгеймером я весьма и весьма прост».

Раби любил Роберта, но не стеснялся подшучивать над ним в компании ради эпатажа: «Кто такой Оппенгеймер? Избалованный еврейский мальчик из Нью-Йорка». Раби считал, что повидал немало таких типов на своем веку. «Он происходил из восточногерманских евреев, привыкших чтить немецкую культуру выше своей. Причину нетрудно увидеть – достаточно посмотреть на всех этих польских евреев-иммигрантов с их невежественными ритуалами». Раби находил удивительным, что многие из почти целиком ассимилированных немецких евреев тем не менее не могли себя заставить отказаться от своей идентичности. Двери-то перед ними открывались, но заходили в них далеко не все. «Даже в Библии, – говорил Раби, – Бог жалуется на их упрямство». По мнению Раби, Оппенгеймер тоже испытывал душевный конфликт, однако с той, возможно, разницей, что упрямился подсознательно. «Я не знаю, считал ли он себя евреем, – вспоминал Раби много лет спустя. – Мне кажется, что в своих фантазиях он видел себя гоем. Помню, я однажды сказал ему, что христианская религия вызывает у меня недоумение – удивительная смесь кровопролития и доброты. Он ответил, что как раз это его и привлекает».

Раби так и не признался Оппенгеймеру в том, что думал о его двойственной натуре: «Я не считал нужным говорить ему подобные вещи. <…> Человека невозможно изменить, перемены должны приходить изнутри». Просто Раби казалось, что он понимал друга лучше, чем тот сам понимал себя. «Что бы ни говорили об Оппенгеймере, белым англосаксонским протестантом он не был».

Несмотря на различия в характерах, между Раби и Оппенгеймером сложились близкие отношения. «Я никогда не был в его лиге, – сказал позже Раби. – Никогда не встречал человека умнее его». И все же сам Раби несомненно обладал не менее блестящим умом. Всего за несколько лет его эксперименты в лаборатории молекулярных пучков Колумбийского университета дали богатые плоды в целом ряде областей физики и химии. Под стать Оппенгеймеру он был скверным практиком; из-за своей неуклюжести Раби часто поручал проведение опытов другим. Зато его отличала необъяснимая способность придумывать опыты, дающие нужные результаты, – возможно, потому что во время поездки в Цюрих он, в отличие от многих других экспериментаторов, приобрел уверенное понимание теории. «Раби был великим экспериментатором, – вспоминал студент Оппенгеймера Уэндел Ферри. – И в теории тоже был не промах». В элитарном мире физики Раби считался глубоким мыслителем, а Оппенгеймер – великим синтезатором идей. Вдвоем они были неподражаемы.

Их дружба не ограничивалась физикой. Раби разделял интерес Оппенгеймера к философии, религии и искусству. «Мы ощущали родство душ», – говорил Раби. Их дружба, закалившись в молодые годы, пережила долгие периоды разлуки. «Мы начинали с того, на чем закончили в прошлый раз», – вспоминал Раби. Роберт особенно высоко ценил прямоту друга. «Меня, кстати, не смущала его манера поведения, – отзывался о нем Раби. – Я никогда ему не льстил и всегда был с ним честен». Оппенгеймер действовал на него «стимулирующе, очень стимулирующе». Много лет и особенно в те времена, когда Оппенгеймер отпугивал большинство людей в своем окружении, Раби, вероятно, оставался единственным человеком, способным прямо высказать ему упрек, когда тот вел себя глупо. На склоне жизни Раби признался: «Оппенгеймер очень много для меня значил. Мне недостает его».

В Цюрихе Раби знал, что его друг упорно работает над довольно сложной задачей расчета степени проницаемости звездной поверхности для внутреннего излучения, однако Роберт скрывал свою работу под «маской легкой беззаботности». В кругу друзей он избегал говорить о физике и возбуждался, только когда речь заходила об Америке. Молодой швейцарский физик Феликс Блох, побывав в цюрихской квартире Роберта, увидел на диване прекрасный коврик, сотканный индейцами навахо, и похвалил его. Это побудило Роберта пуститься в пространные рассуждения о достоинствах Америки. «Глубину любви Оппенгеймера к его родине невозможно было не заметить, – отзывался Блох. – Эта привязанность была всем очевидна». Роберт мог также часами говорить о литературе, «особенно о классике индуизма и заумных писателях Запада». Паули в шутку говорил Раби, что Оппенгеймер, «похоже, считает физику досугом, а психоанализ – истинным призванием».

Друзьям Роберт представлялся хрупким физически, но сильным своим умом. Он непрерывно курил и грыз ногти. «Я провел с Паули, – вспоминал он впоследствии, – действительно очень хорошее время. Однако я сильно заболел, и мне пришлось на время уехать. Меня попросили не заниматься физикой». После шестинедельного отдыха вялотекущий туберкулез перешел в стадию ремиссии. Оппенгеймер вернулся в Цюрих и принялся за работу с прежним рвением.

К тому времени когда Роберт покинул Цюрих в июне 1929 года, чтобы вернуться в Америку, он заработал высокую международную репутацию блестящего физика-теоретика. С 1926 по 1929 год он опубликовал 16 научных работ – удивительный результат для любого ученого. Роберт упустил по молодости первую волну квантовой физики 1925–1926 годов, зато под началом Вольфганга Паули успел оседлать вторую. Он первым среди физиков разобрался в природе непрерывных волновых функций. Его наиболее оригинальной работой, по мнению физика Роберта Сербера, была теория автоэлектронной эмиссии, позволившая ему изучать испускание электронов с поверхности металлов под воздействием очень сильного поля. В эти годы он также достиг прорыва в расчетах коэффициента поглощения рентгеновских лучей и упругого и неупругого рассеяния электронов.

Что конкретно дали эти открытия человечеству? Какой бы заумью ни казалась квантовая физика тогдашним и нынешним обывателям, она все же помогает объяснить наш физический мир. Физик Ричард Фейнман однажды заметил: «[Квантовая механика] дает совершенно абсурдное с точки зрения здравого смысла описание Природы. И оно полностью соответствует эксперименту. Так что надеюсь, вы сможете принять Природу такой, как она есть – абсурдной». Квантовая механика изучает то, чего нет, позволяя в то же время делать правильные выводы. Она реально работает. В последующие десятилетия квантовая физика откроет путь для целого ряда практических изобретений, определяющих суть нынешнего цифрового века, в том числе современного персонального компьютера, ядерной энергетики, генной инженерии и лазерных технологий (благодаря которым у нас есть такие потребительские товары, как проигрыватели компакт-дисков и считыватели штрихкода, используемые всеми супермаркетами). Хотя молодой Оппенгеймер увлекался квантовой физикой из любви к ее абстрактной красоте, она все же была теорией, призванной произвести революцию в отношениях человека с окружающим миром.

Глава шестая. «Оппи»

Мне кажется, что мир, в котором нам предстоит жить ближайшие тридцать лет, будет довольно беспокойным и жестоким. Не думаю, что в нем будет много места для выбора, быть ли внутри или вне его.

Роберт Оппенгеймер, 10 августа 1931 года

Пребывание Роберта в Цюрихе было продуктивным, вдохновляющим, однако, как всегда, с наступлением лета его потянуло к радостному возбуждению и оздоровляющему покою «Перро Калиенте». Его жизнь вошла в ритм: за периодами напряженного умственного труда, граничащего с изнеможением, следовал месяц или больше восстановления сил и конных прогулок в горы Сангре-де-Кристо.

Весной 1929 года Роберт написал шестнадцатилетнему Фрэнку, призывая брата взять с собой родителей и приехать на запад в июне. Кроме того, он предложил Фрэнку сначала поселить Юлиуса и Эллу в уютной гостинице в Санта-Фе, а потом с другом поехать на ранчо в горах над «Лос-Пиньос», «открыть дом, достать лошадей, научиться готовить, максимально привести гасиенду в жилой вид и осмотреться на местности». Роберт обещал присоединиться к брату в середине июля.

Фрэнку не требовалось лишних напоминаний – в июне юноша прибыл в «Лос-Пиньос» с двумя друзьями по Школе этической культуры, Иэном Мартином и Роджером Льюисом. Льюис потом будет регулярно приезжать в «Перро Калиенте». Фрэнк раздобыл каталог «Сирс, Робак» и все заказал с доставкой по почте – кровати, мебель, печь, кастрюли, сковородки, простыни, ковры. «Хороший был кутеж, – вспоминал Фрэнк. – Вещи в то первое лето прибыли незадолго до приезда брата. Старый мистер Виндзор доставил их в «Перро Калиенте» в запряженном лошадью фургоне». Роберт привез с собой семь с половиной литров запрещенного виски, огромное количество арахисовой пасты, мешок венских сосисок и шоколад. Он договорился с Кэтрин Пейдж об аренде подседельной лошади по кличке Кризис. Такое имя крупному полукастрированному жеребцу дали не зря – он не признавал никого, кроме Роберта.

Следующие три недели Роберт и мальчишки провели в пеших и верховых походах в горы. После особенно изматывающего дня, проведенного верхом, Роберт с сожалением писал другу: «Я больше всего люблю две вещи – физику и Нью-Мексико. Жаль, что их нельзя объединить». По вечерам Роберт сидел при свете кемпингового фонаря, читая книги по физике и готовясь к лекциям. В одну из поездок, длившуюся восемь суток, они доехали до Колорадо и обратно, покрыв больше 200 миль. Когда арахисовой пасты оказалось мало, Роберт показал подросткам, как делать наси-горенг, невероятно острое индонезийско-голландское блюдо, которое его научила готовить в Нидерландах Эльза Уленбек. Несмотря на сухой закон, Роберт всегда держал у себя приличный запас виски. «Забравшись высоко в горы, – вспоминал Фрэнк, – мы выпивали и дурачились. <…> Что бы ни делал мой брат, он всему придавал значение. Если ходил в лес отлить, то возвращался с цветком. Не для того, чтобы скрыть цель похода в лес, а чтобы превратить его в событие». Если он находил дикую землянику, то подавал ее с ликером куантро.

Братья Оппенгеймеры проводили много часов в седле за разговорами. «У меня такое ощущение, что за лето мы проехали тысячу миль, – вспоминал Фрэнк Оппенгеймер. – Мы вставали очень рано, седлали, а иногда навьючивали лошадь и отправлялись в путь. Обычно у нас имелось на примете какое-нибудь новое место, часто вдали от проторенных троп, мы очень хорошо изучили долину Верхнего Пекоса, облазили поверхность всего горного хребта. <…> Там постоянно цвели прекрасные цветы. Настоящие дебри».

Во время памятной поездки по Валле-Гранде на них напали слепни, жалящие не хуже пчел. «Мы гнали лошадей наперегонки диким галопом по всей долине (две мили) и потом, замедлив ход настолько, чтобы глотнуть воды, передавали друг другу фляжку».

Роберт осыпал брата подарками – в конце того самого лета вручил дорогие часы, через два года подарил подержанный родстер «паккард». Не жалел он времени и на обучение Фрэнка – умению любить, музыке, искусству, физике, а также своей собственной жизненной философии: «Причина, по которой ущербная философия ведет в ад, состоит в том, что твои действия, когда приспичит, определяются тем, что ты думал, хотел, ценил и лелеял в период подготовки, – грех невозможно совершить, не сделав прежде ошибки». Позднее тем же летом Фрэнк написал брату о встрече с диким ослом. Роберт ответил: «Твой рассказ об осле получился очень занимательным, настолько занимательным, что я показал его двум друзьям». После чего сделал критический разбор литературных способностей Фрэнка: «То, что ты, например, написал о ночном виде Тручас и Охо-Калиенте [в Нью-Мексико], намного убедительнее, правдивее и в итоге лучше выражает чувство, чем твои прежние витиеватые разглагольствования о всяких там закатах».

В середине августа Роберт неожиданно упаковал сумку и уехал в Беркли, где поселился в скупо обставленной комнате клуба профессуры. Фрэнк остался в Нью-Мексико до начала сентября, и Роберт прислал ему письмо с признанием, что успел соскучиться по «веселым временам» в «Перро Калиенте». Однако это не мешало ему активно готовиться к лекциям и знакомиться с коллегами. «Местный колледж, – писал он Фрэнку, – не представляет из себя ничего особенного, иначе я предложил бы тебе поступить в него в следующем году. Потому как место здесь прекрасное, а люди – приветливые. Пожалуй, я оставлю за собой комнату в клубе профессуры. <…> Я обещал приготовить завтра наси-горенг на костре…» Вскоре новые друзья Роберта из Беркли прозвали блюдо «наше горе» и шарахались от него как черт от ладана.

Калифорнийский университет в Беркли пригласил Оппенгеймера для того, чтобы он познакомил аспирантов с новой физикой. Никто, тем более сам Роберт, не рассчитывал, что учить придется еще и обычных студентов. В ходе первого курса лекций по квантовой механике для аспирантов Роберт сразу взял быка за рога и попытался объяснить принцип неопределенности Гейзенберга, уравнение Шредингера, синтез Дирака, теорию поля и последние идеи Паули из области квантовой электродинамики. «Что касалось нерелятивистской квантовой механики, то я довольно хорошо чувствовал, хорошо понимал, что это такое», – позднее вспоминал он. Молодой преподаватель начал курс с вопроса о корпускулярно-волновом дуализме, то есть идеи о том, что квантовые объекты могут вести себя в зависимости от условий опыта или как частицы, или как волны. «Я старался представить парадокс как можно более выпукло и непреложно». Поначалу основная масса студентов его лекции не понимала. Когда ему сказали, что он слишком торопится, он неохотно согласился сбавить темп и вскоре пожаловался декану факультета: «Я так сильно торможу, что теперь топчусь на месте».

И тем не менее в аудитории Оппенгеймер всегда выступал ярко, пусть даже первые год или два преподавания его лекции были больше похожи на церковную литургию, чем на уроки физики. Он имел привычку бормотать тихим, едва слышным голосом, опуская его еще ниже, когда пытался что-то подчеркнуть. Вначале много заикался. Говоря без бумажки, он тем не менее пересыпал речь цитатами из трудов известных ученых, а иногда – поэтов. «Я был очень тяжелым преподавателем», – вспоминал Оппенгеймер. Его друг Лайнус Полинг, в то время доцент кафедры теоретической химии Калтеха, дал ему в 1928 году следующий злополучный совет: «Когда ты хочешь провести семинар или лекцию, реши, о чем ты собираешься говорить, затем найди какой-нибудь удобный предмет для рассмотрения, никак не связанный с темой лекции, и прерывай обсуждение время от времени, вставляя несколько слов». Несколько лет спустя Оппенгеймер закончил этот совет фразой: «И тогда ты увидишь, насколько ты плох».

Он любил играть словами, изобретая сложные каламбуры. В речи Роберта не было неоконченных фраз. Он обладал удивительной способностью говорить полными, грамматически правильными предложениями, без бумажки, иногда делая паузу, как между параграфами, бормоча свое странное «ним-ним-ним». И только затяжки сигаретой прерывали неиссякающий поток речи. Время от времени он поворачивался к доске, чтобы написать уравнение. «Мы всегда ждали, – вспоминал бывший аспирант Джеймс Брейди, – что он вот-вот что-то напишет на доске сигаретой, а затянется мелком, но до этого, кажется, ни разу не дошло». Однажды, закончив лекцию, Роберт увидел в аудитории своего друга из Калтеха профессора Ричарда Толмена. Когда Оппенгеймер спросил его, что тот думает о лекции, Толмен ответил: «Ну, Роберт, лекция-то была прекрасна, только я ни черта не понял».

В конце концов Роберт стал опытным, харизматичным преподавателем, однако в начале своей карьеры в Беркли он, похоже, еще не владел элементарными навыками общения. «Повадки Роберта у доски не выдерживали никакой критики», – говорил один из первых аспирантов Лео Недельски. Однажды, получив вопрос об одном уравнении на доске, Оппенгеймер ответил: «Это не оно, нужное – под ним». Когда сбитый с толку студент заметил, что ниже на доске нет никакого уравнения, Роберт пояснил: «Не ниже, а под. То, которое я стер перед тем, как написать новое».

Гленн Сиборг, будущий председатель Комиссии по атомной энергии США, жаловался на привычку Роберта Оппенгеймера «отвечать на мой вопрос раньше, чем я успевал его закончить». Нередко Роберт прерывал говорящего восклицаниями вроде: «Да что вы! Это и так все знают. Идем дальше». Он терпеть не мог дураков или заурядных физиков и без стеснения мерил других своими чрезвычайно высокими мерками. В первые годы работы в Беркли «терроризировал» студентов едкими насмешками. «Он подчас… был очень жесток в своих замечаниях», – вспоминал один коллега. Однако, развиваясь как преподаватель, Роберт стал относиться к студентам терпимее. «Он всегда был очень добр и тактичен ко всем, кого считал ниже себя, – вспоминал Гарольд Чернис. – Но только не к тем, кто, по его мнению, был ему ровней. И это, конечно, раздражало и сильно злило людей, создавало ему врагов».

Уэнделл Ферри, учившийся в Беркли с 1932 по 1934 год, жаловался, что Оппенгеймер высказывался «несколько туманно, наскоком, с внезапными озарениями, за которыми мы не могли уследить». Тем не менее преподаватель, как запомнил Ферри, «хвалил наши потуги, даже когда особо хвалить было нечего». Однажды, закончив сложную лекцию, Оппенгеймер пошутил: «Я могу объяснить понятнее, но не могу объяснить проще».

Несмотря на эти трудности, а может, из-за них большинство студентов проходили его курс дважды. Одна молодая русская студентка по фамилии Качарова прошла его трижды, а когда попыталась записаться в четвертый раз, Оппенгеймер ей отказал. «Она устроила голодовку, – вспоминал Роберт Сербер, – и таким образом добилась своего». Для проявивших упорство Оппенгеймер находил множество способов поощрения. «У него лучше всего было учиться посредством бесед и личных контактов, – говорил Лео Недельски. – Когда ему задавали вопрос, он тратил несколько часов, иногда до самой полуночи прорабатывая ответ под каждым углом». Многих аспирантов он приглашал к совместной работе над статьями и всегда публиковал их фамилии как соавторов. «Известному ученому легко заставить кучу студентов выполнять вместо себя грязную работу, – отзывался один из коллег, – однако Опье помогал решать задачи другим и воздавал им должное». Он сам побуждал студентов называть его Опье – прозвищем, полученным в Лейдене, и начал подписывать им письма. Постепенно студенты Беркли переделали Опье в Оппи.

Со временем Роберт Оппенгеймер выработал неповторимый стиль преподавания, побуждающий студентов взаимодействовать друг с другом. Вместо того чтобы проводить занятия в урочное время и потом принимать каждого студента по отдельности, он приглашал восемь-десять аспирантов и полдюжины постдоков в свой кабинет № 219 в корпусе «Леконт-холл». Каждому студенту был выделен маленький столик и стул, откуда тот наблюдал за расхаживающим по кабинету Оппенгеймером. Сам Оппи не имел отдельного стола – только стол в центре кабинета, заваленный кипами бумаг. Одну стену почти полностью занимала исписанная формулами доска. Перед назначенным часом молодые люди (среди которых иногда бывали женщины) приходили и непринужденно сидели на краешке стола или стояли, прислонившись к стене. Явившись в кабинет, Роберт подробно по очереди разбирал исследовательскую задачу, стоящую перед каждым студентом, и просил высказаться остальных. «Оппенгеймера интересовало буквально все, – вспоминал Сербер. – Он вводил один предмет за другим, связывая их между собой. За полдня он успевал поговорить об электродинамике, космических лучах, ядерной физике». Обращая внимание студентов на нерешенные задачи, Оппенгеймер постоянно стремился внушить им ощущение, что они стоят на передовом рубеже неизведанного.

Очень скоро стало ясно, что Оппи превратился в Крысолова от теоретической физики. По стране поползли слухи: если ты хочешь пробиться в этой сфере, поезжай в Беркли. «Я начинал не с создания своей школы, – говорил позже Оппенгеймер, – не с подбора студентов. Я в действительности начинал как пропагандист нравящейся мне теории, которую изучал все больше и которая была не очень понятна, но многое обещала». В 1934 году трое из пяти студентов, получивших стипендии Национального исследовательского совета в области физики, решили продолжать обучение под началом Оппенгеймера. В то же время, рассчитывая учиться у одного Оппенгеймера, они сталкивались с физиком-экспериментатором по имени Эрнест Орландо Лоуренс.

Лоуренс во всех отношениях был противоположностью Оппенгеймера. Он вырос в Южной Дакоте и прошел обучение в университетах Южной Дакоты, Миннесоты, Чикаго и Йеля. С ранней молодости Лоуренс был абсолютно уверен в своем таланте. Потомок норвежских лютеран, Лоуренс обладал безмятежным, типично американским отношением к жизни. В период учебы в колледже он платил за обучение, продавая алюминиевую посуду соседским фермерам. Будучи экстравертом, Лоуренс пользовался своими естественными задатками коммивояжера для продвижения академической карьеры. Кое-кто из друзей научил его, как подлизываться к сильным мира сего, – в отличие от Роберта экзистенциальная тревога и самокопание были ему абсолютно чужды. К началу 30-х годов ХХ века Лоуренс стал ведущим физиком-экспериментатором своего поколения.

Оппенгеймер прибыл в Беркли осенью 1929 года. В это время Лоуренсу было двадцать восемь лет, он занимал комнату в клубе профессуры. Два молодых физика быстро стали закадычными друзьями. Они виделись чуть ли не каждый день и вместе проводили свободное время по вечерам. На выходные иногда выезжали на прогулки верхом. Роберт, разумеется, пользовался ковбойским седлом, Эрнест решил покончить с фермерским прошлым и выбрал бриджи и английское седло. «Невероятная энергия и любовь к жизни» друга приводили Роберта в восхищение. Этот человек мог «проработать весь день, сбегать поиграть в теннис и потом работать еще полночи». В то же время он видел, что интересы Эрнеста были «в основном активными и прикладными», в то время как его интересы представляли собой «полную противоположность».

Даже после женитьбы Лоуренса Оппи часто приходил к другу в гости на ужин и неизменно приносил жене Эрнеста Молли орхидеи. Второго сына Эрнест решил назвать Робертом. Молли уступила, однако с годами стала считать Оппенгеймера неискренним человеком, чья изысканная вежливость скрывала недостаточную глубину характера. В начале супружества она не вмешивалась в их дружбу, но, когда обстоятельства изменились, стала влиять на мужа, побуждая его взглянуть на Оппи в другом свете.

Лоуренс по природе был созидателем и умел привлекать финансы под реализацию своих амбиций. За несколько месяцев до встречи с Оппенгеймером он выдвинул идею создания установки, способной проникнуть в доселе недоступное ядро атома, которое витало, шутил он, «как муха внутри собора». Ядро было не только очень маленьким и неуловимым объектом, но и вдобавок находилось под защитой так называемого кулоновского барьера. Чтобы его преодолеть, по расчетам физиков, потребовался бы поток ионов водорода, ускоренный под напряжением до миллиона вольт. В 1929 году получение частиц с высокой энергией казалось невозможным, однако Лоуренс изобрел оригинальный способ. Он придумал прибор, использующий относительно низкое напряжение в 25 000 вольт для ускорения протонов в прямом и обратном направлении в переменном электрическом поле. С помощью электронно-лучевой трубки и электромагнитов ионы можно было разгонять электрическим полем до все большей и большей скорости по спиральной траектории. Он не мог предсказать, каких размеров должен быть ускоритель частиц, чтобы проникнуть в ядро атома, однако не сомневался: достаточно большой магнит и круговая камера позволят выйти на отметку в миллион вольт.

К началу 1931 года Лоуренс смастерил первую неуклюжую модель ускорителя – прибора с маленькой камерой размером 11,5 см, дающего протоны с энергией 80 000 вольт. Через год он построил ускоритель частиц размером 28 см, производящий поток протонов с энергией в миллион вольт. Теперь Лоуренс мечтал создавать еще более крупные ускорители, установки весом несколько сотен тонн и стоимостью десятки тысяч долларов. Он окрестил свое изобретение «циклотроном» и уговорил ректора Калифорнийского университета Роберта Гордона Спраула отдать ему старое деревянное здание, расположенное рядом с корпусом факультета физики «Леконт-холл» на холме посреди живописного университетского кампуса. Лоуренс назвал объект Радиационной лабораторией Беркли. Физики-теоретики со всех сторон света быстро поняли, что детище Лоуренса позволяет им исследовать самые сокровенные тайны атома. В 1939 году Лоуренсу присвоили Нобелевскую премию в области физики.

Упорное стремление Лоуренса к созданию все более крупных и мощных циклотронов олицетворяло движение к «большой науке», связанное с ростом корпоративного предпринимательства в Америке в начале XX века. В 1890 году в стране существовали всего четыре промышленные лаборатории. Сорок лет спустя таких объектов насчитывалось около тысячи. В большинстве из них господствовала культура технологии, а не науки. Многие годы физики-теоретики вроде Оппенгеймера, посвятившие карьеру «малой» науке, не были вхожи в эти крупные лаборатории, нередко занимавшиеся «военной наукой». Даже в 1930-е годы некоторые молодые физики все еще задыхались в этой атмосфере. Роберт Уилсон, обучавшийся под началом Оппенгеймера и Лоуренса, решил оставить Беркли и перебраться в Принстон, посчитав, что наука, связанная с большими установками, олицетворяла «худший вариант коллективной исследовательской работы».

Строительство циклотронов с восьмидесятитонными магнитами требовало больших затрат. Однако Лоуренс сумел заручиться финансовой поддержкой у таких воротил бизнеса, как нефтяной магнат Эдвин Поли, банкир Уильям Г. Крокер и Джон Фрэнсис Нейлан, политический заправила общенационального масштаба и главный юридический советник Уильяма Рэндольфа Херста. Ректор Спраул оказал Лоуренсу протекцию при вступлении в элитный «Богемский клуб» Сан-Франциско, объединение наиболее влиятельных бизнесменов и политиков. Члены «Богемского клуба» никогда бы не снизошли до принятия в него Роберта Оппенгеймера. Он был евреем и не от мира сего. Зато выросший на ферме Среднего Запада Лоуренс влился в элитное общество легко и свободно. (Позднее Нейлан протащит Лоуренса в еще более эксклюзивный клуб «Пасифик-юнион».) Периодически обращаясь за деньгами к влиятельным лицам, Лоуренс незаметно перенимал их консервативное мировоззрение, направленное против «Нового курса».

В отличие от друга Оппенгеймер проявлял безразличное отношение к роли денег в своих исследованиях. Когда один из аспирантов попросил его письмом собрать денег на конкретный проект, Оппи ответил в свой причудливой манере: «[От исследований] как и от вступления в брак и написания стихов следует отговаривать, и происходить они должны исключительно вопреки отговору».

Четырнадцатого февраля 1930 года Оппенгеймер закончил писать судьбоносный научный труд «О теории электронов и протонов». Отталкиваясь от уравнения электрона Поля Дирака, Оппенгеймер утверждал, что у электрона должен быть положительно заряженный близнец и что его масса должна быть равна массе электрона. Вопреки утверждению Дирака, протон не мог быть этой частицей. Оппенгеймер предсказал открытие «антиэлектрона» – позитрона. Как ни странно, Дирак не сделал этого вывода из собственного уравнения и с готовностью уступил Оппенгеймеру пальму первенства, что вынудило Поля признать «существование новой частицы, неизвестной физике, имеющей массу электрона, но противоположный заряд». То, на что он осторожно намекал, означало, по сути, существование антиматерии. Дирак предложил назвать неуловимую частицу «антиэлектроном».

Поначалу Дираку самому не нравилась собственная гипотеза. Вольфганг Паули и Нильс Бор с жаром ее отвергли. «Паули назвал ее бессмыслицей, – впоследствии говорил Оппенгеймер. – Бор считал ее не только бессмыслицей, но и совершенно невообразимой вещью». В 1932 году физик-экспериментатор Карл Андерсон доказал существование позитрона – положительно заряженной античастицы, противоположной электрону. Открытие Андерсона было сделано ровно через два года после того, как Оппенгеймер предсказал существование частицы путем теоретических расчетов. Еще через год Дирак получил Нобелевскую премию.

По всему миру физики спешили разрешить один и тот же перечень задач, между учеными шло ожесточенное соревнование. Роберт стоял в стороне от этой гонки, но тем не менее одерживал успех за успехом. Работая лишь с небольшой группой студентов, он умудрялся перескакивать с одной критической задачи на другую и вовремя публиковать короткую заметку по конкретному вопросу, на месяц или два опережая конкурентов. «Просто удивительно, как Оппенгеймер с его группой успевали что-то сказать о решении задачи одновременно с конкурентами», – вспоминал коллега по Беркли. Результат подчас бывал не очень изящен и даже не совсем точен, после чего его подчищали другие. Зато Оппенгеймер безошибочно ухватывал суть. «Оппи очень хорошо видел физику целиком и умел сделать расчеты на почтовом конверте, получая все нужные параметры. <…> Что касалось красивого завершения работы, характерного для Дирака, это было не в духе Оппи». Он работал «быстро и неизящно, подобно тому, как американцы клепают машины».

В 1932 году из английского Кембриджа в Беркли приехал и получил возможность понаблюдать за работой своего бывшего студента один из преподавателей Оппи по Кембриджу Ральф Фаулер. Вечерами Оппи побуждал Фаулера по нескольку часов разыгрывать особенно сложные варианты своей игры в блошки. Через несколько месяцев, когда Гарвард пытался переманить Оппенгеймера из Беркли, Фаулер писал, что «его работа из-за невнимательности изобиловала ошибками, однако сама работа в высшей степени оригинальна и оказывает невероятно стимулирующее воздействие на теоретическую школу, в чем я имел возможность убедиться осенью прошлого года». Роберт Сербер соглашался: «Физика Оппи хороша, но арифметика ужасна».

Роберту не хватало терпения подолгу задерживаться на одной задаче. В итоге он нередко оставлял открытой дверь, в которую заходили и делали крупные открытия другие. В 1930 году он написал получившую большую известность работу о бесконечной природе спектральных линий с точки зрения прямой теории. Расщепление спектральной линии водорода предполагало наличие небольшого перепада в уровне энергии между двумя возможными состояниями атома водорода. Дирак утверждал, что эти два состояния водорода должны иметь одинаковую энергию. В своей работе Оппенгеймер придерживался иного мнения, однако полученные им результаты были неубедительны. Через несколько лет задачу решил один из аспирантов из группы Оппенгеймера, физик-экспериментатор Уиллис Ю. Лэмб-младший. Так называемый «сдвиг Лэмба» правильно отнес разницу между двумя уровнями энергии на счет процесса взаимодействия заряженных частиц с электромагнитным полем. Лэмб получил Нобелевскую премию 1955 года за точное измерение лэмбовского сдвига, что стало главным шагом в развитии квантовой электродинамики.

За эти годы Оппенгеймер написал важные и даже основополагающие работы о космических лучах, гамма-излучении, электродинамике и электрон-позитронных потоках. В области ядерной физики он и Мельба Филлипс рассчитали выход протонов при реакциях дейтерия. Филлипс, родившаяся на ферме в Индиане в 1907 году, была первой соискательницей на докторскую степень, учившейся у Оппенгеймера. Их расчеты выхода протонов получили широкую известность как «процесс Оппенгеймера – Филлипс». «Это был человек идей, – вспоминала Филлипс. – Он не делал великих открытий, но посмотрите, какие чудесные идеи он выдвигал вместе со своими студентами».

Физики едины во мнении, что наиболее поразительную и оригинальную работу о нейтронных звездах Оппенгеймер выполнил в конце 1930-х годов; само явление астрономы смогут наблюдать только в 1967 году. Интерес к астрофизике пробудила дружба с Ричардом Толменом, познакомившим Роберта с астрономами, работавшими в обсерватории Маунт-Уилсон в Пасадене. В 1938 году Оппенгеймер вместе с Робертом Сербером написал работу «Устойчивость ядер нейтронных звезд», исследующую характеристики некоторых крайне плотных звезд под названием «белые карлики». Через несколько месяцев он принял участие в подготовке с еще одним студентом, Джорджем Волковым, новой работы – «О ядрах массивных нейтронных звезд». Сделав тщательные расчеты на логарифмической линейке, Оппенгеймер и Волков предположили существование верхнего предела массы нейтронных звезд, получившего название «предела Оппенгеймера – Волкова». В случае превышения предела звезды теряли устойчивость.

Прошло еще девять месяцев, и 1 сентября 1939 года Оппенгеймер и еще один студент, Хартланд Снайдер, опубликовали статью под названием «О непрерывном гравитационном сжатии». В историю эта дата, разумеется, вошла как день нападения Гитлера на Польшу и начало Второй мировой войны. Однако эта публикация тоже стала выдающимся событием. Физик и историк науки Джереми Бернштейн назвал ее «одной из величайших научных работ XX века в области физики». В свое время она не привлекла много внимания. И лишь значительно позже физики поймут, что в 1939 году Оппенгеймер и Снайдер открыли дверь в физику XXI века.

Они начали работу с вопроса – что произойдет, если массивная звезда выгорит, истощив все топливо. Их расчеты показали, что вместо коллапса и превращения в «белого карлика» звезда с ядром массой выше определенного предела – предположительно в два-три раза превышающей массу Солнца – будет бесконечно сжиматься под воздействием собственной гравитации. Основываясь на общей теории относительности Эйнштейна, они утверждали, что подобная «сингулярность» сожмет звезду до такой степени, что даже световые волны не смогут преодолеть притяжения ее всепоглощающей гравитации. Если смотреть на нее издали, такая звезда попросту исчезнет, скроется на фоне вселенной. «Сохранится лишь ее гравитационное поле», – писали Оппенгеймер и Снайдер. Таким образом она превратится в черную дыру, хотя в статье этот термин не использовался. Идея звучала интригующе, но слишком уж экстравагантно. Поэтому научную работу проигнорировали, а расчеты приняли за очередной математический курьез.

И только начиная с 1970-х годов, когда технология астрономических наблюдений догнала теорию, астрономы обнаружили множество таких черных дыр. В это время компьютеры и технический прогресс радиотелескопов сделали теорию черных дыр центральным элементом астрофизики. «Работа Оппенгеймера и Снайдера, если оглянуться назад, представляла собой на удивление полное и точное математическое описание коллапса черной дыры, – заметил Кип Торн, физик-теоретик из Калтеха. – Людям той эпохи было трудно понять их статью, потому что вещи, выявленные с помощью математики, сильно отличались от умственных представлений о том, как должны себя вести объекты вселенной».

Как всегда, Оппенгеймер не удосужился разработать стройную теорию явления, оставив эту задачу тем, кто придет ему на смену через несколько десятилетий. Возникает вопрос: почему? Очевидно, важную роль сыграли личность и темперамент. Роберт мгновенно замечал изъяны в каждой приходившей ему в голову идее. В то время как некоторые физики – на ум сразу же приходит Эдвард Теллер – смело и оптимистично распространяли все свои новые идеи, невзирая на их дефекты, безжалостно критичный ум Оппенгеймера настраивал своего обладателя на скептический лад. «Оппи всегда любую идею воспринимал с сомнением», – вспоминал Сербер. Блестящий интеллект, обращенный против себя самого, не оставлял места для упрямой убежденности в собственной правоте, которая подчас нужна для продолжения и развития первоначального теоретического вывода. Вместо этого скептицизм толкал его к следующей задаче[9]. Совершив начальный творческий прорыв – на этот раз в теории черных дыр, – Оппенгеймер быстро занялся очередной новой темой – теорией мезонов.

Много лет позже друзья и соратники Роберта из мира физики, знакомые с его гениальностью, раздумывали, почему он так и не получил Нобелевскую премию. «Познания Роберта в области физики были очень глубоки, – вспоминал Лео Недельски. – Пожалуй, только Паули знал физику больше и глубже, чем Роберт». И все-таки получение Нобелевской премии, как и многое другое в жизни, – это вопрос целеустремленности, стратегического мышления, способностей, правильного выбора момента и, конечно, удачи. Роберт был предан передовым исследованиям, настойчиво искал решения задач, которые его интересовали, и не испытывал недостатка в способностях, но у него не было подходящей стратегии, и он не умел выбирать нужное время. В конце концов, Нобелевская премия дается ученым, которые достигли чего-то конкретного. В отличие от них гений Оппенгеймера заключался в умении привести к единству всю научную дисциплину. «Оппенгеймер обладал богатым воображением, – вспоминал бывший постдок Эдвин Юлинг, учившийся под его началом в 1934–1936 годах. – Его познания в физике были очень широки. Нельзя сказать, что он выполнял работу не на уровне, заслуживающем Нобелевской премии. Однако получалось так, что его работа не давала результатов, которые понравились бы членам нобелевского комитета».

«Работа ладится, – писал Оппенгеймер Фрэнку осенью 1932 года. – Ладится не в смысле результатов, а процесса. <…> В дополнение к обычным семинарам, пытаясь внести порядок в великий хаос, мы проводим ядерный семинар». Будучи теоретиком и помня о своей неуклюжести в лаборатории, Оппенгеймер тем не менее держался поближе к экспериментаторам вроде Лоуренса. В отличие от многих европейских теоретиков он высоко ценил потенциальную выгоду близкого сотрудничества с теми, кто был способен проверить истинность новой физики на практике. Еще в школе учителя замечали за ним умение объяснять сложные технические вопросы простым языком. Как теоретик, понимающий, чем заняты в лабораториях экспериментаторы, он обладал редким качеством синтезировать огромные объемы информации из самых различных сфер исследований. Для создания физической школы мирового класса как раз и был нужен человек, способный к обобщению и умеющий четко выразить свою мысль. Некоторые физики утверждали, что Оппенгеймер имел столько знаний и опыта, что мог бы издать «библию» квантовой физики. К 1935 году у него, несомненно, накопилось достаточно материала для такой книги. Его базовые лекции, объясняющие суть квантовой механики, пользовались в кампусе такой популярностью, что его секретарша, мисс Ребекка Янг, размножила тезисы выступления на мимеографе и продавала копии студентам. Доходы от продаж поступали в факультетский фонд сумм на мелкие расходы. «Если бы Оппенгеймер сделал еще один шаг и собрал свои лекции и статьи в одну книгу, – утверждал один из коллег, – то получился бы лучший учебник квантовой физики, каких свет еще не видел».

Роберт не любил отвлекаться от дела. «Физика нужна мне больше, чем друзья», – признался он Фрэнку осенью 1929 года. Раз в неделю он выбирался на конную прогулку по холмам, окружавшим залив Сан-Франциско. «Иногда, – писал он Фрэнку, – я беру “крайслер” и безумно пугаю друзей крутыми поворотами на скорости семьдесят миль в час. Машина делает семьдесят пять, даже не дрогнув. Я был и всегда буду адским водителем». Однажды он разбил машину, очертя голову носясь по морскому берегу вблизи Лос-Анджелеса. Роберт отделался легким испугом, однако на мгновение подумал, что погибла его пассажирка, молодая женщина по имени Натали Реймонд. На самом деле она просто потеряла сознание от удара. Узнав об аварии, Юлиус подарил пострадавшей рисунок Сезанна и маленькую картину Вламинка.

На момент встречи с Робертом на вечеринке в Пасадене Реймонд была красивой женщиной, приближающейся к тридцатилетнему возрасту. «Натали была сорвиголовой, авантюристкой, каким до определенной степени был и сам Роберт, – писал один общий друг. – Возможно, именно это роднило их. Роберт повзрослел (неужели?), Натали тоже, но в меньшей степени». Роберт звал подругу Нат, и в начале 1930-х они довольно часто виделись. Фрэнк Оппенгеймер отзывался о ней как о «замечательной леди», Роберт писал о ней брату после встречи с Натали на новогодней вечеринке в Нью-Йорке: «Нат научилась носить вечерние платья. Надевает длинные, изящные золотистые, голубые, черные вещи, изысканные длинные серьги, любит орхидеи и даже завела себе шляпку. О превратностях и испытаниях судьбы, вызвавших эту перемену, я лучше промолчу». После вечера, проведенного вместе в мюзик-холле «Радио-сити» на «бесподобном» концерте Баха, старший брат написал Фрэнку: «Последние дни были насыщены Нат, ее всегда новыми, всегда берущими за душу невзгодами». Она даже провела с Робертом и компанией в «Перро Калиенте» часть лета 1934 года. Их отношения закончились, когда Натали уехала в Нью-Йорк работать независимым редактором.

Нат была не единственной женщиной в жизни Оппенгеймера. Весной 1928 года он встретил на вечеринке в Пасадене Хелен Кэмпбелл. Хотя она была обручена с преподавателем физики из Беркли Сэмюэлом К. Аллисоном, Хелен ощутила сильное влечение к Оппенгеймеру. Он пригласил ее на ужин, они несколько раз вместе гуляли пешком. Когда Оппенгеймер в 1929 году вернулся в Беркли, их отношения возобновились с прежней силой. К тому времени Хелен вышла замуж и с веселым изумлением наблюдала, как «молодые жены влюблялись в Роберта, очарованные его красноречием, подаренными цветами и т. п.». Она осознала, что ее друг «разбирался в женщинах и что его внимание к ней не стоило принимать слишком всерьез». Ей казалось, что Роберт «любил говорить с женщинами, недовольными своей участью, и проявлял особую чуткость к лесбиянкам». Обаяния ему было не занимать.

«Все хотят нравиться женщинам, – писал Роберт своему брату в 1929 году, – и это желание не только лишь проявление тщеславия, хотя и является им в большой степени. Человек не может задаваться целью понравиться женщинам точно так же, как не может задаваться целью иметь хороший вкус, красиво изъясняться или быть счастливым, потому как подобные вещи не могут служить конкретной целью, достижению которой можно научиться. Они служат характеристикой качества жизни. Попытка быть счастливым сродни попытке построить механизм, все предназначение которого заключается в его бесшумности».

Когда Фрэнк пожаловался брату о проблемах с «jeunes filles Newyorkaises»[10], Роберт ответил: «Я должен сказать, что ты был неправ, позволяя этим созданиям беспокоить тебя… ты не должен с ними общаться, если только это не доставляет тебе истинное удовольствие. И встречаться ты должен с такими девушками, которые не только нравятся тебе, но кому нравишься ты и с кем ты чувствуешь себя комфортно. Подхватить беседу – всегда обязательство девушки. Если она не принимает на себя этого обязательства, что бы ты ни делал, переговоры не будут приятны». Очевидно, отношения с противоположным полом все еще оставались для Роберта – не говоря уже о его семнадцатилетнем брате – вопросом настороженных «переговоров».

В глазах большинства друзей Роберт представал нервирующим клубком противоречий. Гарольд Ф. Чернис в 1929 году заканчивал докторантуру на факультете древнегреческой филологии Беркли. Гарольд незадолго до этого женился на Рут Мейер, подруге детства Роберта, с которой он учился в Школе этической культуры. Чернис немедленно проникся симпатией к Оппенгеймеру: «Его внешность, голос, манеры заставляли людей влюбляться в него – и мужчин, и женщин. Почти каждого». В то же время он признавал: «Чем дольше я с ним знаком, чем больше я с ним сближаюсь, тем меньше я о нем знаю». Тонко чувствующий людей Чернис заметил разлад в душе Роберта. Он видел, что перед ним «человек очень острого ума». Люди считали Оппенгеймера сложной натурой всего лишь потому, что он интересовался столь многими вещами и так много знал. Однако на эмоциональном уровне «он хотел быть простым человеком, простым в хорошем смысле слова». Роберт, по словам Черниса, «очень хотел иметь друзей». И все-таки, несмотря на потрясающий личный шарм, «он толком не умел их заводить».

Глава седьмая. «Ним-ним-мальчики»

Скажите-ка, какое отношение политика имеет к правде, добродетели и красоте.

Роберт Оппенгеймер

Весной 1930 года Юлиус и Элла Оппенгеймеры приехали к сыну в Пасадену. Обвал фондового рынка осенью предыдущего года вверг страну в глубокую экономическую депрессию, однако Юлиусу повезло – в 1928 году он решил уйти на покой и продал свою долю в компании «Ротфельд, Штерн и компания». Он также продал квартиру на Риверсайд-драйв, летний дом в Бей-Шор и переехал с Эллой в квартиру поменьше на Парк-авеню. Семейное состояние Оппенгеймеров не пострадало. Роберт сразу же представил своих родителей ближайшим друзьям – Ричарду и Рут Толмен. Пожилая чета Оппенгеймеров была приглашена Толменами на «упоительный», по отзыву Юлиуса, ужин и несколько раз – на чай, потом Рут съездила с ними на концерт музыки Чайковского в Лос-Анджелесе. Заметив, что восстановленный «крайслер» Роберта издавал всяческие скрипы, Юлиус вопреки «бурным протестам» решил купить сыну новый автомобиль. «Получив его, – вскоре написал Юлиус младшему сыну Фрэнку, – твой брат теперь очень доволен и сбавил скорость, с которой ездил, на 50 %, так что надеемся, новых аварий не случится». Роберт назвал автомобиль Гамалиил – это имя носили несколько известных древних раввинов. В подростковом возрасте Роберт старался скрывать свое еврейское происхождение. То, что он перестал его стесняться, говорило о новообретенной уверенности в себе и зрелости.

Примерно в это же время Фрэнк пожаловался в письме, что брат, каким он его знал, «пропал без следа». Роберт, протестуя, возразил, что этого не может быть. И все же Роберт понимал: за два года его отсутствия во время учебы в Европе Фрэнк, который был моложе его на восемь лет, успел немного подрасти. «Чтобы ты меня ни с кем не спутал, достаточно знать, что рост у меня метр восемьдесят, волосы черные, глаза голубые, губа на данный момент рассечена и что я отзываюсь на имя Роберт».

Далее он попытался ответить на вопрос младшего брата: «Мудро ли реагировать на перемены настроения?» По ответу Роберта можно сделать вывод, что его увлечение психологией не потеряло остроты: «…по моему собственному убеждению, человек должен находить применение настроениям, но не позволять им сбивать себя с пути. Поэтому моменты веселья следует использовать для того, чтобы делать вещи, требующие веселого настроения, спокойные моменты – для работы, а уныние – чтобы дать себе выволочку».

Оппенгеймер больше других преподавателей делил со студентами свое свободное время. «Мы все делали вместе», – говорил Эдвин Юлинг. По утрам в воскресенье Оппенгеймер нередко навещал Юлинга в его квартире, чтобы вместе позавтракать и послушать по радио Нью-йоркский симфонический оркестр. Каждый понедельник вечером Оппенгеймер и Лоуренс вели открытый коллоквиум по физике для аспирантов из Беркли и Стэнфорда. Они называли эти встречи «вечерним журнальным клубом», потому что дискуссии, как правило, велись о статьях, недавно опубликованных в «Нейчур» или «Физикл ревью».

Некоторое время Роберт встречался со своей аспиранткой Мельбой Филлипс. Однажды вечером он привез ее на холм Гризли-пик в окрестностях Беркли, откуда открывался вид на залив Сан-Франциско вдали. Закутав девушку в одеяло, Роберт объявил: «Я скоро вернусь. Пойду прогуляюсь». Он вскоре вернулся и, сунув голову в окно машины, сказал: «Мельба, я хочу спуститься вниз к дому, приезжай туда на машине, хорошо?» Однако Мельба задремала и не услышала его. Проснувшись, девушка терпеливо ждала возвращения Оппи два часа, но, когда он не вернулся, остановила проезжавшего мимо полицейского и сказала: «Мой спутник ушел погулять несколько часов назад и не вернулся». Опасаясь худшего, полицейский прочесал кусты в поисках тела. В конце концов Филлипс вернулась к себе домой на машине Оппи, а полиция отправилась к нему на квартиру в клубе профессуры, где подняла сонного Оппенгеймера с постели. Извинившись, он сказал, что совершенно забыл о мисс Филлипс: «Я жутко рассеян, знаете ли. Я все шел и шел, дошел до самого дома и лег спать. Прошу прощения». История попала к репортеру полицейской хроники, и на следующий день «Сан-Франциско кроникл» поместила на первой полосе короткую заметку под заголовком «Забывчивый профессор припарковал девушку, а сам пешком ушел домой». Это была первая встреча Оппенгеймера с прессой. Заметку перепечатало множество газет по всему миру. Фрэнк Оппенгеймер прочитал ее в английском Кембридже. Разумеется, и Мельбе, и Оппи было очень неудобно, тем не менее в свое оправдание он объяснял друзьям, что предупредил Мельбу о своем возвращении домой, но та, видимо, задремала и его не расслышала.

В 1934 году Оппенгеймер переехал в квартиру на нижнем этаже маленького дома № 2665 на Шаста-роуд, примостившегося на крутом склоне холма в районе Беверли-Хиллз. Он нередко приглашал студентов на незатейливый ужин – яичницу а-ля Оппи, которую всегда подавал с мексиканским чили и красным вином. При случае тщательно и церемонно смешивал для гостей крепкий мартини, который наливал в охлажденные бокалы. Края бокалов иногда макал в сок лайма с медом. И зимой, и летом окна в квартире были раскрыты настежь, из-за чего в зимнее время гости садились поближе к большому камину – главному элементу гостиной с черной обшивкой из потемневшего дерева, украшенной индейскими половичками из Нью-Мексико. На стене висела подаренная отцом небольшая литография Пикассо. Когда все уставали от физики, разговор заходил о живописи или литературе либо хозяин предлагал поговорить о каком-нибудь фильме. Маленький дом, обшитый досками из красной сосны, выходил окнами на город и мост Золотые Ворота. Оппи называл залив Сан-Франциско «лучшей гаванью мира». От дороги наверху холма дом был почти полностью скрыт эвкалиптами, соснами и акациями. Брату Роберт писал, что обычно спит на веранде «под одеялом яки и звездами, воображая, что находится на веранде “Перро Калиенте”».

В те годы официальным нарядом Оппи служили серый костюм, синяя рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани и громоздкие черные туфли с тупыми носами, поношенные, но начищенные до блеска. Дома он переодевался в синюю рабочую рубаху, линялые голубые джинсы, перехваченные широким кожаным ремнем с серебряной мексиканской бляхой. Длинные костлявые пальцы были желтыми от никотина.

То ли умышленно, то ли нет некоторые студенты стали подражать причудам и эксцентричным манерам своего преподавателя. Почти все будущие физики начинали непрерывно курить «Честерфилд», любимую марку Оппи, и щелкать зажигалкой всякий раз, стоило кому-то достать сигарету. «Они копировали его жесты, привычки, интонации», – вспоминал Роберт Сербер. Исидор Раби наблюдал: «Он [Оппенгеймер] был похож на паука, окруженного паутиной информации. Я как-то раз был в Беркли и сказал группе студентов: “Ага, я вижу, что на вас сегодня костюм вашего гения”. На следующий день Оппенгеймер уже знал о том, что я говорил накануне». Некоторым этот культ или мистика были не по нраву. «Нам не полагалось любить Чайковского, – сообщал Эдвин Юлинг, – потому что Чайковского не любил Оппенгеймер».

Студентам Оппи регулярно напоминали, что в отличие от большинства физиков их преподавателя интересуют книги не только по специальности. «Он читал много французской поэзии, – вспоминал Гарольд Чернис. – Читал почти все [романы и стихи], что издавались». Оппи любил древнегреческих поэтов, но не упускал из виду и современных романистов, например, Эрнеста Хемингуэя. Роберту особенно понравился роман «Фиеста».

Финансовое положение Оппи оставалось стабильным даже в период депрессии. Во-первых, в октябре 1931 года, когда он получил должность доцента, его годовое жалование составляло 3000 долларов, при этом дополнительные суммы поступали от отца. Хотя вырученных от продажи фирмы денег не хватило на создание независимого фонда, который хотел учредить Юлиус, их хватило на трастовый фонд, гарантирующий, чтобы «Роберту никогда не пришлось отказываться от своих исследований».

Подобно отцу, Роберт был щедр и, не колеблясь, угощал студентов вкусной едой и хорошими винами. Закончив семинар в конце дня в Беркли, он нередко приглашал всех участников на ужин в ресторане «У Джека», одном из наиболее уютных заведений Сан-Франциско. Сухой закон продолжал действовать до 1933 года, однако Оппенгеймер, по выражению одного старого друга, «знал все лучшие рестораны и подпольные бары города». В те годы добраться из Беркли в Сан-Франциско легче всего было на пароме. Пассажиры в ожидании рейса нередко (после 1933 года) пропускали по стаканчику в одном из многочисленных баров, окружающих пристань. В ресторане «У Джека» на Сакраменто-стрит № 615 Оппи выбирал вина и помогал студентам сориентироваться в меню, а после ужина неизменно оплачивал весь счет. «Мир вкусных блюд, хороших вин и благодатной жизни был знаком далеко не всем, – говорил один из студентов. – Оппенгеймер демонстрировал нам неведомую сторону жизни. <…> Мы отчасти перенимали его вкусы». Раз в неделю Оппи заглядывал в дом Лео Недельски, где снимали комнаты еще несколько студентов, в том числе Дж. Фрэнклин Карлсон и Мельба Филлипс. Почти каждый вечер около десяти на стол подавали чай и пирожные, все играли в блошки и обсуждали всякую всячину. Обычно большинство расходилось к полуночи, но иногда споры продолжались до двух или трех часов ночи.

Однажды вечером перед концом весеннего семестра 1932 года Оппи объявил, что Фрэнк Карлсон, иногда страдавший от приступов депрессии, нуждается в помощи с завершением диссертации. «Фрэнк выполнил всю работу, – сказал Оппенгеймер. – Теперь ее нужно переписать начисто». Студенты объединили силы и организовали небольшую «артель». «Фрэнк [Карлсон] писал, – вспоминала Филлипс, – Лео [Недельски] редактировал. <…> Я делала корректуру и вписывала все уравнения». Карлсон защитил диссертацию в июне того же года и в 1932–1933 годах продолжал работать с Оппенгеймером в роли научного сотрудника.

Каждую весну – семестр в Беркли кончался в апреле – студенты Оппи кочевали вслед за ним в находящийся на расстоянии 375 миль Калтех в Пасадене, где он вел весеннюю четверть. Необходимость прекращения аренды квартир в Беркли и переезд в летние коттеджи Пасадены, сдаваемые по 25 долларов в месяц, пыл учащихся не охлаждали. Некоторые даже ездили вслед за Робертом в Мичиганский университет, чтобы несколько недель присутствовать на летнем семинаре в Энн-Арбор.

Летом 1931 года в Энн-Арбор приехал бывший учитель Оппи по Цюриху Вольфганг Паули. На одном из занятий Паули то и дело перебивал выступление Оппи, пока другой именитый физик, Х. А. Крамерс, не выкрикнул: «Замолчите, Паули, и дайте нам выслушать Оппенгеймера. Что он сказал не так, вы можете объяснить потом». Подобные острые пререкания только усиливали окружавшую Оппенгеймера ауру непринужденной гениальности.

Летом 1931 года Элла Оппенгеймер заболела, у нее нашли лейкемию. 6 октября 1931 года Юлиус прислал Роберту телеграмму: «Мать смертельно больна. Не выживет…» Роберт немедленно приехал домой и стал дежурить у постели матери. Он застал ее «в ужасно плохом, почти безнадежном состоянии». Роберт написал Эрнесту Лоуренсу: «Иногда получается с ней поговорить, мать устает и печалится, но не впадает в отчаяние. Она невероятно мила». Десятью днями позже Оппи сообщил, что конец уже близок: «Мать сейчас в коме, смерть наступит очень скоро. Мы невольно чувствуем облегчение, что ей больше не придется страдать. <…> Последнее, что она мне сказала, было: “Да, Калифорния”».

Перед самой смертью Эллы морально поддержать Роберта приехал его бывший учитель Герберт Смит. После нескольких часов беспорядочных разговоров Роберт взглянул на него и сказал: «Я самый одинокий человек на свете». Элла умерла 17 октября 1931 года в возрасте шестидесяти двух лет. Роберту было двадцать семь. Когда один из друзей, пытаясь утешить его, сказал: «Знаешь, Роберт, твоя мать тебя очень любила», он тихо пробормотал в ответ: «Да, знаю. Возможно, даже чересчур».

Убитый горем Юлиус остался жить в Нью-Йорке, однако стал чаще приезжать к сыну в Калифорнию. Они все больше сближались. Студентов и коллег Роберта в Беркли несколько удивляло, как много места в своей жизни он выделял отцу. На зиму 1932 года отец и сын сняли коттедж в Пасадене, где в то время преподавал Роберт. Он каждый день обедал с отцом и раз в неделю по вечерам водил его в элитный клуб Калтеха. Роберт держал там, по его выражению, Stammtisch (немецкое слово, обозначающее «столик для завсегдатаев»), на каждом таком вечере выступал какой-нибудь оратор, после чего начинались оживленные дебаты. Юлиус был невероятно доволен своим участием в таких мероприятиях и писал Фрэнку: «Там очень весело. <…> Я вижусь со многими друзьями Роберта, при этом у меня нет ощущения, что я ему мешаю заниматься своим делом. Он постоянно занят, недавно вел короткие беседы с Эйнштейном». Два раза в неделю Юлиус играл в бридж с Рут Юлинг, они стали близкими друзьями. «Ни один мужчина не умел дать женщине почувствовать ее важность лучше, чем это делал он [Юлиус], – вспоминала впоследствии Рут. – Он невероятно гордился своим сыном. <…> Никак не мог взять в толк, от кого Роберт все это перенял». Юлиус с не меньшей страстью рассуждал о мире искусства. Когда Рут летом 1936 года приехала к нему в гости, он с гордостью продемонстрировал свою коллекцию картин. «Юлиус заставил меня просидеть весь день перед прекрасным полотном Ван Гога с ярким солнцем, – вспоминала она, – чтобы показать мне, как оно меняется с переменой освещения».

Среди прочих Роберт представил отца Артуру У. Райдеру, преподавателю санскрита из Беркли. Райдер был республиканцем, поддерживающим Гувера, и острым на язык врагом предрассудков. Он был «очарован» Оппенгеймером; Роберт, в свою очередь, считал Райдера образцом интеллектуала. Юлиус соглашался с сыном: «Удивительная личность, невероятное сочетание суровой простоты и проглядывающего сквозь нее крайнего великодушия». Роберт ставил Райдеру в заслугу то, что последний возродил в нем «ощущение места этики в жизни». Перед ним был ученый, «ощущающий, мыслящий и рассуждающий, как стоик». Он считал Райдера одним из редких людей, наделенных «трагическим восприятием жизни, потому что выбор между спасением души и осуждением на вечные муки такие люди полностью относят на счет действий человека. Райдер понимал, что некоторые человеческие ошибки невозможно исправить и что перед лицом этого факта все остальные факты второстепенны».

Роберта притягивал и сам Райдер, и древний язык, которым он занимался. Вскоре Райдер начал давать Оппенгеймеру по вечерам в четверг частные уроки санскрита. «Я изучаю санскрит, – писал Роберт Фрэнку, – язык мне очень нравится, как и сладостная роскошь возвращения к ученичеству». Хотя большинству друзей его новое увлечение показалось странным, Гарольд Чернис, познакомивший Оппи с Райдером, видел в этом безупречную логику. «Он любил головоломки, – говорил Чернис. – А так как почти все давалось ему легко, внимание привлекали только по-настоящему трудные задачи». Кроме того, Оппи «любил мистику и загадочность».

Благодаря своей способности к языкам Роберт вскоре читал «Бхагавадгиту» в оригинале. «Она очень проста и волшебна», – писал он Фрэнку. Он уверял друзей, что древний индуистский текст «Песни Господа» является «самой прекрасной философской поэмой, написанной на любом известном языке». Райдер подарил ему экземпляр книги в розовой обложке, который занял постоянное место на полке рядом с рабочим столом Роберта. Оппи завел привычку дарить экземпляры «Бхагавадгиты» своим студентам.

Роберт настолько углубился в изучение санскрита, что осенью 1933 года, когда отец купил ему еще один «крайслер», назвал машину Гаруда по имени гигантского царя птиц индуистской мифологии, переносящего Вишну по небесам. Повествование «Бхагавадгиты», главной части написанного на санскрите эпоса «Махабхарата», ведется в форме диалога между воплощенном во плоти богом Кришной и героем-человеком, царевичем Арджуной. Накануне смертельной битвы Арджуна отказывается вести свои войска на войну против друзей и родни. Бог Кришна убеждает Арджуну, что как воин он обязан исполнить свое предназначение: сражаться и убивать[11].

Со времен эмоционального кризиса 1926 года Роберт пытался обрести некое внутреннее равновесие. Самодисциплина и работа всегда служили ему руководством к действию, теперь же он полубессознательно возвел их в ранг жизненной философии. Весной 1932 года Роберт в длинном письме брату объяснил, почему он это сделал. Тот факт, что дисциплина «полезна для души, более фундаментален, чем любая из причин, приводимых в пользу ее полезности. Я считаю, что через дисциплину, но не только через нее одну, мы способны обрести душевный покой и определенную, ценную степень свободы от случайностей судьбы… а также отстраненность, предохраняющую целостность отвергаемого ей мира. Я считаю, что дисциплина учит нас сохранять во все более враждебном окружении то, что важнее всего для нашего счастья, и легко отказываться от того, что в ином случае казалось бы нам позарез необходимым». И только дисциплина позволяет нам «увидеть мир без грубых искажений со стороны личных желаний, а увидев, с большей легкостью принимать земные лишения и земные кошмары».

Как и многие западные интеллигенты, зачарованные восточной философией, Оппенгеймер находил убежище в мистицизме. Более того, он знал, что не одинок. Некоторые из любимых им поэтов, например, У. Б. Йейтс и Т. С. Элиот, тоже баловались «Махабхаратой». «Поэтому, – говорилось в конце письма двадцатидвухлетнему Фрэнку, – я думаю, что мы должны с глубокой благодарностью приветствовать все, что требует дисциплины: учебу, наш долг перед другими людьми и обществом, войну, личные неприятности и даже нехватку средств к существованию, ибо только они позволят нам приобрести хотя бы толику отстраненности и только так мы обретем покой».

Оппенгеймеру еще не исполнилось тридцати лет, а он, похоже, уже стремился к отстраненности от земной суеты. Иначе говоря, желал взаимодействовать с физическим миром в качестве ученого, сохраняя при этом дистанцию. Он не стремился к полному уходу в сферу духа, но в то же время нуждался в душевном покое. «Бхагавадгита», похоже, содержала философию, устраивавшую интеллигента, знающего толк в мирских делах и чувственных удовольствиях. Одним из любимых текстов Роберта, написанных на санскрите, была поэма «Мегхадута», описывающая географию любви – от обнаженных женских бедер до парящих в небесах горных вершин Гималаев. «Мы с Райдером прочитали “Мегхадуту” с удовольствием, простотой и великим очарованием», – писал он Фрэнку. Еще один любимый им текст «Шатакатрая» содержит следующие фаталистические строки:

Ты можешь одолеть врагов

И натореть в науке,

Искусство познавать…

Но лишь закону кармы одному подвластно

Предотвратить все то, чему не суждено случиться,

И проявить все то, что наступить должно.

В отличие от «Упанишад» «Бхагавадгита» прославляет активную жизнь и включенность в окружающий мир. В этом смысле она совместима с этической культурой, которую Оппенгеймеру преподавали в школе. Но есть и важные отличия. Идеи кармы, судьбы и земного долга «Бхагавадгиты» на первый взгляд противоречат филантропии Общества этической культуры. Доктор Адлер негативно отзывался о любых неотвратимых «законах истории». Этическая культура вместо этого подчеркивала роль воли каждого индивидуума. В социальной работе Джона Лавджоя Эллиотта с иммигрантами Нижнего Манхэттена не было ничего фаталистического. Поэтому, возможно, притяжение фатализма «Бхагавадгиты», которое ощущал Оппенгеймер, отчасти объяснялось поздним протестом против того, чему его учили в юности. Так, например, считал Исидор Раби. Жена Раби, Хелен Ньюмарк, была одноклассницей Роберта в Школе этической культуры, и Раби позднее вспоминал: «Из наших бесед я сделал вывод, что сам он относился к школе без особой любви. Нередко слишком большая доза этической культуры, как уксус, действует на начинающего интеллигента, который предпочел бы более глубокий подход к человеческим отношениям и месту человека во вселенной».

По мнению Раби, наследие этической культуры сковывало молодого Оппенгеймера. Человек не может знать всех последствий собственных действий, и подчас даже добрые намерения приводят к чудовищным результатам. Роберт обладал острым чутьем на этику, но при этом был наделен амбициями и непоседливым, пытливым умом. Подобно многим другим интеллектуалам, сознающим сложность жизни, он, вероятно, временами испытывал нерешительность, граничащую с инертностью. Позднее Оппенгеймер размышлял об этой дилемме следующим образом: «Я могу, как мы все вынуждены это делать, принять решение и действовать или же размышлять о своих мотивах, особенностях, достоинствах и недостатках, пытаясь определить, почему я делаю то, что решил сделать. Оба подхода имеют место в нашей жизни, но совершенно ясно, что один исключает другой». В Школе этической культуры Феликс Адлер подвергал себя «постоянному самоанализу и самооценке теми же высокими стандартами и целями, которые задавал другим». Однако на пороге тридцатилетия Оппенгеймер все больше тяготился непрерывным самокопанием. По предположению историка Джеймса Хиджая, «Бхагавадгита» дала ответ на эту психологическую дилемму: чти труд, долг и дисциплину и не тревожься за результат. Оппенгеймер четко сознавал последствия своих действий, но, подобно Арджуне, подчинялся велению долга. Поэтому долг (и амбиции) подавляли сомнения, хотя сомнения никуда не девались и сохранялись в форме постоянного напоминания о несовершенстве человеческой природы.

В июне 1934 года Оппенгеймер вернулся в Мичиганский университет проводить летний курс по физике и прочитал лекцию с критическим разбором уравнения Дирака. Лекция настолько впечатлила Роберта Сербера, что молодой постдок немедленно решил перевестись из Принстона в Беркли. Через неделю или две после переезда Оппи пригласил его в кинотеатр, где они посмотрели «Когда настанет ночь» с Робертом Монтгомери в главной роли. Это событие заложило основу их многолетней дружбы.

Сербер, сын юриста из Филадельфии с обширными связями, вырос в левой политической среде. Его отец родился в России, оба родителя были евреями. Мать Сербера умерла, когда ему было двенадцать лет. Вскоре после этого отец снова женился. Новая жена, Фрэнсес Леоф, художник-монументалист и гончар, впоследствии, согласно документам ФБР, вступила в Коммунистическую партию. Роберт Сербер быстро стал частью большого семейного клана Леоф, во главе которого стояли дядя его мачехи, харизматичный филадельфийский врач Моррис В. Леоф, и его жена Дженни. Дом Леофов напоминал политико-художественный салон. Частыми гостями в нем были драматург Клиффорд Одетс, левый журналист И. Ф. Стоун и поэтесса Джин Ройсман, которая потом вышла замуж за леволиберального судебного адвоката Леонарда Будена. Молодой Роберт Сербер вскоре попал под очарование Шарлотты Леоф, младшей из двух дочерей Морриса и Дженни. В 1933 году он и Шарлотта после ее выпуска из Пенсильванского университета зарегистрировали брак. Шарлотта унаследовала от отца-радикала тягу к политике и горячо выступала в поддержку различных левых инициатив. Ввиду таких семейных связей неудивительно, что политические взгляды самого Сербера приобрели заметный левый уклон, хотя несколько лет спустя ФБР констатировало, что «достоверных доказательств вступления Роберта Сербера в Коммунистическую партию не обнаружено».

В Беркли Сербер штудировал теоретическую физику под началом Оппенгеймера и за несколько лет опубликовал дюжину научных работ, в том числе семь в соавторстве с наставником. Работы были посвящены таким вещам, как частицы космических лучей, распад протонов высокой энергии, ядерные фотоэффекты при высоких энергиях и ядерные реакции в звездах. Оппи говорил Лоуренсу, что Сербер «один из немногих действительно первоклассных теоретиков, с кем ему доводилось работать».

Оппенгеймер и Сербер близко подружились. Летом 1935 года Оппи пригласил Серберов в гости на свое ранчо в Нью-Мексико. Сербер оказался совершенно не готов к условиям жизни в «Перро Калиенте». Когда супруги, пропетляв по горным дорогам несколько часов, прибыли на место, они застали на ранчо Фрэнка Оппенгеймера, Мельбу Филлипс и Эда Макмиллана. Оппи непринужденно поздоровался с новоприбывшими и, потому как в доме не осталось для них места, предложил взять двух лошадей и ехать на север, в Таос, находящийся от «Перро Калиенте» в восьмидесяти милях. Это означало три дня пути верхом с преодолением перевала Хикория на высоте 3,8 километра. А Сербер никогда в жизни не сидел на лошади! Послушавшись советов Оппи, чета Серберов оседлала лошадей, взяв с собой только смену носков и нижнего белья, зубную щетку, коробку шоколадных крекеров из непросеянной муки, пинту виски и мешок овса для лошадей. Через три дня Серберы, страдая от боли в мышцах и натерых до крови ног из-за постоянного сидения в седле, прибыли в Таос. Переночевав в гостинице в Ранчос-де-Таос, они выехали встречать Оппенгеймера. По дороге Шарлотта дважды падала с лошади и приехала на место в куртке, измазанной кровью.

Жизнь в «Перро Калиенте» была сурова. На высоте 2,7 километра разреженный воздух вызывал затруднения дыхания. «Первые несколько дней, – писал потом Сербер, – любое физическое усилие заставляло хватать ртом воздух». Даже после пяти лет аренды ранчо братьями Оппенгеймер хижина все еще была скупо обставлена: простые деревянные стулья, диван перед камином, индейский коврик на полу. Фрэнк проложил трубу от выше расположенного родника, теперь в доме был водопровод. Но не более того. Сербер быстро понял, что для Роберта ранчо служило лишь местом ночевки в промежутках между длительными, изнуряющими походами по безлюдным местам. Ему запомнилось, как однажды, возвращаясь ночью в грозу, они подъехали к развилке дорог, и Оппи сказал: «По этой дороге до дома семь миль, а эта чуть длиннее, но намного красивее».

Несмотря на лишения, Серберы с 1935 по 1941 год проводили в «Перро Калиенте» часть лета. Оппенгеймер принимал на ранчо много других гостей. Однажды он наткнулся на совершающего пеший поход физика германского происхождения Ханса Бете и уговорил его заглянуть на огонек. Другие физики – Эрнест Лоуренс, Георг Плачек, Вальтер Эльзассер, Виктор Вайскопф – каждый провели здесь хотя бы несколько дней. Все гости с удивлением замечали, какое удовольствие черпала в спартанской обстановке якобы утонченная натура их друга.

В некоторых случаях вылазки Роберта граничили с катастрофой. Однажды он и трое друзей, Джордж и Эльза Уленбек, а также Роджер Льюис, заночевали у озера Кэтрин на восточном склоне пика под названием Санта-Фе-Болди. Из-за большой высоты над уровнем моря у Роберта и двух мужчин появились симптомы высотной болезни. Они провели очень холодную ночь в спальных мешках, а поутру недосчитались двух лошадей. Тем не менее Роберт уговорил спутников подняться на пик Норт-Тручас, самую большую вершину высотой почти 4000 метров, расположенную в южной части хребта Сангре-де-Кристо. Они взобрались на макушку горы в грозу, после чего, промокшие до нитки, проделали обратный путь до «Лос-Пиньос», где Кэтрин Пейдж отпоила их крепкими напитками. Две сбежавшие лошади на следующее утро вернулись сами, и Эльза, хохоча, наблюдала, как одетый в розовую пижаму Оппенгеймер загонял их в стойло.

До 1934 года Оппенгеймер почти не проявлял интереса к текущим событиям или политике – не столько из-за неосведомленности, сколько от безразличия. И уж тем более не участвовал в политических акциях. Сказку о том, что он не обращал внимания на политику и реальные события, он запустил позже – в то время, когда хотел сослаться на свою политическую наивность: он утверждал, что якобы не имел даже радиоприемника или телефона и никогда не читал газет и журналов. Он любил повторять, что услышал о биржевом крахе, случившемся 29 октября 1929 года, лишь несколько месяцев спустя. Что якобы никогда до 1936 года не голосовал на президентских выборах. «Многим моим друзьям, – свидетельствовал он в 1954 году, – мое безразличие к текущим событиям казалось неестественным, они часто укоряли меня за снобизм. Я же интересовался человеком и его опытом, глубоко интересовался наукой, однако не разбирался в отношениях человека и общества». Много лет спустя Роберт Сербер заметил, что в этом автопортрете Оппенгеймер представил себя как «оторванного от действительности, замкнутого в себе, чуждого эстетике человека, не ведающего, что происходит вокруг, то есть как полную противоположность тому, кем он был на самом деле».

В Беркли Оппенгеймер окружил себя друзьями и коллегами, остро интересующимися политическими и социальными вопросами. С осени 1931 года хозяйкой дома № 2665 на Шаста-роуд была Мэри Эллен Уошберн, высокая, властная женщина, носившая длинные цветастые платья из батика и любившая шумные компании. Ее муж Джон Уошберн работал бухгалтером и, по некоторым сведениям, преподавал экономику в университете. Их дом много лет служил центром притяжения интеллектуалов Беркли. Подобно Мэри Эллен, многие из них симпатизировали левым политикам. ФБР потом установит, что Мэри Эллен являлась «активным членом Коммунистической партии в округе Аламида».

Начиная с 1920-х годов вечеринки в доме Уошбернов посещал молодой преподаватель французской литературы Хокон Шевалье. На вечеринки приходили Серберы, а также очаровательная студентка-медичка Джин Тэтлок. Естественно, что Оппи, холостяк, снимавший квартиру на нижнем этаже, временами тоже посещал эти посиделки. Он вел себя с неизменной учтивостью и по обыкновению всех располагал к себе. Однако однажды вечером, когда он подробно разбирал достоинства какой-то поэмы, гости услышали, как изрядно подвыпивший Джон Уошберн пробормотал: «Со времен греческих трагедий никто не превзошел Роберта Оппенгеймера в его монотонной помпезности».

«Мы не увлекались политикой в прямом смысле слова», – вспоминала Мельба Филлипс. Оппи как-то раз сказал Лео Недельски: «Я знаю трех человек, кого интересует политика. Скажи, какое отношение политика имеет к правде, добродетели и красоте?» Однако после января 1933 года, ознаменовавшегося приходом к власти в Германии Адольфа Гитлера, политика начала вторгаться в жизнь Оппенгеймера. К апрелю того же года всех преподавателей-евреев Германии без церемоний уволили с работы. Годом позже, весной 1934 года, Оппенгеймер получил циркулярное письмо, призывающее делать взносы в фонд помощи немецким физикам, пытающимся эмигрировать из нацистской Германии. Он немедленно согласился отчислять три процента (около 100 долларов в год) своего жалованья в течение двух лет. По иронии судьбы одним из беженцев, кому помог фонд, был бывший преподаватель Роберта в Геттингене, доктор Джеймс Франк. Непосредственно после прихода Гитлера к власти Франк, кавалер двух Железных крестов за Первую мировую войну, был одним из немногих физиков-евреев, кому позволили сохранить свое рабочее место. Однако через год он был вынужден эмигрировать из-за отказа уволить других евреев. В 1935 году он уже преподавал физику в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе. Макс Борн тоже бежал из Геттингена в 1933 году и стал преподавателем в Англии.

Из Германии приходили откровенно зловещие новости. Однако в 1934 году любому человеку было бы трудно не заметить политические волнения и в родном Беркли. Пятилетняя депрессия ввергла в нищету миллионы обычных граждан. В начале года трудовые конфликты обернулись вспышками насилия. В конце января забастовку объявили 3000 сборщиков салата долины Империал. Действуя по наущению хозяев, полиция арестовала сотни работников. Забастовка была быстро подавлена, зарплата снизилась с 20 до 15 центов за час работы. После этого 9 мая 1934 года более 12 000 докеров организовали пикеты портов по всему Западному побережью. К концу июня забастовка докеров практически удушила экономику Калифорнии, Орегона и штата Вашингтон. В начале июля власти попытались разблокировать порт Сан-Франциско, полиция забросала тысячи докеров слезоточивыми гранатами, в ответ вспыхнул бунт. Через четыре дня непрерывных стычек несколько полицейских открыли огонь по толпе. Трое рабочих были ранены, двое из них скончались. 5 июля 1934 года вошло в историю под названием «Кровавый четверг». В этот день губернатор-республиканец распорядился, чтобы Национальная гвардия Калифорнии взяла городские улицы под контроль.

Через одиннадцать дней, 16 июля, профсоюзы Сан-Франциско объявили всеобщую забастовку. На четыре дня жизнь в городе остановилась. Наконец вмешались федеральные переговорщики, и 30 июля крупнейшая забастовка в истории Западного побережья закончилась. Докеры вернулись к работе, так и не добившись существенных прибавок к зарплате, однако всем было ясно, что профсоюзы одержали крупную политическую победу. Забастовка вызвала широкое сочувствие бедствующим докерам и значительно укрепила профсоюзное движение. 28 августа 1934 года в знак того, что политическая атмосфера заметно сдвинулась влево, кандидатом в губернаторы от демократов к ужасу калифорнийского истеблишмента был с заметным отрывом избран писатель-радикал Эптон Синклер. Хотя Синклер проиграл всеобщие выборы – не в последнюю очередь по причине ожесточенной клеветы и нагнетания страхов республиканцами, – политический ландшафт Калифорнии навсегда изменился.

Столь драматичные события не могли пройти мимо внимания Оппенгеймера и его учеников. Беркли раскололся на сторонников и противников забастовки. Когда докеры 9 мая 1934 года прекратили работу, консервативный сотрудник факультета физики Леонард Леб привлек членов футбольной команды Калифорнийского университета Беркли в штрейкбрехеры. Показательно, что Оппенгеймер пригласил некоторых из своих студентов, в том числе Мельбу Филлипс и Боба Сербера, на митинг докеров в большом актовом зале Сан-Франциско. «Мы сидели высоко на балконе, – вспоминал Сербер, – и под конец заразились душевным подъемом бастующих, начали выкрикивать вместе с ними: “Даешь забастовку! Даешь забастовку!”». После митинга Оппенгеймер пришел на квартиру к Эстель Каэн, где был представлен обаятельному профсоюзному вожаку Гарри Бриджесу.

* * *

Осенью 1935 Фрэнк Оппенгеймер окончил двухлетний курс обучения в Кавендишской лаборатории в английском Кембридже и получил стипендию, чтобы продолжить обучение аспирантом в Калтехе. Научным руководителем Фрэнка согласился стать старый друг Роберта Чарльз Лауритсен. Фрэнк немедленно погрузился в исследования электронно-лучевой спектроскопии, которыми занимался еще в Кавендише. «Очень приятно быть аспирантом, когда понимаешь, что нужно делать», – вспоминал он.

Роберт по-прежнему делил время между Беркли и Калтехом, ежегодно проводя конец лета в Пасадене, где останавливался у своих друзей Ричарда и Рут Толмен. Толмены построили неподалеку от кампуса беленый дом в испанском стиле с пышным садом во дворе и гостевым домиком на одну спальню, который Роберт занимал, бывая в городе. Роберт познакомился с Толменами весной 1929 года, и в то лето супружеская пара побывала на ранчо Оппенгеймера в Нью-Мексико. Роберт называл их «очень близкими» друзьями. Он восхищался «умом и широкими интересами» Толмена – «и в физике, и вообще». Восхищался он и «невероятно умной и очень милой» женой Толмена. Рут в то время заканчивала аспирантуру по клинической психологии. Для Оппенгеймера Толмены служили «чудесным островом среди кошмара Южной Калифорнии». По вечерам Толмен нередко устраивал дружеский ужин, на который приглашал Фрэнка и друзей Оппенгеймера – Лайнуса Полинга, Чарли Лауритсена, Роберта и Шарлотту Сербер, Эдвина и Рут Юлинг. Фрэнк и Рут частенько дуэтом играли на флейте.

В 1936 году Оппенгеймер активно продвигал Сербера на должность младшего научного сотрудника факультета физики в Беркли. Декан факультета Раймонд Бирдж с большой неохотой согласился выделить Серберу жалованье в размере 1200 долларов в год. Следующие два года Оппи несколько раз пытался устроить Сербера на штатную преподавательскую должность доцента. Однако Бирдж упорно отклонял ходатайства и однажды написал коллеге: «На кафедре хватит и одного еврея».

В то время Оппенгеймер не знал об этой реплике, хотя подобные настроения не были для него секретом. В 1920-е и 1930-е годы в вежливом американском обществе поднимал голову антисемитизм. Многие университеты подхватили пример Гарварда и ввели ограничительные квоты на прием еврейских студентов. Элитные юридические фирмы и общественные клубы таких крупных городов, как Нью-Йорк, Вашингтон и Сан-Франциско, практиковали расовую и религиозную сегрегацию. В этом плане калифорнийский истеблишмент мало чем отличался от истеблишмента Восточного побережья. И все же, даже не имея шансов влиться в калифорнийское высшее общество подобно своему другу Эрнесту Лоуренсу, Оппенгеймер был доволен своим положением. «Я решил, где себе постелить», – вспоминал он. И был «доволен» своей постелью.

В 1930-е годы он ни разу не выбирался в Европу. Более того – за исключением летнего отпуска в Нью-Мексико и поездок на летний семинар в Энн-Арбор даже не покидал Калифорнию. Когда Гарвард предложил удвоить его жалование, если он согласится переехать на восток, Роберт попросту отмахнулся. В 1934 году созданный в Принстоне новый Институт перспективных исследований дважды пытался переманить его из Беркли, но Оппенгеймер был непреклонен: «От меня в таком месте не было бы никакой пользы…» Он писал брату: «Я отклонил эти соблазны, ставя выше свое нынешнее рабочее место, где мне немного легче верить в собственную полезность и где доброе калифорнийское вино скрашивает сложность физики и ограниченные возможности человеческого разума». Он считал, что «не стал взрослым, но немного повзрослел». Его теоретические изыскания переживали расцвет отчасти потому, что преподавание отнимало у него лишь пять часов в неделю, оставляя «много времени на физику и кучу других вещей…». И тут он повстречал женщину, которая перевернет его жизнь.

Часть вторая

Глава восьмая. «В 1936 году мои интересы начали меняться»

Роберт был по-настоящему влюблен в Джин. Он любил ее больше всех. Он был ей предан.

Роберт Сербер

Весной 1936 года, когда Роберт встретил Джин Тэтлок, ей было всего двадцать два года. Их познакомили на вечеринке у Мэри Эллен Уошберн, хозяйки дома на Шаста-роуд. Джин заканчивала первый курс факультета медицины Стэнфордского университета, который в то время находился в Сан-Франциско. В ту осень, вспоминал Роберт, «я начал ухаживать за ней, и мы сблизились».

Джин была стройной женщиной с густыми черными вьющимися волосами, голубыми глазами, пушистыми черными ресницами и от природы алыми губами. Некоторые считали, что она выглядит как «древнеирландская принцесса». При росте метр семьдесят три ее вес никогда не превышал 58 килограммов. В ее внешности имелся лишь один крошечный изъян – слегка опущенное веко в результате несчастного случая в детском возрасте. Но даже этот едва заметный дефект лишь подчеркивал ее шарм. Красота и робкая меланхоличность девушки пленили Роберта. «Джин ни с кем не делилась своим отчаянием», – написала впоследствии ее подруга Эдит А. Дженкинс.

Роберт знал, что Джин дочь выдающегося специалиста по Чосеру, профессора Беркли Джона С. П. Тэтлока, одного из немногих преподавателей вне факультета физики, с кем у Оппенгеймера существовало более чем шапочное знакомство. Во время обедов в клубе профессуры Тэтлок нередко поражался знанию английской литературы, которое демонстрировал молодой преподаватель физики. В свою очередь, повстречав Джин, Оппенгеймер быстро понял, что она впитала бережное отношение отца к литературе. Джин отдавала предпочтение мрачным, угрюмым стихам Джерарда Мэнли Хопкинса. Она также любила поэмы Джона Донна. Эта страсть передалась Роберту, которого через несколько лет сонет Донна «Разбей мне сердце, Боже…» вдохновит присвоить первому испытанию ядерной бомбы кодовое название «Тринити» (Троица).

У Джин имелся родстер, на котором она обычно ездила, опустив верх. Красивым контральто она распевала строки из «Двенадцатой ночи». Эта женщина свободного духа с жадным поэтическим умом всегда и при любых обстоятельствах производила неизгладимое впечатление на любую компанию. Одноклассница по Вассарскому колледжу запомнила ее как «подающую самые большие надежды среди всех девушек, кого я знала, и единственную в моем окружении, на ком уже тогда лежал отпечаток величия». Джин родилась 21 февраля 1914 года в Энн-Арбор, штат Мичиган. Она и старший брат Хью сначала росли в Кембридже, штат Массачусетс, потом в Беркли. Отец почти всю жизнь проработал в Гарварде, но после выхода на пенсию начал преподавать в Беркли. С десятилетнего возраста Джин проводила лето на ранчо в Колорадо. Подруга детства и однокурсница Присцилла Робертсон писала в посмертном «письме» Джин: «У тебя была умная мать, всегда обходившаяся с тобой мягко, не пытавшаяся тебя сломить, но тем не менее сумевшая оградить тебя от опасностей твоей пылкой юности».

Перед началом учебы в Вассарском колледже родители отправили Джин на год в Европу. Девушка жила в Швейцарии у подруги матери, страстной поклонницы Карла Юнга. Эта знакомая представила Джин сплоченной группе психоаналитиков, окружавшей бывшего друга и соперника Фрейда. Юнгианская школа с ее упором на идею коллективного характера человеческой психики пришлась юной Тэтлок по душе. К моменту отъезда из Швейцарии она всерьез заинтересовалась психологией.

В Вассарском колледже Джин изучала английскую литературу и писала статьи для институтского «Литературного обозрения». Будучи дочерью ученого-англиста, она часто слушала в детстве, как родители читают вслух труды Шекспира и Чосера. Подростком провела целые две недели в Стратфорде-на-Эйвоне, где каждый вечер смотрела пьесы Шекспира. Ее ум и потрясающая красота вызывали у одноклассниц оторопь. Джин всегда выглядела не по годам зрелой, «получив от природы и благодаря опыту такую глубину, какой большинство девушек достигали только к окончанию колледжа».

Ее впоследствии будут иронично называть «преждевременной антифашисткой» – за раннюю оппозицию Муссолини и Гитлеру. Когда преподаватель дал ей почитать «Художников в униформе» Макса Истмена, надеясь, что книга послужит противоядием от опрометчивого восхищения русским коммунизмом, Джин по секрету сказала подруге: «Если бы я разуверилась в том, что в России все было лучше, я бы не захотела жить».

1933–1934 годы Джин провела в Калифорнийском университете в Беркли слушательницей подготовительного курса медицины, Вассарский колледж она окончила в 1935 году. Кто-то из друзей потом написал ей: «Врачом тебя побудили стать твоя общественная сознательность и раннее знакомство с Юнгом…» Во время учебы в Беркли она находила время писать репортажи и статьи для «Вестерн уоркер», органа Коммунистической партии на тихоокеанском побережье Америки. Джин платила членские взносы и дважды в неделю присутствовала на партийных собраниях. За год до встречи с Робертом Джин писала Присцилле Робертсон: «Если я себя кем-то и считаю, то исключительно “красной”». Истории о социальной несправедливости и неравенстве легко пробуждали в ней гнев и сильные чувства. Работа репортером для «Вестерн уоркер» еще больше разжигала ее негодование, ведь ей приходилось освещать такие события, как суд над тремя детьми, арестованными за продажу экземпляров «Вестерн уоркер» на улицах Сан-Франциско, или процесс по делу двадцати пяти рабочих лесопильного завода, поднявших бунт в калифорнийском городе Юрика.

И все-таки Джин, как и многим другим американским коммунистам, было чуждо доктринерство. «Я нахожу невозможным быть ревностной коммунисткой, – писала она Робертсон, – то есть каждый день дышать, говорить и действовать как коммунист». Более того, она избрала карьеру психоаналитика-фрейдиста, а в то время Коммунистическая партия считала Фрейда несовместимым с Марксом. Это идейное несоответствие, похоже, не смущало Тэтлок, что, вероятно, объясняло ее то вспыхивающий, то затухающий энтузиазм по отношению к партии. (В подростковом возрасте она восставала против религиозных догм, навязываемых Епископальной церковью. Джин рассказала подруге, что каждый день оттирает то место на лбу, где его коснулась рука священника при крещении. Она терпеть не могла религиозную «туфту» любого рода.) В отличие от многих товарищей по партии Джин сохраняла «ощущение неприкосновенности и смысла личной души», хотя те из друзей, кто делил с ней увлечение психологией, но отвергал политическую активность, ее раздражали: «Их интерес к психоанализу сводится к неверию в какие-либо другие положительные виды общественной активности». Для нее теоретическая психология была сродни искусному хирургическому вмешательству, «способу лечения определенных отклонений».

Короче, Джин Тэтлок была сложной натурой, и только такая женщина была способна привлечь внимание физика, наделенного острым чутьем к психологизму. По словам общего друга, она «была достойна Роберта во всех отношениях. У них было много общего».

Когда осенью между Джин и Оппи завязались близкие отношения, все быстро поняли, что их чувства очень глубоки. «Все мы немножко завидовали, – писала позже одна из самых близких подруг Джин Эдит Арнстейн Дженкинс. – Я, например, восхищалась им [Оппенгеймером] со стороны. О его раннем развитии и гениальности уже слагали легенды. Он ходил своей дерганой походкой, выворачивая мыски ботинок наружу, – еврейский пан с голубыми глазами и растрепанной, как у Эйнштейна, прической. А когда мы сошлись поближе на встречах в поддержку Испании, то увидели, как эти глаза держат твой взгляд, – насколько лучше других он умел слушать, подчеркивая свое пристальное внимание восклицаниями “Да! Да! Да!”, и как он, задумавшись о чем-нибудь, ходил туда-сюда, а окружающие его молодые апостолы от физики подражали его дерганой походке с наклоном вперед и его манере, слушая, вставлять “Да! Да! Да!”».

Джин Тэтлок не могла не заметить эксцентричность Оппенгеймера. Возможно, она принимала близко к сердцу странные увлечения Роберта именно потому, что сама очень глубоко – до самой подноготной – чувствовала жизнь. «Не забывай, – писала она подруге, – что он выступал перед знающими людьми в возрасте семи лет, не видел детства и сильно отличается от всех нас». Подобно Оппенгеймеру она испытывала явную тягу к самоанализу. Джин не зря избрала карьеру психоаналитика и психиатра.

Студенты знали, что до встречи с Тэтлок Оппенгеймер увлекался многими другими женщинами. «Полдюжины точно наберется», – считал Боб Сербер. Однако Тэтлок была особым случаем. Они встречались наедине, Оппи редко показывался с ней в кругу друзей с факультета физики. Друзья видели их вместе лишь на нерегулярных вечеринках в доме Мэри Эллен Уошберн. Сербер запомнил, что Тэтлок была «очень хороша собой и спокойно чувствовала себя в любой компании». Он также заметил, что в политическом плане Джин определенно стояла «на левых позициях, причем намного левее всех нас». Хотя она совершенно очевидно была «очень умна», он видел в ее характере и темную сторону. «Не знаю, страдала ли она от биполярного расстройства, однако временами впадала в жуткую депрессию». Когда Джин впадала в уныние, Оппи тоже грустил. «Он по нескольку дней не выходил из угнетенного состояния, – говорил Сербер, – потому что у Джин возникли какие-то проблемы».

И тем не менее их отношения преодолевали спады и продолжались три года. «Роберт был по-настоящему влюблен в Джин, – скажут потом друзья. – Он любил ее больше всех. Он был ей предан». Вполне естественно, что активность и общественная сознательность Джин пробудили в Роберте то самое чувство социальной ответственности, которое так часто обсуждали в Школе этической культуры. Ученый вскоре подключился ко многим инициативам Народного фронта.

«Начиная с конца 1936 года, – объяснял Оппенгеймер на допросе в 1954 году, – мои интересы начали меняться. <…> Я непрерывно чувствовал тлеющую ярость из-за того, как обходятся с евреями в Германии. У меня были там родственники [тетка и несколько двоюродных братьев и сестер], позже я помог вывезти их в Америку. Я видел, что экономическая депрессия творит с моими студентами. Нередко они не могли найти работу, а если находили, то совершенно не ту, какой заслуживали. На их примере я начал понимать, насколько глубоко события в мире политики и экономики способны затронуть жизнь человека. Я ощутил потребность принимать более полное участие в жизни общества».

На тот момент его, в частности, затронула тяжелая доля мигрантов, работавших на фермах. Один из соседей-студентов Оппенгеймера, Аврам Йедидия, познакомился с физиком, когда работал в 1937–1938 годах в Управлении чрезвычайной помощи штата Калифорния. «Он проявил глубокий интерес к невзгодам безработных, – вспоминал Йедидия, – засыпал нас вопросами о работе с мигрантами, приезжавшими в наши края из «пыльного котла» Оклахомы и Арканзаса. <…> По нашим тогдашним представлениям – причем, кажется, Оппенгеймер их тоже разделял – мы считали свою работу насущной или, говоря нынешним языком, “релевантной”, в то время как его работу – заумной и далекой от жизни».

Депрессия заставила многих американцев пересмотреть свои политические взгляды. Тем более это относилось к Калифорнии. В 1930 году трое из четырех избирателей штата голосовали за республиканцев. По прошествии восьми лет сторонники демократов превышали республиканцев два к одному. В 1934 году писатель-разоблачитель Эптон Синклер чуть не стал губернатором, принимая участие в выборах на платформе «Покончим с бедностью в Калифорнии» (EPIC). В редакторской статье «Нейшн» констатировала: «Если революция где-то назрела, то в Калифорнии. Ни в каком другом месте борьба между трудом и капиталом не была так широка и ожесточенна, а потери так велики. Ни в каком другом месте личные свободы, гарантированные конституцией, не попирались так грубо». В 1938 году на пост губернатора был избран еще один реформатор – Калберт Л. Олсон, демократ, поддержанный Коммунистической партией штата. Избирательная кампания Олсона проходила под лозунгом «объединенного фронта против фашизма».

Хотя левые задавали тон во всей Калифорнии, Коммунистическая партия штата даже в кампусах Калифорнийского университета оставалась в крохотном меньшинстве. В округе Аламида, где находился Беркли, партия насчитывала от пятисот до шестисот членов, включая сотню докеров, работавших на верфях Окленда. На общенациональном партийном уровне коммунисты Калифорнии считались умеренными. Имея в 1936 году всего 2500 членов, партия штата к 1938 году увеличила свою численность до 6000 человек. По всей стране Компартия США насчитывала примерно 75 000 членов, однако многие из новых членов не задерживались дольше одного года. Таким образом, в 30-е годы XX века в Компартию США – по крайней мере, на короткое время – вступили около 250 000 американцев.

Многие демократы и сторонники «Нового курса» не видели ничего зазорного во вступлении в КП США с ее многочисленными культурными и образовательными инициативами. В некоторых кругах Народный фронт даже пользовался большим престижем. Многие интеллигенты, не вступая в Компартию сами, соглашались присутствовать на писательском конгрессе, спонсированном КП, или бесплатно учить рабочих в «Центре народного образования». Поэтому в том, что молодой ученый из Беркли приобрел в период депрессии вкус к интеллектуально-политической жизни Калифорнии, не было ничего необычного. «Мне нравилось новое ощущение товарищества, – позже свидетельствовал Оппенгеймер, – и в то время я чувствовал, что становлюсь частью своей эпохи и своей страны».

Дверь в мир политики Роберту «открыла» Тэтлок. Ее друзья стали его друзьями – в том числе члены Коммунистической партии Кеннет Мэй (аспирант Беркли), Джон Питмен (репортер «Пиплз уорлд»), Обри Гроссман (адвокат), Руди Ламберт и Эдит Арнстейн. Одной из самых близких подруг Тэтлок была Ханна Питерс, врач, родившаяся в Германии, с которой она познакомилась на факультете медицины Стэнфорда. Доктор Питерс, которая вскоре стала личным врачом Оппенгеймера, была замужем за Бернардом Питерсом (урожденным Пьетрковски), еще одним беженцем из Германии.

Родившийся в 1910 году в Познани, Бернард до того, как Гитлер пришел к власти в 1933 году, изучал электротехнику в Мюнхене. По его словам, он не состоял в Компартии Германии, однако посещал коммунистические митинги как зритель, а один раз присутствовал на демонстрации против нацизма, во время которой получили травмы два человека. Вскоре Бернард был арестован и заключен в Дахау, один из первых нацистских концлагерей. Продержав его в лагере три ужасных месяца, Бернарда перевели в мюнхенскую тюрьму и потом без каких-либо объяснений выпустили на свободу. (Согласно другой версии событий, Бернард сумел бежать из тюрьмы.) Он несколько месяцев ехал на велосипеде по ночам через юг Германии и Альпы в Италию. Там он нашел свою родившуюся в Берлине двадцатидвухлетнюю подругу Ханну Лилиен, бежавшую в Падую, чтобы изучать медицину. В апреле 1934 года пара эмигрировала в Соединенные Штаты. Они поженились в Нью-Йорке 20 ноября 1934 года и после того, как Ханна в 1937 году получила диплом медицинского института Лонг-Айленда, переехали в Область залива Сан-Франциско. Одно время Ханна работала на факультете медицины Стэнфордского университета над научно-исследовательским проектом вместе с доктором Томасом Аддисом, другом и наставником Джин Тэтлок. В то время, когда Оппенгеймер через Джин познакомился с Питерсами, Бернард работал портовым грузчиком.

В 1934 году Питерс написал очерк объемом 3000 слов об ужасах Дахау. Он в тошнотворных подробностях описал пытки и казни заключенных без суда и следствия. Один из заключенных умер у него на руках через несколько часов после избиений. «Вся кожа была содрана со спины, с нее свисали ошметки мышц». Можно не сомневаться, что Питерс рассказывал о зверствах нацистов друзьям на Западном побережье. Прочитал ли Оппенгеймер очерк Питерса или услышал подробности от него самого, неизвестно, но история задела его за живое. От рассказа о необычной судьбе Питерса веяло правдивостью и конкретикой. Филип Моррисон, один из аспирантов Оппенгеймера, тоже считал, что Питерс был «немного не такой, как большинство из нас, – более возмужавший, его отличали особенная серьезность и глубина… его опыт шел намного дальше нашего. <…> Он видел и испытал на себе мрак варварства, окутавший нацистскую Германию, поработал с докерами залива Сан-Франциско».

Когда Питерс проявил интерес к физике, Оппи предложил ему прослушать курс в Беркли. Бернард проявил себя талантливым учеником. Несмотря на отсутствие у Питерса университетского диплома, Роберт устроил его в аспирантуру Беркли. Вскоре Бернард стал официальным стенографистом курса квантовой механики и под руководством Оппи подготовил диссертацию. Поэтому неудивительно, что Оппи и Джин Тэтлок часто встречались с Ханной и Бернардом Питерсами. Хотя супруги всегда отрицали принадлежность к Коммунистической партии, они не скрывали своих левых политических взглядов. К 1940 году Ханна открыла врачебную практику в бедном районе Окленда, и этот опыт «укрепил растущую годами убежденность в том, что адекватное медобслуживание могло обеспечить только сочетание медицинского страхования и федеральной поддержки». Ханна также настаивала на равенстве всех рас, принимая у себя чернокожих пациентов, в то время как большинство белых врачей этого не делали. Такими взглядами она заработала ярлык радикала, и ФБР решило, что Ханна является членом Компартии.

Новые друзья вовлекли Оппенгеймера в мир политического активизма. Однако было бы неправильно относить политическое пробуждение Роберта только на счет Тэтлок и ее окружения. В 1935 году отец дал Роберту почитать книгу «Советский коммунизм – новая цивилизация?», приукрашенное описание советского государства, сделанное хорошо известными британскими социалистами Сиднеем и Беатрисой Вебб. На Оппенгеймера написанное о советском эксперименте произвело благоприятное впечатление.

Есть сведения, что летом 1936 года Оппенгеймер взял с собой в трехдневную поездку на поезде до Нью-Йорка все три тома «Капитала» на немецком языке. По свидетельству друзей, к прибытию в Нью-Йорк все три тома были проштудированы от корки до корки. В действительности же первое знакомство с трудами Маркса произошло еще раньше – весной 1932 года. Гарольд Чернис запомнил, как Оппи приезжал к нему в Итаку, штат Нью-Йорк, весной и хвастал, что прочитал весь «Капитал». Чернис в ответ только рассмеялся. Он не считал друга любителем политики, но знал, что тот много читает: «Наверно, кто-то сказал ему: “Как? Ты о ней еще не слышал? Не читал?” И он тут же побежал читать чертову книгу!»

Еще до того, как их познакомили, Хокон Шевалье понаслышке знал о взглядах Оппенгеймера, причем не только на физику. В июле 1937 года Хокон оставил в дневнике ссылку на слова общего друга, сказавшего, что Оппенгеймер купил и прочитал полное собрание сочинений Ленина. Шевалье пошутил, что Оппенгеймер стал «более начитанным, чем большинство членов партии». Хотя Шевалье считал себя относительно хорошо образованным марксистом, он так и не одолел «Капитал» целиком.

Хокон Шевалье родился в Лейквуде, штат Нью-Джерси, в 1901 году, но его вполне можно было принять за иммигранта. Отец был французом, мать родилась в Норвегии. Хок, как его звали друзья, часть раннего детства провел в Париже и Осло и потому свободно говорил по-французски и по-норвежски. Родители привезли его в Америку в 1913 году, и школу он закончил в Санта-Барбаре, штат Калифорния. Он учился в Стэнфорде и Беркли, однако в 1920 году прервал учебу на семь месяцев и поступил матросом на торговое судно, курсировавшее между Сан-Франциско и Кейптауном. После этих приключений Шевалье вернулся в Беркли, где в 1929 году защитил докторскую диссертацию по французской литературе как филолог-романист.

Рост метр восемьдесят пять, голубые глаза и волнистые каштановые волосы делали молодого человека заметной фигурой. В 1922 году он женился на Рут Уолсуорт Босли, но в 1930 году развелся по причине ее «ухода из семьи» и через год женился на двадцатичетырехлетней Барбаре Этель Лансбург, одной из своих студенток из Беркли. Зеленоглазая блондинка Лансбург происходила из зажиточной семьи и владела потрясающе красивым домом из красной сосны у пляжа Стинсон-Бич в двадцати милях севернее Сан-Франциско. «Он был невероятно обаятелен как преподаватель, – вспоминала их дочь Сюзанна Шевалье-Сколникоф. – Вот чем он ее привлек».

В 1932 году Шевалье опубликовал свою первую книгу – биографию Анатоля Франса. В этом же году он начал писать рецензии и эссе для левых журналов «Нью рипаблик» и «Нейшн». К середине 1930-х годов он стал заметной фигурой в кампусе Беркли, преподавал французский язык и держал свой просторный дом на Чэбот-роуд в Окленде открытым для пестрой толпы студентов, художников, политических активистов и заезжих писателей – таких, как Эдмунд Уилсон, Лилиан Хеллман и Линкольн Стеффенс. Засиживаясь на вечеринках до поздней ночи, Шевалье часто опаздывал на утренние занятия, из-за чего факультет отстранил его от преподавания по утрам.

Интеллектуально развитый и амбициозный Шевалье вел активную политическую деятельность. Он вступил в Американский союз защиты гражданских свобод, профсоюз учителей, Межпрофессиональную ассоциацию и Союз потребителей. Он стал другом и помощником Кэролайн Деккер, вожака калифорнийских работников сельского хозяйства и консервных заводов, радикальной профсоюзной деятельницы, представлявшей интересы мексиканских и американских сельхозрабочих. Весной 1935 года кампус Беркли объединился в протесте против исключения студента, вызвавшего недовольство университетских властей открытыми заявлениями о своей приверженности коммунистическим идеям. Митинг протеста сорвали члены университетской футбольной команды, подстрекаемые ее тренером. Согласно одному свидетелю, Хокон Шевалье был единственным на факультете, кто «оказал покровительство и моральную поддержку отступившим, напуганным студентам».

В 1933 году Шевалье посетил Францию, где сумел встретиться с такими левыми писателями, как Андре Жид, Андре Мальро и Анри Барбюс. Хокон вернулся в Калифорнию в убеждении, что ему суждено «увидеть переход от общества, построенного на погоне за наживой и эксплуатации человека человеком, к обществу, основанному на полезном производстве и сотрудничестве между людьми».

К 1934 году, вдохновленный «новым взглядом на человека», он перевел известный роман Андре Мальро о китайском восстании 1927 года «La Condition Humaine» («Удел человеческий»), а также «Le Temps du Mépris» («Годы презрения»).

Как и для многих других, поворотной точкой для Шевалье стало начало гражданской войны в Испании. В июле 1936 года правое крыло испанской армии подняло мятеж против демократически избранного левого правительства в Мадриде. Фашистские мятежники, возглавляемые генералом Франсиско Франко, надеялись свергнуть республику в течение нескольких недель. Однако народное сопротивление оказалось упорным, началась жестокая гражданская война. Соединенные Штаты и демократические страны Европы, подозревая, что испанское правительство находится под влиянием коммунистов, с поощрения католической церкви объявили эмбарго на поставки оружия обеим сторонам. Это дало заметное преимущество фашистам, получавшим щедрую помощь от гитлеровской Германии Италии Муссолини. Осажденному правительству в Мадриде помогал один Советский Союз. Вдобавок в интернациональные бригады для защиты республики вступали добровольцы со всего света – в основном коммунисты, но также левые разных оттенков. В 1936–1939 годах защита испанской республики была главной темой для либеральных кругов повсюду в мире. За эти годы около 2800 американцев ушли добровольцами воевать с фашистами в составе прокоммунистической бригады имени Авраама Линкольна.

Весной 1937 года Шевалье сопровождал Мальро в поездке по Калифорнии. Раненный незадолго до этого на гражданской войне в Испании, Мальро рекламировал свои романы и собирал средства в поддержку Медицинского бюро, группы энтузиастов, отправлявшей медиков в Испанию. В глазах Шевалье Мальро олицетворял образ серьезного интеллектуала с твердыми политическими убеждениями.

В 1937 году Шевалье по всем имеющимся свидетельствам стал приверженцем Коммунистической партии. В своих мемуарах 1965 года «Оппенгеймер – история дружбы» он с удивительной откровенностью описывает свои политические взгляды 1930-х годов. Но даже через одиннадцать лет после окончания разгула маккартизма Шевалье все еще осторожничал и сохранял недоговоренность относительно своего членства в Компартии. Конец 1930-х годов был, по его выражению, «периодом наивности». «Нас воодушевляла искренняя вера в действенность логики и убеждения, в демократические процессы и окончательный триумф справедливости». Такие единомышленники, как Оппенгеймер, писал он, верили, что за границей испанская республика устоит под напором дующего из Европы ветра фашизма, а дома реформы «Нового курса» расчистят путь для нового общественного договора на фундаменте расового и классового равенства. Подобные надежды питали многие интеллектуалы, некоторые из них даже вступали в Коммунистическую партию.

К моменту знакомства с Оппенгеймером Шевалье был идейным марксистом, возможно, состоял в партии и, скорее всего, был авторитетным, хотя и неформальным консультантом партийных работников Сан-Франциско. Несколько лет он наблюдал за Оппенгеймером издали – в клубе профессуры, кампусе. Сарафанное радио Беркли донесло до его ушей, что блестящий молодой физик «горит желанием не просто читать об одолевающих мир проблемах, но и что-то делать».

Шевалье и Оппенгеймера представили друг другу на одном из первых собраний недавно основанного профсоюза учителей. В своих воспоминаниях Шевалье датировал первую встречу с Оппенгеймером осенью 1937 года. Но если их встреча действительно произошла на профсоюзном собрании, как потом оба утверждали, то это означает, что они впервые встретились двумя годами раньше – осенью 1935 года. Именно в это время местная группа № 349 профсоюза учителей, отделение Американской федерации труда (AFL), стала принимать в свои члены университетских профессоров. «Группа сотрудников факультета обсудила этот вопрос, – свидетельствовал потом Оппенгеймер, – устроила встречу, и на обеде в клубе профессуры или еще где-то мы решили вступить». Оппенгеймер был избран секретарем-регистратором группы. Шевалье впоследствии занимал пост председателя местной организации. За несколько месяцев группа № 349 выросла до сотни членов, четверть которых составляли профессора и доценты университета.

Ни Оппенгеймер, ни Шевалье не запомнили точных обстоятельств первой встречи, в их памяти лишь отложилось, что оба сразу понравились друг другу. Шевалье испытал «похожее на галлюцинацию чувство… будто знал его давным-давно». Он был прельщен умом Оппенгеймера и очарован «естественностью и простотой» ученого. В тот же день, по словам Шевалье, они договорились о создании постоянной дискуссионной группы размером от шести до десяти человек, которая собиралась бы раз в неделю или две и обсуждала политические вопросы. Этот кружок действовал с осени 1937 года до начала зимы 1942 года. Все эти годы Шевалье считал Оппенгеймера своим «самым близким и надежным другом». Поначалу их дружба основывалась на общих политических пристрастиях. Но, как позднее объяснил Шевалье, их «близость даже в самом начале отнюдь не определялась одной идеологией, но изобиловала личными нюансами, теплотой, любопытством, взаимностью, интеллектуальным обменом и быстро превратилась в обожание». Шевалье вскоре начал называть друга Оппи, а Оппенгеймер, в свою очередь, приходить к другу на ужин. Время от времени они вместе посещали киносеансы или концерты. «Употребление алкоголя являлось для него общественным мероприятием, требующим определенного ритуала», – писал в своих мемуарах Шевалье. Оппи «смешивал самый лучший мартини в мире» и неизменно поднимал свой фирменный тост «за разброд во вражеском стане». Шевалье не сомневался, кого Оппи считал врагами.

Джин Тэтлок придавала важность не партии с ее идеологией, а конкретному делу. «Она рассказывала мне о своем периодическом членстве в Коммунистической партии, – свидетельствовал позже Оппенгеймер. – Она то вступала, то снова уходила, так и не найдя того, что искала. Я не считаю, что ее по-настоящему интересовала политика. Ее чувства отличала глубокая религиозность. Она любила эту страну, этот народ и эту жизнь». Осенью 1936 года конкретным делом, больше всего увлекшим ее, было бедственное положение республиканской Испании.

Страстная натура Тэтлок побудила Оппенгеймера перейти от теории к практическим действиям. Однажды он пожаловался, что, будучи заведомым «аутсайдером», вынужден смириться со своим местом на обочине политической борьбы. «Ой, какого черта, – возмутилась Джин, – не надо ни с чем смиряться». Вскоре они начали устраивать мероприятия по сбору средств для различных групп помощи Испании. Зимой 1937–1938 года Джин представила Роберта доктору Томасу Аддису, председателю Комитета помощи испанским беженцам. Являясь заслуженным профессором медицины Стэнфордского университета, доктор Аддис увлек Тэтлок идеей обучения на медицинском факультете Стэнфорда, одновременно играя роль и друга, и наставника. Он также оказался знаком с Хоконом Шевалье, Лайнусом Полингом (коллегой Оппи по Калтеху), Луизой Бранстен и многими другими в окружении Оппи в Беркли. Аддис быстро стал «добрым другом» и для самого Оппенгеймера.

Шотландец Том Аддис был человеком невероятно высокой культуры. Родившись в 1881 году в Эдинбурге, он вырос в строгой кальвинистской семье. (Уже став молодым врачом, он все еще носил с собой карманную Библию.) Диплом медика Эдинбургского университета Аддис получил в 1905 году, аспирантуру проходил в Берлине и Гейдельберге как стипендиат Фонда Карнеги. Аддис первым среди исследователей-медиков доказал, что гемофилию можно лечить с помощью плазмы здоровых людей. В 1911 году он возглавил клиническую лабораторию факультета медицины Стэнфордского университета в Сан-Франциско. В Стэнфорде началась его продолжительная карьера выдающегося ученого-медика и пионера в области лечения болезней почек. Он написал две книги о нефрите и выпустил более 130 научных работ, став ведущим экспертом Америки по этому заболеванию. В 1944 году он был принят в престижную Национальную академию наук.

Растущая слава ученого-медика не мешала Аддису постоянно заниматься политической деятельностью. Когда в Европе в 1914 году разразилась война, он в нарушение закона США о нейтралитете организовал сбор средств на военные нужды Великобритании. В 1915-м ему было предъявлено обвинение, однако в 1917 году президент Вудро Вильсон официально его помиловал. Через год Аддис принял гражданство США. Хотя он происходил из богатой семьи – его дядя сэр Чарлз Аддис был директором Банка Англии, ученый питал ярко выраженное отвращение к стяжательству. В Калифорнии он стал хорошо известным поборником прав негров, евреев и членов профсоюза, подписывался под многочисленными петициями и поддерживал своим авторитетом десятки независимых гражданских инициатив. Он состоял в дружбе с радикальным вождем профсоюза портовых рабочих Гарри Бриджесом.

В 1935 году Аддис посетил научную конференцию Международного конгресса физиологов в Ленинграде и вернулся из поездки в Советский Союз с восторженными отзывами о прогрессе социалистического государства в области общественного здравоохранения. Особое впечатление у него вызвал тот факт, что советские врачи уже в 1933 году проводили эксперименты с пересадкой трупных почек. Он начал горячо выступать за введение федеральной системы страхования здоровья, что побудило Американскую медицинскую ассоциацию исключить его из своих рядов. Стэнфордские коллеги рассматривали его восхищение советской системой как «акт слепой веры» и простительную для ученого его ранга слабость. Полинг считал его «великим человеком редкой породы – сочетанием ученого и клинициста в одном лице…». Другие открыто называли его гением. «Он был лишен внутренней потребности осторожничать и выглядеть здравым и рациональным, – вспоминал его коллега доктор Хорас Грей. – Он был первопроходцем, либеральным вольнодумцем, нонконформистом без примеси бунтарства».

В конце 1930-х годов ФБР в своем отчете назвало Аддиса одним из главных рекрутеров беловоротничковых специалистов для Коммунистической партии. Да и сам Оппенгеймер думал, что Аддис либо коммунист, либо «близок к тому». «Несправедливость или притеснения – будь то на соседней улице, в городе, в Южной Африке, в Европе, на острове Ява или в любом другом месте, населенном людьми, – Том Аддис воспринимал как личное оскорбление, – писал коллега-медик из Стэнфорда. – Его фамилия в силу своего положения в самой верхней части алфавита всегда бросалась в глаза в списках спонсоров множества организаций, ведущих борьбу за демократию и против фашизма».

Аддис около двенадцати лет периодически возглавлял Объединенный американский комитет помощи Испании в роли председателя и вице-председателя и занимал эту должность в то время, когда впервые попросил Оппенгеймера о финансовых пожертвованиях. В 1940 году Аддис заявил, что комитет «послужил орудием» спасения многих тысяч беженцев, в том числе многих европейских евреев, из концлагерей во Франции. И без того симпатизирующий испанским республиканцам, Оппенгеймер был очарован и глубоко тронут благородным сплавом практической самоотдачи и интеллектуальной стойкости в характере Аддиса. Как и он сам, доктор Аддис был интеллигентом, человеком широких интересов, чьи познания в области поэзии, музыки, экономики и науки «отражались на его работе… все это было нераздельно связано».

Однажды Аддис позвонил Оппенгеймеру и пригласил его в свою стэнфордскую лабораторию. Они встретились без посторонних, и Аддис сказал: «Вы даете деньги [на дело испанской республики] через организации помощи. Если хотите, чтобы от них была польза, передавайте их через коммунистов… тогда они точно дойдут». После этого Оппенгеймер стал регулярно лично передавать наличные средства доктору Аддису – обычно в лаборатории медика или у него дома. «Он объяснил, – говорил Оппенгеймер, – что эти деньги… будут потрачены непосредственно на борьбу». Однако через некоторое время Аддис предложил, что взносы лучше передавать через Айзека Фолкофа, члена Коммунистической партии из Сан-Франциско с большим стажем. Оппенгеймер давал деньги наличными, полагая, что жертвование средств на военное снаряжение вместо медицинской помощи могут расценить как незаконный акт. Его ежегодные взносы в фонд помощи Испании через Коммунистическую партию достигали тысячи долларов в год – внушительной суммы для 30-х годов прошлого века. После победы фашистов в 1939 году Аддис и вслед за ним Фолкоф собирали деньги на другие нужды, например поддержку усилий партии по сплочению сезонных сельхозрабочих Калифорнии. Судя по всему, последний взнос Оппенгеймер сделал в апреле 1942 года.

Фолкоф, бывший работник швейной промышленности, стоял на пороге восьмидесятилетия и страдал параличом руки. На момент встречи с Оппенгеймером он возглавлял финансовый комитет партии в Области залива Сан-Франциско. «Он был уважаемым старым леваком, – вспоминал Стив Нельсон, политкомиссар бригады имени Авраама Линкольна, ставший в 1940 году председателем Компартии Сан-Франциско. – У меня нет в мыслях принижать его – этот парень побывал в шкуре рабочего, интересовался философией. Он хорошо разбирался в марксистской философии. А следовательно, пользовался престижем, уважением и доверием. Он вращался в среде интеллигентов, примкнувших к движению, и собирал их взносы». Нельсон подтвердил, что Фолкоф получал деньги от обоих братьев Оппенгеймеров.

Когда Роберту в 1954 году задали вопрос об этих пожертвованиях, он ответил: «Вряд ли мне приходило в голову, что эти взносы могли пойти не на те цели, на которые я их давал, или что намерения могли быть пагубны. В то время я не считал, что коммунисты опасны, и некоторые из целей, которые они декларировали, виделись мне полезными».

Коммунистическая партия часто стояла на передовом рубеже и поддерживала такие прогрессивные начинания, как десегрегация, улучшение условий труда для сезонных сельхозрабочих или борьба с фашизмом во время гражданской войны в Испании, и Оппенгеймер все больше подключался к этой деятельности. В начале 1938 года он выписал «Пиплз уорлд», новую партийную газету для Западного побережья. Он регулярно ее читал, проявляя интерес, как потом объяснял, к тому, как «формулируются вопросы». В конце января 1938 года его имя попало на страницы газеты, когда «Пиплз уорлд» сообщила, что Оппенгеймер, Хокон Шевалье и несколько других преподавателей Беркли собрали 1500 долларов на покупку санитарной машины для испанской республики.

Весной того же года Роберт и 197 других преподавателей и научных сотрудников подписали петицию в адрес президента Рузвельта с призывом отменить эмбарго на поставки оружия испанским республиканцам. В том же году Роберт вступил в Западный совет Союза потребителей. В январе 1939 года он был назначен членом исполнительного комитета калифорнийской организации Американского союза защиты гражданских свобод. В 1940 году он значился в списке спонсоров «Друзей китайского народа» и вошел в национальный исполнительный комитет Американского комитета защиты демократии и свободы мысли, публиковавшего сведения о бедствиях интеллектуалов Германии. За исключением ACLU комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности в 1942 и 1944 году назвала все эти организации «коммунистическими вывесками».

Особенно много Оппенгеймер работал в группе № 349 профсоюза учителей. «На факультете наступил период больших трений, – вспоминал Шевалье. – Те немногие из нас, кто придерживался левых взглядов, отчетливо чувствовали, что старики смотрят на нас исподлобья». Консерваторы «всегда побеждали» на собраниях факультетского совета. Большинство преподавателей Беркли отказывались иметь какие-либо дела с профсоюзом. Исключение составили профессор психологии и преподаватель Джин Тэтлок да Эдвард Толмен, брат друга Оппенгеймера по Калтеху Ричарда Толмена. Роберт четыре года упорно стремился увеличить численность профсоюза. По отзывам Шевалье, он редко пропускал профсоюзные собрания и никогда не отказывался от самых неблагодарных поручений. Шевалье запомнил, как однажды они до двух часов ночи надписывали конверты, чтобы разослать их нескольким сотням членов профсоюза. Работа была муторная, их дело не пользовалось популярностью. Однажды вечером Роберт получил задание выступить в актовом зале одной из школ Окленда. Мероприятие было широко разрекламировано, и учительский профсоюз ожидал, что послушать, как Оппенгеймер объясняет выгоды членства в профсоюзе, придут сотни учителей средних школ. Явилось же меньше дюжины человек. Роберт тем не менее вышел и произнес свою речь в своей типичной мягкой манере едва слышным голосом.

Некоторым казалось, что за политической деятельностью Оппенгеймера стояли личные мотивы. «Любой сразу видел, что он тяготится своими талантами, богатством родителей и отделяющим его от других расстоянием», – заметила Эдит Арнстейн, подруга Тэтлок и член Компартии. Даже в начале 1930-х годов, не будучи политическим активистом, Роберт внимательно следил за событиями в Германии. Уже через год после прихода Гитлера к власти Оппенгеймер начал жертвовать значительные суммы, чтобы помочь немецким физикам-евреям выехать из нацистской Германии. Это были люди, которых он знал и кем восхищался. С не меньшей болью он отзывался о судьбе своих немецких родственников. Осенью 1937 года тетка Роберта Хедвиг Оппенгеймер-Штерн (младшая сестра Юлиуса) и ее сын Альфред Штерн с семьей в статусе беженцев прибыли из Германии в Нью-Йорк. Роберт официально за них поручился, оплатил все расходы и вскоре уговорил поселиться в Беркли. Щедрость Роберта в отношении Штернов не была отдельным эпизодом. Он всегда относился к ним как к своей семье. Несколько десятков лет спустя, когда Хедвиг Штерн умерла, ее сын написал Оппенгеймеру: «Пока она была в состоянии думать и чувствовать, всегда помнила о вас».

Той же осенью 1937 года Роберта познакомили с еще одним беженцем из Европы, доктором Зигфридом Бернфельдом, многоуважаемым венским учеником Зигмунда Фрейда. Спасаясь от нацистской чумы, он сначала перебрался в Лондон, где еще один фрейдист, доктор Эрнест Джонс, посоветовал ему: «Отправляйтесь на запад, не задерживайтесь здесь». В сентябре 1937 года Бернфельд осел в Сан-Франциско, где, по его сведениям, имелся всего один практикующий аналитик. Его супруга Сюзанна тоже занималась психоанализом. Ее отец был директором крупной картинной галереи, которая помогла приобрести известность у германской публики таким художникам, как Сезанн и Пикассо. По прибытии в Сан-Франциско, чтобы выручить деньги на проживание, Бернфельды продали одну из последних картин, оставшихся от обширной коллекции. Доктор Бернфельд, речистый педагог и увлеченный идеалист, был одним из немногих фрейдистов, пытавшихся поженить марксизм с психоанализом. В молодости Бернфельд активно занимался политикой, сначала как сионист, потом как социалист. Высокий и сухопарый, он носил «поркпай» – фетровую шляпу с круглой плоской тульей и слегка загнутыми полями. Оппенгеймеру понравился фасон, и вскоре он тоже начал носить «поркпай».

Спустя всего несколько недель после приезда в Сан-Франциско доктор Бернфельд учредил экуменическую группу ведущих интеллектуалов города для периодического обсуждения психоанализа. Помимо Оппенгеймера доктор Бернфельд пригласил в качестве регулярных участников междисциплинарной учебной группы докторов Эдварда Толмена, Эрнеста Хилгарда, Дональда и Джин Макфарлейн (друзей Оппенгеймера), Эрика Эриксона (психоаналитика немецкого происхождения, прошедшего обучение у Анны Фрейд), педиатра доктора Эрнста Вольфа (который станет начальником Джин Тэтлок в клинике для детей с психическими отклонениями при больнице «Маунт-Сион»), профессора философии из Беркли доктора Стивена Пеппера и широко известного антрополога доктора Роберта Лоуи. Они встречались в частном порядке, пили хорошее вино, курили сигареты и рассуждали о таких психоаналитических вопросах, как «страх кастрации» и «психология войны».

Первые контакты с психиатрами в молодости оставили в памяти Оппенгеймера неприятные ощущения, что, несомненно, пробудило у него интерес к этой теме. Особенный интерес у него, должно быть, вызвала работа Эриксона над проблемами «формирования идентичности» у молодых людей. Затянувшийся подростковый период, сопровождаемый «хроническим злокачественным расстройством», как утверждал Эриксон, иногда указывал на то, что человек испытывает затруднения с избавлением от нежелательных частей своей личности. Стремясь к «цельности» и в то же время опасаясь угрозы потери идентичности, некоторые молодые люди переживали такие мощные вспышки гнева, что в безотчетном припадке агрессии могли наброситься на других. Поведение Оппенгеймера и трудности, которые он испытывал в 1925–1926 годах, во многом подтверждали правильность этого утверждения. В поисках прочной идентичности он с головой ушел в теоретическую физику. Однако шрамы не рассосались до конца. По наблюдениям физика и историка науки Джеральда Холтона, «некоторый психологический ущерб так и не был преодолен, не в последнюю очередь ранимость, которая пронизывает личность, словно геологический разлом, и при очередном землетрясении обязательно выйдет наружу».

Бернфельд иногда рассказывал о конкретных историях болезни. Подражая своему учителю Фрейду, он читал лекцию без бумажки, куря одну сигарету за другой. «Бернфельд – один из самых красноречивых ораторов, кого я встречал, – вспоминал другой психоаналитик, доктор Натан Адлер. – Я был весь внимание – не только из-за того, что он говорил, но и как. Его речь приносила эстетическое наслаждение». Оппенгеймер был единственным физиком в группе. Многие запомнили, что он проявлял «невероятный интерес» к психоанализу. Роберт всегда сочетал интерес к физике с любопытством к психологии. Достаточно вспомнить жалобу Вольфганга Паули Исидору Раби в Цюрихе на то, что Оппенгеймер «похоже, считает физику досугом, а психоанализ – истинным призванием». Метафизика по-прежнему пользовалась у него приоритетом. Поэтому с 1938 по 1941 год Роберт находил время для участия в семинарах Бернфельда, чья учебная группа в 1942 году превратилась в Институт и общество психоанализа Сан-Франциско.

Увлечению Оппенгеймера психологией способствовали его пылкие, нередко взбалмошные отношения с Джин Тэтлок, ведь она, в конце концов, готовилась стать психиатром.

Не входя в состав группы, Джин тем не менее лично знала многих ее членов и позднее в процессе обучения сама прошла психоаналитическое обследование у доктора Бернфельда. Меланхоличная и углубленная в себя, Тэтлок делила с Робертом одержимость сферой подсознания. К тому же для такого политического активиста, как Оппенгеймер, решение изучать психоанализ под руководством марксиста-фрейдиста не выглядит случайным.

Некоторым из старых друзей, в особенности Эрнесту Лоуренсу, неожиданный всплеск политической активности Оппенгеймера пришелся не по душе. Лоуренс с готовностью сочувствовал преследуемым родственникам друга, однако сам считал, что события в Европе не касаются Америки. Он то же самое говорил и Оппи, и его брату: «Ты слишком хороший физик, чтобы лезть в политику». Такие вещи, полагал Лоуренс, должны быть уделом тех, кто в них разбирается. Однажды он вошел в радиационную лабораторию и увидел, что Оппи написал на доске: «Вечеринка с коктейлями у Броди в поддержку испанских лоялистов, приглашаются все». Лоуренс уставился на объявление и, кипя от негодования, стер его с доски. В его глазах политическая деятельность Оппи была досадной помехой.

Глава девятая. «[Фрэнк] вырезал его и отправил»

Мы оба [Шевалье и Оппенгеймер] одновременно были и не были [членами Коммунистической партии]. Как хотите, так и понимайте.

Хокон Шевалье

Двадцатого сентября 1937 года Юлиус Оппенгеймер скончался от сердечного приступа в возрасте шестидесяти семи лет. Роберт понимал, что Юлиус растерял былую живость, однако внезапная смерть отца стала для него потрясением. После смерти Эллы в 1931 году у Юлиуса сложились близкие, доверительные отношения с сыновьями. Он часто навещал обоих, и нередко друзья Роберта становились его друзьями.

Восемь лет экономической депрессии несколько сократили состояние Юлиуса. Но даже на момент его смерти, поровну поделенное между Фрэнком и Робертом, оно составило внушительную сумму в 392 602 доллара. Ежегодный доход от наследства давал братьям в среднем десять тысяч долларов сверх того, что зарабатывали они сами. Однако, проявив свойственную ему раздвоенность чувств в отношении семейного богатства, Роберт немедленно завещал свою долю имущества Калифорнийскому университету на стипендии аспирантам.

Братья Оппенгеймеры всегда были чрезвычайно близки. У Роберта возникали тесные отношения со многими людьми, но ни с кем не были так глубоки и прочны, как с родным братом. Их переписка 1930-х годов отражает эмоциональную насыщенность, нехарактерную для братьев, тем более для братьев с восьмилетней разницей в возрасте. Письма Роберта нередко звучали так, словно их написал не старший брат, а отец. Временами тон старшего брата принимал раздражающе-покровительственный оттенок, хотя Фрэнк и без того стремился подражать Роберту. Фрэнк терпеливо сносил слова и поступки волевого старшего брата и лишь много лет спустя признался, что «юношеская нахрапистость… не покидала моего брата чуть дольше, чем следовало».

Фрэнк и Роберт были друг на друга похожи и непохожи одновременно. Младший Оппенгеймер ни у кого не вызывал неприязни. Он был копией Оппи без острых углов, обладал не меньшими талантами, чем старший брат, без резкости последнего. «Фрэнк – приятный, милый человек», – отзывалась о нем физик Леона Маршалл Либби, дружившая с обоими братьями. Она называла Фрэнка «дельта-функцией». Эта математическая функция, используемая в физике, равна нулю везде, кроме одной точки, где она обращается в бесконечность, а ее интеграл по любой окрестности этой точки равен единице. Фрэнк располагал неисчерпаемым запасом доброй воли и хорошего настроения. Роберт сам много лет спустя признал: «Как человек он лучше меня».

Одно время Роберт пытался отговорить Фрэнка от выбора физики в качестве главного призвания. Когда Фрэнку было тринадцать лет и он явно вознамерился идти по стопам старшего брата, Роберт написал ему: «Я сомневаюсь, что книги по теории относительности принесут тебе удовольствие без изучения основ геометрии, механики и электродинамики. Но если ты решил попробовать, труд Эддингтона – лучшее из того, что написано для начинающих. <…> И последний совет: постарайся как следует разобраться, обстоятельно и искренне, пока не будешь полностью удовлетворен в том, что тебя больше всего интересует, потому как, только научившись это делать, только поняв, как это трудно и приятно, ты сможешь по достоинству оценить более грандиозные вещи вроде теории относительности и механистической биологии. Если ты думаешь, что я неправ, без колебаний скажи мне об этом. Я всего лишь рассуждаю на основе своего куцего опыта».

К моменту поступления в Университет Джонса Хопкинса в Балтиморе Фрэнк был полон решимости доказать, что сделан из того же теста, что и брат. Подобно Роберту, он был всесторонним эрудитом, любил музыку, но, в отличие от него, очень хорошо играл на музыкальном инструменте – флейте. Фрэнк регулярно выступал в университетском квартете. Однако главной страстью юноши была физика. Учась на втором курсе, Фрэнк встретился с братом в Новом Орлеане, где оба присутствовали на ежегодной конференции Американского физического общества. После встречи Роберт написал Эрнесту Лоуренсу: «Мы вместе провели хороший отпуск, и я думаю, что Фрэнк окончательно решил связать свою жизнь с физикой». Повидав немало физиков, с горячим энтузиазмом относящихся к своей работе, Роберт заметил, что «они не могут не вызывать большой симпатии и уважения, а их работа – большого интереса». На второй день конференции Роберт привел Фрэнка на объединенное заседание биохимиков и психологов. Хотя оно было «невероятно шумным и очень забавным», в то же время «отвращало от слепой веры в обе эти науки».

Однако позже, всего несколько месяцев спустя, Роберт предложил Фрэнку не спешить с выбором физики, не исследовав альтернативные сферы. Он предположил, что интеллектуальный аппетит Фрэнка могла бы разжечь курсовая работа по биологии. Утверждая, что «физика обладает красотой, с которой не сравнится никакая другая наука, точностью, аскетизмом и глубиной», он в то же время советовал Фрэнку поступить на продвинутый курс физиологии: «Генетика определенно включает в себя точные приемы и сложную теоретическую базу. <…> Сделай одолжение, изучи с моего полного благословения физику, все, что она дает, чтобы понять ее, уметь ей пользоваться и, если захочешь, преподавать ее, но до поры не планируй “заниматься” ей, не делай ее изучение своим призванием. Прежде чем принять такое решение, ты должен больше узнать о других науках и намного больше о самой физике».

Фрэнк пропустил совет брата мимо ушей. Закончив университетский курс физики за три года, он продолжил обучение в 1933–1935 годах в Кавендишской лаборатории в Англии под началом физиков, ранее учивших Роберта, и встретил там друзей брата – Макса Борна и Поля Дирака. К этому времени Роберт полностью смирился с выбором Фрэнка. «Ты знаешь, как я был счастлив, – писал он Фрэнку в 1933 году, – когда ты решил поехать в Кембридж…» Теперь он по-настоящему тосковал по брату. «Прежде редко случалось, – писал он в начале 1934 года, – чтобы я так сильно скучал по тебе, как последнее время. <…> Я принял к сведению то, что тебе хорошо в Кембридже, что физика глубоко проникла в твое сердце, физика и очевидные жизненные достижения, которые она приносит. Я принял к сведению, что ты упорно работаешь, набил руку в лаборатории, подробно изучаешь математику и наконец-то находишь в этом и в естественной строгости кембриджской жизни адекватное пространство для своей неослабной потребности в дисциплине и порядке». Хотя письма Роберта подчас звучали как нравоучения старшего брата, они ясно показывали, что он не меньше Фрэнка испытывал потребность в близких отношениях с братом.

В отличие от Роберта Фрэнк превосходно показал себя как физик-экспериментатор – он любил «пачкать руки» в лаборатории, ковыряться в механизмах и однажды смастерил для брата самодельный фонограф. По наблюдениям Роберта, Фрэнк обладал способностью «свести своеобразную и запутанную ситуацию до коренной, неразложимой Fragestellung [постановки задачи]». Проучившись два года в Англии и несколько месяцев в Италии, где имел возможность наблюдать воочию и возненавидеть фашизм Муссолини, Фрэнк подал в несколько университетов заявку на поступление в докторантуру по экспериментальной физике. Он колебался, идти ли в Калтех, но Роберт «что-то там сделал», и Калтех неожиданно предложил Фрэнку стипендию, зависящую от академических показателей, и тот согласился.

В лаборатории под началом старого друга Роберта Чарли Лауритсена Фрэнк проводил опыты со спектрографом бета-излучения. Если Роберт окончил докторантуру за два года, то Фрэнк спокойно шел к степени доктора целых четыре. Отчасти это было связано с тем, что опыты требовали больше времени, чем фундаментальная наука. Однако на выборе сказался и темперамент Фрэнка, его желание наполнять жизнь не одной лишь физикой. Оппенгеймер-младший любил музыку и умел играть на флейте так хорошо, что в глазах брата и многих друзей мог бы запросто стать профессиональным музыкантом. Унаследовав от матери тонкий художественный вкус, Фрэнк любил писать картины и читал много поэзии. В противоположность отточенным, корректным европейским манерам Роберта его брат, по мнению друзей, одевался кое-как и вел себя как человек «богемы».

Во время первого года обучения в Калтехе Фрэнк познакомился с Жакнетт Куанн по прозвищу Джеки, двадцатичетырехлетней девушкой франко-канадского происхождения, изучавшей в Беркли экономику. Они впервые встретились в Беркли весной 1936 года, когда Роберт взял с собой брата в гости к знакомой – Уиноне Недельски. Джеки помогала ей ухаживать за ребенком. Чтобы оплатить счета, девушка также работала официанткой. Простая и открытая по натуре, она не витала в облаках и была напрочь лишена претенциозности. «Джеки гордилась принадлежностью к рабочему классу, – говорил Боб Сербер, – и терпеть не могла умников». В будущем она планировала стать социальным работником. Волосы подстригала коротко, под мальчика, губной помадой и прочей косметикой никогда не пользовалась. Роберт Оппенгеймер вряд ли бы счел девушку такого сорта подходящей парой для своего брата. Однако еще той же весной Роберт, Фрэнк, Джеки и Уинона (недавно расставшаяся с мужем Лео) два-три раза сообща выезжали на прогулки. В июне Фрэнк пригласил Джеки провести лето в «Перро Калиенте». Они прибыли на новеньком пикапе «форд», подаренном Робертом, стоимостью 750 долларов.

Когда тем же летом Фрэнк сообщил брату о своем намерении жениться на Джеки, Роберт попытался его отговорить. Джеки и Роберт плохо уживались. Она вспоминала, что Роберт «постоянно говорил вещи вроде “ну конечно, ты ведь старше Фрэнка” – кстати, я старше его всего на восемь месяцев – и что Фрэнку еще рано жениться».

Фрэнк не послушался совета и 15 сентября 1936 года вступил в брак с Джеки. «С его стороны это было актом освобождения и протеста против зависимости от меня», – написал Роберт. Он по-прежнему ни во что ее не ставил, называя «официанткой, на которой женился мой брат». Но, с другой стороны, продолжал устраивать жизнь своего брата и его молодой жены. «Мы часто виделись втроем в Пасадене, Беркли и “Перро Калиенте”, – вспоминал Фрэнк, – и мы с братом неизменно разделяли замыслы, начинания и друзей».

Джеки всегда была политической активисткой. «Она могла свести вас с ума своими тирадами о политике», – вспоминал один из родственников. Еще студенткой в Беркли Джеки вступила в Коммунистический союз молодежи, потом год проработала в газете Коммунистической партии в Лос-Анджелесе. У Фрэнка ее политическая деятельность не вызывала отторжения. «Я был близок к левым еще со школьных времен, – вспоминал он. – Помню, как-то раз мы с друзьями пошли на концерт в Карнеги-холле без дирижера. Концерт был частью протеста против “боссов”».

Как и Роберт, Фрэнк получил воспитание в Школе этической культуры, где его учили дебатировать на тему морали и этики. В шестнадцать лет он вместе с друзьями работал помощником во время президентской кампании Эла Смита 1928 года. В Университете Джонса Хопкинса многие из однокурсников занимали позицию левее Демократической партии. В то же время Фрэнк не любил многословные политические споры. «Я часто говорил другим, – вспоминал он, – если я чего-то не могу сделать, то и болтать об этом не стану». Однажды посетив в английском Кембридже собрание Коммунистической партии, он был «обескуражен». «Они занимались пустой говорильней», – вспоминал потом Фрэнк. Однако во время визита в Германию он быстро оценил фашистскую угрозу: «Такое ощущение, что все общество насквозь прогнило». Родственники отца рассказывали о происходивших в гитлеровской Германии «ужасных вещах», и он был готов поддержать любую группу, решившую «как-то с этим бороться».

Вернувшись осенью в Калифорнию, Фрэнк был глубоко тронут удручающим положением местных сельхозрабочих и негров. Экономическая депрессия причиняла ужасные страдания миллионам людей. Еще один аспирант Калтеха Уильям Фаулер, любивший повторять, что стал физиком, чтобы не думать о людях, теперь был расстроен, потому что депрессия заставляла его поступать наоборот. Фрэнк разделял это чувство. Он начал читать книги по истории рабочего движения и в конце концов проштудировал немало трудов Маркса, Энгельса и Ленина.

В начале 1937 года Джеки и Фрэнк увидели талон на вступление в Коммунистическую партию, опубликованный в газете «Пиплз уорлд». «Я вырезал его и отправил, – рассказывал Фрэнк. – Мы этого практически не скрывали, совершенно не скрывали». Однако ответа пришлось ждать несколько месяцев. Как и другим дипломированным специалистам, Фрэнку предложили вступить в партию под псевдонимом. Он выбрал псевдоним Фрэнк Фолсом. «Когда меня принимали в партию, – впоследствии свидетельствовал он, – меня попросили по какой-то причине, которую я не понял ни тогда, ни потом, записаться под своим именем, но под чужой фамилией. Мне это показалось смешным. Я никогда не пользовался какой-либо другой фамилией, кроме своей, и в то время – из-за смехотворности предложения – указал вместо фамилии название калифорнийской тюрьмы [Фолсом]». В 1937 году ему выдали членский билет № 56385. Однажды Фрэнк по рассеянности оставил свой зеленый партийный билет в кармане рубашки, отправленной в прачечную. Билет вернули вместе с рубашкой, аккуратно вложенным в конверт.

В 1935 году для американцев, озабоченных экономической справедливостью, в том числе многих либералов и сторонников «Нового курса», не было ничего необычного в симпатиях к коммунистическому движению. Множество не только рабочих, но и писателей, журналистов и учителей поддерживали наиболее радикальные черты «Нового курса» Франклина Рузвельта. И хотя интеллигенция по большей части не вступала в Компартию, в душе тяготела к популистскому движению, обещавшему построить мир, пронизанный культурой равноправия.

Приверженность Фрэнка коммунистическим идеям имеет глубокие американские корни. Как он сам потом объяснял, «интеллектуалы, которых из-за ужасов, несправедливости и страхов тридцатых притягивали левые идеи, в разной степени отождествляли себя с историей протеста в Америке… Джоном Брауном, Сьюзен Б. Энтони, Кларенсом Дэрроу, Джеком Лондоном и даже с такими движениями, как аболиционисты, ранняя Американская федерация труда и Индустриальные рабочие мира».

Поначалу партия включила Фрэнка и Джеки в так называемую «уличную ячейку» в Пасадене. Большинство товарищей по партии жили в соседних районах, среди них было немало бедствующих, безработных негров. Численность группы колебалась от десяти до тридцати человек. Они проводили регулярные открытые собрания, на которых присутствовали как коммунисты, так и члены различных организаций, связанных с «Новым курсом», например Союзом рабочих – организацией безработных. Разговоров было много, а реальных действий мало, что несказанно раздражало Фрэнка. «Мы пытались добиться равенства в городском плавательном бассейне, – рассказывал он. – Они пускали черных после обеда и вечером в среду, после чего в четверг утром меняли воду». Однако, несмотря на все усилия, сегрегацию в бассейне не отменили.

Немного позже Фрэнк согласился организовать партийную ячейку в Калтехе. Джеки некоторое время продолжала состоять в уличной ячейке, но в конце концов присоединилась к университетской. С помощью жены Фрэнк привлек около десяти новых членов, в том числе коллег-аспирантов Фрэнка К. Малину, Сидни Вейнбаума и Цянь Сюэсэня. В отличие от пасаденской новая ячейка была «практически тайной». Фрэнк был единственным ее членом, кто не скрывал своих политических симпатий. Большинство остальных, по его словам, «боялись потерять работу».

Фрэнк понимал, что его связь с партией кое-кого уязвляла. «Я помню престарелого друга отца, говорившего, что он не послал бы своего сына в колледж, если бы там преподавал я». Физик из Стэнфорда Феликс Блох однажды попытался убедить Фрэнка выйти из партии, но он не пожелал даже слушать. Впрочем, большинство его друзей относились к этому безразлично. Членство в партии было не единственной стороной жизни молодого ученого. Фрэнк был также увлечен исследованиями спектроскопии бета-излучения в Калтехе. Как и брат, он стоял на пороге многообещающей карьеры. Свою политическую деятельность, хотя и не выпячивая членство в партии, Фрэнк ни от кого не скрывал и занимался ей внеурочно. Однажды во время случайной встречи Эрнест Лоуренс спросил Фрэнка, которого очень любил, зачем тот тратит так много времени на разного рода «правое дело». У Лоуренса, считавшего себя ученым, стоящим выше политики, такая деятельность вызывала недоумение, хотя сам он тратил массу времени на то, чтобы подлизаться к бизнесменам и финансистам, входящим в попечительский совет Калифорнийского университета и определяющим его политику. По-своему Лоуренс был не менее прожженным политическим активистом, чем Фрэнк, с той только разницей, что ратовал за другое «правое дело».

Фрэнк и Джеки позволяли проводить регулярные собрания КП по вторникам у себя дома. Согласно показаниям «надежного конфиденциального» информатора ФБР, Фрэнк продолжал устраивать такие собрания до июня 1941 года. Роберт присутствовал на них по меньшей мере один раз, утверждая впоследствии, что это был единственный случай, когда он «сознательно» посетил собрание Компартии. Темой для обсуждения служила расовая сегрегация в общественном плавательном бассейне Пасадены. Роберт потом свидетельствовал, что собрание «произвело на него впечатление жалкого зрелища».

Подобно своему брату, Фрэнк активно участвовал в делах учительского профсоюза восточной части залива, Союза потребителей и акциях в поддержку сезонных сельхозрабочих Калифорнии. Однажды вечером он дал в местном актовом зале Пасадены сольный концерт игры на флейте, Рут Толмен аккомпанировала на пианино, сборы пошли в фонд помощи испанской республике. «Мы проводили много времени на собраниях, политических собраниях, – говорил потом Фрэнк. – Вопросов было очень много». «Он часто говорил, – свидетельствовал в показаниях ФБР коллега Фрэнка по Стэнфорду, – о случаях экономического угнетения, которое, похоже, вызывало у него негодование». Еще один информатор доносил, что Фрэнк «на каждом шагу демонстрировал преклонение перед внутренней и внешней политикой Советского Союза». Иногда Фрэнк умел быть резким. Одного коллегу, впоследствии передавшего их разговор ФБР, он обозвал «неисправимым буржуа, лишенным сочувствия пролетариату».

Роберт не воспринимал всерьез коммунистические связи брата. Помимо членства в партии у Фрэнка было много других увлечений. «Он страстно любил музыку. У него было много друзей совершенно некоммунистического толка. <…> Лето он проводил на ранчо. Он не мог быть в эти годы очень активным коммунистом», – делал вывод Роберт.

Вскоре после вступления в партию Фрэнк завел привычку приезжать на машине в Беркли, ночевать у брата и рассказывать ему новости. «Я был не на шутку расстроен», – свидетельствовал Роберт в 1954 году, не объясняя, чем именно его расстроил сделанный Фрэнком выбор. Членство в Компартии бесспорно было связано с некоторым риском. Однако в 1937 году либералы Беркли не смотрели на него косо. «Членство в Коммунистической партии, – свидетельствовал Роберт, – не считалось – и, возможно, зря – великим преступлением против государства или позорным делом». И все-таки администрация Калифорнийского университета, вне всяких сомнений, враждебно относилась к любым связям с КП, а Фрэнк стоял в самом начале академической карьеры. К тому же в отличие от Роберта у него не было в университете постоянной должности. Если решение брата расстроило Роберта, то, скорее всего, потому, что, на его взгляд, Фрэнк необдуманно поспешил взять на себя слишком серьезное обязательство или же попал под влияние радикально настроенной жены. Несмотря на собственное политическое пробуждение, Роберт принципиально не желал вступать в Коммунистическую партию. С другой стороны, Фрэнк, очевидно, ощущал душевную потребность в формальном закреплении своей приверженности. Братья разделяли одни и те же политические взгляды, однако Фрэнк вел себя импульсивнее Роберта. Он по-прежнему боготворил старшего брата, но в то же время женитьбой и политической активностью пытался обозначить контуры своей собственной личности и выйти из тени Роберта.

В 1943 году коллега Фрэнка по двум годам в Стэнфордском университете сообщил агенту ФБР, что «на его взгляд, Фрэнк Оппенгеймер шел на поводу и подчинялся диктату своего брата Дж. Роберта Оппенгеймера в отношении всех политических позиций и связей». Анонимный источник почти все перепутал – Фрэнк вступил в партию независимо от брата, не послушавшись его совета. Однако в одном информатор не ошибся. Он заверил ФБР, что оба Оппенгеймера «в принципе верны своей стране…». На взгляд друзей (и ФБР), братья Оппенгеймеры были чрезвычайно близки. Что бы ни делал Фрэнк, это всегда отражалось на Роберте. И сколько бы он ни пытался облегчить жизнь брату, не мог полностью прикрыть Фрэнка от лучей собственной славы.

В сравнении со своим бесхитростным братом Роберт был настоящей загадкой. Все его друзья знали о его политических симпатиях, однако природа его отношений с Коммунистической партией по сей день остается туманной и неясной. Он как-то раз назвал своего друга Хокона Шевалье «салонным радикалом – он поддерживал широкие связи с организациями-ширмами всякого рода, интересовался левыми писателями… довольно свободно высказывал свое мнение». Это описание хорошо подходит и к самому Оппенгеймеру.

Вне всяких сомнений, Роберта окружали родственники, друзья и коллеги, которые одно время состояли в Коммунистической партии. Будучи левым сторонником «Нового курса», он жертвовал большие суммы денег на цели, поддержанные партией. В то же время он всегда отрицал наличие партийного билета. Наоборот: говорил, что его связь с партией была «очень короткой и очень интенсивной». Он имел в виду период гражданской войны в Испании, хотя и после нее продолжал участвовать в партийных собраниях, на которых полноправные члены Компартии обсуждали текущие дела. Партия специально проводила такие встречи, чтобы привлечь независимых интеллектуалов вроде Оппенгеймера и затруднить идентификацию своих членов. Не становясь формальным членом КП с партийным билетом, Оппенгеймер сохранял возможность самому определять свои отношения с партией. Некоторое время он, возможно, считал себя неформальным коммунистом. В последующие годы он определенно сократил контакты с партией до минимума. Короче говоря, любые попытки навесить на Роберта Оппенгеймера ярлык члена Коммунистической партии – пустое занятие. Такой же вывод, к своей досаде, много лет позже сделало ФБР.

Если быть точным, связи Оппи с коммунистами являлись естественным и социально органичным продолжением его симпатий и жизненного уклада. Как профессор Калифорнийского университета Оппенгеймер в конце 30-х годов прошлого века жил в политизированной среде. Вращаясь в кругу действительных членов партии, он создавал у друзей впечатление, что и сам является одним из них. Роберту, разумеется, хотелось им понравиться; к тому же он разделял идею социальной справедливости, которую проповедовала и на которую работала партия. Его друзья думали о нем разное. Неудивительно, что в партии многие считали его «товарищем». Естественно также, что ФБР, перехватывая разговоры об Оппенгеймере между действительными членами партии, иногда слышало, что те отзываются о нем как о своем. С другой стороны, записи некоторых разговоров, подслушанных ФБР, содержали жалобы на необщительность и ненадежность Оппенгеймера. Главное, нет никаких свидетельств его подчинения партийной дисциплине. Роберт лично одобрял многое в партийной программе, однако если с чем-то не соглашался, то не приглаживал свои взгляды в угоду партийной линии. Примечательно, что он выражал беспокойство по поводу тоталитарной природы советского режима. Он открыто восхищался Франклином Рузвельтом и «Новым курсом». И хотя был членом различных организаций Народного фронта, в которых тон задавала Коммунистическая партия, оставался непреклонным либертарианцем и видным членом Американского союза защиты гражданских свобод. Короче, Оппенгеймер был классическим левым прогрессистом и сторонником «Нового курса», уважающим Коммунистическую партию за ее противостояние фашизму в Европе и борьбу за права рабочих в Америке. То, что он сотрудничал с членами партии ради достижения этих целей, не вызывает удивления и не является секретом.

Вся эта двойственность усугублялась тем, что за годы действия Народного фронта организационная структура самой Коммунистической партии, особенно в Калифорнии, стерла различие между аффилированным и реальным членством. Как писала в своих непочтительных мемуарах об опыте пребывания в отделении КП Сан-Франциско Джессика Митфорд, «в те дни… партия выглядела странной смесью открытости и секретности». Заговорщицкие «ячейки» сменили «отделения» и «клубы» – «номенклатуру, более созвучную американской политической традиции». В «клубах» могли состоять сотни людей, они вели дела партии в довольно открытой, неформальной манере. В них принимали всех, и люди, нередко осведомители ФБР, приходили на собрания в снятых напрокат залах, причем никто не обращал внимания на своевременную уплату членских взносов. С другой стороны, Митфорд сообщала, что ее и мужа «поначалу приписали к клубу “Саутсайд”, одному из немногих закрытых или тайных отделений для госслужащих, врачей, юристов и прочих лиц, на чьем роде занятий могла негативно сказаться открытая связь с партией».

В конце 1930-х годов многие интеллектуалы стояли слева от центра, поддерживали профсоюзы и выступали против фашизма, но не вступали в прямую связь с Коммунистической партией. А многие из вступивших в партию предпочитали не афишировать свое членство, даже если, как Оппенгеймер, активно работали ради достижения провозглашенных партией целей. Число тайных членов было до того велико, что в июне 1936 года глава Компартии Эрл Браудер посетовал: слишком много известных лиц американского общества скрывали свою партийную принадлежность. «Как развеять страх перед красными в рядах красных? – вопрошал он. – Некоторые из товарищей прячут свои коммунистические взгляды и связи как постыдную тайну. Они истерично просят партию держаться подальше от их работы».

Несколько лет спустя Хокон Шевалье утверждал, что Оппенгеймер был одним из таких тайных членов. Но когда Шевалье подробно расспросили о ячейке, в которой якобы состоял Роберт, он привел в пример безобидные дружеские посиделки, скорее похожие на «дискуссионную группу», упомянутую в его мемуарах 1965 года, а не «закрытую ячейку», описанную Митфорд. «Мы с ним создали группу, – сказал Шевалье Мартину Шервину, имея в виду Оппенгеймера. – Она была закрытой и неофициальной. Ее нет в архивах. <…> О ней никто не знал, кроме одного человека. Я не знаю, кто это был. Кто-то из верхнего эшелона партии в Сан-Франциско». «Неофициальная» группа, о которой никто не знал, «кроме одного человека», поначалу насчитывала шесть или семь участников, хотя одно время в дискуссиях принимали участие до двенадцати человек. «Мы обсуждали происходящее на месте, в штате, стране и во всем мире», – вспоминал Шевалье.

Архивы ФБР отражают версию событий Шевалье. ФБР завело дело на Оппенгеймера в марте 1941 года. Его имя попалось Бюро на глаза по чистой случайности в декабре предыдущего года. ФБР почти целый год прослушивало разговоры Уильяма Шнайдермана, секретаря парторганизации штата, и казначея штата Айзека Фолкофа. «Жучки» были установлены без разрешения суда или прокурора, то есть в нарушение закона. В декабре 1940 года агент Бюро в Сан-Франциско подслушал разговор Фолкофа о встрече «больших ребят» в доме Шевалье, назначенной на три часа дня. Еще одного агента отправили переписать номера автомобилей лиц, прибывших на встречу. Одной из машин оказался припаркованный около дома Шевалье «крайслер» Оппенгеймера. Весной 1941 года ФБР идентифицировало Оппенгеймера как профессора, «о коммунистических симпатиях которого сообщали другие источники». ФБР заметило, что он входил в исполнительный комитет Американского союза защиты гражданских свобод, который Бюро считало «фасадом Коммунистической партии». На Оппенгеймера тут же завели досье, в итоге распухшее до 7000 страниц. В тот же месяц Оппенгеймера включили в список «лиц, подлежащих содержанию под стражей на время расследования в случае чрезвычайного положения национального масштаба».

Другой документ ФБР со ссылкой на материалы следствия «Т-2 – еще одного государственного учреждения» утверждал, что Оппенгеймер являлся членом «профессиональной секции» Коммунистической партии. Один из документов «Т-2», обнаруженных в досье ФБР, включал в себя двухстраничную выдержку из неустановленного донесения, содержавшую списки членов различных отделений Компартии. Она перечисляла фамилии и адреса «отделения докеров», «отделения моряков» и «отделения дипломированных специалистов». В последнем состояли девять человек: Хелен Пелл, доктор Томас Аддис, Дж. Роберт Оппенгеймер, Хокон Шевалье, Александр Каун, Обри Гроссман, Герберт Реснер, Джордж Р. Андерсен и И. Ричард Гладштейн. Оппенгеймер определенно был знаком с некоторыми из этих людей (Пелл, Аддисом, Шевалье и Кауном). Также установлено, что некоторые из них являлись членами партии. Достоверность этого документа, не имеющего даты, однако, невозможно установить.

По словам Шевалье, который имел с Мартином Шервином длительную подробную беседу на этот счет, все члены так называемой «закрытой группы» платили Коммунистической партии членские взносы – все, кроме Оппенгеймера. «Свои взносы Оппенгеймер платил отдельно, – предположил Шевалье, – потому что, видимо, платил гораздо больше, чем был обязан». Или же, как неизменно утверждал сам Роберт, вносил пожертвования на конкретные дела, но никогда не платил членских взносов как таковых. «Остальные платили взносы конкретному участнику группы, который являлся открытым, известным членом [партии], – продолжал Шевалье. – Мне не следовало бы называть его имя, но это был Филип Моррисон». В остальном, если верить Шевалье, они не подчинялись «приказам» партии и действовали как группа ученых, встречавшихся для обсуждения положения в мире и политики. Моррисон, разумеется, давно перестал скрывать, что в 1938 году вступил в Коммунистический союз молодежи, а в 1939 или 1940 году – в партию. Когда его попросили подтвердить воспоминания Шевалье, он опроверг, что входил в одну партийную группу с Оппенгеймером. В то время Филип был еще студентом и никак не мог состоять в одной группе с преподавателями факультета.

Когда Шервин спросил Шевалье в 1982 году, что побудило его вступить в Коммунистическую партию вместо какой-нибудь левой группировки, тот ответил: «Не знаю. Мы платили взносы». Когда Шервин поднажал, спросив: «Вы получали приказы от партии?», Шевалье ответил: «Нет. В некотором смысле мы не являлись [обычными членами партии]». В те времена, объяснил он, у интеллектуалов вроде него и Оппенгеймера еще сохранялась возможность считать себя преданными делу активистами и в то же время быть свободными от партийной дисциплины. Члены группы вносили деньги на партийные нужды, выступали с речами на организованных партией мероприятиях, писали статьи и памфлеты для партийных изданий. Тем не менее, продолжал Шевалье, «мы оба одновременно были и не были [членами Коммунистической партии]. Как хотите, так и понимайте». Когда его попросили прояснить, что он имел в виду, Шевалье сказал: «Группа как бы оставалась в тени. Она существовала, но анонимно, и мы оказывали некоторое влияние, потому что наши взгляды на определенные события передавали в центр и с нами советовались. <…> Очевидно, то же самое происходило во многих частях Соединенных Штатов – высокопрофессиональные работники или просто люди, не желающие огласки, создавали закрытые группы».

Двойственную природу отношений между Оппенгеймером и Компартией, описанную Шевалье, подтвердил Стив Нельсон, харизматичный партийный вожак коммунистов Сан-Франциско и друг Оппенгеймера с 1940 по 1943 год. Нельсон встречался с Оппенгеймером в неформальной обстановке, но в то же время служил для партии связным с университетскими кадрами. «Я встречался с этой группой неформально, – рассказал Нельсон в интервью 1981 года, – и в нее входили как партийцы, так и беспартийные, они свободно обсуждали предстоящие дела. <…> Эта группа дискутировала вопросы внешней политики. По всеобщему мнению, которое разделял и Оппенгеймер, Соединенные Штаты, Англия и Франция допустили бы трагическую ошибку, не создав альянса против Италии, трагическую ошибку. Я уже не помню, кто именно выступил с такими словами – Шевалье, Боб [Оппенгеймер] или кто-то другой. Такова была общая атмосфера встречи».

Нельсон подтвердил расплывчатое утверждение Шевалье насчет членства Оппенгеймера в партии. «Я не уверен, что смогу доказать или опровергнуть этот пункт, – сказал Нельсон. – Так что на этом и остановлюсь – он был близким сторонником. Это я точно знаю, потому что у нас было много бесед о левой политике. <…> Однако это вовсе не значит, что он был членом партии. Мне кажется, он просто близко дружил со многими членами партии в кампусе».

Сам Нельсон вышел из Коммунистической партии в 1957 году. В 1981 году он опубликовал мемуары, в которых коротко отзывается о своих отношениях с Оппенгеймером. Когда он показал рукопись одному из бывших товарищей по партии из Калифорнии, все еще состоящему в ней, этот старый коммунист сказал, что Нельсон отнесся к Оппенгеймеру «слишком мягко» и что последнего следовало бы раскритиковать за отрицание связи с партией. «Лично я полагаю, – писал Нельсон, – что Оппенгеймер был близок к левому движению. Неважно, был ли у него членский билет или нет. Он поддерживал инициативы левых, и этого вполне хватило для оправдания его политического убийства…»

Все члены этой якобы закрытой партийной группы уже умерли. Однако один из них оставил неопубликованные мемуары. Гордон Гриффитс (1915–2001) вступил в Компартию в июне 1936 года в Беркли незадолго до отправления в Оксфорд. Возвратившись летом 1939 года, Гриффитс потихоньку восстановил свое членство. Из-за того что его жена Мэри разуверилась в партии, Гриффитс попросил поручить ему дело, не привлекающее внимания. В итоге его назначили «связным с факультетской группой Калифорнийского университета». Гриффитс начал выполнять свои обязанности осенью 1940 года, а закончил весной 1942 года. В своих мемуарах он пишет, что из нескольких сотен научных сотрудников Беркли только трое были членами «коммунистической группы факультета» – Артур Бродюр (светило по части исландских саг и «Беовульфа» с факультета англистики), Хокон Шевалье и… Роберт Оппенгеймер.

Гриффитс подтверждает опровержение Оппенгеймером своего членства в партии. Защитники Оппенгеймера, как указывает Гриффитс, всегда объясняли его причастность к движению политической наивностью. «Благонамеренные либералы потратили массу энергии, видя в этом единственный способ защиты ученого. Может быть, на тот момент – в разгар маккартизма – это было правильно. <…> Но теперь наступило время внести ясность и поставить вопрос, который следовало задать с самого начала, – не о том, был или не был членом Коммунистической партии Оппенгеймер, а о том, следовало ли считать членство в партии помехой работе на ответственном посту».

Мемуары Гриффитса почти ничего не добавляют к описанию «закрытой группы», которое дал Шевалье. По вполне понятным причинам Гриффитс твердо считает, что сам факт присутствия Оппенгеймера на таких собраниях квалифицирует его как коммуниста. Он пишет, что группа регулярно встречалась два раза в месяц либо дома у Шевалье, либо у Оппенгеймера. Гриффитс приносил с собой свежую партийную литературу и собирал членские взносы с Бродюра и Шевалье, но не с Оппенгеймера. «Мне дали понять, что Оппенгеймер как человек со средствами направлял свои контрибуции по отдельному каналу. Партийные билеты с собой никто не носил. Если судить о членстве в партии только по партийным взносам, то я не могу утверждать, что Оппенгеймер был ее членом, однако я безо всяких оговорок могу сказать, что все трое считали себя коммунистами».

Факультетская группа, по словам Гриффитса, «вряд ли могла делать больше, чем обычная группа либералов или демократов». Они призывали друг друга направлять усилия на такие добрые дела, как профсоюз учителей и помощь беженцам от гражданской войны в Испании. «Нами никогда не обсуждались удивительные достижения теоретической физики, не говоря уже о предложениях передавать какую-либо информацию русским. Короче, в нашей деятельности не было ничего подрывного и предательского. <…> Собрания были в основном посвящены обсуждению событий в мире и внутри страны, а также их толкованию. В ходе этих дебатов Оппенгеймер неизменно давал их самое полное и глубокое толкование в свете собственного понимания марксистской теории. Приписывать его приверженность левому делу политической наивности, как это многие делали, абсурдно, это принижает широту мысли человека, видевшего последствия происходящего в мире политики лучше большинства других».

Кеннет О. Мэй, партработник из Беркли, назначивший Гриффитса связным с группой, потом сказал ФБР, что Хокон Шевалье и другие профессора университета присутствовали на собраниях, но что он «не считал их принадлежащими к ядру КП».

Получивший в Беркли степень бакалавра по математике Кен Мэй был другом Оппенгеймера. Мэй вступил в Коммунистическую партию в 1936 году. Он провел пять недель в России в 1937 году и еще две недели в 1939 году. Мэй был без ума от советской политико-экономической модели. Во время местных выборов в Беркли в 1940 году он выступил с речью перед школьной управой, отстаивая право местных кандидатов от Коммунистической партии проводить митинги на территории государственной школы. После того как речь Мэя попала в местную прессу, его отец, консервативный преподаватель политических наук Калифорнийского университета, лишил сына наследства, а университет уволил молодого человека с должности доцента. На следующий год Мэй, все еще обучаясь в аспирантуре на факультете математики, выставил свою кандидатуру от коммунистов на выборах в городской совет Беркли. Поэтому его связь с Компартией на момент встречи с Оппенгеймером не представляла собой секрета. Мэй дружил с Джин Тэтлок, и с Оппенгеймером его, скорее всего, познакомили на заседании профсоюза учителей в 1939 году.

Много лет спустя, уже покинув партийные ряды, Мэй рассказал ФБР, что несколько раз бывал у Оппенгеймера дома для политических дискуссий, и назвал эти встречи «неформальными собраниями… которые проводились с целью обсуждения теоретических вопросов социализма». Он добавил, что не считал Оппенгеймера членом партии либо человеком, «связанным партийной дисциплиной». Оппенгеймер был независимым работником умственного труда, и, как следует из объяснений Мэя ФБР, «КП по большей части не доверяла интеллигенции как группе, способной управлять делами Компартии, но в то же время стремилась направить мышление таких людей в русло КП, повысить свой престиж и заручиться их поддержкой коммунистических идей. По этой причине Мэй продолжал поддерживать контакт с объектом [Оппенгеймером] и другими квалифицированными кадрами, говорить с ними о коммунизме и снабжать их коммунистической литературой».

Оппенгеймер, как объяснил Мэй агентам ФБР, был одним из тех, кто с готовностью «принимал цели и задачи КП на конкретный период, если для себя решил, что от них будет польза. Он никогда не одобрял задачи, если не был с ними согласен». Мэй заметил, что «объект открыто вступал в контакт с любым, кто ему нравился, будь то коммунист или кто-то еще».

ФБР так и не смогло разобраться, состоял ли Роберт в партии, из чего можно сделать вывод, что свидетельств, говорящих в пользу его членства, было очень мало. Почти все улики в досье ФБР носят косвенный и противоречивый характер. Хотя некоторые информаторы называли Оппенгеймера коммунистом, большинство лишь рисовали портрет примкнувшего к коммунистам попутчика. Третьи вообще категорически отрицали, что он был членом Компартии. В распоряжении Бюро имелись лишь собственные подозрения да чужие домыслы. Правду знал один Оппенгеймер, который всегда отрицал свое членство в Коммунистической партии.

Глава десятая. «Все более и более уверенно»

Конец этой недели стал решающей вехой в его жизни, и он мне об этом сказал. <…> В эти выходные Оппенгеймер начал отворачиваться от Коммунистической партии.

Виктор Вайскопф

Двадцать четвертого августа 1939 года Советский Союз потряс мир заявлением о заключении пакта о ненападении с гитлеровской Германией. Неделей позже началась Вторая мировая война. Комментируя эти судьбоносные события, Оппенгеймер писал коллеге-физику Вилли Фаулеру: «Я знаю, что Чарли [Лауритсен] меланхолично заявит о нацистско-советском пакте “а ведь я предупреждал”, однако я пока не делаю никаких ставок на исход этого фокуса, разве что на то, что немцы глубоко влезут в Польшу. Это дурно пахнет».

Ни одно событие не вызвало в кругах левой интеллигенции таких ожесточенных споров, как заключенный нацистами и Советами в августе 1939 года пакт о ненападении. В Америке многие коммунисты вышли из рядов партии. По слишком мягкому выражению Шевалье, советско-германский пакт «заставил растеряться и расстроиться множество людей». Сам Шевалье сохранил лояльность партии и защищал пакт как необходимое стратегическое решение. В августе 1939 года он и еще четыреста человек подписали открытое письмо, опубликованное в сентябрьском номере 1939 года журнала «Советская Россия сегодня», резко обличающее «фантастическую ошибочность утверждения, что СССР и тоталитарные государства практически ничем не отличаются друг от друга». Имя Оппенгеймера в списке подписантов не значилось. По словам Шевалье, именно осенью 1939 года «Опье проявил себя впечатляющим и успешным аналитиком. <…> Опье в простом и ясном виде представлял факты и аргументы, имеющие убедительную силу и развеивающие недобрые предчувствия». В то время как коммунисты вдруг резко потеряли популярность даже в кругах калифорнийских интеллигентов, Оппенгеймер, по отзывам Шевалье, терпеливо объяснял, что германо-советский пакт является не столько альянсом, сколько вынужденным договором, продиктованным соглашательством Запада с Гитлером в Мюнхене.

Шевалье был глубоко озабочен волной военной истерии, превращавшей «искушенных либералов в реакционеров, а любителей мира в милитаристов». Возвращаясь однажды после полуночи домой со встречи в Лиге американских писателей, Шевалье заскочил к Оппенгеймеру. Роберт еще не ложился и работал над лекцией по физике. Когда хозяин предложил ему выпивку, Хок попросил у него помощи с редактированием антивоенного памфлета, поддержанного Лигой. Уступив просьбе, Роберт сел и прочитал черновик. Закончив, встал и заявил: «Не годится». Он усадил Шевалье за пишущую машинку и начал диктовать новый вариант. Через час Хок ушел с «совершенно другим текстом».

Роберт не состоял в Лиге американских писателей, редактирование памфлета было всего лишь дружеской услугой. Новая редакция памфлета страстно призывала не втягивать Америку в войну на европейском континенте. Не исключено, что Роберт помог отредактировать еще два похожих памфлета – в феврале и апреле 1940 года. Оба имели заголовок «Отчет перед нашими коллегами» и подпись – «Факультетский комитет университета, Коммунистическая партия Калифорнии». Цель памфлетов состояла в объяснении последствий войны в Европе. В университеты Западного побережья было разослано более тысячи экземпляров.

По сведениям Шевалье, Оппенгеймер не только написал черновик, но и заплатил за печать и распространение памфлетов. Неудивительно, что их обнаружение вместе с утверждениями Шевалье сделали их предметом пересудов о том, состоит ли Роберт в Компартии[12]. Гордон Гриффитс подтвердил высказывание Шевалье, что Оппенгеймер принимал участие в подготовке этих памфлетов. «Они были напечатаны на дорогой бумаге, несомненно, оплаченной Оппи. Он был не единственным автором, но очень ими гордился. <…> Очищенный от партийного жаргона текст читался элегантно и аргументированно».

«Вспыхнувшая в Европе война, – говорилось в памфлете от 20 февраля 1940 года, – кардинально изменила ход нашего собственного политического развития. За последний месяц с “Новым курсом” происходили странные вещи. Мы наблюдали за тем, как его атакуют и как все более и более уверенно от него отказываются. Движение за демократический фронт вызывает среди либералов все больший упадок духа, а травля красных превратилась в общенациональный спорт. Реакция мобилизовалась».

В интервью Шевалье уверял, что язык памфлета определенно принадлежит Оппенгеймеру. «Его стиль узнаваем. У него есть характерные обороты, характерные словечки. “Все более и более уверенно” – это очень для него типично. Слово “уверенно” редко встретишь в таком контексте». Утверждения Шевалье – слишком зыбкое основание, чтобы положительно приписать авторство памфлета Оппенгеймеру, однако допускают вывод, что Роберт приложил руку к редактированию черновика. Возможно, «все более и более уверенно» – типичное для Оппенгеймера выражение, тем не менее многие другие части памфлета совершенно не напоминают его стиль.

Что конкретно предлагали эти «отчеты»? В первую очередь защитить «Новый курс» и входящие в него социальные программы:

На Коммунистическую партию нападают за ее поддержку советской политики. Однако даже полное истребление партии не отменит этой политики. Оно лишь заглушит голоса, самые здравые голоса, выступающие против войны между Соединенными Штатами и Россией. Реальная мишень нападок, ее предназначение – внести сумятицу в стан демократических сил, раздавить профсоюзы в целом и Конгресс производственных профсоюзов в частности, дать предлог, чтобы урезать помощь, отбросить великие программы по сохранению мира, безопасности и занятости – основу движения к единому демократическому фронту.

Шестого апреля 1940 года факультетский комитет университета Коммунистической партии Калифорнии выпустил еще один «Отчет перед нашими коллегами». Как и раньше, автор не был указан. И опять Шевалье утверждал, что Оппенгеймер был одним из анонимных авторов памфлета.

Элементарным мерилом качества общества является его способность к сохранению жизни своих членов. Оно должно обеспечить им возможность прокормиться и оградить себя от насильственной смерти. Нынешняя безработица и война представляют собой такую серьезную угрозу благополучию и безопасности членов нашего общества, что многие задаются вопросом, насколько общество способно выполнять свои основные обязанности. Коммунисты требуют от общества намного большего: они требуют возможностей, дисциплины и свободы, характерных для высокоразвитых культур прошлого, для каждого человека. Сегодня благодаря нашим знаниям и силе мы знаем: ни одна культура, основанная на ущемлении возможностей, на безразличии к нуждам человека, не может быть ни честной, ни продуктивной.

Как и в феврале, главной темой отчета являлось внутреннее положение. Памфлет анализировал страдания миллионов безработных и критиковал решение калифорнийских и федеральных демократов сократить бюджет на благотворительные расходы. «Сокращение пособий и одновременное увеличение бюджета на вооружения связаны не только арифметическими факторами. Отказ Рузвельта от программы социальных реформ, нападки на рабочее движение вместо прежней его поддержки, подготовка к войне – все это явления одного порядка». С 1933 по 1939 год, как утверждал памфлет, администрация Рузвельта «проводила политику социальных реформ». Но с августа 1939 года «не было предложено ни одной меры прогрессивного направления… а прошлые меры не получили защиты от нападок реакционеров». Если раньше администрация Рузвельта выражала «омерзение» выходками комиссии нижней палаты по расследованию антиамериканской деятельности, возглавляемой Мартином Дайсом, то теперь она «обхаживала» реакционеров. Если раньше защищала профсоюзы, гражданские свободы и права безработных, теперь вела атаку на таких лейбористских лидеров, как Джон Л. Льюис, и тратила деньги на оружие.

Даже сам Рузвельт, которого авторы памфлетов прежде считали «довольно прогрессивным», превратился для них в «реакционера» и «поджигателя войны». Эту метаморфозу вызвала война в Европе. «Все считают и притом реально, что после окончания войны в Европе установится социализм и Британская империя канет в прошлое. Мы считаем, что Рузвельт берет на себя роль хранителя старого европейского порядка и планирует, если потребуется, использовать богатство и людей нашей страны, чтобы добиться своей цели».

Если Оппенгеймер имел отношение ко второму памфлету, то напрашивается вывод, что рациональность стиля изменила ему. Неужели он всерьез считал Рузвельта «поджигателем войны»? Единственное упоминание президента в переписке Оппенгеймера того периода наводит на мысль, что он был разочарован поведением ФДР, но был далек от выступлений против него[13]. Если Оппенгеймер действительно участвовал в написании черновика памфлета, то его слова указывают, что он был больше всего обеспокоен внутренней политикой США в то время, как мир находился на грани великой катастрофы.

К концу 1930-х годов Оппенгеймер был старшим научным сотрудником, профессором и заметной публичной фигурой. Он выступал с речами на политические темы и подписывал общественные воззвания. Его имя мелькало в местной прессе. Сан-Франциско разрывали полярные противоречия. Стачки докеров ожесточили и крайне правых, и крайне левых. Когда начался откат к консерватизму, Оппенгеймер тонко почувствовал, что его политическая деятельность бросает тень – реально или потенциально – на репутацию университета. Весной 1941 года он по секрету сказал коллеге по Калтеху Вилли Фаулеру: «Я могу потерять работу… потому что Калифорнийский университет на следующей неделе начинает расследование радикализма, и, говорят, в комиссию входят отнюдь не джентльмены, и я им не нравлюсь».

«Калифорнийский университет был легкой мишенью, – заметил бывший выпускник Мартин Д. Кеймен. – И Оппенгеймер из-за громких выступлений и активности был на виду. Иногда, встревоженный каким-нибудь событием, он поджимал хвост и на время замолкал. Потом что-нибудь случалось, провоцируя его… и он снова заявлял о себе. То есть никакой последовательности».

Противореча утверждениям Шевалье о коммунистических симпатиях Оппенгеймера в 1940 году, другие его друзья говорили, что он разуверился в Советском Союзе. В 1938 году американская пресса постоянно писала о волне политических репрессий, организованных Сталиным против тысяч мнимых врагов в рядах советской Компартии. «Я читал о показных процессах, хотя и не очень подробно, – писал Роберт в 1954 году, – и ни разу не обнаружил ни одного довода в защиту советской системы». В то время как его друг Шевалье с радостью подписал 28 апреля 1938 года заявление в «Дейли уоркер» в поддержку приговоров, вынесенных на московском процессе троцкистско-бухаринским «предателям», Оппенгеймер никогда не оправдывал смертоносные сталинские чистки.

Летом 1938 года два физика, которые провели в Советском Союзе несколько месяцев, Георг Плачек и Виктор Вайскопф, гостили у Оппенгеймера на ранчо в Нью-Мексико. Они целую неделю вели разговоры о том, что происходило в СССР. «Россия не такая, как ты думаешь», – с ходу заявили они поначалу «скептически настроенному» Оппенгеймеру. Ученые рассказали о деле Алекса Вайсберга, австрийского инженера и коммуниста, которого внезапно арестовали всего лишь за связь с Плачеком и Вайскопфом. «Мы натерпелись страху, – рассказывал Вайскопф. – Начали звонить друзьям, а те говорят, что нас не знают». «Это намного хуже, чем ты можешь себе вообразить, – говорил Вайскопф. – Это – трясина». По наводящим вопросам Оппи можно судить, насколько его расстроило услышанное.

Через шестнадцать лет, в 1954 году, Оппенгеймер объяснил на слушании: «Их рассказ показался мне таким основательным, таким не фанатичным, таким правдивым, что произвел на меня большое впечатление. Он представил Россию, пусть даже на основании их неглубокого опыта, как государство чисток и террора, до нелепости отвратительного управления и многострадального народа».

Тем не менее веских причин для того, чтобы новости о сталинских злоупотреблениях заставили Роберта изменить своим принципам или пересмотреть симпатии американским левым, не было. У Вайскопфа сложилось впечатление, что Оппи «все еще в значительной степени верил в коммунизм». Роберт доверял Вайскопфу. «Он испытывал ко мне глубокую привязанность, – вспоминал Виктор, – что я находил очень трогательным». Роберт понимал, что Вайскопф, австрийский социал-демократ, рассказывал подобные вещи не из неприязни к левым. «Мы оба были предельно убеждены в целесообразности пути, ведущего к социализму».

Тем не менее Вайскопфу показалось, что Оппенгеймер был невероятно потрясен. «Я знаю, что эти беседы произвели на Роберта очень глубокое впечатление, – говорил он. – Конец этой недели стал решающей вехой в его жизни, и он мне об этом сказал. <…> В эти выходные Оппенгеймер начал отворачиваться от Коммунистической партии». Вайскопф не сомневался, что Оппенгеймер «очень отчетливо видел исходящую от Гитлера угрозу. <…> В 1939 году Оппенгеймер был очень далек от коммунистической группы».

Вскоре после разговора с Вайскопфом и Плачеком Оппенгеймер поделился своими тревогами со старой подругой Джин Тэтлок Эдит Арнстейн: «Опье пришел ко мне, потому что ему нужно было выговориться, и он понимал – разговор не скажется на моем к нему добром отношении». Он передал рассказ Вайскопфа об аресте нескольких советских физиков. Ему было трудно в это поверить, но и просто отмахнуться Роберт не мог. «Он был подавлен и возбужден, – писала впоследствии Арнстейн, – и я, пожалуй, теперь понимаю, каково ему было тогда, однако в тот момент я высмеяла его за излишнюю доверчивость».

Осенью друзья Оппенгеймера заметили, что он стал менее словоохотливо выражать свои политические взгляды, хотя политических споров с близкими друзьями он по-прежнему не избегал. «Опье в порядке и передает привет, – писал Феликс Блох И. А. Раби в ноябре 1938 года. – Если честно, я не уверен, что вы его дожали, но, по крайней мере, он перестал громко славить Россию, что само по себе уже прогресс».

Какими бы ни были отношения Роберта с Коммунистической партией, Франклин Рузвельт и «Новый курс» всегда вызывали у него восхищение. Друзья считали его горячим сторонником Рузвельта. Эрнест Лоуренс запомнил, с каким азартом Оппи уговаривал его голосовать за Рузвельта накануне президентских выборов 1940 года. Оппенгеймер не мог поверить, что его друг все еще колеблется. В тот вечер он призывал к избранию Рузвельта на третий срок с такой страстью, что Эрнест наконец пообещал отдать свой голос за ФДР.

Политические взгляды Оппенгеймера продолжали претерпевать изменения – в основном под влиянием катастрофических военных сводок. В конце весны и начале лета 1940 года Оппи был удручен известием о крахе Франции. Летом он встретился с Хансом Бете на конференции Американского физического общества в Сиэтле. Бете симпатизировал политическим наклонностям Оппенгеймера и был потрясен «прекрасной, убедительной речью» друга о том, что захват Парижа нацистами представлял собой угрозу всей западной цивилизации. «Мы должны защитить западные ценности от нацизма, – говорил Оппенгеймер. – Но из-за пакта Молотова – Риббентропа мы больше не можем полагаться на коммунистов». Несколькими годами позже Ханс Бете сказал историку физики Джереми Бернстейну: «Он симпатизировал крайним левым в основном, как я думаю, по гуманитарным соображениям. Гитлеровско-сталинский пакт сбил с толку многих людей, питавших симпатии к коммунизму, побудив их скептически относиться к идее войны с Германией до тех пор, пока нацисты не вторглись в 1941 году в Россию. Оппенгеймер был под таким сильным впечатлением от падения Франции [которое произошло за год до нападения Германии на Россию], что оно вытеснило в его голове все остальное».

В воскресенье 22 июня 1941 года чета Шевалье и Оппенгеймер, возвращаясь на машине с пикника на пляже, услышали из радионовостей о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Шевалье запомнил слова Оппи о том, что Гитлер совершил большой промах. Выступив против Советского Союза, Гитлер «одним махом развеял опасное заблуждение, распространенное в либеральных и политических кругах, что фашизм и коммунизм якобы две различные версии одной и той же тоталитарной идеологии». Теперь западные демократии по всему миру должны приветствовать коммунистов как своих союзников. Оба считали, что такое положение вещей давным-давно назрело.

Седьмого декабря 1941 года Япония атаковала Перл-Харбор, и война вдруг пришла в Америку. «Наша маленькая группа в Беркли, – вспоминал Шевалье, – волей-неволей отражала перемену настроений в стране». По его словам, «группа продолжала нерегулярные встречи», однако Оппенгеймер редко в них участвовал из-за постоянных разъездов. «Когда мы встречались, – писал Шевалье, – то дело в основном ограничивалось обсуждением хода войны и событий на домашнем фронте».

Шевалье убежден, что Оппенгеймер, кого он считал самым близким другом, разделял его левые политические взгляды вплоть до ухода из Беркли в 1943 году: «Мы разделяли идеал социалистического общества… он никогда не проявлял никаких колебаний, не ослаблял свою позицию. Был тверд, как скала». Однако Шевалье хорошо понимал, что Оппенгеймер не был доктринером. «Он не страдал ослеплением, узколобостью, бездумной приверженностью политической линии».

По сути, в описании Шевалье Оппенгеймер предстает не связанным с партийной дисциплиной интеллектуалом левого толка. Однако много лет позже, рассказывая о дружбе с Оппи, Шевалье попытался нарисовать другую картину. В 1948 году он подготовил сюжет повести, главный герой которой, блестящий физик, работающий над созданием атомной бомбы, одновременно де-факто является руководителем «тайной ячейки» Коммунистической партии. В 1950 году, не найдя издателя, Шевалье отложил неоконченную рукопись в сторону. Однако после слушаний по делу Оппенгеймера в 1954 году он вернулся к повести, и в 1959 году издательство «Сыновья Дж. П. Патнэма» опубликовало ее под тяжеловесным названием «Человек, который хотел бы стать Богом».

В повести герой, похожий на Оппенгеймера, некий Себастиан Блох решает вступить в Коммунистическую партию, но, к его удивлению, местный вожак КП отказывает ему в приеме. «Себастиан регулярно встречался с ячейкой и во всем вел себя как действительный член партии, кем его и считали другие. Однако он не платил членские взносы – ему позволили вступить с партией в отдельное финансовое соглашение, вне ячейки». В повести Шевалье описывает ежедневные собрания тайной партийной ячейки как «неформальные семинары, проводившиеся по самым различным вопросам среди преподавателей и студентов кампуса». Члены ячейки обсуждали «идеи и теорию», текущие события, «деятельность того или иного члена учительского профсоюза», а также «поддержку, которую следовало оказать профсоюзной кампании, забастовке, отдельному человеку или группе людей по вопросу ущемления их гражданских прав». В ответ на вторжение Советского Союза в Финляндию в ноябре 1939 года, альтер эго Оппенгеймера предлагает партии опубликовать ряд статей, объясняющих международное положение «языком, приемлемым для образованных, критичных умов». Близнец Оппенгеймера оплачивает все расходы на печать и рассылку и сам почти целиком сочиняет текст. «Это было его дитя, – пишет романист. – За несколько месяцев вышел целый ряд таких “Отчетов факультету”».

Этот вымысел, за которым стояли реальные лица, плохо продавался, Шевалье был недоволен отзывами критиков. Например, рецензент журнала «Тайм» счел, что «тон повести выдает намерение бывшего поклонника растоптать своего павшего кумира». Шевалье это не остановило. Летом 1964 года он сообщил в письме Оппенгеймеру о том, что почти окончил писать мемуары, в которых намерен рассказать об их дружбе. Он объяснял: «Я постарался изложить суть истории в повести. Однако американских читателей смутила смесь правды и вымысла, и я осознал, что во избежание недоразумений надо рассказать все, как было… важную часть истории составляет твое и мое членство в группе КП с 1938 года по 1942 год. Я хочу осветить его под правильным углом, излагая факты так, как я их запомнил. Это был этап в твоей жизни, которого, на мой взгляд, тебе меньше всего следует стыдиться. Твоя преданность делу, о которой среди прочего говорят твои “Отчеты перед нашими коллегами”, внушительно звучащие даже сегодня, была глубока и правдива, поэтому было бы большим упущением промолчать об этом». Шевалье спрашивал, имеет ли Оппенгеймер какие-либо возражения против опубликования такой истории.

Через две недели от Оппенгеймера пришел лаконичный ответ:

В твоем письме ты спрашиваешь, есть ли у меня возражения. Да, есть. То, что ты говоришь о себе, меня удивляет. То, что ты говоришь обо мне, неправда. Я никогда не был членом Коммунистической партии и поэтому никогда не состоял в партийной организации. Мне, разумеется, это всегда было известно. Я считал, что и тебе тоже. Я не раз официально это заявлял. Я открыто сказал об этом в ответ на инсинуации Крауча в 1950 году. Это же объяснил и на слушании в КАЭ десять лет назад.

Все тот же,

Роберт Оппенгеймер.

Шевалье благоразумно рассудил, что если напишет о вступлении Оппенгеймера в Коммунистическую партию, то его друг, чего доброго, возбудит иск за клевету. Поэтому через год он опубликовал «Оппенгеймер – история дружбы» без смелых заявок. Вместо этого «тайная ячейка» повсюду в книге фигурирует как «дискуссионная группа».

Шевалье сообщил Оппенгеймеру, что не мог не написать мемуары, потому что «история, будучи робкой по своей природе, нуждается в служанке в лице истины». Однако в данном случае «истину» каждый видел по-своему. Состояли ли все члены «дискуссионной группы» Беркли в Компартии? Шевалье, очевидно, считал, что да. Оппенгеймер настаивал, что он, по крайней мере, не состоял. Через контакты с КП он нашел для себя правое дело – защиту испанской республики, сельхозрабочих, гражданских прав, интересов потребителей. Роберт посещал собрания, давал советы и даже помогал партийным деятелям сочинять декларации. В то же время он не имел партийного билета, не платил партийные взносы и был полностью освобожден от подчинения партийной дисциплине. Его друзья имели основания считать его «товарищем», однако сам он себя таковым явно не считал.

Джон Эрл Хейнс и Харви Клер, историки коммунистического движения в Америке, писали, что «быть коммунистом означало принадлежать догматичному духовному миру, наглухо закрытому внешним влияниям…». Таким Оппенгеймер определенно никогда не был. Да, он читал Маркса, но также читал «Бхагавадгиту», Эрнеста Хемингуэя и Зигмунда Фрейда, а ведь в те времена чтение таких книг грозило исключением из партии. Одним словом, Оппенгеймер никогда не вступал в тот причудливый социальный договор, которого требовали от членов партии.

В 1930-х годах Роберт, вероятно, стоял ближе к партии, чем потом сам признавал или помнил, но не настолько близко, как считал его друг Хокон. Это не странность и не обман. Так называемые «тайные ячейки» партии, в одной из которых якобы состоял Оппенгеймер, были, как объяснил Шевалье Мартину Шервину, группами, не имеющими формального состава, установленных правил или четкой подчиненности. По понятным тактическим причинам партия предпочитала считать, что участники «тайных ячеек» проявляли большую личную преданность. С другой стороны, каждый участник мог сам устанавливать пределы своей «преданности», и ее степень со временем менялась, причем иногда очень быстро, как это, например, произошло с Джин Тэтлок.

Шевалье, похоже, всегда сохранял верность партии и в тот период, когда они были близкими друзьями, считал Оппенгеймера настолько же лояльным. Возможно, некоторое время так оно и было, однако мы не можем знать, как далеко простиралась верность Оппенгеймера партии. С уверенностью можно сказать только одно: период максимальной преданности был для Роберта коротким и быстро закончился.

Правда и то, что Роберт всегда желал иметь и сохранял возможность самостоятельно мыслить и принимать решения. Чтобы оценить приверженность чему-либо, ее необходимо рассматривать объективно. Отказ от объективности был наиболее пагубной чертой маккартизма. Наиболее существенный политический факт биографии Оппенгеймера – это то, что в 30-х годах прошлого века он посвятил себя работе на благо социально-экономической справедливости в Америке и ради достижения этой цели сблизился с левыми.

Глава одиннадцатая. «Я женюсь на вашей знакомой, Стив…»

Ее карьерой стало продвижение карьеры Роберта…

Роберт Сербер

К концу 1939 года зачастую бурные отношения Оппенгеймера и Джин Тэтлок расстроились. Роберт любил Джин и, несмотря на проблемы, был готов жениться на ней. «Мы по меньшей мере дважды были настолько близки к браку, что считали себя обрученными», – вспоминал он. Однако Роберт часто пробуждал в своей избраннице худшие качества. Джин раздражала привычка Роберта осыпать друзей подарками. Она не желала, чтобы ей оказывали подобные знаки внимания. «Пожалуйста, больше не дари мне цветы, Роберт», – однажды заявила она. Тем не менее в следующий раз, забирая ее из дома знакомых, он опять явился с неизменным букетом гардений. Увидев цветы, Джин швырнула их на пол и сказала подруге: «Скажи ему, пусть уходит. Скажи, что меня здесь нет». Боб Сербер утверждал, что Джин временами «пропадала на несколько недель, а то и месяцев, после чего безжалостно мучила Роберта. Она издевательски спрашивала, с кем он проводил время и что они делали, как если бы старалась обидеть его. Вероятно, потому что хорошо знала, как сильно он ее любил».

В конце концов на разрыв первой пошла сама Тэтлок. Джин, как и Оппенгеймер, умела проявить несгибаемый характер. Находясь в растерянности и сильном расстройстве чувств, она отвергла последнее предложение о женитьбе. К этому времени Джин закончила третий курс факультета медицины. В 1930-е годы редкая женщина становилась врачом. Решительное намерение избрать карьеру психиатра удивляло многих ее друзей, узревших в этом несвойственные женщинам дерзость и своеволие. При этом ее выбор имел логическую основу. От политической активности до заинтересованности психологией Тэтлок всегда руководило желание оказывать ближним непосредственную, практическую помощь. Профессия психиатра соответствовала ее темпераменту и умственным способностям, поэтому в июне 1941 года она получила диплом бакалавра медицины Стэнфордского университета. Следующий год Джин проработала интерном в психиатрической больнице Святой Елизаветы в Вашингтоне, округ Колумбия, еще через год стала ординатором больницы «Маунт-Сион» в Сан-Франциско.

Между тем Роберта замечали в компании ряда «очень привлекательных, совсем юных девушек». Среди прочих он поддерживал отношения с сестрой жены Хокона Шевалье Энн Хоффман и сестрой обозревателя «Сан-Франциско кроникл» Гербера Каэна. Боб Сербер по памяти назвал полдюжины подружек Оппи, в том числе эмигрантку из Великобритании Сандру Дайер-Беннетт. Роберт разбил не одно сердце. Тем не менее стоило Тэтлок в приступе хандры позвонить ему, как он немедленно приезжал и разговорами выводил ее из депрессии. Они были самыми близкими друзьями и эпизодически – любовниками.

И тут в августе 1939 года Роберт приехал на послеобеденный прием в саду, который давал в Пасадене Чарльз Лауритсен, где был представлен двадцатидевятилетней замужней Китти Харрисон. Боб Сербер был свидетелем этой встречи. Китти с первой встречи потеряла голову. «Я влюбилась в Роберта в тот же день, – потом писала она, – но до поры пыталась это скрывать». Вскоре после этого Роберт удивил друзей, явившись на вечеринку в Сан-Франциско под руку с Китти Харрисон. К корсажу Китти был приколот букетик огненных орхидей. Всем стало крайне неудобно, ведь хозяйкой вечеринки была последняя любовница Оппи Эстель Каэн. Шевалье отозвался об этом дне как о «не совсем приятном событии». Некоторые из друзей Оппи, кому нравилась Тэтлок и кто надеялся, что они еще помирятся, в упор не замечали новую пассию. Китти показалась им кокеткой и интриганкой. Многие годы спустя Роберт вспоминал: «Среди друзей царила большая озабоченность…» Однако, когда выяснилось, что Китти не мимолетное увлечение, друзья сменили гнев на милость. «Давайте признаем, – сказала одна женщина, – это, конечно, скандал, но, по крайней мере, Китти сделала из него человека».

Невысокая брюнетка Кэтрин или, как ее прозвали, Китти Пюнинг Харрисон была не менее хороша собой, чем Тэтлок, однако полностью отличалась от нее по темпераменту. Орхидеи, которые она надела на вечер с друзьями Оппи, появились не случайно – она выращивала эти броские цветы в квартире и носила их для эпатажа. Никто никогда не видел жизнерадостную Китти в угрюмом настроении. Когда ей порой доставалось от жизни, она быстро отмахивалась от неурядиц и двигалась вперед. Если Тэтлок сравнивали с ирландской принцессой, то Пюнинг причисляла себя к настоящему германскому королевскому роду. «По матери Китти приходилась родственницей всем коронованным особам Европы», – свидетельствовал Роберт Сербер. «Девочкой она проводила лето в гостях у дяди, короля Бельгии». Китти родилась 8 августа 1910 года в Реклингхаузене, маленьком немецком городке Северного Рейна-Вестфалии. Она приехала в Америку в двухлетнем возрасте, когда родители – Франц Пюнинг тридцати одного года и Кете Виссеринг-Пюнинг тридцати лет – эмигрировали в Питсбург, штат Пенсильвания. Инженер-металлург по образованию Пюнинг получил должность инженера в сталелитейной компании.

В детстве Китти, как единственному ребенку в семье, ни в чем не отказывали. Она росла в зажиточном районе Питсбурга Аспинуолл. Китти рассказывала друзьям, что ее отец – «принц небольшого княжества в Вестфалии», а мать – родственница королевы Виктории. Ее дедушка Фридрих Бодевин Виссеринг арендовал земли ганноверского королевского двора и состоял выборным членом муниципалитета Ганновера. Предки по линии бабки Иоганны Блоне со времен Крестовых походов одиннадцатого века были королевскими вассалами Савойского дома, одной из старейших сохранившихся королевских династий Европы. Блоне служили управляющими и придворными советниками в различных Савойских княжествах на территории Италии, Швейцарии и Франции и владели величественным замком южнее Женевского озера.

Кете Виссеринг была красива и величава. Короткое время она была обручена с кузеном Вильгельмом Кейтелем, впоследствии получившим при Гитлере чин фельдмаршала и в 1946 году осужденным и повешенным в Нюрнберге как военный преступник. В то время как мать возила маленькую Китти в Европу гостить у «королевской» родни, отец, напротив, взял с нее слово никогда никому не говорить о предках голубой крови. Став молодой женщиной, Китти все же иногда намекала, что происходит из благородного семейства. Друзья семьи запомнили, что ей приходили письма от немецких родственников с пометкой «Ее высочеству Кэтрин».

Во время Первой мировой войны Пюнинги, как и многие другие немецкие иммигранты, иногда переживали трудные времена. В качестве подданного враждебного государства Франц Пюнинг был взят местными властями под наблюдение, и даже юная Китти с трудом находила общий язык с соседскими детьми. Английский не был для нее родным языком; даже став взрослой, Китти безупречно говорила по-немецки без примеси какого-либо диалекта. В подростковом возрасте мать казалась ей «деспотичной». Они плохо ладили. Китти росла бесстрашной, с бьющей через край энергией девчонкой, мало считавшейся с общественными приличиями. «Она была адски необузданной в школе», – вспоминала Пат Шерр, ставшая в дальнейшем подругой Китти.

В высшей школе Китти училась с переменным успехом. Сначала поступила в Питсбургский университет, но еще до окончания года уехала в путешествие по Германии и Франции. Затем несколько лет училась в Мюнхенском университете, Сорбонне и Университете Гренобля. Основное время, однако, проводила в парижских кафе в компании музыкантов. «Я уделяла мало внимания учебе», – вспоминала Китти. Через день после Рождества 1932 года она сгоряча выскочила замуж за одного из молодых людей из ее окружения, родившегося в Бостоне музыканта Фрэнка Рэмсейера. Через несколько месяцев она обнаружила дневник мужа, который тот вел зеркальным письмом, и поняла, что вышла замуж за наркомана и гомосексуалиста. Вернувшись в Америку, Китти поступила в Висконсинский университет, где начала изучать биологию. 20 декабря 1933 года суд в Висконсине удовлетворил ее иск об аннулировании брака на основании доказанного непристойного поведения мужа.

Через десять дней Китти пригласили на новогоднюю вечеринку в Питсбурге. Ее подруга Сельма Бейкер сообщила, что повстречала «настоящего» коммуниста, и предложила Китти встретиться с ним. «Мы обе ни разу не видели живого коммуниста, – вспоминала Китти, – поэтому нас разбирало любопытство». В тот вечер она познакомилась с Джо Даллетом, двадцатишестилетним сыном богатого бизнесмена из Лонг-Айленда. «Джо был на три года старше меня, – вспоминала Китти. – Я влюбилась в него прямо на вечеринке и никогда не переставала любить». Через шесть недель она уехала из Висконсина, чтобы выйти за Джо Даллета замуж и жить с ним в Янгстауне, штат Огайо.

«Красивый был, сукин сын, – вспоминала одна из подруг, – просто роскошный парень». Высокий, поджарый, с густой копной темных вьющихся волос, Даллет, казалось, имел способности ко всему на свете. Он родился в 1907 году, бегло говорил по-французски, с легкостью играл классику на пианино, разбирался в диалектическом материализме. И мать, и отец Джо были американцами в первом поколении с немецко-еврейскими корнями. К тому времени, когда Джо стал подростком, его отец заработал немалое состояние на торговле шелками. Джо с сестрами посещал синагогу зажиточной еврейской общины в Вудмере, Лонг-Айленд, но, когда ему исполнилось тринадцать лет, отказался принимать бар-мицву. Некоторое время он ходил в частную школу, а осенью 1923 года поступил в Дартмутский колледж. К этому времени он успел превратиться в политического радикала и на каждом шагу воинственно отстаивал «пролетарские идеалы». Однокурсники по Дартмуту видели в нем чудака и «белую ворону». Провалив большинство предметов, Даллет бросил колледж посередине второго курса и устроился на работу в нью-йоркскую страховую компанию. Несмотря на успех, он в один прекрасный день в отвращении уволился с работы и буквально с нуля начал новую жизнь рабочего. Эту метаморфозу, возможно, вызвала казнь анархистов итальянского происхождения Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти в августе 1927 года. «Трудно предсказать, что бы из меня получилось, – писал Даллет своей сестре, – если бы 22 августа 1927 года в Массачусетсе не поджарили на электрическом стуле парочку “макаронников”».

Полный решимости «задушить в себе признаки бывшей беззаботной жизни», Даллет сначала устроился на работу социальным работником, а затем докером и шахтером. После вступления в 1929 году в Коммунистическую партию он написал встревоженной семье: «Уж теперь вы наверняка видите, что я делаю то, во что верю, то, что хочу делать, делаю лучше всего и больше всего люблю делать… вы должны видеть, что я по-настоящему счастлив». Он провел несколько недель в Чикаго, где после выступления перед многотысячной толпой был избит «красным отрядом» городской полиции.

В 1932 году Даллет был профсоюзным организатором в Янгстауне, штат Огайо, где в передовых рядах участвовал в беспорядочной борьбе Конгресса производственных профсоюзов за перетягивание сталелитейных рабочих в лоно этой организации. Он не боялся вступать в жестокие рукопашные схватки с нанимаемыми сталелитейными компаниями громилами. Несколько раз местная полиция, чтобы помешать выступлению на митингах рабочих, сажала его в камеру. На выборах мэра Даллет выставил свою кандидатуру от Коммунистической партии. Китти, хотя она и была женой члена партии, приняли только в Коммунистический союз молодежи, и то лишь после того, как она доказала свою преданность делу, распространяя «Дейли уоркер» на улицах и раздавая листовки сталеварам. «Перед распространением листовок Коммунистической партии у заводских ворот я обычно надевала легкую обувь для тенниса, – вспоминала она, – чтобы быстрее убежать при появлении полиции».

Китти платила десять центов членских взносов в неделю. Пара обитала в убогом общежитии, арендуя комнату за пять долларов в месяц и, как ни парадоксально, выживая на двухнедельное государственное пособие для бедных в 12,50 долларов. Их соседями по коридору долгое время были два стойких коммуниста – Джон Гейтс и Арво Кустаа Халберг, впоследствии сменивший свое имя на Гэса Холла и ставший председателем Коммунистической партии США. «В доме была кухня, – вспоминала Китти, – но плита дымила, и готовить на ней не было никакой возможности. Мы питались два раза в день в грязной закусочной». Летом 1935 года она исполняла обязанности «литературного агента» партии, то есть убеждала партийцев покупать и читать труды классиков марксизма.

В 1936 году терпение Китти лопнуло, и она заявила мужу, что больше не в состоянии жить в таких условиях. Вся жизнь Джо была посвящена партии. Хотя Китти не отреклась от своих политических взглядов, между супругами стали часто происходить ссоры. По словам общего друга Стива Нельсона, Джо «чересчур догматично реагировал на ее нежелание проявлять верность партии с такой же силой, как это делал он». В глазах Джо его жена вела себя как незрелая «интеллигентка среднего класса, не способная войти в положение рабочего класса». Китти гневно отвергала подобное высокомерие. Прожив в крайней нужде два с половиной года, она объявила, что им следует расстаться. «Бедность все больше и больше угнетала меня», – вспоминала она впоследствии. Наконец, в июне 1936 года Китти сбежала в Лондон, где ее отец получил заказ на сооружение промышленной печи. Некоторое время она не получала от Даллета никаких известий, как вдруг обнаружила, что письма перехватывает ее мать. Китти созрела для примирения и была рада услышать, что муж собирался приехать в Европу.

В начале 1937 года Даллет решил вступить добровольцем в коммунистическую бригаду, ведущую борьбу с фашистами на стороне испанской республики. Он и его старый приятель по партии Стив Нельсон отправились в Европу в марте 1937 года на борту круизного лайнера «Королева Мэри». Джо не разлюбил Китти и сказал Нельсону, что надеется помириться с женой.

Китти ждала мужа на причале во французском порту Шербур. Они вместе провели неделю в Париже, Нельсон таскался за ними следом. «Я был лишним, – вспоминал Нельсон. – Китти, молодая, красивая женщина, меня впечатлила. Не очень высокая, с короткими, светлыми [sic] волосами и очень приветливым характером». Она привезла из Лондона достаточно денег, чтобы троица могла остановиться в приличном отеле и обедать в хороших французских ресторанах. Нельсон запомнил, как, смакуя экзотические французские сыры и прихлебывая вино, слушал доводы Китти в пользу того, что она должна быть рядом с мужем на поле битвы в Испании. Проблема заключалась в том, что Компартия не разрешила своим членам брать жен на войну. «Джо кипел от возмущения, – вспоминал Нельсон совместные обеды. – Говорил: “Это чистой воды бюрократия. Она могла бы выполнять много разной работы – например, водить санитарную машину”. Китти горела желанием ехать с ним». Однако все их попытки обойти правила ни к чему не привели. В конце недели Даллет был вынужден оставить Китти и уехать в Испанию с Нельсоном. В последний день перед отъездом Китти повела Даллета и Нельсона в магазин и купила им теплые фланелевые рубашки, рукавицы с шерстяной подкладкой и шерстяные носки. После чего отправилась назад в Лондон ожидать возможности присоединиться к мужу. Они часто переписывались, Китти завела привычку каждую неделю посылать мужу новую фотографию.

По пути в Испанию Даллет и Нельсон были арестованы французскими властями. В апреле они предстали перед судом и, отбыв наказание – двадцать суток тюремного заключения, были выпущены на свободу. Пробравшись наконец тайком в Испанию в конце апреля, Даллет написал жене: «Я обожаю тебя и жду не дождусь, когда приеду в А. [Альбасете] и получу твое письмо». В июле он все еще слал ей жизнерадостные, яркие отчеты о своих приключениях: «Страна чертовски интересная, война чертовски интересная, а задача – самая чертовски интересная из всего, чем я до сих пор занимался, – всыпать фашистам по первое число».

Китти понравился друг мужа, и она взяла на себя труд написать жене Нельсона Маргарет, женщине, с которой до того ни разу не встречалась, о неделе, проведенной в Париже. «Нам выпало несколько хороших дней, – писала она. – Не знаю, насколько они были хороши в качестве подготовки к трудной дороге впереди, но нам было весело». Она рассказала о посещении блестящего массового митинга, на котором 30 000 человек протестовали против занятой западными странами позиции строгого нейтралитета в отношении гражданской войны в Испании. «Самой волнующей частью, так как мы не понимали языка выступающих, была поездка на метро. Сотни молодых коммунистов не позволяли поезду метро уехать, пока не сядут все, распевали “Интернационал”, выкрикивали антифашистские лозунги. К нам присоединился буквально каждый, и когда поезд прибыл на станцию “Гренель” (место сбора), как будто весь Париж уже ревел “Интернационал”. Я, возможно, впечатлительна (хотя сомневаюсь), но мне показалось, будто я выросла в три раза, у меня потекли из глаз слезы, и мне хотелось орать во весь голос». Китти подписалась под письмом: «Твой товарищ, Китти Даллет».

В Испании Джо Даллета вскоре назначили «политическим комиссаром» в батальон имени Маккензи и Папино, канадское военное подразделение численностью 1500 человек, вобравшее в себя многих американских добровольцев из бригады имени Авраама Линкольна. Летом Джо и его соратники приступили к боевой подготовке. «Какое ощущение силы, когда ты стоишь в окопе за тяжелым пулеметом! – писал он Китти. – Ты же знаешь, что я любил фильмы о гангстерах за грохот автоматных очередей. Можешь представить теперь мой восторг от того, что я держу в руках такое же оружие».

Война для республиканцев складывалась неудачно. Даллет с его людьми по численности и вооружению уступали испанским фашистам, которым поставляли артиллерию и самолеты Германия и Италия. К тому же, как вскоре обнаружил Даллет, испанских левых раздирала жестокая, иногда смертельная политическая грызня. В письме Китти, датированном 12 мая 1937 года, Даллет зловеще сообщал, что испанское коммунистическое начальство грозило «вычистить» из войск всех анархистов. Осенью Даллет руководил «судебными процессами» над дезертирами. По некоторым данным, несколько человек были казнены. Даллет стал крайне непопулярен среди своих боевых соратников. Эти чувства, по отзыву друга Даллета, достигали «почти ненависти». Отдельные сослуживцы считали его фанатиком. В докладе Коминтерна от 9 октября 1937 года говорилось: «Определенная доля личного состава открыто выражает недовольство Джо, ходят разговоры о его смещении…»

Через четыре дня он впервые повел батальон в бой – в атаку на удерживаемый фашистами город Фуэнтес-де-Эбро. За несколько дней до этого один старый друг нашел Джо сидящим в одиночестве в маленькой хижине при тусклом свете керосиновой лампы. Даллет признался, что чувствует себя одиноко и что его никто не любит. Он был полон решимости доказать, что не принадлежит к тем политработникам, что «отсиживаются в тылу», и продемонстрировать личное мужество, первым преодолев бруствер вражеских окопов. Когда друг попытался возразить, заметив, что так батальонами не командуют, Даллет не пожелал его слушать.

В день боя Даллет сдержал свое слово. Он первым выскочил из окопа и успел пробежать в направлении позиций фашистов всего несколько метров, прежде чем его сразила пулеметная очередь. Пуля попала ему в пах. Командир пулеметного расчета батальона докладывал после боя: «Атака началась в 13.40. Батальонный комиссар Джо Даллет наступал с первой ротой на левом фланге, где огонь был наиболее сильным. Он повел роту вперед, но, получив смертельную рану, упал. Джо до конца вел себя как герой, не позволив санитарам приблизиться к себе в хорошо простреливаемой зоне». Страдая от страшной боли, он попытался доползти до своих окопов, но был убит второй пулеметной очередью. Ему еще не исполнилось тридцати.

Стив Нельсон был ранен еще в августе и услышал о смерти Даллета во время поездки в Париж. Перед смертью Даллет написал Китти, что Нельсон будет проездом в Париже, поэтому она решила приехать туда из Лондона. Из Парижа она намеревалась перебраться в Испанию. Зная, что должен передать трагическую новость, Нельсон назначил встречу в фойе отеля, в котором остановилась Китти. «Она была раздавлена, – вспоминал Нельсон. – Рухнула как подкошенная, ухватившись за меня. Я почувствовал, что как будто стал для нее опорой вместо Джо. Обняв меня, она разрыдалась, и я тоже не смог сохранить самообладание». Когда Китти в слезах воскликнула: «Что мне теперь делать?!», Нельсон, недолго думая, предложил ей уехать к нему и Маргарет в Нью-Йорк. Китти согласилась, но сначала ее пришлось отговаривать от поездки в Испанию, где она хотела поступить добровольцем в госпиталь.

Китти вернулась в Америку двадцатисемилетней вдовой коммуниста и героя войны. Компартия Америки позаботилась, чтобы о ее жертве не забыли. Глава партии Эрл Браудер написал, что Даллет присоединился к тем, кто «отдал себя без остатка задаче обуздания фашизма». Один из немногих истинных коммунистов с дипломом университета, входящего в Лигу плюща, Даллет обрел статус мученика, павшего за дело рабочего класса. С позволения Китти партия опубликовала в 1938 году «Письма из Испании» – переписку Джо с женой.

Китти провела в тесной нью-йоркской квартирке Нельсонов несколько месяцев. Она встречалась с друзьями мужа, все они были членами партии. Китти сама потом рассказала государственным следователям, что числила среди своих знакомых таких известных деятелей Компартии, как Эрл Браудер, Джон Гейтс, Гэс Холл, Джон Стойбен и Джон Уильямсон. Тем не менее она утверждала, что вышла из партии и перестала платить членские взносы в июне 1936 года, когда уехала из Янгстауна. «Она явно находилась в очень расстроенных чувствах, – вспоминала Маргарет Нельсон. – У меня сложилось впечатление, что она испытывала огромный эмоциональный стресс». Другие друзья тоже подтверждали, что Китти долго не могла прийти в себя после смерти мужа.

Однако в начале 1938 года она приехала к подруге в Филадельфию и решила остаться, поступив весной в Пенсильванский университет. Китти изучала химию, математику и биологию и, похоже, наконец созрела для того, чтобы получить степень бакалавра. То ли весной, то ли летом того же года случай свел ее с врачом британского происхождения Ричардом Стюартом Харрисоном, с кем она была знакома еще девочкой. Харрисон, высокий, красивый мужчина с пронзительно голубыми глазами, практиковал в Англии и на тот момент заканчивал интернатуру, чтобы получить врачебную лицензию в США. Мужчина более зрелого возраста, аполитичный Харрисон, похоже, мог дать Китти то, в чем она отчаянно нуждалась, – стабильность. 23 ноября 1938 года она совершила очередной импульсивный поступок – вышла за Харрисона замуж. Их брак, как она потом говорила, был «невероятно неудачен с самого начала». Она рассказала подруге, что состояла в «невозможном браке» и «была давно готова уйти от мужа». Харрисон вскоре переехал в Пасадену, где поступил в ординатуру. Китти осталась в Филадельфии и в июне 1939 года получила степень бакалавра искусств с отличием в области ботаники. Через две недели она согласилась приехать к Харрисону в Калифорнию и поддержать видимость нормального брака, потому что, по ее словам, «муж был убежден, что развод погубит карьеру молодого врача».

К двадцати девяти годам Китти, похоже, достигла этапа, на котором могла взять ответственность за свою жизнь в свои руки. Застряв в тупике несчастливого брака, она тем не менее была полна решимости строить собственную карьеру. Больше всего ее увлекала ботаника. Летом Китти получила исследовательскую стипендию, позволившую ей поступить в аспирантуру лос-анджелесского отделения Калифорнийского университета. Китти намеревалась получить степень доктора и должность профессора ботаники.

В августе 1939 года она и Харрисон приехали на прием в саду в Пасадене, где Китти повстречала Оппенгеймера. Осенью начались занятия в аспирантуре, но она не могла выбросить из головы высокого молодого человека с ясными голубыми глазами. В последующие несколько месяцев они встретились еще раз и начали видеться регулярно. Хотя Китти была замужем, они даже не пытались скрывать любовную связь. Их часто видели в открытом двухместном «крайслере» Роберта. «Он приезжал [к моему офису] с прелестной молодой девушкой, – вспоминал доктор Луис Хемпельман, физик, преподававший в Беркли. – Она была очень красива. Маленькая, худая как щепка – как и он сам. Они нежно целовались и расходились в стороны. Роберт всегда носил “поркпай”».

Весной 1940 года Оппенгеймер, не церемонясь, пригласил Ричарда Харрисона и Китти погостить у него летом в «Перро Калиенте». В последний момент доктор Харрисон, как потом сам сказал ФБР, решил не ехать, но Китти отговаривать не стал. Вышло так, что Оппи пригласил на ранчо Боба и Шарлотту Сербер в то же самое время, и когда те явились на машине в Беркли из Эрбаны, штат Иллинойс, где преподавал Сербер, Оппи объяснил, что пригласил обоих Харрисонов, но Ричард не смог приехать. «Китти, возможно, поедет одна, – сказал он. – Вы могли бы захватить ее с собой. Решать вам. Однако, если вы это сделаете, могут возникнуть серьезные последствия». Китти с радостью согласилась ехать с Серберами и провела на ранчо целых два месяца.

Всего через день или два после приезда Китти они с Робертом – Китти всегда называла его только по имени – отправились верхом на ранчо Кэтрин Пейдж «Лос-Пиньос». Пара заночевала там и вернулась назад на следующее утро. Через несколько часов приехала и сама Пейдж, та самая женщина, по которой Роберт сходил с ума летом 1922 года. Кэтрин из озорства подарила Китти свою ночную рубашку, которую, как она призналась, нашла под подушкой Роберта в «Лос-Пиньос».

В конце лета Оппенгеймер позвонил доктору Харрисону и сообщил, что его жена беременна. Мужчины договорились, что Харрисон разведется с Китти, а Оппенгеймер женится на ней. Все закончилось очень цивилизованно. Харрисон рассказал ФБР, что «он и чета Оппенгеймеров сохранили добрые отношения, и все они имели современные взгляды на секс».

Хотя Боб Сербер был свидетелем страстного увлечения друга летом 1940 года, он был ошарашен октябрьским решением Оппи жениться. Услышав новость, он не сразу понял, кого выбрал Оппи – Джин или Китти. От него можно было ожидать всякого. Оппенгеймер увел жену у мужа, и некоторые из его друзей были шокированы скандалом. Оппи не слыл бабником, но если женщина испытывала к нему влечение, то он отвечал тем же. Он просто не мог устоять перед Китти.

Однажды вечером осенью 1940 года Роберт и Стив Нельсон выступали на одной сцене в Беркли во время акции по сбору средств для беженцев из Испании. Только что приехавший в Сан-Франциско Нельсон никогда не слышал об Оппенгеймере. Как главный оратор, Оппенгеймер заявил, что победа фашистов в Испании напрямую привела ко всеобщей войне в Европе. Он утверждал, что такие, как Нельсон, сражались в Испании, чтобы отсрочить эту войну.

После выступления Оппенгеймер подошел к Нельсону и с широкой улыбкой сказал: «Я женюсь на вашей знакомой, Стив». Нельсон не мог взять в толк, кого он имел в виду. Роберт объяснил: «Я женюсь на Китти».

«На Китти Даллет!» – воскликнул Нельсон. Он потерял контакт с ней с тех пор, когда она жила у него и Маргарет в Нью-Йорке. «Она здесь, сидит в зале», – сказал Оппенгеймер и поманил Китти на сцену. Старые друзья обнялись и обещали видеться почаще. Вскоре после этого Нельсоны приехали к Оппенгеймерам в гости на вечерний пикник. Той же осенью Китти провела шесть недель на практике в Рино, штат Невада, где 1 ноября 1940 года получила развод. В тот же день она вышла замуж за Роберта в Вирджиния-Сити, штат Невада. Свидетельство о браке в качестве свидетелей подписали дворник и местный клерк. Ко времени возвращения в Беркли Китти уже носила платье для беременных.

В конце ноября Маргарет Нельсон позвонила Китти и сообщила, что у нее только что родилась дочь, которую в честь Джо Даллета назвали Джози. Китти немедленно пригласила Нельсонов в гости, предоставив свободную спальню в новом доме. В течение нескольких лет Нельсоны много раз посещали Оппенгеймеров, хотя постепенно визиты стали происходить все реже. В будущем их дети играли вместе. «Я иногда виделся с Робертом в Беркли, – писал Нельсон в своих мемуарах, – потому что отвечал за работу с людьми из университета, приглашал их проводить уроки и дискуссии». Они также встречались один на один. В частности, один из перехватов ФБР показывает, что Оппенгеймер встречался с Нельсоном 5 октября 1941 года, чтобы передать ему чек на 100 долларов, предназначенный для поддержки бастующих сельхозрабочих. Однако их отношения не ограничивались лишь политическими сделками. Когда Джози в ноябре 1942 года исполнилось два года, Оппенгеймер застиг врасплох ее мать, появившись на пороге с подарком для ребенка. Маргарет была «поражена» и тронута характерным для Роберта добрым поступком. «При всей его гениальности, – подумала она, – в нем очень сильна человеческая доброта».

Китти, невзирая на беременность, продолжала изучение биологии и повторяла друзьям, что намерена добиться карьеры ботаника. «Китти очень радовалась тому, что возвращается к учебе, – говорила Мэгги Нельсон. – Эта мысль увлекла ее почти полностью». Однако, несмотря на общий интерес к науке, темпераменты Китти и Роберта сильно отличались. «Он был ласков и мягок, – вспоминал один друг, знавший их обоих. – Она – напориста, настойчива, воинственна. Однако именно такие противоположности нередко делают брак счастливым».

Большинству родственников Роберта Китти не нравилась. Прямолинейная Джеки Оппенгеймер всегда считала ее «сучкой» и злилась на нее за то, что та отрывает Роберта от друзей. Даже спустя десятилетия Джеки не скрывала своей враждебности: «Она терпеть не могла делить Роберта с кем бы то ни было. Если интриганка Китти чего-то хотела, то всегда этого добивалась. <…> Она была лицемеркой. Все ее политические убеждения были лицемерны – ни одной собственной мысли. Нет, правда, она была одной из немногих по-настоящему дурных людей, которые встречались мне по жизни».

Язык у Китти, несомненно, был острый, и она быстро восстановила против себя некоторых друзей Роберта, в то время как другие считали ее «очень умной». Шевалье находил, что ее ум скорее отличался интуитивностью, чем проницательностью или глубиной. Как замечал Боб Сербер, «все говорили о том, что Китти коммунистка». Правда, однако, и то, что она оказывала на Роберта стабилизирующее воздействие. «Ее карьерой, – говорил Сербер, – стало продвижение карьеры Роберта, и с этого момента эта задача полностью захватила ее и направляла ее действия».

Вскоре после скоропалительной свадьбы Оппи и Китти сняли большой дом за северной окраиной кампуса по адресу Кенилуорт-корт № 10. Продав состарившийся двухместный «крайслер», Оппи представил невесте новый «кадиллак», который они назвали Бомбоприцел. Китти уговорила мужа одеваться сообразно его положению в обществе. Он впервые в жизни начал носить твидовые пиджаки и дорогие костюмы. Но со шляпой «поркпай» не расстался. «Я ощутил некоторую удушливость», – признался он позднее, говоря о семейной жизни. Китти прекрасно готовила, они часто принимали гостей, приглашая близких друзей – Серберов, Шевалье и других коллег из Беркли. Их домашний бар всегда был полон под завязку. Мэгги Нельсон запомнила, как однажды Китти призналась, что «они тратили на алкоголь больше, чем на еду».

Однажды вечером в начале 1941 года на ужин приехал Джон Эдсалл, друг Роберта по Гарварду и Кембриджу. Эдсалл стал профессором химии и не видел Роберта больше десяти лет. Перемены его поразили. Замкнутый в себе юнец, каким он знал Роберта в Кембридже и на Корсике, превратился в доминантную личность. «Я почувствовал, что он очевидно стал намного более сильным человеком, – вспоминал Эдсалл, – что преодолел душевные кризисы, которые переживал в прежние годы, и почерпнул из них большой запас внутренней твердости. Я почувствовал дух уверенности в себе, авторитетность, но в некоторых аспектах – остатки напряженности и нехватку душевной легкости… он способен интуитивно увидеть вещи, которые большинство людей если вообще способны постигнуть, то лишь постепенно и на ощупь. Причем не только в физике, но и в других областях».

В это время Роберт готовился стать отцом. Ребенок родился 12 мая 1941 года в Пасадене, где Оппенгеймер по обыкновению проводил весенний семестр в Калтехе. Мальчика назвали Питер, однако Роберт немедленно дал ему озорное прозвище – Пронто. Китти в шутку говорила друзьям, что мальчик весом в три с половиной килограммов родился недоношенным. Роды выдались тяжелыми, сам Оппенгеймер той же весной заболел инфекционным мононуклеозом. Однако к июню оба достаточно пришли в себя, чтобы пригласить чету Шевалье в гости. Последние приехали в середине июня и провели со старыми друзьями целую неделю. Хокон незадолго до этого подружился с сюрреалистом Сальвадором Дали и целыми днями сидел в саду Оппи за переводом книги Дали «Моя тайная жизнь».

Через несколько недель Оппи и Китти попросили Шевалье об огромном одолжении. Роберт объяснил, что Китти срочно нуждается в отдыхе. Не согласятся ли Шевалье принять к себе двухмесячного Питера с няней-немкой, позволив ему и Китти улизнуть на месяц в «Перро Калиенте»? Хокон увидел в этой просьбе подтверждение своей догадки о том, что Оппи считал его самым близким и доверенным другом. «Глубоко польщенные» супруги Шевалье немедленно согласились и присматривали за Питером не один, а целых два месяца, пока Китти и Оппенгеймер не вернулись к осеннему семестру. Однако это необычное событие, возможно, возымело для матери и ребенка далеко идущие последствия: Китти так и не приросла душой к Питеру. Даже годом позже друзья замечали, что в детскую их водил и с очевидной гордостью показывал ребенка один Роберт. «Китти не проявляла особого интереса», – писал один из них.

Роберт почувствовал прилив сил сразу же после прибытия в «Перро Калиенте». В первую же неделю ему и Китти хватило энергии покрыть крышу новой дранкой. Они совершали длительные конные прогулки в горы. Однажды Китти пустила лошадь легким галопом, лихо стоя в стременах. Роберт был рад встретить в конце июля старого друга, физика из Корнелла Ханса Бете, с которым познакомился в Геттингене, и убедил его приехать на ранчо. К сожалению, вскоре Роберт попал под копыта лошади, когда пытался загнать ее в стойло для Бете. Пришлось ехать на рентген в больницу Санта-Фе. Что ни говори, поездка оказалась памятной во многих отношениях.

После возвращения Оппенгеймеры забрали маленького Питера и вселились в недавно купленный дом под номером один, расположенный на холмах района Игл-Хилл в окрестностях Беркли. В начале лета Роберт бегло осмотрел дом и, не торгуясь, согласился уплатить полную цену – 22 500 долларов плюс еще 5300 за два соседних участка. Одноэтажная вилла в испанском стиле с белеными стенами и красной черепичной крышей стояла на взгорке, с трех сторон окруженном заросшим лесом глубоким ущельем. Из окон открывался потрясающий вид на заходящее над мостом Золотые Ворота солнце. Большая гостиная имела полы из красного дерева, балочные потолки в три с половиной метра и выходящие на три стороны окна. На массивном камине из камня был высечен образ яростного льва. Вдоль всех стен гостиной тянулись высокие, до самого потолка, книжные полки. Застекленные двери вели в прелестный сад в обрамлении виргинских дубов. В доме имелись хорошо оборудованная кухня и отдельное жилье для гостей над гаражом. Он был продан с кое-какой мебелью, закончить оформление интерьера Китти помогла Барбара Шевалье. Все считали дом очаровательной, хорошо спланированной постройкой. Оппенгеймер прожил в нем почти десять лет.

Глава двенадцатая. «Мы перетягивали “Новый курс” на сторону левых»

Мне поднадоела тема Испании, в мире происходило много других, более насущных кризисов.

Роберт Оппенгеймер

В воскресенье 29 января 1939 года Луис У. Альварес, подающий надежды молодой физик, близко сотрудничавший с Эрнестом Лоуренсом, сидел в парикмахерcкой и читал «Сан-Франциско кроникл». Ему на глаза вдруг попалось сообщение телеграфного агентства о том, что два немецких химика, Отто Ган и Фриц Штрассман, успешно продемонстрировали возможность расщепления ядра урана на две части и более. Деление ядра было достигнуто за счет бомбардировки урана, одного из наиболее тяжелых элементов, нейтронами. Пораженный открытием, Альварес «не дал парикмахеру закончить стрижку и бегом побежал в радиационную лабораторию, чтобы передать новость». Услышав ее, Оппенгеймер односложно ответил: «Этого не может быть». Он тут же подошел к доске и принялся математическим путем доказывать, что деление не могло иметь место. Не иначе кто-то допустил ошибку.

На другой день Альварес успешно повторил опыт в своей лаборатории. «Я пригласил Роберта, чтобы показать ему на осциллографе очень маленькие естественные импульсы альфа-частиц и высокие – в двадцать пять раз выше – заостренные импульсы деления ядра. Ему хватило пятнадцати минут не только на то, чтобы признать истинность результата, но и сообразить, что по ходу оторвутся дополнительные нейтроны, которые расщепят новые атомы урана, генерируя энергию или позволяя сделать бомбу. Просто удивительно, как быстро работал его ум…»

В письме коллеге по Калтеху Вилли Фаулеру Оппи через несколько дней писал: «История У просто невероятна. Мы сначала прочитали ее в газетах, затребовали по телеграфу добавку и получили с тех пор кучу отчетов. <…> По многим пунктам пока нет ясности: где, спрашивается, короткоживущие бета-частицы высокой энергии? <…> Каким образом расщепляется У? Как попало, что можно предположить, или в определенном порядке? <…> Очень увлекательно – не в абстрактном смысле, как в случае с позитронами и мезонами, а в добром, истинном, практическом смысле». Было сделано значительное открытие, и Роберт не мог сдержать возбуждения. В то же время он сразу увидел его смертельные последствия. «Я полагаю вполне вероятным, что кубик из дейтерида урана с гранью десять см (чем-то надо будет замедлить нейтроны без их захвата) способен адски рвануть», – писал он старому другу Джорджу Уленбеку.

По случайности дорогу в кабинет № 219 корпуса «Леконт-холл» вовремя нашел и вовремя постучал в дверь двадцатиоднолетний аспирант Джозеф Вайнберг. Норовистого, строптивого юношу в середине семестра выгнал профессор физики Висконсинского университета Грегори Брейт. Он сказал студенту, что Беркли одно из немногих мест в мире, куда «принимают сумасшедших вроде вас». Брейт заявил, что юноша должен учиться у Оппенгеймера, пропустив мимо ушей жалобы Вайнберга на то, что он понимает все, кроме статей Оппенгеймера в «Физикал ревью».

«За дверью стоял неимоверный гвалт, – вспоминал Вайнберг. – Я постучал громче, и через секунду наружу выскочил кто-то в облаке дыма и шума, тут же прикрыв за собой дверь».

– Какого черта вам надо? – спросил человек.

– Я ищу профессора Дж. Роберта Оппенгеймера, – ответил Вайнберг.

– Ну, считайте, что вы его нашли, – ответил Оппенгеймер.

Из-за двери раздавались возбужденные крики спорящих мужчин.

– Что вы здесь делаете? – поинтересовался Оппенгеймер.

Вайнберг объяснил, что только что приехал из Висконсина.

– И чем там раньше занимались?

– Работал с профессором Грегори Брейтом.

– Врете. Соврали первый раз.

– Что, сэр?

– Вы здесь, потому что не сработались с Брейтом, работали самовольно без Брейта.

– Это больше соответствует истине, – признал Вайнберг.

– Ну что ж, поздравляю! Заходите, подключайтесь к свистопляске.

Оппенгеймер представил Вайнберга Эрнесту Лоуренсу, Лайнусу Полингу и нескольким аспирантам – Хартленду Снайдеру, Филипу Моррисону и Сидни М. Данкову. Вайнберг оробел при виде стольких светил физики. «Одни первые имена, просто смешно», – вспоминал он потом. После этого Вайнберг пошел обедать с Моррисоном и Данковым. Сидя за столиком ресторана студенческого профсоюза «Сердце мира», они обсуждали важность телеграммы Нильса Бора об открытии ядерного деления. Один из них схватил салфетку и начал набрасывать схему бомбы, основанную на принципе цепной реакции. «Мы спроектировали бомбу на основании того, о чем знали», – сказал Вайнберг. Фил Моррисон сделал кое-какие подсчеты и пришел к выводу, что бомба не взорвется – цепная реакция затухнет еще до взрыва. «Видите ли, – вспоминал Вайнберг, – в то время мы не подозревали, что уран можно очищать и выделять в более высокой концентрации, что, естественно, способствовало делению. На той же неделе Моррисон зашел в кабинет Оппи и увидел на доске «рисунок, очень плохой, очень корявый рисунок бомбы».

На следующий день Оппенгеймер встретился с Вайнбергом для выбора программы обучения. «Вы думаете, что станете физиком, – подначил его Оппи. – Чего же вы достигли?» Смущенный Вайнберг пролепетал: «Вы имеете в виду – в последнее время?» Оппенгеймер откинулся назад и громко расхохотался. Естественно, он не ожидал от молодого аспиранта каких-то оригинальных идей. Однако Вайнберг сказал, что работал над решением теоретической задачи, и, когда объяснил, что имел в виду, Оппенгеймер перебил его: «У вас, конечно, все это есть в записи?» Записей Вайнберг не вел, но опрометчиво пообещал подготовить текст к следующему утру. «Он взглянул на меня, – вспоминал Вайнберг, – и холодно спросил: “Как насчет 8.30 утра?”» Попав в ловушку собственный самоуверенности, Вайнберг провел остаток дня и всю ночь над написанием работы. Оппенгеймер вернул ее днем позже с нацарапанным на форзаце непроизносимым словом – Snoessigenheellollig.

«Я посмотрел на него, – вспоминал Вайнберг, – и он сказал: “Вы, конечно, знаете, что это означает?”». Вайнберг понял, что слово взято из голландского сленга, но разобрал лишь то, что отзыв положительный. Оппи ухмыльнулся и сказал, что в грубом переводе оно означает «очень мило».

«Но почему на голландском?» – удивился Вайнберг.

«Этого я не могу вам сказать – не смею», – ответил Оппи. Он повернулся на месте и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Через мгновение дверь снова приоткрылась. Оппенгеймер просунул голову в щель и сказал: «Мне и вправду не стоило это вам говорить, но возможно, я у вас в долгу. Ваша работа напомнила мне о [Пауле] Эренфесте».

Вайнберг был поражен. Он достаточно слышал об Эренфесте, чтобы понять смысл реплики Оппенгеймера. «Это был единственный комплимент, который он мне когда-либо говорил. <…> Оппи любил Эренфеста за его дар предельно ясно, с чувством юмора и легко для понимания объяснять сложные вещи». На той же неделе Оппенгеймер польстил Вайнбергу, предложив ему выступить с докладом о своей работе вместо ранее намеченного семинара. Но потом в противовес лести, осклабившись, назвал его презентацию «детскими игрушками». Существует, сказал он, «более взрослый способ решения такого рода задач», и предложил немедленно его освоить. Вайнберг послушно вкалывал три месяца, чтобы представить усовершенствованные расчеты. В итоге ему пришлось признать, что он не обнаружил и следа эмпирического соотношения, которое предсказывал в своих начальных недалеких рассуждениях. «Теперь вы усвоили урок, – сказал ему Оппенгеймер. – Хотя иногда подробный, грамотный, взрослый способ не так хорош, как простой и по-детски наивный».

Вайнберг был верным последователем Бора еще до приезда в Беркли. Как и большинство физиков, предмет притягивал его главным образом потому, что обещал расчистить путь, ведущий к фундаментальным философским открытиям. «Меня влекло удовольствие от возможности поковыряться в законах природы», – говорил Вайнберг. И действительно: когда он хотел было бросить физику, его остановил лишь совет друга, предложившего прочитать классический труд Нильса Бора «Атомная физика и человеческое познание». «Я прочитал Бора и помирился с физикой, – сказал Вайнберг. – Книга действительно вернула меня на прежние позиции». В представлении Бора квантовая теория выглядела как внушающее радость торжество жизни. В день прибытия в Беркли Вайнберг мимоходом упомянул в разговоре с Филом Моррисоном, что захватил с собой книгу Бора – единственную, которую считал достойным всегда иметь при себе. Фил расхохотался – в Беркли в узком кругу соратников Оппенгеймера небольшая книга Бора почиталась как Библия. Вайнберг с радостью осознал, что в Беркли «Бор был Богом, а Оппи его пророком».

Когда аспирант заходил в тупик и не мог закончить научную работу, Оппи порой делал это за него. Однажды вечером 1939 года он пригласил Джо Вайнберга и Хартленда Снайдера к себе домой на Шаста-роуд. Два молодых аспиранта писали совместную работу, но не могли придумать удовлетворительную концовку. «Он по обыкновению вручил каждому бокал виски, – вспоминал Вайнберг, – и поставил музыку, чтобы занять меня. Хартленд бродил по комнате, читая корешки книг, Оппи сидел за пишущей машинкой. За полчаса он отстукал заключительный параграф. Чудесный параграф». Работа под названием «Стационарные состояния скалярных и векторных полей» увидела свет в «Физикл ревью» в 1940 году.

Свои лекции Оппенгеймер неизменно сопровождал массой формул на доске. Однако, подобно многим теоретикам, относился к формулам без почтения. Вайнберг, кого Оппенгеймер считал очень способным учеником, как-то заметил, что математические формулы играют ту же роль, что и промежуточные захваты для скалолаза. Каждый захват в какой-то мере предопределяет положение следующего захвата. «Если составить их последовательный список, получится запись восхождения на скалу, – говорил Вайнберг. – Но о форме скалы такая запись мало что сможет рассказать». Для Вайнберга и других учеников «прослушивание курса у Оппи было равносильно проблескам оригинальных мыслей по пять или десять раз на протяжении одного часа – настолько молниеносных, что их легко было упустить из виду. Если цепляться за формулы на доске, этот эффект мог полностью пройти мимо внимания. Нередко подобные вспышки мысли содержали базовые философские откровения, ставившие физику во взаимосвязь с человеком».

Оппенгеймер всегда считал, что квантовую физику невозможно освоить только по учебникам. Путь к ее пониманию пролегал через поиск точных значений слов в попытке ее объяснения. Оппи никогда не читал одну и ту же лекцию дважды. «Он очень тонко ощущал, – вспоминал Вайнберг, – о чем думают люди в аудитории». Оппи умел заглянуть в лицо учеников и, уловив определенные сложности с пониманием предмета обсуждения, внезапно в корне поменять свой подход. Однажды он прочитал целую лекцию о единственной задаче, хорошо понимая, что она расшевелит только одного из учеников. Когда этот аспирант подскочил к нему после лекции и попросил разрешить ему найти решение задачи, Оппенгеймер ответил: «Отлично, именно поэтому я и сделал ее темой семинара».

Оппенгеймер не проводил заключительных экзаменов, зато раздавал множество домашних заданий. Он читал часовые лекции в несократовской манере, причем «с величайшей скоростью», вспоминал Эд Герджой, учившийся в аспирантуре с 1938 по 1942 год. Ученикам дозволялось прерывать выступление преподавателя вопросами. «Как правило, он терпеливо отвечал, – говорил Герджой, – но, если вопрос был явно глуп, мог язвительно отбрить спрашивавшего».

С некоторыми учениками Оппенгеймер обходился бесцеремонно, с более ранимыми – осторожно. Однажды Вайнберг принялся рыться в кабинете Оппенгеймера в работах, кучкой сложенных на столе, стоящем посреди комнаты. Выбрав одну работу, он начал читать вступительный раздел, не замечая раздраженного взгляда Оппи. «Отличное предложение! – воскликнул Вайнберг. – Я был бы не против, черт возьми, этим заняться». Оппенгеймер ошарашил его коротким ответом: «Верните работу туда, откуда взяли». Когда Вайнберг спросил, что он сделал не так, Оппенгеймер сказал: «Ее должны были найти не вы».

Прошло несколько недель, и Вайнберг узнал, что понравившееся ему предложение начал разрабатывать другой аспирант, который никак не мог подобрать тему для диссертации. «[Аспирант] был добродушным, порядочным человеком, – вспоминал Вайнберг, – однако в отличие от некоторых из нас, любивших трудные задачки, которыми искрометно сыпал Оппи, этот парень нередко смущался, терялся и чувствовал себя не при делах. Ни у кого не находилось смелости сказать ему: “Слушай, это не твоя стихия”». Вайнберг понял, что Оппи нарочно подсунул эту задачу робкому ученику. Она выделялась своей простотой. «Но для этого парня задача была в самый раз, – сказал Вайнберг, – она позволила ему защитить докторскую диссертацию. Вряд ли бы у него что-то получилось, если бы Оппи отнесся к нему так, как относился ко мне, Филу Моррисону или Сиду Данкову». Оппи, как утверждал Вайнберг, пестовал своих учеников подобно отцу, учащему отпрысков делать первые шаги. «Он ждал, пока этот парень случайно обнаружит предложенную идею, сам по себе выберет ее, проявит интерес, проникнется этой темой. <…> Парень требовал к себе особого отношения, и видит Бог, Оппи позаботился о нем, проявив любовь, участие и человеческую доброту». Впоследствии этот аспирант, по сведениям Вайнберга, прекрасно проявил себя в прикладной физике.

Вайнберг быстро влился в ближний круг обожавших Оппенгеймера аспирантов. «Он знал, что я, как и все мы, боготворил его», – говорил Вайнберг. В этот круг входили Филип Моррисон, Джованни Росси Ломаниц, Дэвид Бом и Макс Фридман, считавшие Оппенгеймера своим наставником и образцом для подражания. Незаурядные молодые люди, по словам Моррисона, «знали себе цену и считали себя смелыми мыслителями». Все они изучали теоретическую физику. Все участвовали в различных акциях Народного фронта. Некоторые, как Филип Моррисон и Дэвид Бом, не скрывали свое членство в Коммунистической партии. Другие занимали место с краю. Джо Вайнберг, вероятно, тоже состоял в партии, но лишь короткое время.

Моррисон родился в 1915 году в Питсбурге недалеко от дома, где проходило детство Китти Оппенгеймер. После окончания школы он в 1936 году получил степень бакалавра физики Института технологии имени Карнеги. Осенью того же года отправился в Беркли изучать теоретическую физику под началом Оппенгеймера. Моррисон перенес в детстве полиомиелит и прибыл в кампус с ортопедической скобой на ноге. Идя на поправку, маленький Фил подолгу был прикован к постели и освоил скоростное чтение – по пять страниц в минуту. В аспирантуре Моррисон произвел на коллег впечатление широкими познаниями почти во всех сферах – от военной истории до физики. В 1936 году он вступил в Коммунистическую партию. Моррисон не скрывал левых политических убеждений, хотя членство в Компартии не выпячивал. Его коллега по Беркли в конце 1930-х годов Дейл Корсон, например, не знал о членстве Моррисона в КП.

«В то время мы все стояли близко к коммунизму», – вспоминал Бом. Кстати, сам Бом до 1940–1941 годов не питал особых симпатий к Коммунистической партии. Однако после разгрома Франции решил, что если кто-то и мог оказать сопротивление фашизму, то только коммунисты. «Я чувствовал, – говорил Бом, – что этот тренд жив и в Америке. Я считал нацистов тотальной угрозой цивилизации. <…> На тот момент казалось, что по-настоящему с ними борются одни русские. И я начал с большей симпатией прислушиваться к тому, что они говорили».

Поздней осенью 1942 года все газеты писали о Сталинградской битве. Одно время казалось, что окончательный исход войны зависит от жертв, приносимых русским народом. Вайнберг потом говорил, что он и его друзья каждый день страдали вместе с русским народом. «Никто не разделял наши чувства, – вспоминал он. – Хотя мы знали о позорных вещах, происходивших в Советском Союзе, о показательных процессах, мы отводили от них глаза».

В ноябре 1942 года, когда русские перешли в наступление и стали оттеснять фашистов от окраины Сталинграда, Бом начал посещать регулярные собрания партийной организации в Беркли. Обычно на собрание являлось человек пятнадцать. Вскоре Бом сделал вывод, что партийные собрания длятся «без конца и края» и что ни одна из попыток группы «расшевелить кампус» ни к чему не привела. «У меня сложилось впечатление, что собрания были малоэффективны». Постепенно Бом перестал в них участвовать. Однако при этом оставался пылким, активно мыслящим марксистом и продолжал читать классиков марксизма со своими друзьями Вайнбергом, Ломаницем и Бернардом Питерсом.

Фил Моррисон запомнил, что на партийных собраниях часто присутствовало «много тех, кто не являлся коммунистом. Трудно было сказать, кто из присутствующих был членом партии, а кто нет». Собрания часто напоминали студенческие посиделки. Обсуждение касалось, как вспоминает Моррисон, «всего сущего под луной». Как нуждающемуся аспиранту партийные взносы Моррисону назначили в размере двадцати пяти центов в месяц. Моррисон сохранил членство в партии после заключения пакта Молотова – Риббентропа, но, как многие другие американские коммунисты, отдалился от партии после Перл-Харбора. К этому времени он уже преподавал в Иллинойсском университете. Местная крохотная партийная ячейка вместо того, чтобы «разглагольствовать о политике», решила поддержать военные усилия.

Дэвид Хокинс приехал в Беркли в 1936 году изучать философию. Он почти сразу начал водить компанию с аспирантами Оппенгеймера – Филом Моррисоном, Дэвидом Бомом и Джо Вайнбергом. Хокинс встретил Оппенгеймера на собрании учительского профсоюза. На нем обсуждалось бедственное положение скудно оплачиваемых ассистентов преподавателей, и Хокинсу врезались в память красноречие и сочувственная манера Оппенгеймера: «Он говорил очень убедительно, очень аргументированно, элегантным языком, причем был способен слышать, что говорят другие, и учитывать их реплики в своей речи. Он производил впечатление умелого политика в том смысле, что мог подвести итог сказанного разными людьми таким образом, что они в итоге этого обобщения соглашались друг с другом. Большой талант».

Хокинс повстречал в Стэнфорде Фрэнка Оппенгеймера и, подобно Фрэнку, вступил в Компартию в конце 1937 года. Как и братьев Оппенгеймеров и многих других научных работников, его бесило охватившее Калифорнию самоуправство в отношении рабочих аграрных фабрик. Тем не менее политической деятельностью Хокинс занимался только время от времени – штатного партийного работника вроде Стива Нельсона он впервые повстречал лишь примерно в 1940 году. Вместе со многими другими работниками умственного труда Хокинс считал необходимым скрывать свои контакты с партией. «Мы секретничали, – говорил он, – иначе потеряли бы работу. Ты мог быть левым, участвовать в некоторых видах деятельности, но не мог заявить: “Я член Коммунистической партии”». О революции Хокинс тоже не помышлял. «Уровень централизации технического общества, – говорил он впоследствии, – плохо вяжется с уличными баррикадами… мы сознательно были левым отрядом “Нового курса”. Мы перетягивали “Новый курс” на сторону левых. Такова была наша жизненная миссия». В той же мере это описание подходило и к политическим идеалам Роберта Оппенгеймера.

К 1941 году Хокинс стал младшим преподавателем кафедры философии и активно участвовал в политической жизни университета. Вместе с Вайнбергом, Моррисоном и другими он был членом учебных групп, собиравшихся на частных квартирах в окрестностях Беркли. «Нас очень интересовали исторический материализм и теория истории, – вспоминал Хокинс. – Фил произвел на меня большое впечатление, и мы стали близкими друзьями».

Некоторые из этих встреч происходили в доме Оппенгеймера. Когда Хокинса многими годами позже спросили, был ли Оппенгеймер членом партии, он ответил: «Если и был, то я об этом не знал. Но, видите ли, это вряд ли имело бы большое значение. Вопрос по сути неважен. Он однозначно связывал себя со многими левыми инициативами».

* * *

Еще одним последователем Оппи был Мартин Д. Кеймен. Будучи химиком по образованию, он написал в Чикаго докторскую диссертацию по ядерной физике. Всего через несколько лет Мартин и еще один известный химик, Сэм Рубен, используя циклотрон Лоуренса, открыли радиоактивный изотоп углерода С14. В начале 1937 года Мартин переехал к своей девушке в Беркли, где Лоуренс предложил ему место в своей лаборатории и ставку 1000 долларов в год. «Я словно оказался в Мекке», – отзывался Кеймен о Беркли. Оппенгеймер быстро прослышал, что Кеймен хороший музыкант – он играл на скрипке в дуэте с Фрэнком Оппенгеймером – и любил поговорить о литературе и музыке. «Мне кажется, я пришелся ему по душе, – говорил Кеймен, – потому что мог рассуждать не только о физике». Они часто проводили время вместе с 1937 года и до начала войны.

Как и все члены кружка Оппенгеймера, Кеймен восхищался харизматичным физиком. «Все, любя, считали его немножко сумасшедшим, – говорил Кеймен. – Он был гениальным ученым, но в то же время несколько поверхностным человеком с дилетантским отношением к жизни». Подчас Кеймен принимал эксцентричные выходки Оппи за расчетливый спектакль. Мартин запомнил, как однажды поехал с ним на новогодний вечер в доме Эстель Каэн. По дороге Оппи заявил, что помнит название улицы, но забыл номер дома. Он лишь помнил, что номер был величиной, кратной семи. «Мы проехали по улице и наконец нашли дом № 3528 – величину, кратную семи, как он и говорил, – вспоминал Кеймен. – Теперь же мне кажется: а не пудрил ли он нам мозги. <…> Роберт страшно любил покрасоваться».

Кеймен не был левым активистом и определенно не был коммунистом. Однако ученый был вхож в круг приглашаемых на коктейли друзей Оппенгеймера и посетил множество акций по сбору средств Объединенного антифашистского комитета по делам беженцев и Общества помощи России в войне. Оппенгеймер также привлек его к неудачной попытке организовать профсоюз в радиационной лаборатории. Все началось со схватки на профсоюзных выборах на заводе «Шелл девелопмент компани» в соседнем Эмеривилле. В «Шелл» работало много «белых воротничков» – квалифицированных рабочих, инженеров и химиков с докторскими степенями, в том числе много выпускников Беркли. Федерация архитекторов, инженеров, химиков и техников (FAECT-CIO) при поддержке Конгресса производственных профсоюзов (CIO) запустила на заводе кампанию по созданию своего профсоюза. В ответ администрация «Шелл» побуждала сотрудников к вступлению в собственный профсоюз компании. Сотрудник «Шелл», химик Дэвид Аделсон обратился к Оппенгеймеру с просьбой поддержать авторитетом кампанию FAECT. Аделсон был членом ячейки квалифицированных работников Коммунистической партии округа Аламида (Калифорния) и надеялся, что Оппенгеймер не откажет. Он не ошибся. Однажды вечером Оппенгеймер выступил с речью в поддержку профсоюза в доме одного из бывших аспирантов Эрве Вожа, который в то время уже работал в «Шелл». Собравшиеся – около пятнадцати человек – уважительно внимали рассуждениям Оппенгеймера о вероятности вступления Америки в войну. «Когда он брал слово, – вспоминал Вож, – все остальные слушали».

Осенью 1941 года Оппенгеймер согласился провести организационную встречу в своем доме в Игл-Хилл и среди прочих пригласил Мартина Кеймена. «Я был не в восторге, – вспоминал Кеймен, – но сказал: “Да, приду”». Кеймена тревожила идея вербовки сотрудников лаборатории радиации, которые теперь в основном работали в интересах военных и подписали обязательства о неразглашении тайны, в одиозный профсоюз вроде FAECT. Тем не менее он явился на встречу и выслушал призывы Оппенгеймера. На ней присутствовали пятнадцать человек, в том числе друг Оппенгеймера, психолог Эрнест Хилгард, коллега по Беркли Джоэл Хилдебранд с кафедры химии и молодой английский инженер-химик Джордж Элтентон, работавший в «Шелл девелопмент компани». «Мы сидели кружком в гостиной Оппенгеймера, – вспоминал Кеймен. – Все говорили: “Да, это хорошо, это чудесно”». Когда слово дали Кеймену, он спросил: «Минутку, а кто-нибудь сказал об этом [Эрнесту] Лоуренсу? Мы, работники лаборатории радиации, не имеем права независимо принимать такие решения. Мы должны получить разрешение Лоуренса».

Оппенгеймер не предвидел такого поворота событий и, как показалось Кеймену, был шокирован возражением. Двухчасовая встреча закончилась без всеобщего одобрения, на которое рассчитывал Оппенгеймер. Через несколько дней он встретил Кеймена и сказал: «Фу ты! Не знаю, может, я ошибся». Затем объяснил: «Я пошел к Лоуренсу. Он слетел с катушек». Лоуренс, чьи взгляды становились с годами все консервативнее, был взбешен тем, что профсоюз с помощью коммунистов пытается привлечь на свою сторону людей из лаборатории. Когда он потребовал назвать имена организаторов, Оппенгеймер настоял на своем: «Я не могу их назвать. Они должны сами прийти и сказать». Лоуренс был разгневан не только потому, что был ярым противником вступления физиков и химиков в профсоюз, но и потому, что этот инцидент показал: его старый друг все еще тратит драгоценное время на левацкую политику. Лоуренс не раз отчитывал Оппенгеймера за «левое брожение», Оппенгеймер же со своим обычным красноречием отстаивал мысль о том, что ученые обязаны помогать слабым и обездоленным.

Неудивительно, что Лоуренс вышел из себя. Той осенью он безуспешно пытался привлечь Оппенгеймера к проекту создания бомбы. «Если бы он только перестал заниматься глупостями, – жаловался Лоуренс Кеймену, – мы бы привлекли его к проекту, да только военные ни за что не согласятся».

Оппенгеймер отошел от профсоюзной деятельности осенью 1941 года, однако замысел создания профсоюза ученых в лаборатории радиации не умер. Чуть больше года спустя, в начале 1943 года, Росси Ломаниц, Ирвинг Дэвид Фокс, Дэвид Бом, Бернард Питерс и Макс Фридман – все они были учениками Оппенгеймера – действительно вступили в профсоюз (группу FAECT № 25). Примечательно, что обычные в таком случае движущие мотивы отсутствовали. Ломаниц, например, зарабатывал в лаборатории радиации 150 долларов в месяц – в два раза больше прежней зарплаты. На условия труда никто не жаловался. Любой сотрудник лаборатории был готов работать столько часов, сколько позволят. «Нам хотелось сделать театральный жест, – вспоминал Ломаниц. – Задор молодости… <…> Смехотворный предлог для создания профсоюза».

Ломаниц и Вайнберг убедили Фридмана взять на себя роль организатора. «Это был не более, чем титул. Я ничего не делал», – вспоминал он. Однако принципиальную идею создания профсоюза Фридман одобрял. «Отчасти нас тревожило, в каких целях могли использовать атомную бомбу. Это во-первых. Во-вторых, мы считали, что ученые [занятые в проекте бомбы] должны иметь право голоса в отношении того, к чему могут привести их усилия».

Профсоюз быстро привлек внимание офицеров разведки сухопутных войск, следивших за лабораторией радиации, и в августе 1943 года в военное министерство поступило предупреждение о том, что несколько сотрудников лаборатории являются «активными коммунистами». В донесении упоминался и Джо Вайнберг. В приложенной разведсводке говорилось, что группа FAECT № 25 – это «организация, которой управляют члены и сторонники Коммунистической партии». Военный министр Генри Л. Стимсон добавил от себя записку президенту: «Если это немедленно не прекратить, боюсь, ситуация станет угрожающей». Вскоре администрация Рузвельта официально попросила CIO прекратить профсоюзную деятельность в лаборатории Беркли.

Однако к 1943 году Оппенгеймер давным-давно повернулся к профсоюзной организации спиной. Он сделал это не потому, что изменил свои политические взгляды, а просто понял: если не послушать совета Лоуренса, ему не позволят работать над проектом оружия, способного, по его мнению, нанести поражение гитлеровской Германии. Во время стычки по поводу профсоюзной деятельности Оппенгеймера осенью 1941 года Лоуренс обмолвился, что ректор Гарвардского университета Джеймс Б. Конант отчитал его за обсуждение деления атома урана с Оппенгеймером, не имевшим официального допуска к проекту бомбы.

По сути, Оппенгеймер сотрудничал с Лоуренсом с начала 1941 года, когда тот разработал с помощью циклотрона электромагнитный процесс отделения изотопа урана-235 (U-235), который мог пригодиться для создания ядерного взрывного устройства. Оппенгеймер и многие другие ученые были в курсе того, что в октябре 1939 года президент Рузвельт распорядился основать Урановый комитет, координирующий исследование деления атомов урана. Однако к июню 1941 года многие ученые начали беспокоиться, что германское научное сообщество могло продвинуться в области исследования деления урана куда дальше американцев. Осенью того же года Лоуренс, встревоженный отсутствием прогресса в создании прототипа атомной бомбы, написал Комптону и настоял, чтобы Оппенгеймера пригласили на секретное совещание, намеченное на 21 октября 1941 года в лаборатории «Дженерал электрик» в Скенектади, штат Нью-Йорк. «У Оппенгеймера есть важные новые мысли», – писал Лоуренс. Зная, что имя Оппенгеймера ассоциируется с радикальной политикой, Лоуренс написал Комптону отдельную записку со словами: «Я очень доверяю Оппенгеймеру».

Оппи приехал на встречу в Скенектади 21 октября, и его расчеты количества урана-235, необходимого для создания эффективного оружия, составили важную часть заключительно отчета о заседании, отправленного в Вашингтон. Для запуска цепной реакции, считал он, должно хватить ста килограммов. Заседание, на котором присутствовали Конант, Комптон, Лоуренс и небольшая группа других лиц, произвело на Оппенгеймера глубокое впечатление. Павший духом после новостей о наступлении фашистов на Москву, Оппенгеймер горел желанием помочь подготовить Америку к грядущей войне. Он завидовал тем коллегам, которые занимались радиолокацией, и «только после первого знакомства с зачаточным проектом по атомной энергии, – свидетельствовал он потом, – я начал видеть, каким образом смогу принести прямую пользу».

Через месяц Оппенгеймер черкнул Лоуренсу записку, уверяя, что с профсоюзной работой покончено: «…никаких трудностей [с профсоюзами] больше не возникнет. <…> Я говорил не со всеми участниками, но все, с кем я говорил, с нами согласны, так что можешь об этом больше не вспоминать».

Однако, даже оборвав связи с профсоюзами, Оппенгеймер не удержался, чтобы той же осенью не сделать жесткое публичное заявление в защиту гражданских свобод. На другой стороне континента нью-йоркский политик, член сената штата Ф. Р. Кудерт-младший воспользовался должностью сопредседателя Нью-Йоркского объединенного законодательного комитета по расследованию государственной образовательной системы для развязывания громкой «охоты на ведьм» против мнимых подрывных элементов в государственных университетах штата Нью-Йорк. К сентябрю 1941 года один только Городской колледж Нью-Йорка уволил двадцать восемь преподавателей, часть которых состояла в учительском профсоюзе – том самом, в который Оппенгеймер вступил в Беркли. Американский комитет по защите демократии и свободы мысли (ACDIF), в котором Оппенгеймер тоже состоял, опубликовал заявление, осуждающее увольнения. В ответ сенатор Кудерт обвинил ACDIF в связях с коммунистами. Поддержку нападкам Кудерта оказала «Нью-Йорк таймс».

Оппенгеймер вломился в эти политические джунгли с категорическим протестом. Его датированное 13 октября 1941 года письмо сочетало в себе вежливость тона, остроумие, иронию и язвительный сарказм. Оппенгеймер напомнил сенатору, что поправки к конституции гарантировали не только свободу взглядов, пусть даже радикальных, но и право выражать эти взгляды устно или письменно на условиях «анонимности». Действия «учителей, будь то коммунисты или сочувствующие коммунистам, заключались в проведении собраний, выражении своих взглядов и их публикации (нередко анонимной), то есть такие действия защищены поправками к конституции», – писал он. И напоследок бросил вызов, заметив: «Ваше заявление с его ханжескими уловками и нападками на красных окончательно убедило меня, что слухи, ходящие о фальшивом подобострастии, запугивании и фанаберии, царящих в комитете, председателем которого вы являетесь, истинная правда».

В конце 30-х годов прошлого века Оппенгеймер находился в гуще событий, где и желал быть. «Что бы ни случалось, – говорил Кеймен, – достаточно было прийти к Оппенгеймеру и рассказать ему, в чем дело. Подумав, он давал объяснение. Оппи был официальным объяснялой». И вдруг в начале 1941 года у Оппенгеймера появились основания подозревать, что его отодвигают в сторону. «Ни с того ни с сего, – говорил Кеймен, – все перестали с ним разговаривать. Он выпал из круга. Происходили какие-то крупные события, однако он не мог уловить их суть. И поэтому все больше и больше раздражался. Лоуренс тоже очень волновался, чувствуя, что Оппенгеймер рано или поздно догадается о происходящем, так что с точки зрения безопасности делать из него постороннего не имело смысла. Такого человека лучше было иметь на своей стороне. Допускаю, что так оно и случилось. Они, должно быть, решили: за ним проще следить в рамках проекта, чем вне его».

В субботу 6 декабря 1941 года Оппенгеймер присутствовал на вечере сбора средств для ветеранов гражданской войны в Испании. Он потом свидетельствовал, что на следующий день, услышав о внезапном нападении Японии на Перл-Харбор, решил: «Мне поднадоела тема Испании, в мире происходило много других, более насущных кризисов».

Глава тринадцатая. «Координатор быстрого разрыва»

Теперь я мог воочию наблюдать колоссальную мощь ума Оппенгеймера, который был неоспоримым лидером нашей группы. <…> Незабываемое ощущение.

Ханс Бете

Уверенные и нередко гениальные выступления Оппенгеймера на встречах по обсуждению «урановой задачи» произвели должное впечатление. Он быстро приобрел статус незаменимого участника. Если не брать во внимание политику, Роберт был идеальным рекрутом для новой научной группы. Он глубоко понимал суть дела, отточил навыки общения с людьми и всех заражал своим энтузиазмом. Меньше чем за пятнадцать лет упорный труд и вращение в обществе превратили Оппенгеймера из неуклюжего юного дарования в искушенного, харизматичного ученого-руководителя. Его окружение быстро убедилось: чтобы решить задачи, связанные с созданием атомной бомбы, как можно быстрее, Оппи должен играть в этом процессе важную роль.

Оппенгеймер и многие другие физики США еще в феврале 1939 года понимали реальность создания атомной бомбы. Однако, прежде чем проектом заинтересовалось правительство, прошло некоторое время. За месяц до начала войны в Европе Лео Силард убедил Альберта Эйнштейна подписать письмо (написанное самим Силардом), адресованное президенту Франклину Рузвельту. Письмо предупреждало президента о «возможности создания чрезвычайно мощных бомб нового типа». В нем указывалось, что «одна бомба такого типа, доставленная на корабле и взорванная в порту, полностью разрушит весь порт с прилегающей территорией». Эйнштейн зловеще предостерег, что немцы, возможно, уже начали работу над бомбой: «Мне известно, что Германия в настоящее время прекратила продажу урана из захваченных чехословацких рудников».

Получив письмо Эйнштейна, президент Рузвельт создал экстренный Урановый комитет во главе с физиком Лайманом Бриггсом, однако после этого комитет три года практически топтался на месте. За океаном два немецких физика, бежавшие в Великобританию, Отто Фриш и Рудольф Пайерлс, убедили британское правительство военного времени в настоятельной необходимости разработки атомной бомбы. Весной 1941 года сверхсекретная британская группа под кодовым наименованием Комитет МАУД представила отчет «Об использовании урана для производства бомбы». Отчет предполагал, что из плутония или урана можно сделать бомбу достаточно малого размера, пригодного для транспортировки существующими моделями самолетов, и что это можно сделать в течение двух лет. Примерно в то же время, в июне 1941 года администрация Рузвельта учредила Управление научных исследований и разработок (OSRD), чтобы переключить науку на военные нужды. OSRD руководил Ванневар Буш, инженер и профессор МТИ, одновременно выполнявший обязанности директора Института Карнеги в Вашингтоне, округ Колумбия. После назначения Буш сообщил президенту Рузвельту, что возможность создания атомной бомбы «очень далека». Однако, прочитав отчет МАУД, Буш изменил свое мнение. Хотя дело, как он писал Рузвельту 16 июля 1941 года, оставалось «очень темным», «ясно было одно: если такой взрыв возможен, его мощность будет в тысячу раз больше всех существующих взрывчатых веществ, и его применение может стать решающим фактором».

Дело вдруг сдвинулось с мертвой точки. Июльский меморандум Буша побудил Рузвельта заменить Урановый комитет Бриггса влиятельной группой, находящейся в непосредственном подчинении у Белого дома. Она получила кодовое название Комитет S-1 и включала в себя Буша, Джеймса Конанта из Гарварда, военного министра Генри Стимсона, начальника штаба Джорджа К. Маршалла и вице-президента Генри Уоллеса. Члены комитета полагали, что соревнуются с немцами и что эта гонка запросто может решить исход войны. Конант был председателем S-1, на пару с Бушем они начали распределять огромные государственные ресурсы, привлекая к проекту создания бомбы ученых со всей страны.

В январе 1942 года Роберта привела в восторг новость о возможном назначении руководителем группы исследования быстрых нейтронов в Беркли, что он считал критически важным этапом проекта. Оппенгеймер «в любом случае будет огромным приобретением, – убеждал Лоуренс Конанта. – Он объединяет в себе проницательное видение теоретических аспектов всей программы с солидным здравомыслием, которого некоторым дирекциям подчас не хватает…» В мае Оппенгеймер был официально включен в состав S-1 и назначен заведовать изучением быстрых нейтронов, получив любопытный титул – «координатор быстрого разрыва». Он немедленно приступил к организации сверхсекретного летнего семинара с участием ведущих физиков, призванного рассчитать устройство атомной бомбы в общих чертах. Первым в списке приглашенных значился Ханс Бете, которому на тот момент исполнилось тридцать шесть лет. Родившийся в Германии Бете бежал из Европы в 1935 году и поступил на работу в Корнеллский университет, где в 1937 году получил должность профессора физики. Оппенгеймер настолько горел желанием привлечь Бете в свою группу, что призвал на помощь старшего физика-теоретика Гарварда Джона Х. Ван Флека. Он сказал Ван Флеку, что «пробудить у Бете интерес можно, внушив ему благоговение перед размахом стоящих перед нами задач». В то время Бете работал над военным применением радиолокации и считал этот проект более практичным, чем что-либо, связанное с ядерной физикой. Его все же удалось убедить провести лето в Беркли. Получилось привлечь и Эдварда Теллера, физика венгерского происхождения, преподававшего в столичном Университете Джорджа Вашингтона. Место в группе получили также швейцарские друзья Оппенгеймера – Феликс Блох из Стэнфордского университета и Эмиль Конопинский из Университета Индианы. Оппенгеймер также пригласил Роберта Сербера и несколько своих бывших учеников. Входивших в маленькую группу выдающихся физиков он называл «светилами».

Вскоре после назначения координатором быстрого разрыва Оппенгеймер попросил Сербера стать его заместителем, и к началу мая 1942 года он и Шарлотта свили гнездо в комнате над гаражом Оппи в Игл-Хилл. Роберт считал Сербера близким другом. После того как Сербер перешел в Иллинойсский университет в Эрбане, они переписывались почти каждое воскресенье[14]. За несколько месяцев Сербер стал тенью Оппи, его стенографистом и распорядителем. «Мы проводили вместе почти все время, – вспоминал Сербер. – Для разговоров у него имелись два человека – Китти и я».

Летний семинар 1942 года проходил в северо-западной части четвертого мансардного этажа корпуса «Леконт-холл» прямо над расположенным двумя этажами ниже кабинетом Оппенгеймера. В двух комнатах имелись застекленные двери, выходившие на балкон, поэтому из соображений безопасности весь балкон обтянули сеткой из толстой проволоки. Единственный ключ от помещения Оппенгеймер держал у себя. Однажды Джо Вайнберг, сидя в кабинете на мансарде с Оппенгеймером и другими учеными, наблюдал следующую сцену. В разговорах возникла пауза, и Оппи вдруг воскликнул: «Ой, смотрите-ка!» – и указал на отбрасываемую солнцем на бумаги тень от проволочной сетки. «На мгновение, – сказал Вайнберг, – все мы сделались в клеточку от тени». «Жуть, – подумал Вайнберг, – нас как будто посадили в символическую клетку».

По прошествии нескольких недель «светила» по достоинству оценили талант Оппи как организатора и докладчика. «На посту руководителя, – писал позже Эдвард Теллер, – Оппенгеймер демонстрировал тонкий, уверенный, неформальный подход. Я не знаю, откуда у него взялись такие способности обращаться с людьми. Даже те, кто хорошо его знал, удивлялись». Бете вторил ему: «Он сразу же вникал в суть задачи – нередко ухватывал всю задачу разом по единственной фразе. Кстати, трудности в общении с людьми возникали еще и потому, что он считал, будто все имели его способности».

Толчок обсуждению дал анализ взрыва на груженном боеприпасами корабле, который по халатности произошел в 1917 году в Галифаксе, канадской провинции Новая Шотландия. В результате трагического инцидента 5000 тонн тротила снесли две с половиной квадратных мили городских построек в деловом центре Галифакса, погибло 4000 человек. Ученые быстро установили, что оружие, основанное на делении ядра атома урана, по своей мощности превзошло бы взрыв в Галифаксе в два-три раза.

Затем Оппенгеймер обратил внимание коллег на базовую конструкцию ядерного устройства, чьи достаточно малые размеры допускали доставку боевыми средствами. Все быстро согласились, что цепную реакцию, вероятно, можно вызвать, если поместить урановый сердечник внутрь металлического шара диаметром всего двадцать сантиметров. Прочие технические условия требовали невероятно точных математических расчетов. «Мы постоянно придумывали все новые трюки, – вспоминал Бете, – находя нестандартные способы расчетов, но потом, глядя на результаты расчетов, большинство из них отвергали. Теперь я мог воочию наблюдать колоссальную мощь ума Оппенгеймера, который был неоспоримым лидером нашей группы. <…> Незабываемое ощущение».

Хотя Оппенгеймер не обнаружил в конструкции устройства на быстрых нейтронах никаких крупных теоретических пробелов, сделанные на семинаре расчеты необходимого объема делящегося вещества неизбежно страдали неточностью. Ученым не хватало детальных экспериментальных данных. Увы, даже полученные неполные сведения говорили, что создание оружия могло потребовать в два раза больше делящегося вещества, чем то количество, о котором президенту сообщили четыре месяца назад. Нестыковка подводила к выводу, что делимое вещество невозможно обогащать в малых дозах в лабораторных условиях – придется строить большую промышленную установку. Бомба становилась очень дорогой затеей.

Временами поиск решений такого числа непредвиденных задач ввергал Роберта в отчаяние. Кроме того, он так боялся проиграть гонку немцам, что отвергал все расчеты, требовавшие слишком много времени. Когда один ученый предложил трудоемкий подход к измерению рассеяния быстрых нейтронов, Оппенгеймер возразил: «Лучше пользоваться быстрым качественным обзором рассеяния. <…> Ланденбург предложил настолько нудный и сомнительный метод, что мы успеем проиграть войну раньше, чем он получит ответ».

В июле обсуждение на время отклонилось в сторону – Эдвард Теллер сообщил группе о расчетах технической возможности создания водородной супербомбы. Теллер приехал в Беркли в полной уверенности, что создание бомбы, основанной на делении урана, решенное дело. Ему быстро наскучили разговоры об атомном оружии обычного типа, и он стал развлекаться расчетами еще одной задачи, предложенной Энрико Ферми за обеденным столом год назад. Ферми обратил внимание на то, что атомное оружие, вероятно, способно поджечь некоторое количество дейтерия – тяжелого водорода и тем самым вызвать намного более мощный термоядерный взрыв. Теллер произвел сенсацию в группе, показав в июле расчеты, предполагавшие, что всего 11,8 кг жидкого тяжелого водорода, воспламененные с помощью атомного заряда, могли вызвать взрыв, эквивалентный миллиону тонн тротила. Такие масштабы, как подозревал Теллер, ставили вопрос: не подожжет ли ненароком обычная атомная бомба всю земную атмосферу, на семьдесят восемь процентов состоящую из азота. «Я с первой же минуты не поверил в такую возможность», – рассказывал потом Бете. Однако Оппенгеймер рассудил, что лучше сесть на восточный поезд и лично доложить Комптону о супербомбе и апокалиптических расчетах Теллера. Он разыскал Комптона в летнем коттедже на берегу озера Мичиган.

«Я никогда не забуду то утро, – в стиле высокой драмы писал потом Комптон. – Забрав Оппенгеймера с железнодорожной станции, я повез его к пляжу вдоль мирного озера. Там я выслушал его историю. <…> Неужели бомба действительно могла вызвать взрыв азота в атмосфере или водорода в океане? <…> Уж лучше принять нацистское рабство, чем опустить занавес для всего человечества».

Бете произвел свои собственные вычисления, убедившие Теллера и Оппенгеймера в практически нулевой вероятности воспламенения атмосферы. Остаток лета Оппенгеймер проработал над составлением сводного отчета группы. В конце августа 1942 года Конант прочитал его, делая пометки для себя под заголовком «Состояние бомбы». По словам Оппенгеймера и его коллег, атомное устройство при взрыве выделило бы «в 150 раз больше энергии, чем показывали прежние расчеты», но требовало в шесть раз больше критической массы делящегося вещества, чем ранее считалось. Создание атомной бомбы было вполне реальным делом, однако требовало сосредоточения огромных технических, научных и промышленных ресурсов.

Перед окончанием семинара Оппенгеймер пригласил на ужин Теллера с супругой к себе домой в Игл-Хилл. У Теллера четко отложились в памяти слова Оппенгеймера, произнесенные с непоколебимой убежденностью: «Гитлера в Европе заставит отступить только атомная бомба».

В сентябре 1942 года фамилия Оппенгеймера гуляла по бюрократическим каналам как бесспорного кандидата на пост директора секретной военной лаборатории, занятой разработкой атомной бомбы. И Буш, и Конант совершенно определенно считали Оппенгеймера подходящим человеком для этой роли. Эту уверенность внушила им работа, которую Роберт проделал в течение лета. Однако возникла загвоздка: военные по-прежнему отказывались выдать Роберту допуск к секретной информации.

Оппенгеймер и сам понимал, что причиной задержки служит его дружба с многочисленными коммунистами. «Я обрываю все связи с коммунистами, – сообщил он в телефонном разговоре Комптону, – потому что, если я этого не сделаю, правительству будет сложно меня использовать. Я не хочу, чтобы мне что-либо мешало приносить пользу стране». И все-таки в августе 1942 года военное министерство поставило Комптона в известность, что «О. не получил добро». В его личном деле содержалось слишком много донесений о «сомнительных» и «коммунистических» связях. Заполняя анкету на проверку благонадежности в начале 1942 года, Оппи сам указал, в каких организациях состоял, и среди них имелись такие, которые ФБР считало ширмой для коммунистических групп.

Невзирая на неудачу, Конант и Буш начали продавливать утверждение секретного доступа для Оппенгеймера и других ученых левого толка в военном министерстве. В сентябре они взяли Оппи с собой в Богемскую рощу. В этом прекрасном уголке среди гигантских калифорнийских мамонтовых деревьев Оппенгеймеру впервые разрешили присутствовать на заседании сверхсекретного комитета S-1. В начале октября Буш сказал секретарю-референту военного министра Харви Банди, что, несмотря на «определенно левую политическую позицию» Оппенгеймера, он внес «значительный вклад» в проект и должен получить разрешение для продолжения работы.

Тем временем Буш и Конант подключили к проекту военных. Буш изложил суть дела генералу Брехону Б. Сомервеллу, заведовавшему в Сухопутных войсках США всеми вопросами тылового обеспечения. Сомервелл был осведомлен о проекте S-1 и сообщил Бушу, что уже подобрал человека для управления проектом и его раскрутки. 17 сентября 1942 года Сомервелл встретил в коридоре зала заседаний конгресса профессионального военного, сорокашестилетнего полковника Лесли Р. Гровса. Гровс служил в инженерном корпусе сухопутных войск и сыграл ключевую роль в недавно завершенном строительстве Пентагона. Теперь он добивался отправки в боевые части за рубежом. Сомервелл приказал ему даже не мечтать об этом, полковник был нужен в Вашингтоне.

– Я не хочу оставаться в Вашингтоне, – ровным голосом ответил Гровс.

– Если вы справитесь с этим делом, – возразил Сомервелл, – мы выиграем войну.

– А-а, вот вы о чем… – сказал Гровс. Он тоже слышал о проекте S-1 и был от него не в восторге. Гровс и без того потратил на строительство военных объектов S-1 больше денег, чем предусматривал стомиллионный бюджет комитета. Однако Сомервелл уже принял решение, и Гровсу пришлось смириться с судьбой, обернувшейся для него повышением в чине и генеральскими погонами.

Лесли Гровс умел добиваться от подчиненных исполнения приказов, в этом он был похож на Оппенгеймера. В остальном они были полной противоположностью друг другу. При своем росте метр восемьдесят и весе сто тринадцать килограммов Гровс привык идти по жизни напролом. Лишенный лоска, прямолинейный офицер презирал дипломатические тонкости. «О, да, – заметил однажды Оппенгеймер, – Гровс – сволочь, но он не подлец!» По темпераменту и воспитанию Гровс был деспотом. Политически он стоял на консервативных позициях и откровенно презирал «Новый курс».

Гровс родился в семье армейского капеллана и учился на инженера в Университете штата Вашингтон в Сиэтле и затем в Массачусетском технологическом институте. Вест-Пойнт окончил на четвертом месте в списке лучших учащихся своего курса. Сослуживцы нехотя признавали, что он умел доводить до конца порученное дело. «Генерал Гровс – величайший сукин сын из всех, с кем я работал, – писал полковник Кеннет Д. Николс, правая рука Гровса во время войны. – Самый требовательный, самый критичный. Он всегда погонял, никогда не хвалил. Колкий, язвительный. Ни во что не ставил обычную субординацию. Невероятно умный. Не боялся своевременно принимать трудные решения. Я не видел человека эгоистичнее… Я, как и все вокруг, терпеть его не мог, но между нами установилось определенное взаимопонимание».

Гровс формально возглавил проект создания бомбы 18 сентября 1942 года. Официально он назывался «Манхэттенским инженерным округом», большинство, однако, называли его Манхэттенским проектом. В тот же день Гровс распорядился закупить 1200 тонн высококачественной урановой руды. На следующий день дал указание приобрести площадку для переработки урана в Оук-Ридж, штат Теннесси. В том же месяце начал объезд всех лабораторий, занятых экспериментальными исследованиями способов выделения изотопов урана. Первая встреча Гровса с Оппенгеймером произошла 8 октября 1942 года в Беркли на обеде в честь ректора университета. Вскоре после обеда Роберт Сербер увидел, как Гровс в компании полковника Николса скрылся в кабинете Оппенгеймера. Гровс снял мундир и подал его Николсу со словами: «Возьми, найди химчистку и сдай, чтобы почистили». Сербер был поражен отношением к полковнику как мальчику на побегушках: «В этом был весь Гровс».

Оппенгеймер понял, что Гровс – цербер, сторожащий ворота Манхэттенского проекта, и включил свои обаяние и ум на всю катушку. Он выдал неотразимое выступление, однако больше всего Гровса впечатлила «самонадеянная амбициозность» Оппи, качество, которое, на взгляд генерала, делало ученого надежным и сговорчивым партнером. Его также заинтриговала мысль Роберта о том, что лаборатория должна находиться в уединенной сельской местности, а не в крупном городе. Она была созвучна обеспокоенности Гровса потенциальными угрозами безопасности проекта. Однако прежде всего Оппи ему понравился как человек. «Это гений, – потом говорил Гровс журналистам. – Настоящий гений. Например, Лоуренс очень смышленый, но он не гений, просто хороший работяга. Оппенгеймер знает все и обо всем. Он способен говорить с вами на любую тему. Ну, не совсем так. Есть кое-какие вещи, в которых он мало смыслит. Он совершенно не разбирается в спорте».

Оппенгеймер стал первым ученым, с кем Гровс говорил во время тура по лабораториям и кто понимал, что атомную бомбу невозможно построить, не решив целый ряд междисциплинарных задач. Оппенгеймер указал, что разные группы, работавшие над проблемами деления под воздействием быстрых нейтронов в Принстоне, Чикаго и Беркли, подчас лишь дублировали друг друга. Всем этим ученым следовало работать сообща и в одном месте. Гровсу, как инженеру, импонировала выдвинутая Оппенгеймером идея создания ведущей централизованной лаборатории, в которой, как он потом показал на слушании, «мы могли бы начать решение химических, металлургических, инженерных и оружейных задач, которыми до тех пор никто не занимался».

Через неделю после первой встречи Гровс доставил Оппенгеймера самолетом в Чикаго, где тот присоединился к едущему в Нью-Йорк генералу, сев в роскошный пассажирский поезд «Твентис сенчури лимитед». Они продолжили начатую беседу в пути. Уже тогда Гровс в уме отметил Оппенгеймера как подходящего кандидата на должность главы центральной лаборатории. Против такого выбора говорили три момента. Во-первых, у физика не было Нобелевской премии. Гровс считал, что этот факт мог затруднить управление коллегами, имевшими престижную награду. Во-вторых, Оппенгеймер не приобрел административного опыта. И в-третьих, «его [политическая] подноготная включала в себя много такого, что нам совершенно не нравилось».

«Оппенгеймер не выглядел явным кандидатом на пост директора, – считал Ханс Бете, – ведь он не имел опыта управления большими группами людей». С кем бы Гровс ни делился своей идеей, никто не выражал восторга по поводу назначения Оппенгеймера. «Среди научных руководителей той эпохи, – писал Гровс, – я не находил никакой поддержки – одно сопротивление». Пержде всего Оппенгеймер был теоретиком, в то время как текущий этап создания атомной бомбы нуждался в способностях экспериментатора и инженера. Эрнест Лоуренс, как бы он ни любил Оппи, был сильно удивлен выбором Гровса. Еще один друг и почитатель Оппи, И. А. Раби, не воспринимал его кандидатуру всерьез: «Он был очень непрактичным парнем. Носил обшарпанные туфли и смешную шляпу, но что важнее – понятия не имел о лабораторном оборудовании». Один из ученых Беркли небрежно заметил: «Он не смог бы управлять даже киоском с гамбургерами».

Предложив кандидатуру Оппенгеймера Комитету по военной политике, Гровс опять наткнулся на значительное сопротивление. «После многочисленных дискуссий я попросил каждого члена комитета назвать, кого они желают видеть вместо Оппенгеймера. Недели через две окончательно выяснилось, что лучшей кандидатуры, чем он, нам не найти». К концу октября назначение состоялось. Раби, не любивший генерала Гровса, скрепя сердце после войны признал, что назначение стало «настоящим проявлением гения со стороны генерала Гровса, которого обычно гением не считали. <…> Я был поражен».

Приняв назначение, Оппенгеймер тут же начал объяснять свою миссию ключевым фигурам научного сообщества. 19 октября 1942 года он написал Бете: «Пора мне уже написать вам и объяснить некоторые из моих телеграмм и действий. На этот раз я приехал на восток, чтобы разобраться с будущим. Задача, как оказалось, не из легких, но я не волен сообщать подробности текущих событий. У нас будет лаборатория для военных целей, вероятно, в отдаленной точке, готовая к работе, как я надеюсь, уже через несколько месяцев. Существенные проблемы связаны с обоснованными мерами предосторожности в отношении секретности, которые тем не менее должны позволить сохранить достаточно эффективности, гибкости и привлекательности для того, чтобы выполнить работу».

К осени 1942 года в Беркли перестало быть секретом, что Оппенгеймер с учениками исследуют возможность создания нового мощного оружия, связанного с атомом. Он нередко болтал о свой работе, иногда даже со случайными знакомыми. Однажды на вечеринке с Оппенгеймером столкнулся Джон Мактернан, юрисконсульт Национального управления по трудовым отношениям и друг Джин Тэтлок. Он хорошо запомнил эту встречу: «Роберт тараторил, пытаясь объяснить свою работу над взрывным устройством. Я не понял ни слова. <…> А когда встретил его в следующий раз, он вдруг сказал, что больше не может об этом говорить». Почти любой человек, имевший друзей на кафедре физики, слышал о разработках. Дэвид Бом считал, что «о происходящем в Беркли знали многие. <…> Чтобы составить стройную картину, много ума не требовалось».

Осенью 1942 года в аспирантуру на кафедру психологии Беркли поступила молодая студентка Бетти Голдштейн, она прибыла из колледжа Смит и быстро подружилась с несколькими аспирантами Оппенгеймера. В будущем она изменит фамилию на Фридан. У Бетти завязались отношения с Дэвидом Бомом, который под руководством Оппи готовился к защите докторской диссертации по физике. Бом, который через несколько десятков лет станет всемирно известным физиком и философом науки, влюбился в Бетти и представил девушку своим друзьям – Росси Ломаницу, Джо Вайнбергу и Максу Фридману. Они встречались по выходным, иногда сообща участвуя в деятельности «различных радикальных учебных групп», как их называла Фридан.

«Все они работали над каким-то загадочным проектом, о котором не имели права рассказывать, – вспоминала Фридан, – потому что он был как-то связан с войной». К концу 1942 года, когда Оппенгеймер начал привлекать к проекту некоторых из своих аспирантов, почти всем стало ясно: создается некое мощное оружие. «Многие из нас думали, – говорил Ломаниц, – “Боже мой, ну и ситуация возникнет, если это оружие появится; чего доброго, оно весь мир уничтожит”. Некоторые приставали к Оппенгеймеру с вопросами. Он односложно отвечал: “Вы хотите, чтобы его первыми сделали нацисты?”»

* * *

Молва о новом оружии дошла и до Стива Нельсона, игравшего роль связного Коммунистической партии с университетской общиной Беркли. Некоторые из этих слухов даже проникли в газеты, повторившие хвастливые заявления одного конгрессмена о разработке оружия в Беркли. Росси Ломаниц процитировал слова Нельсона, сказанные на одном публичном выступлении: «Я слышал рассуждения конгрессмена об очень большом оружии, которое якобы здесь создается. Я вам вот что скажу: народные войны не выигрываются большим оружием». После чего Нельсон стал доказывать, что народную войну поможет выиграть открытие в Европе второго фронта. Советы сдерживали четыре пятых вооруженных сил нацистов и отчаянно нуждались в передышке. «Жертву должен принести весь американский народ – только так можно выиграть эту войну».

Ломаниц встречал Нельсона на публичных митингах Коммунистической партии и, по собственным словам, «питал к нему большое уважение». Он видел в Нельсоне героя гражданской войны в Испании, ветерана рабочего движения и бесстрашного критика расовой сегрегации. По признанию самого Ломаница, он во многом испытывал твердые симпатии к партии, но так и не стал ее членом. «Я присутствовал на многих партийных собраниях, – говорил он, – потому что в то время собрания проводились открыто. Различий никто не делал. <…> Кто официально состоял в партии или что требовалось для того, чтобы стать ее членом, я по сей день не могу сказать. Ничего заговорщицкого в этом не было».

В своих мемуарах Нельсон отзывался об отношениях с учениками Оппенгеймера вроде Ломаница, Вайнберга и других следующим образом: «Я отвечал за работу с людьми из университета, их привлечение к проведению уроков и дискуссий. Несколько аспирантов Оппенгеймера в области физики проявляли особую активность. Наши контакты строились скорее на их условиях, чем на наших. Они жили в разреженной интеллектуальной и культурной атмосфере, хотя и вели себя приветливо и безо всякой претенциозности».

В начале весны 1943 года ФБР установило в доме Нельсона микрофон. Ночью 30 марта 1943 года агенты Бюро подслушали разговор человека, которого смогли идентифицировать лишь под именем Джо, о работе в лаборатории радиации. Джо прибыл в дом Нельсона в 1.30 ночи с явным нетерпением поговорить. Разговор велся шепотом. Нельсон начал беседу, сказав, что ищет «товарища, полностью заслуживающего доверия». Джо уверил его, что он и есть этот товарищ. Затем Джо объяснил, что «определенную часть проекта скоро перенесут в отдаленный район за сотни миль отсюда», где в условиях строгой секретности будут производиться испытательные взрывы.

После этого разговор перешел на «профессора». Нельсон заметил, что «он теперь крайне озабочен, и мы причиняем ему неудобства».

Джо согласился, сказав, что профессор (расшифровка четко указывает, что в виду имелся Оппенгеймер) «не допускает меня к проекту, потому что боится двух вещей. Прежде всего того, что мое дальнейшее пребывание привлечет лишнее внимание. <…> Это – первый повод. Второй – он опасается, что я начну агитировать… очень странно с его стороны. Он стал немножко другим».

Нельсон: «Я знаю».

Джо: «Вы не поверите, как сильно он изменился».

Нельсон объяснил, что он «в прошлом не только состоял с профессором в отношениях по линии партии, но и был близок лично». Жена Оппенгеймера, сказал он, была раньше женой его лучшего друга, погибшего в Испании. Нельсон объяснил, что всегда старался держать Оппенгеймера «в курсе политики, но его позиции были не так крепки, как он стремился показать. <…> Ну, понимаете, он, вероятно, производит на вас, ребята, впечатление гения в своей области, я в этом не сомневаюсь. Но, что касается других областей, он был вынужден признавать свою слабость пару раз – когда пытался объяснить другим Маркса или объяснить Ленина. Вы понимаете, о чем я. Он не марксист».

Джо: «Да, интересно. Ему как будто неприятно то, что я не страдаю никакими извращениями».

Нельсон и Джо рассмеялись.

Затем Нельсон заметил, что Оппенгеймер «хотел бы идти правильным путем и, кажется, зашел достаточно далеко, оставив позади все связи с нами. <…> Теперь он ни о чем больше в мире не думает, кроме проекта; этот проект разлучит его с друзьями».

Ясно, что Нельсона раздражало поведение старого друга. Он знал, что деньги Оппенгеймера не интересуют, – «нет, – вставил Джо, – он довольно богат» – но чувствовал, что поступками Оппенгеймера движет честолюбие. «[Он] несомненно желает заявить о себе».

Джо возразил: «Нет, необязательно, Стив. У него уже есть мировая слава».

Нельсон: «Я вам вот что скажу: к моему огорчению, жена толкает его в другую сторону».

Джо: «Мы все тоже подозревали…»

Убедившись, что Оппенгеймер не раскроет информацию о проекте, Нельсон сосредоточился на том, чтобы выудить из Джо все полезные сведения, которые можно было бы передать Советам.

Запись разговора на двадцати семи страницах, подслушанная ФБР с помощью незаконно установленного «жучка», показывает, что Джо осторожно, даже встревоженно обсуждает подробности проекта, которые могли бы быть полезны для военного союзника Америки. Нельсон шепотом спрашивает, когда примерно оружие будет готово. По оценке Джо, чтобы набрать нужное количество отделенного материала для пробного эксперимента потребуется не меньше года. «Оппи, например, считает, – признался Джо, – что на это уйдет полтора года». «Итак, – сказал Нельсон, – что касается вопроса о передаче материала, я не знаю, пойдет ли он на это, но попытки делаются каждый день». Офицер контрразведки, изучавший расшифровку, сделал пометку: «Он сказал это таким тоном, словно намекал: Оппенгеймер очень осторожничает и скрывает информацию от Стива».

Если запись разговора и обличает Джо в передаче сведений Нельсону, то она также демонстрирует озабоченность Оппенгеймера вопросами безопасности, побудившую Нельсона сделать вывод о несговорчивости и чрезмерной осторожности друга[15].

* * *

Сделанная ФБР расшифровка разговора Нельсона с пока еще неопознанным Джо вскоре попала на стол подполковнику Борису Т. Пашу, старшему офицеру армейской разведки в Сан-Франциско. Паш, начальник контрразведки девятого армейского корпуса, дислоцированного на Западном побережье, не поверил своим глазам. Он почти всю карьеру посвятил охоте на коммунистов. Хотя Паш родился в Сан-Франциско, он ездил с отцом, православным митрополитом, в Москву во время Первой мировой войны. Когда власть захватили большевики, Паш вступил в ряды Белой армии и воевал на гражданской войне против революционных войск с 1918 по 1920 год. Женившись на русской дворянке, он вернулся в Америку. В 1920-е и 1930-е годы работал тренером школьной футбольной команды, а летом служил в резерве сухопутных войск в качестве офицера разведки. Когда Америка вступила во Вторую мировую войну, Паш помогал интернировать американских граждан японского происхождения, живущих на Западном побережье, после чего был назначен начальником контрразведки Манхэттенского проекта. Паш на дух не выносил бюрократию и считал себя человеком действия. Одни сторонники характеризовали его как «коварного хитреца», другие называли «бешеным русским». Паш видел в Советском Союзе не временного военного союзника, а смертельного врага.

Паш скоропалительно рассудил, что расшифровка разговора Нельсона и Джо не только служит доказательством шпионажа, но и подтверждает обоснованность подозрений в отношении Оппенгеймера. На следующий день он вылетел в Вашингтон, где доложил о документе генералу Гровсу. Ввиду незаконности установки «жучка» власти не могли предъявить обвинение Нельсону или загадочному Джо. Зато они могли во всей полноте отследить активность и контакты Нельсона с людьми из лаборатории радиации. Подполковнику Пашу вскоре разрешили проверить, не стала ли лаборатория в Беркли объектом шпионажа.

Паш потом засвидетельствовал: он и его коллеги «знали» о том, что Джо передавал технические сведения и графики проекта Стиву Нельсону. Поначалу расследование сосредоточилось на Ломанице, потому что Паш получил информацию о членстве ученого в Коммунистической партии. К Ломаницу приставили «хвост»; в июне 1943 года он был замечен стоящим у ворот Сатер с группой друзей. Они позировали, обняв друг друга за плечи, перед фотографом, который делал снимки студентов за деньги. Когда фотограф закончил фотосъемку, агент подошел к нему и выкупил негатив. Друзей Ломаница быстро опознали как Джо Вайнберга, Дэвида Бома и Макса Фридмана. Все они были учениками Оппи. С этого момента на молодых ученых поставили клеймо подрывных элементов.

Подполковник Паш в своих свидетельских показаниях сообщил, что его следователи «в первую очередь установили, что эти четверо часто проводили время вместе». Не раскрывая «методов следствия и порядка действий», Паш объяснил, что «у нас имелись, с одной стороны, неустановленная личность и, с другой стороны, фотография. Сделав проверку, мы окончательно убедились, что под именем Джо скрывался Джозеф Вайнберг».

Паш не сомневался, что наткнулся на хорошо замаскированное гнездо коварных советских шпионов, и полагал, что для его разгрома хороши любые средства. В июле 1943 года оперативный отдел ФБР в Сан-Франциско сообщил, что Паш намерен похитить Ломаница, Вайнберга, Бома и Фридмана, вывезти их в море на катере и допросить «на русский манер». ФБР указывало, что добытые таким способом сведения будут неприемлемы для суда, «но, очевидно, Паш и не собирался отдавать кого-либо под суд после допроса». ФБР решило, что это уже слишком: «Было оказано давление с тем, чтобы предотвратить подобные действия».

Тем не менее Паш усилил наблюдение за Нельсоном. Еще до того, как в доме Нельсона появились «жучки» ФБР, Бюро установило тайный микрофон в его рабочем кабинете. Подслушанные разговоры наводили на мысль, что Нельсон методически собирал информацию о лаборатории радиации в Беркли среди молодых физиков, симпатизировавших военным усилиям Советского Союза. Еще в октябре 1942 года ФБР перехватило разговор Нельсона с Ллойдом Леманом, организатором Коммунистического союза молодежи, который тоже работал в лаборатории: «Леман сообщил Нельсону о разработке очень важного оружия и о том, что он участвует в научных исследованиях с целью его создания. Нельсон спросил, знает ли Опп. [Оппенгеймер], что Леман член КСМ, и добавил: Опп. слишком “менжуется”. Нельсон заявил, что Опп. одно время активно работал в партии, но потом перестал, и еще сказал, что правительство оставило Опп. в покое благодаря его способностям в научной сфере». Заметив, что Оппенгеймер работал в «учительском комитете», имея в виду профсоюз учителей, и Комитете помощи Испании, Нельсон с сухой иронией пояснил: «Он не сможет утаить свое прошлое».

Весной 1943 года, когда Дэвид Бом попытался написать свою диссертацию о столкновении протонов и дейтронов, на его научную работу неожиданно наложили гриф «секретно». Так как у него не было секретного допуска, собственные рукописные записи Бома с расчетами рассеяния конфисковали, официально объявив, что он отстранен от написания диссертации. Бом пожаловался Оппенгеймеру, и тот написал письмо, удостоверяющее, что его ученик тем не менее выполнил все условия, предъявляемые диссертанту. На этом основании Бому в июне 1943 года присвоили степень доктора наук. Хотя Оппенгеймер лично ходатайствовал о переводе Бома в Лос-Аламос, армейская служба безопасности наотрез отказалась выдать допуск молодому ученому. Оппенгеймеру сообщили, что у Бома оставались родственники в Германии и поэтому ему нельзя доверять особые задания. Это было вранье – на самом деле Бома не допустили в Лос-Аламос из-за связей с Вайнбергом. До окончания войны Бом работал в лаборатории радиации, где изучал поведение различных видов плазмы.

Хотя Бома не допустили к участию в Манхэттенском проекте, он все же не потерял работу физика. Ломаницу и некоторым другим повезло меньше. Вскоре после того, как Эрнест Лоуренс назначил его координатором связей между лабораторией радиации и заводом в Оук-Ридже, Ломаниц получил повестку о призыве в сухопутные войска. И Лоуренс, и Оппенгеймер пытались заступиться за ученого, но у них ничего не вышло. Остаток военных лет Ломаниц провел в различных лагерях Сухопутных войск США на территории штата.

Макса Фридмана вызвали на ковер и выгнали из лаборатории радиации. Одно время он преподавал физику в Вайомингском университете, а перед окончанием войны Фил Моррисон устроил его на работу в чикагскую металлургическую лабораторию. Однако служба безопасности добралась до него и там – через полгода он был уволен. После войны, когда его имя попало в списки потенциальных атомных шпионов Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, Фридман не мог найти никакой работы, кроме преподавания в Университете Пуэрто-Рико. Как и Ломаниц, Фридман участвовал в попытках организации профсоюза в лаборатории радиации по заданию группы FAECT № 25. Офицеры армейской контрразведки расценили эти действия как подрывные и, недолго думая, решили избавиться от Ломаница и Фридмана.

Вайнберга взяли под плотное наблюдение, и, когда не удалось найти новых улик, изобличающих его в шпионаже, его тоже призвали в армию и отправили в дальний гарнизон на Аляске.

Незадолго до отъезда в Лос-Аламос Оппенгеймер позвонил Стиву Нельсону и попросил его о встрече в ресторане. Они встретились в обеденный час в закусочной на главной улице Беркли. «Он был возбужден до состояния нервозности», – писал потом Нельсон. За большой кружкой кофе Роберт сказал: «Я просто хотел попрощаться… и надеюсь, что еще увижу тебя после окончания войны». Он не мог рассказать, куда уезжает, но объяснил, что это связано с военными нуждами. Нельсон лишь поинтересовался, возьмет ли он Китти с собой, после чего друзья поболтали о военных новостях. На прощание Роберт высказал сожаление, что испанские республиканцы не смогли продержаться подольше, «чтобы мы похоронили Франко и Гитлера в одной могиле». В своих мемуарах Нельсон написал, что больше не видел Оппенгеймера, «потому что связь Роберта с партией по меньшей мере была зыбкой».

Глава четырнадцатая. «Дело Шевалье»

Я поговорил с Шевалье, а Шевалье поговорил с Оппенгеймером, и Оппенгеймер сказал, что не желает с этим связываться.

Джордж Элтентон

Жизнь человека может в корне изменить один-единственный малый эпизод. В жизни Оппенгеймера такое событие произошло зимой 1942–1943 года на кухне его дома в Игл-Хилл. Между ним и другом состоялся короткий разговор. Однако сказанное и позиция, занятая Оппи, определили ход его жизни, что вызывает невольные сравнения с классическими трагедиями Древней Греции и Шекспиром. Этот инцидент получил название «дела Шевалье» и со временем приобрел черты «Расёмона», кинофильма Акиры Куросавы 1951 года, в котором одно и то же событие было показано с точки зрения разных персонажей.

Готовясь к отъезду из Беркли, Оппенгеймеры пригласили Шевалье с женой домой на дружеский ужин. Они считали Хокона и Барбару близкими друзьями и хотели попрощаться с ними отдельно. Когда Шевалье приехали, Оппи отправился на кухню приготовить мартини. Хок увязался за ним и передал на словах суть недавней беседы с общим знакомым Джорджем Ч. Элтентоном, английским физиком, окончившим Кембридж и работавшим в нефтяной компании «Шелл».

Что в точности говорил каждый из них, история умалчивает. К тому же оба не сделали каких-либо записей непосредственно после разговора. В тот момент ни один ни другой, похоже, не посчитали беседу такой уж важной, хотя темой для нее послужило возмутительное предложение. По словам Шевалье, Элтентон уговорил его спросить у Оппенгеймера, не согласится ли тот передавать информацию о своей научной работе одному дипломату, сотруднику советского консульства в Сан-Франциско.

По всем отзывам – Шевалье, Оппенгеймера и Элтентона, Оппи рассердился и сказал Хоку, что он предлагает совершить «измену» и не должен иметь никаких дел с Элтентоном. Оппи не тронул распространенный в левых кругах Беркли аргумент о том, что СССР, союзник Америки, ведет борьбу не на жизнь, а на смерть, в то время как вашингтонские реакционеры саботируют помощь Советам, которую те полностью заслуживают.

Шевалье со своей стороны всегда утверждал, что всего лишь указал Оппи на предложение Элтентона, а не выступал в роли посредника. Во всяком случае так Оппенгеймер интерпретировал слова своего друга. Такая точка зрения на событие – как не имеющего продолжения и которое не следовало ворошить – позволила Роберту отнестись к нему как к еще одному проявлению излишне эмоциональной озабоченности Шевалье выживанием СССР. Должен ли он был немедленно доложить о разговоре начальству? Сделай он это, и его жизнь сложилась бы совершенно иначе. Однако в то время он не мог так поступить, не подставив лучшего друга, которого считал всего лишь не в меру пылким идеалистом.

Коктейли были приготовлены, разговор закончился, двое друзей вернулись к женам.

В своих мемуарах «История дружбы» Шевалье вспоминает, что Оппенгеймер не стал обсуждать предложение Элтентона. Автор уверял, что не пытался вытащить из Оппи какую-либо информацию и всего лишь указал другу на то, что Элтентон предлагал поделиться сведениями с советскими учеными. Шевалье посчитал это предложение достаточно важным и сообщил о нем Оппи. «Он явно разволновался, – писал Шевалье, – мы обменялись парой замечаний, и все». После чего взяли бокалы и вернулись в гостиную к женам. Шевалье запомнил, что Китти накануне приобрела французскую книгу по микологии начала XIX века с нарисованными и раскрашенными вручную иллюстрациями орхидей, ее любимых цветов. Обе супружеские пары в ожидании ужина, потягивая коктейли, рассматривали чудесную книгу. После этого Шевалье «выбросил все это дело из головы».

На слушаниях 1954 года Оппенгеймер показал, что Шевалье прошел за ним на кухню и сказал: «Я недавно встречался с Джорджем Элтентоном». Затем Шевалье сказал, что у Элтентона есть «каналы для передачи технической информации советским ученым». Оппенгеймер продолжал: «Кажется, я ответил: “Но ведь это измена”, однако не совсем уверен. Но что-то такое я сказал. “Это было бы ужасно”, – ответил Шевалье, выражая полное согласие. Этим все и закончилось. Разговор был короткий».

После смерти Роберта Китти сообщила еще одну версию этой истории. Во время визита в Лондон к Верне Хобсон (бывшей секретарше Оппи и подруге Китти) она упомянула, что «с первой же минуты появления Шевалье в доме она почуяла неладное». Она решила не оставлять мужчин одних. Поняв, что не сможет переговорить с Робертом наедине, Шевалье передал суть разговора с Элтентоном в присутствии его супруги. Китти утверждала, что фразу «но это же предательство!» произнесла именно она. Согласно этой версии событий, Оппенгеймер очень не хотел вмешивать жену, из-за чего присвоил ее слова и всегда настаивал, что был на кухне с Шевалье один. Однако Шевалье со своей стороны неизменно утверждал, что Китти не было на кухне во время разговора об Элтентоне. Нет упоминания о Китти и в воспоминаниях Барбары Шевалье.

Десятилетия спустя Барбара – к тому времени разведенная и ожесточившаяся на бывшего мужа – написала «дневник», рисующий несколько иную картину. «Меня, разумеется, не было на кухне, когда Хокон говорил с Оппи, но я знала, что он ему скажет. Мне также известно, что Хокону стопроцентно не терпелось разузнать, чем занимался Оппи, и сообщить об этом Элтентону. Мне кажется, Хокон всерьез считал, что Оппи пойдет на сотрудничество с русскими. Накануне у нас с ним из-за этого был большой спор».

К моменту написания этих строк – через добрых сорок лет после события – Барбара была невысокого мнения о бывшем муже. Она считала его взбалмошным, «человеком с ограниченным горизонтом, навязчивыми идеями и неискоренимыми привычками». Вскоре после контакта с Элтентоном Хокон признался ей: «Русские хотят знать». Барбара запомнила, что пыталась отговорить мужа от попытки обсуждения вопроса с Оппенгеймером. «Он не замечал абсурдной смехотворности ситуации, – писала она в 1983 году в неопубликованных мемуарах, – в которой наивный преподаватель современной французской литературы будет играть роль связного с русскими и сообщать им, чем занимается Оппи».

* * *

Оппенгеймер был знаком с Элтентоном лишь по встречам во время попыток организации профсоюза под эгидой Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников. Одна из встреч, на которой присутствовал Элтентон, проходила дома у Оппенгеймера. В целом они виделись не больше четырех-пяти раз.

Элтентон, худой мужчина, похожий на скандинава, и его жена Доротея (Долли) родились в Англии. Хотя Долли приходилась двоюродной сестрой британскому аристократу сэру Хартли Шоукроссу, Элтентоны определенно придерживались левых политических взглядов. В середине 1930-х годов они лично наблюдали ход советского общественного эксперимента в Ленинграде, где Джордж работал по заданию английской фирмы.

Шевалье познакомился с Долли Элтентон в 1938 году, когда она явилась в офис Лиги американских писателей в Сан-Франциско и попросилась на работу секретаршей. Долли, превосходившая мужа по части радикальности взглядов, работала до этого секретаршей в просоветском Американо-русском институте Сан-Франциско. Переехав в Беркли, супруги естественным образом потянулись к левым кругам местного общества. Шевалье встречался с левыми на многих акциях по сбору средств, на которых присутствовал и Оппенгеймер.

Поэтому, когда Элтентон однажды позвонил ему и попросил о встрече, Шевалье через день или два приехал в дом № 986 на Крэгмонт-авеню. Элтентон завел серьезный разговор о войне и неопределенности ее исхода. Советский Союз, заметил он, почти в одиночку выдерживал натиск фашистов – четыре пятых всех дивизий вермахта воевали на Восточном фронте, и очень многое зависело от того, насколько эффективной окажется американская помощь русским в виде оружия и новых технологий. Особенную важность он придавал поддержке близкого сотрудничества между советскими и американскими учеными.

На Элтентона вышел Петр Иванов, который считался секретарем советского генконсульства в Сан-Франциско. (В действительности Иванов был офицером советской разведслужбы.) Иванов заметил, что «советское правительство считает, что научно-техническое сотрудничество не заслуживает своего названия». Затем он спросил Элтентона, знает ли тот что-либо о происходящем «на холме», то есть в лаборатории Беркли.

В 1946 году ФБР допросило Элтентона о происшествии с Шевалье, и Элтентон представил следующую версию разговора: «Я сказал ему [Иванову], что лично мало чего знаю о происходящем, после чего он спросил, знаком ли я с профессором Э. О. Лоуренсом, доктором Дж. Р. Оппенгеймером и еще одним человеком, чьего имени я уже не помню». (Впоследствии Элтентон предположил, что третьим был Луис Альварес.) Элтентон ответил, что знает только Оппенгеймера, но не настолько, чтобы обсуждать с ним такие вопросы. Иванов давил, спрашивая, знает ли он кого-нибудь еще, имеющего выход на Оппенгеймера. «Взвесив, я ответил, что у меня есть лишь один общий знакомый – Хокон Шевалье. Тогда он спросил меня, готов ли я обсудить этот вопрос с Шевалье. Удостоверившись, что мистер Иванов был искренне убежден в отсутствии официальных каналов получения такой информации, и посчитав, что критичность положения оправдывает мою встречу с Шевалье, я согласился выйти на него».

По словам Элтентона, он и Шевалье пришли к единому мнению, что с Оппенгеймером следовало поговорить, «с большой неохотой». Элтентон заверил, что в случае передачи полезных сведений Оппенгеймером их «надежно переправят». Из признаний Элтентона совершенно ясно, что оба понимали, на что шли. «Мистер Иванов поднимал вопрос о вознаграждении, но конкретная сумма не оговаривалась, потому что я отказался от оплаты за свои действия».

Через несколько дней, согласно показаниям Элтентона ФБР в 1946 году, Шевалье сообщил, что виделся с Оппенгеймером, но «получить данные нет возможности и что доктор Оппенгеймер не согласился». Иванов приехал к Элтентону домой и тоже получил известие об отказе Оппенгеймера сотрудничать. На этом все и закончилось, за исключением того, что Иванов вдогонку спросил у Элтентона, имеет ли он какие-либо сведения о новом лекарстве под названием пенициллин. Элтентон о нем никогда не слышал, однако чуть позже обратил внимание Иванова на статью о пенициллине в журнале «Нейчур».

Достоверность признания Элтентона подтверждается материалами еще одного допроса ФБР. Те же самые вопросы и в то же самое время Бюро задавало Шевалье. По ходу дела две группы агентов координировали действия по телефону, сравнивали показания двух подозреваемых и прощупывали несоответствия. Шевалье утверждал, что, насколько помнит, не называл имя Элтентона Оппенгеймеру (хотя в своих мемуарах говорит обратное). На допросе он умолчал, что Элтентон также упоминал Лоуренса и Альвареса: «Хочу заявить, что, насколько знаю и помню, я никого, кроме Оппенгеймера, не просил передавать информацию о работе лаборатории радиации. Я мог упоминать о желательности получения такой информации в разговорах со случайными собеседниками. Но я уверен, что никому больше не делал конкретных предложений в этой связи». Оппенгеймер, сказал он, «отклонил мой подход без всякого обсуждения».

Другими словами, оба признались, что обсуждали тайную передачу научной информации СССР, но каждый по отдельности подтвердил, что Оппенгеймер принял такую идею в штыки.

Многие годы историки подозревали, что Элтентон был советским агентом, работавшим в годы войны вербовщиком. В 1947 году, когда подробности его допроса начали просачиваться из ФБР, он бежал в Англию и до конца жизни отказывался отвечать на вопросы об инциденте. Был ли Элтентон советским шпионом? То, что он обсуждал незаконную передачу сведений о военном проекте, не подлежит сомнению. Однако изучение его поведения в 1942–1943 годах наводит на мысль, что он скорее был не настоящим советским агентом, а заблуждавшимся идеалистом.

Элтентон девять лет подряд – с 1938 по 1947 год – ездил на работу в «Шелл» в одной машине с соседом Эрве Вожем. Вож, физик и химик, одно время учившийся под началом Оппенгеймера, тоже работал на объекте «Шелл» в Эмеривилле, всего в восьми милях от Беркли. С ними в одной машине периодически ездили еще четыре человека: Хью Харви, англичанин умеренных центристских взглядов, Ли Терстон Карлтон левых убеждений, Гарольд Лак и Даниэль Лютен. Они называли свою общую машину «утиным автоклубом», потому что Лютен любил начинать оживленный разговор с какой-нибудь «утки». Вож сохранил яркую память о разговорах в «клубе»: «Я их очень хорошо помню, каждый знал, что в радиационной лаборатории в Беркли происходят важные дела – это всем было ясно. Туда направляли людей, ходили всякие слухи…»

Однажды по дороге на работу Элтентон, возбужденный сводками с фронта, воскликнул: «Я хотел бы, чтобы войну выиграла Россия, а не фашисты, и я бы сделал все что угодно, чтобы ей помочь». Вож утверждает, что Элтентон затем сказал: «Я попытаюсь поговорить с Шевалье или Оппенгеймером и дать им понять, что буду счастлив передать русским любую информацию, какую они посчитают полезной».

Вожу политические взгляды Элтентона, которые он выставлял напоказ, казались простодушными и незрелыми. В худшем случае «его облапошило русское консульство». Элтентон откровенно болтал о друзьях в советском консульстве Сан-Франциско и хвастал, что может отправить информацию в Россию с помощью знакомых сотрудников консульства. (Агенты ФБР действительно засекли, что он несколько раз встречался с Ивановым в 1942 году.) Более того, Элтентон возвращался к этой теме не один раз. Вож вспоминал: «Он то и дело повторял: “Вы же знаете, мы ведем войну на одной с русскими стороне, так почему мы им не помогаем?”». Когда один из попутчиков спросил: «Разве такие вещи не делаются по официальным каналам?», Элтентон ответил: «Ну, я сделаю, что смогу».

Однако несколькими неделями позже он сообщил Вожу и остальным: «Я поговорил с Шевалье, а Шевалье поговорил с Оппенгеймером, и Оппенгеймер сказал, что не желает с этим связываться». Элтентон был расстроен, и Вож решил, что затея ни к чему не привела.

Эту историю, рассказанную Вожем Мартину Шервину в 1983 году, подкрепляют показания, которые Вож дал ФБР в конце 1940-х годов. После войны из-за связи с Элтентоном Вож едва не потерял работу. Когда ФБР предложило снять подозрения, если он согласится быть осведомителем, Вож отказался. Однако ФБР убедило его подписать свидетельские показания на Элтентона, в которых среди прочего говорится следующее: «Джордж и Долли Элтентон, надо признать, подозрительные личности. Они жили в Советском Союзе и открыто выражают симпатию советскому режиму. Джордж предпринимал очевидные попытки помогать русским во время Второй мировой войны». Излагая содержание разговоров с Элтентоном в «утином автоклубе», Вож писал: «Мы так и не сумели убедить Джорджа в порочности коммунизма, а он никого не сумел обратить в свою веру».

Через несколько лет, когда в 1954 году личность Элтентона всплыла в связи со слушанием Оппенгеймера, Вож счел, что правительство составило об Элтентоне ошибочное представление: «Будь он настоящим шпионом, не стал бы говорить об этом так открыто. Он бы прикинулся совершенно другим человеком».

Часть третья

Глава пятнадцатая. «Он стал большим патриотом»

В его присутствии я вырастал как личность. <…> Я подражал Оппенгеймеру и попросту боготворил его.

Роберт Уилсон

Для Оппенгеймера началась новая жизнь. Должность заведующего военной лабораторией, объединяющего усилия разбросанных по всей стране объектов Манхэттенского проекта и направляющего их на создание пригодного к боевому применению атомного оружия, требовала от Роберта навыков, которых у него не было, решения задач, которых он не мог себе вообразить, выработки рабочих привычек, полностью расходящихся с прежним образом жизни, и привыкания к новой линии поведения (например, работе в режиме строгой секретности), которая была для него неудобной и эмоционально чуждой. Не будет преувеличением сказать, что ради успеха Оппенгеймеру в возрасте тридцати девяти лет пришлось перестроить приличную часть если не разума, то личных качеств, причем сделать это в короткое время. Любой аспект новой работы проходил по графе «срочно». Сроки задавались невозможные, и очень немногое – трансформация Оппенгеймера не исключение – удавалось выполнить вовремя. И все же он был близок к тому, чтобы уложиться в срок, что отражает степень его целеустремленности и силу воли.

Роберт всегда мечтал соединить любовь к физике с пылким обожанием пустынных плоскогорий Нью-Мексико. Теперь у него появился этот шанс. 16 ноября 1942 года он и Эдвин Макмиллан, еще один физик из Беркли, а также офицер сухопутных войск майор Джон Х. Дадли приехали в Хемес-Спрингс, глубокий каньон в сорока милях северо-западнее Санта-Фе. Осмотрев десяток мест на юго-западе США, Дадли наконец остановился на Хемес-Спрингс как наиболее удобной точке для новой военной лаборатории. Оппенгеймер помнил это место по своим конным прогулкам как «прелестный уголок, приемлемый во всех отношениях».

Когда троица прибыла в Хемес-Спрингс, между ними и майором вспыхнул спор из-за того, что полоска земли в каньоне была слишком узкой и замкнутой для запланированного поселка. Оппенгеймер сетовал, что оттуда не видно величественных гор и что из-за крутых склонов каньона площадку невозможно огородить. «Пока мы спорили, появился генерал Гровс», – вспоминал Макмиллан. Гровс бросил быстрый взгляд на площадку и сказал: «Никуда не годится». Он повернулся к Оппенгеймеру и спросил, есть ли у него на примете другое место. «Оппи предложил Лос-Аламос с таким видом, словно эта мысль только что пришла ему в голову».

«Если подняться из каньона наверх, – сказал Оппенгеймер, – мы окажемся на столовой горе, а на ней есть школа для мальчиков – возможно, это подходящее место». Скрепя сердце группа села в машины и проехала еще тридцать миль на северо-запад по лавовой площадке под названием плато Пахарито (маленькая птичка). До школы-ранчо Лос-Аламос они добрались только к вечеру. Под снегом с дождем по игровому полю в одних шортах бегала ватага мальчишек. Участок в 800 акров, занимаемый школой, включал в себя главный корпус под названием «Большой дом», Фуллер-лодж – живописный коттедж, сложенный в 1928 году из 800 гигантских сосновых бревен, похожее на крестьянский дом общежитие и несколько построек помельче. За коттеджем располагался пруд, по которому мальчишки зимой катались на коньках, а летом – на байдарках. Школа располагалась в 2100 метрах над уровнем моря, у самой границы лесов. На западе заснеженные вершины гор Хемес достигали высоты 3300 метров. С просторной веранды коттеджа открывался восточный вид на долину Рио-Гранде, тянущуюся на сорок миль до любимого горного хребта Оппи высотой почти 4000 метров – Сангре-де-Кристо. По рассказу очевидца, Гровс осмотрел место и без всякого перехода заявил: «То, что надо».

Через два дня военные подготовили документы на покупку школы и еще через четыре дня, после короткого визита в Вашингтон, Оппенгеймер вместе с Макмилланом и Эрнестом Лоуренсом приехали на инспекцию «объекта Y». Обутый в ковбойские сапоги Оппенгеймер провел Лоуренса по школьным помещениям. Для соблюдения секретности они представились чужими именами. Однако один из учеников Лос-Аламоса, Стерлинг Колгейт, узнал ученых. «Мы вдруг поняли, что война пришла и в наши места, – вспоминал Колгейт. – Приехали эти двое, мистер Смит и мистер Джонс, один с «поркпаем» на голове, другой – в обычной шляпе, и стали везде ходить как хозяева». Колгейт изучал в старших классах физику и видел в учебнике фотографии Оппенгеймера и Лоуренса. Вскоре территорию школы оккупировала целая армада бульдозеров и строительных бригад. Оппенгеймер, естественно, хорошо знал Лос-Аламос. До находящегося в сорока милях «Перро Калиенте» можно было доехать по плато верхом. Роберт с братом за множество летних сезонов облазили горы Хемес вдоль и поперек.

Оппенгеймер получил, что хотел, – потрясающий вид на горы Сангре-де-Кристо, а генерал Гровс нашел уединенное место, к которому вела единственная извилистая неасфальтированная дорога и единственная телефонная линия. За три месяца строители возвели множество дешевых бараков с черепичными и железными крышами. В таких же постройках должны были разместиться лаборатории химиков и физиков. Все вокруг покрасили в армейское хаки.

Оппенгеймер как будто не замечал обрушившегося на Лос-Аламос хаоса, хотя несколько лет спустя признал: «Я в ответе за разорение прекрасного уголка». Он сосредоточился на подборе ученых для проекта и не имел времени на решение административных задач, связанных со строительством поселка. Физик-экспериментатор Джон Мэнли, которого Оппи выбрал в заместители, высказывал большие сомнения насчет объекта. Мэнли приехал из Чикаго, где 2 декабря 1942 года итальянский эмигрант Энрико Ферми со своей командой произвел первую в мире управляемую ядерную цепную реакцию. Чикаго – крупный город с именитым университетом, первоклассными библиотеками и целой армией опытных механиков, стеклодувов, инженеров и прочих технических специалистов. В Лос-Аламосе ничего этого не было. «Нам предстояло, – писал Мэнли, – построить новую лабораторию в глуши Нью-Мексико без какого-либо стартового оборудования, если не считать книжек Горацио Алджера, или что там еще читали дети в этой школе, да снаряжения для конной езды – материала, мало подходящего для создания ускорителя нейтронов». Мэнли считал, что, будь Оппенгеймер экспериментатором, понимал бы, что «экспериментальная физика на 90 процентов состоит из арматуры», и ни за что бы не дал согласия на строительство лаборатории в таком месте.

Материально-техническое обеспечение создавало чудовищные проблемы. Оппенгеймер и первая группа ученых планировали приехать в Лос-Аламос к середине марта 1943 года. К тому времени, как Оппи заверил Ханса Бете, в поселке под присмотром инженера-проектировщика возникнет жизнеспособная община. Там будет жилье для холостяков и квартиры для семейных с одной, двумя или тремя спальнями. Все жилье будет с мебелью и электричеством, но из соображений безопасности – без телефонов. На кухнях установят дровяные печи и бойлеры, камины и холодильники. Помогать с тяжелой домашней работой будет нанятая прислуга. В поселке намечалось организовать начальную школу, библиотеку, прачечную, больницу и уборку мусора. Общину будет обслуживать военный магазин, поставляющий продукты питания и заказанные по почте товары. Офицеру по организации досуга вменят в ответственность устраивать регулярные киносеансы и прогулки в близлежащие горы. Оппи также обещал буфет с пивом, кока-колой и легкими закусками, настоящую кают-компанию для холостяков и «модное» кафе, где смогут ужинать супружеские пары.

Для лаборатории были заказаны два генератора Ван де Граафа из Мичигана, циклотрон из Гарварда и генератор Кокрофта – Уолтона из Иллинойсского университета. Все эти приборы были крайне необходимы. Генераторы Ван де Граафа служили для измерения базовых физических показателей. Генератор Кокрофта – Уолтона, первый ускоритель частиц, требовался для экспериментов по преобразованию одних элементов в другие.

Строительные работы в Лос-Аламосе, набор научного персонала и монтаж оборудования для первой в мире военной ядерной лаборатории требовали наличия скрупулезного и терпеливого администратора. В начале 1943 года Оппенгеймер им не был. Он никогда не руководил ничем, кроме семинаров с аспирантами. В 1938 году Оппи отвечал за пятнадцать учеников, а теперь от него требовалось координировать работу сотен, а вскоре и тысяч ученых и техников. Коллеги тоже не считали, что его темперамент подходит для такой работы. «Он был чудаком, странноватым ученым – таким я знал его до 1940 года, – вспоминал Роберт Уилсон, молодой физик-экспериментатор, учившийся под началом Эрнеста Лоуренса. – Люди такого типа администраторами не становятся». В декабре 1942 года Джеймс Конант писал Гровсу, что он и Ванневар Буш «сомневаются, того ли человека мы назначили в руководители».

Даже Джон Мэнли всерьез высказывал тревожные опасения насчет работы со своим начальником. «Меня немного пугала его очевидная начитанность, – вспоминал Мэнли, – и отсутствие у него интереса к насущным делам». Больше всего Мэнли беспокоила организация лаборатории. «Я уже не помню, сколько месяцев приставал к Оппи с просьбами подготовить схему оргструктуры – кто и за что должен отвечать». Оппенгеймер пропускал мольбы мимо ушей, пока Мэнли однажды в марте 1943 года, решительно распахнув дверь, не явился в кабинет начальника на верхнем этаже учебного корпуса «Леконт-холл». Оппенгеймеру одного взгляда хватило, чтобы понять причину появления Мэнли. Схватив лист бумаги, он шлепнул им о стол и воскликнул: «Вот ваша чертова схема оргструктуры!» Оппенгеймер наметил поделить лабораторию на четыре отдела – экспериментальной физики, теоретической физики, химии и металлургии, а также средств доставки. Руководители групп внутри отделов подчинялись начальникам отделов, а те – Оппенгеймеру. Начало было положено.

В первые месяцы 1943 года Оппенгеймер отправил двадцативосьмилетнего Роберта Уилсона в Гарвард, чтобы организовать надежную доставку циклотрона в Лос-Аламос. 4 марта Уилсон прибыл в Лос-Аламос для осмотра помещения для циклотрона. Он застал полный бедлам – никаких графиков, никакого планирования, никто ни за что не отвечал. Уилсон пожаловался Мэнли, они вместе решили серьезно поговорить с Оппенгеймером. Встреча в Беркли обернулась провалом – Оппенгеймер рассердился и обругал их. Остолбеневшие Мэнли и Уилсон вышли от начальника в большом сомнении насчет его организационных способностей.

Предки Уилсона были квакерами, а сам он до начала войны – пацифистом: «Когда я согласился работать над этим чудовищным проектом, мне пришлось произвести нешуточный пересмотр своих взглядов». И все же, как и все знакомые Уилсона в Лос-Аламосе, он больше всего боялся, что нацисты первыми создадут атомное оружие и выиграют войну. Хотя в душе ученый надеялся на то, что изготовление атомной бомбы однажды окажется нереальным, он был готов работать над ее созданием. Высокомерное поведение Оппенгеймера поначалу раздражало трудолюбивого и вдумчивого Уилсона. «Он мне не нравился, – признался он позднее. – Эдакий всезнайка, презирающий глупцов. И я, возможно, был одним из тех глупцов, которых он презирал».

В конце концов, однако, Оппенгеймер, каким бы безответственным ни казался до переезда в Лос-Аламос, быстро показал свою открытость переменам. Уилсон был поражен произошедшим всего за несколько месяцев превращением босса в харизматичного, умелого администратора. Прежний чудаковатый физик-теоретик, длинноволосый интеллигент-левак на глазах становился первоклассным, дисциплинированным руководителем. «У него были свой стиль, своя марка, – говорил Уилсон. – Он был очень умным человеком. За несколько месяцев исправил все недоработки, которые мы раньше замечали, показав, что смыслит в управлении делами куда больше нашего. Все наши сомнения вскоре развеялись». Летом 1943 года Уилсон заметил, что «в его присутствии я вырастал как личность. <…> Я подражал Оппенгеймеру и попросту боготворил его. <…> Я совершенно изменился».

Тем не менее в начальный период планирования Оппенгеймер нередко проявлял поразительную наивность. В схеме оргструктуры, которую он вручил Мэнли, Роберт обозначил себя и как заведующего лабораторией, и как начальника отдела теоретической физики. Однако коллегам и самому Роберту вскоре стало ясно, что ему не хватит времени и на то, и на другое, поэтому начальником теоретического отдела он назначил Ханса Бете. Генералу Гровсу Роберт сказал, что для работы будет достаточно небольшой группы коллег. По утверждению майора Дадли, во время первой инспекции Лос-Аламоса Оппенгеймер заявил, что с работой при поддержке нескольких инженеров и техников справятся шестеро ученых. Даже если Дадли преувеличил наивность Оппи, нет сомнений, что в самом начале Оппенгеймер сильно недооценивал размах порученной операции. На строительство по первому контракту был выделен бюджет в 300 000 долларов, однако по окончании года было потрачено 7,5 миллиона.

Объект в Лос-Аламосе начал работать в марте 1943 года. В поселок приехали сотни ученых, инженеров и обслуживающего персонала. Через полгода их число выросло до тысячи, через год на столовой горе обитали 3500 человек. К лету 1945 года на месте затерянной в глуши школы вырос небольшой город с населением из 4000 гражданских лиц и 2000 военнослужащих. Люди проживали в 300 жилых зданиях, 52 общежитиях и 200 трейлерах. Одна только «техническая зона» насчитывала 37 построек, в том числе установку для очистки плутония, литейный цех, библиотеку, актовый зал и десятки лабораторий, складов и кабинетов.

К недовольству практически всех коллег Оппенгеймер поначалу согласился с предложением генерала Гровса о зачислении ученых на действительную военную службу офицерами сухопутных войск. В середине января 1943 года Оппенгеймер прибыл на армейскую базу Президио в Сан-Франциско для присвоения воинского звания «подполковник» и… не прошел медкомиссию. Армейские медики установили, что вес Оппенгеймера 58 килограммов на пять килограммов ниже минимально допустимого и на двенадцать килограммов ниже идеального веса для мужчины его возраста и роста. Они также обнаружили «хронический кашель», не проходивший с 1927 года, когда рентгеновские снимки впервые выявили у Роберта туберкулез. К тому же Роберт жаловался на периодические «растяжения пояснично-крестцового отдела позвоночника» – каждые десять дней или около того он ощущал умеренную боль, отдающую в левую ногу. По этим причинам армейские доктора признали его «полностью непригодным к действительной военной службе». Однако Гровс уже успел спустить врачам указание о приеме Оппенгеймера на службу, поэтому ученого попросили подписать заявление, что он знает о «вышеперечисленных физических дефектах», но тем не менее просит о зачислении на действительную военную службу с длительным контрактом.

После медкомиссии Оппенгеймеру сшили офицерскую форму по мерке. Соглашаясь стать военным, он руководствовался смешанными мотивами. Вероятно, регалии старшего офицера служили для него осязаемым подтверждением того, что он, еврей, теперь признан «своим». Кроме того, ношение военной формы в 1942 году выражало патриотические чувства. По всей стране мужчины и женщины надевали форму как извечную символическую дань защите своего племени, своей земли. Форма являлась зримым доказательством такой преданности. В душе Роберта было много исконно американского. «Иногда в его взгляде появлялась отрешенность, – вспоминал Роберт Уилсон, – и тогда он говорил, что эта война не похожа ни на одну прошлую, нынешняя война ведется во имя принципа свободы. <…> Он был убежден, что боевые действия – это эквивалент всенародного движения с целью разгрома нацистов и искоренения фашизма, рассуждал о народной армии и народной войне. <…> Формулировки Роберта почти не изменились. Язык оставался прежним [политическим] с той лишь разницей, что приобрел патриотический оттенок в то время, как раньше имел оттенок радикальный».

Оппенгеймер приступил к набору в Лос-Аламос физиков, однако быстро выяснилось, что его коллеги наотрез отказываются «ходить строем». К февралю 1943 года старый друг Оппи Исидор Раби и другие физики убедили его в необходимости «демилитаризации» лаборатории. Раби был одним из немногих друзей, кому Оппенгеймер позволял указывать на свои заблуждения. «Он говорил, что раз мы на войне, то не грех надеть форму, она сблизит нас с американским народом, и прочую чепуху. Я понимаю, что ему очень хотелось победить в войне, но бомбу таким образом не сделаешь. Он был очень грамотен и в то же время очень глуп».

В конце месяца Гровс согласился пойти на компромисс: во время опытов в лаборатории ученым позволят носить гражданскую одежду, но, когда дело дойдет до испытаний оружия, все переоденутся в военную форму. Лос-Аламос будет обнесен забором и объявлен военной базой, однако внутри «технической зоны» лаборатории ученые будут подчиняться Оппенгеймеру как «директору по науке». Военные будут контролировать доступ на базу, но не будут мешать обмену информацией между учеными – такой обмен будет входить в компетенцию Оппенгеймера. Ханс Бете поздравил Оппи с успешным завершением переговоров с армейцами, написав: «Я считаю, что вы заслужили научную степень в области дипломатии».

Раби сыграл важную роль в этом и других организационных вопросах. «Без Раби все пошло бы кувырком, – потом говорил Бете, – потому что Оппи не принимал никакой организованности. Раби и [Ли] Дюбридж [в то время руководитель лаборатории радиации МТИ] пришли к Оппи и сказали: “Тебе нужна четкая организация. Лаборатория должна состоять из отделов, отделы – из групп. Иначе из этой затеи ничего не выйдет”. А Оппи… ну, для него все это было в новинку. Раби заставил Оппи действовать практичнее. И отговорил от ношения формы».

Большое огорчение Оппенгеймеру доставил отказ Раби от переезда в Лос-Аламос. Оппи так сильно хотел перетянуть друга к себе, что предложил ему должность заместителя заведующего лабораторией, но ничего не помогало. Раби считал неприемлемой саму идею создания бомбы. «Я решительно выступал против бомбежек еще с 1931 года, когда увидел фотографии японских бомбардировщиков над Шанхаем. Бомбы падают и на правых, и на неправых. От них никто не может укрыться. Ни осторожный, ни честный. <…> Во время войны с Германией мы [в лаборатории радиации], разумеется, помогали создавать устройства для бомбометания… но то был реальный противник и серьезный вопрос. Атомная же бомбардировка отошла от этого принципа еще дальше, мне это не нравилось тогда и не нравится сейчас. Я считаю, что это чудовищно». Раби полагал, что войну удастся выиграть с помощью менее экзотической технологии – радиолокации. «Я обдумал предложение, – вспоминал Раби, – и отказался. А ему сказал: “Я отношусь к войне серьезно. Мы можем проиграть ее из-за некачественных радиолокаторов”».

Раби также приводил Оппенгеймеру менее практичную, но более глубокую причину отказа: он не хотел, чтобы оружие массового поражения стало «кульминацией трех веков физических исследований». Раби хорошо понимал, что столь безапелляционное утверждение неизбежно найдет отклик в душе человека, склонного к философии. Однако в то время, как Раби размышлял о моральных последствиях создания бомбы, Оппенгеймер в разгар войны отодвинул метафизику в сторону и отмахнулся от возражений друга. «Даже если согласиться с тобой, что проект стал “кульминацией трех веков физических исследований”, – писал он Раби, – я занимаю другую позицию. Для меня это всего лишь вопрос разработки важного боевого оружия в военное время. Я считаю, что нацисты не оставляют нам выбора, разрабатывать его или нет». Оппенгеймера волновал только один момент – успеть создать оружие до того, как это сделают нацисты.

Несмотря на отказ Раби от переезда в Лос-Аламос, Оппенгеймер сумел убедить его приехать на первый коллоквиум и выполнять роль одного из немногих внештатных консультантов проекта. Раби, по словам Ханса Бете, стал для Оппи «отцом-наставником». «Я никогда не состоял в штате Лос-Аламоса, – говорил Раби. – И потому отказался. Не хотел засорять каналы общения. Я не входил ни в один из их важных комитетов, просто был личным советником Оппенгеймера».

С другой стороны, Раби помог уговорить переехать в Лос-Аламос Ханса Бете и многих других ученых. Он также убедил Оппенгеймера назначить Бете начальником теоретического отдела, который считал «нервным центром проекта». Оппенгеймер доверял суждениям Раби по всем вопросам и незамедлительно исполнял его предложения.

Когда Раби указал на «падение морального духа» группы физиков в Принстоне, Оппенгеймер решил перетащить в Лос-Аламос всех двадцать ученых. Это решение оказалось неожиданно удачным, так как в группу входил не только Роберт Уилсон, но и блестящий, по-мальчишески задорный двадцатичетырехлетний физик по имени Ричард Фейнман. Оппенгеймер моментально разглядел гениальность Фейнмана и пожелал иметь его у себя в Лос-Аламосе. Однако жена Фейнмана Арлин страдала от туберкулеза, и Фейнман четко заявил, что никуда без нее не поедет. Молодой ученый считал вопрос закрытым, однако зимой в начале 1943 года ему позвонили по межгороду из Чикаго. Это был Оппенгеймер, сообщивший, что нашел для Арлин туберкулезный санаторий в Альбукерке. Оппи заверил Фейнмана, что тот сможет работать в Лос-Аламосе и навещать жену по выходным. Фейнман был тронут и согласился.

Оппенгеймер не жалел сил в погоне за подходящими людьми для работы на «холме», как стали называть поселок на столовой горе. Он начал набор осенью 1942 года, еще до того, как Лос-Аламосу присвоили название «объект Y». «Мы должны сейчас же начать без всяких церемоний нанимать всех, до кого дотянемся», – писал он Мэнли. Среди первых кандидатур числился Роберт Бэчер, администратор МТИ и физик-экспериментатор. Потребовалось несколько месяцев настойчивых уговоров, прежде чем Бэчер наконец согласился переехать в Лос-Аламос в июне 1943 года и возглавить отдел экспериментальной физики. Накануне весной Оппенгеймер сообщил Бэчеру в письме, что особая квалификация делает его «почти незаменимым человеком и что именно поэтому я преследовал вас с таким упорством несколько месяцев подряд». Оппенгеймер писал, что твердо верит в его «уравновешенность и рассудительность – качества, которые высоко ценятся в этом бурном начинании». Бэчер приехал, но с ходу предупредил, что немедленно уволится, если ему прикажут надеть мундир.

Шестнадцатого марта 1943 года Оппи и Китти сели в поезд, идущий в Санта-Фе, сонный городишко с двадцатью тысячами жителей. Они остановились в «Ла фонда», лучшем отеле города, где Оппенгеймер потратил несколько дней на подбор персонала для местного бюро по связям с лабораторией. В один из этих дней в фойе отеля явилась Дороти Скаррит Маккиббин, сорокапятилетняя выпускница женского колледжа Смит, приглашенная на интервью о приеме на работу, о которой она ничего не знала. «Я увидела мужчину, передвигавшегося, ступая на мыски, в свободном плаще и с “поркпаем” на голове», – рассказывала Маккиббин. Оппенгеймер представился как «мистер Брэдли» и попросил женщину рассказать о себе. Овдовев двенадцать лет назад, Маккиббин переселилась в Нью-Мексико для лечения легкой формы туберкулеза и, подобно Оппенгеймеру, влюбилась в суровую красоту этого края. К 1943 году Маккиббин знала всех, кого стоило знать, в общественных кругах Санта-Фе, в том числе художников и поэтов – поэтессу Пегги Понд Черч, акварелиста Кэди Уэллса и архитектора Джона Гоу Мима. Она также дружила с танцовщицей и хореографом Мартой Грэм, приезжавшей на лето в Нью-Мексико в конце 1930-х годов. Оппенгеймер понял, что эта образованная, имеющая широкие связи, уверенная в себе женщина ни перед кем не спасует, а узнав, что она знакома с Санта-Фе и городским окружением лучше, чем он сам, нанял ее заведовать не привлекающим к себе внимания бюро на Ист-Пэлэс-авеню № 109 в деловой части города.

Маккиббин была мгновенно очарована простотой, любезностью и обаянием Оппенгеймера. «Я сразу поняла: все, с чем он связан, жизненно, – вспоминала она впоследствии, – и приняла решение. Я подумала: как здорово было бы работать с таким человеком, кем бы он ни был! Мне никогда не встречались люди подобной притягательной силы – действующей так быстро и так неотразимо. Мне был неведом род его занятий. Я подумала: даже если он копает канавы, прокладывая новую дорогу, я не прочь делать то же самое. <…> Мне очень хотелось быть рядом с человеком такой жизненной силы, излучающим столько энергии. Это меня устраивало».

Если сначала Маккиббин не подозревала, чем занимался Оппенгеймер, то вскоре стала «привратницей Лос-Аламоса». В своем маленьком кабинете она приветствовала сотни ученых с членами их семей, прибывающих, чтобы работать на «холме». В некоторые дни ей приходилось делать сотни телефонных звонков и выдавать десятки пропусков. Она знала все и всех в новом поселке, но при этом только через год поняла, что там создают атомную бомбу. Маккиббин и Оппенгеймер станут друзьями на всю жизнь. Роберт обращался к Дороти Маккиббин по-свойски, пользуясь ее прозвищем Динк, и вскоре стал полностью доверять ее здравомыслию и оперативности.

В тридцать девять лет Оппенгеймеру можно было дать девятнадцать. Он по-прежнему носил длинные, черные как смоль, вьющиеся волосы, торчащие во все стороны. «Таких голубых глаз, как у него, я ни у кого не видела, – говорила Маккиббин, – глаз прозрачной голубизны». Они напоминали ей бледную, ледяную синь горечавки – дикого цветка, растущего на склонах Сангре-де-Кристо. Взгляд Роберта завораживал. Глаза – большие и круглые, под пушистыми ресницами и густыми черными бровями. «Он всегда смотрел в лицо собеседника, всегда отдавал все внимание тому, с кем говорил». Оппи по-прежнему говорил очень тихо. Хотя он мог рассуждать с большим знанием дела о чем угодно, Оппи сохранял очаровательный мальчишеский вид. «Когда что-либо производило на него впечатление, он восклицал “ух ты!”, и это “ух ты!” так приятно было слышать». Число поклонников Роберта в Лос-Аламосе росло в геометрической прогрессии.

В конце месяца Роберт, Китти и Питер прибыли на «холм» и поселились в новом жилище – одноэтажном доме деревенского типа, сложенном из бревен и камня в 1929 году для Мэй Коннелл, сестры директора школы-ранчо, художницы и по совместительству школьного завхоза. Хозяйский коттедж № 2 находился в конце Ванной улицы, названной так с непогрешимой логикой, потому что этот и пять других домов, сохранившиеся от бывшей школы, были единственными в поселке, где имелась своя ванна. Расположенный на тихой немощеной улице в самом центре новой общины, дом Оппенгеймеров был частично отгорожен от других домов кустами и даже имел небольшой сад. Всего две крохотные спальни да рабочий кабинет – никакого сравнения с хоромами на Игл-Хилл. Ввиду того, что школьное начальство принимало пищу в школьном буфете, в доме отсутствовала кухня. Этот недостаток по настоянию Китти вскоре был исправлен. Гостиная, однако, была удобна – с высокими потолками, сложенным из камня камином и гигантским окном из прессованного стекла, выходящим в сад. В этом доме семья прожила до конца 1945 года.

Первая весна обернулась для большинства новых жителей поселка кошмаром. Снег растаял, землю покрывала жидкая грязь, которая моментально налипала на обувь. В иные дни даже колеса машин застревали в грязи, как в зыбучих песках. К апрелю число ученых достигло тридцати. Большинство новоприбывших размещались в фанерных бараках с железной крышей. Оппенгеймеру удалось добиться от армейских инженеров небольшой уступки в угоду эстетике – расположение бараков было привязано к естественному рельефу местности.

Увидев новое место, Ханс Бете пришел в уныние. «Я был шокирован, – признался он. – Шокирован оторванностью от внешнего мира, шокирован убогостью зданий… все постоянно боялись пожара, способного зараз погубить весь проект». И все же Бете был вынужден признать, что окружающий ландшафт отличался «абсолютной красотой. <…> Горы за спиной, пустыня впереди, горы позади пустыни. Был конец апреля, в горах еще лежал снег – чудесный вид. Но мы, конечно, были очень далеки от всех и всего на свете. Мало-помалу мы смирились».

Захватывающая дух красота природы отчасти сглаживала вынужденную убогость поселка. «Мы могли смотреть, что происходило за пределами стальной проволоки, – писала Бернис Броде, супруга физика Роберта Броде, – и наблюдать cмену времен года – осенью тополя покрывались золотом на темном фоне вечнозеленых деревьев, зимой наносили сугробы метели, весной распускались бледно-зеленые листочки, а летом в соснах шелестел сухой пустынный ветер. Только гений мог придумать основать поселок на вершине плоского холма, пусть даже многие толковые люди разумно доказывали, что Лос-Аламос не подходящее место для поселка ученых». Когда Оппенгеймер расхваливал красоту плоскогорья во время кампании по набору сотрудников в Чикагском университете, закоренелый горожанин Лео Силард воскликнул: «В таком месте ни один человек не сможет собраться с мыслями. Любой, кто туда поедет, тронется умом».

Всем пришлось менять заведенные привычки. В Беркли Оппенгеймер отказывался читать лекции раньше одиннадцати утра, чтобы иметь возможность общаться с друзьями до поздней ночи. В Лос-Аламосе в «техническую зону» приходилось являться к 7.30. Техзону, которую все попросту называли «зоной Т», окружал забор из проволочной сетки высотой 2,9 метра с двумя рядами колючей проволоки наверху. Военная полиция проверяла на входе пропуска-бирки разного цвета. Белые выдавались физикам и другим ученым, имевшим право свободного передвижения внутри «зоны Т». Случалось, что Оппенгеймер по рассеянности забывал о торчащих повсюду часовых. Как-то раз он въехал через главные ворота Лос-Аламоса и проскочил в зону, даже не притормозив. Встревоженный охранник выкрикнул предупреждение и сделал выстрел по колесам. Оппенгеймер остановился, вернулся задним ходом и, бормоча извинения, выехал за пределы зоны. Озабоченный безопасностью Оппенгеймера, Гровс в июле 1943 года письменно попросил ученого не ездить на автомобиле дальше нескольких миль и заодно уж «воздержаться от полетов на самолете».

Как и все остальные, Оппенгеймер работал шесть дней в неделю с одним выходным по воскресеньям. Даже в рабочие дни он носил свой привычный для этих мест гардероб – джинсы или брюки цвета хаки и синюю рабочую рубаху без галстука. Коллеги подражали его примеру. «В рабочее время я не видела ни одной пары начищенных до блеска туфель», – писала Бернис Броде. Когда Оппи шел утром в «зону Т», коллеги пристраивались следом и молча прислушивались к его тихому бормотанию о планах на день. «Как наседка с цыплятами», – подметил один из обитателей Лос-Аламоса. «“Поркпай”, трубка и странный взгляд создавали ему характерную ауру, – вспоминала двадцатитрехлетняя телефонистка женской вспомогательной службы. – Ему никогда не приходилось пускать пыль в глаза или повышать голос. <…> Он имел право потребовать, чтобы его соединили без очереди, но никогда им не пользовался. Другой на его месте был бы настойчивее».

Подчеркнуто неформальное обращение расположило к Оппенгеймеру многих тех, кто в противном случае чувствовал бы себя в его присутствии неуютно. Эд Доти, молодой техник в составе особого инженерного отряда сухопутных войск, после войны писал родителям, как «доктор Оппенгеймер несколько раз звонил по тому или иному поводу… и всякий раз, когда я отвечал в трубку “Доти”, говорил: “А я Оппи”». Манера поведения Оппенгеймера резко контрастировала с генералом Гровсом, требовавшим «соблюдения субординации и уважения». Оппи соблюдение субординации и уважение доставались естественным путем.

С самого начала Оппенгеймер и Гровс договорились, что зарплата каждого сотрудника останется такой же, как на прежнем месте работы. Это вызывало большие расхождения: сравнительно молодой еще человек, призванный из частного сектора, подчас получал намного больше, чем пожилой профессор университета с гарантированной должностью. Чтобы смягчить неравенство, Оппенгеймер издал распоряжение взымать квартплату пропорционально заработной плате. Когда молодой физик Гарольд Агню потребовал от Оппенгеймера объяснить, почему иной сантехник получает в три раза больше выпускника колледжа, Оппи ответил, что сантехники понятия не имеют о важности лаборатории для исхода войны, в то время как ученым она известна, и что это оправдывает разницу в доходах. По крайней мере, ученые работали в Лос-Аламосе не ради денег. Оппенгеймер проработал в лаборатории полгода, прежде чем секретарша напомнила ему, что он не оприходовал ни одного чека с заработной платой.

Все сотрудники работали допоздна. Лаборатория не запиралась круглые сутки, и Оппенгеймер поощрял работу по личному графику. Он не разрешил вводить табельные часы, а гудок начали использовать только с октября 1944 года, когда один из экспертов-рационализаторов пожаловался генералу Гровсу на отсутствие четкого распорядка. «Работа была жутко напряженной», – вспоминал Бете. Руководитель теоретического отдела считал, что в научном смысле его работа была «не такой уж сложной, как многое из того, что я делал в другие времена». Однако жесткие сроки вызывали невероятный стресс. «Мне казалось, и это ощущение приходило даже во сне, – говорил Бете, – будто я толкаю в гору тяжело груженную тачку». Ученым, привыкшим к миру ограниченных ресурсов и почти полного отсутствия сроков, теперь приходилось привыкать к миру неограниченных ресурсов и очень плотных графиков.

Бете работал в штаб-квартире Оппенгеймера, находящейся в «корпусе Т» (от слова «теоретический») – неказистой двухэтажной постройке зеленого цвета, быстро снискавшей славу духовного центра поселка. Рядом сидел Дик Фейнман – настолько же общительный, насколько Бете был задумчивым. «У меня на глазах, – вспоминал Бете, – Фейнман материализовался из Принстона. Я никогда о нем прежде не слышал, зато о нем слышал Оппенгеймер. Фейнман вел себя очень оживленно, правда, оскорблять меня начал только через два месяца». Тридцатисемилетний Бете любил собеседников, готовых вступить с ним в спор, а двадцатипятилетний Фейнман любил поспорить. Когда они сталкивались лбами, любой человек в здании мог слышать, как Фейнман выкрикивает: «Нет, нет, вы просто сумасшедший!» или «Это безумие!» Бете принимался терпеливо объяснять свою правоту. Фейнман на пару минут замолкал и потом снова взрывался: «Не может быть! Да вы спятили!» Коллеги вскоре присвоили Фейнману прозвище Комар, а Бете – Линкор.

«В Лос-Аламосе Оппенгеймер был совершенно не похож на Оппенгеймера, каким я знал его раньше, – говорил Бете. – До войны Оппенгеймер был немного неуверенным в себе и застенчивым. В Лос-Аламосе он стал решительным управленцем». Бете затруднялся объяснить, чем была вызвана подобная метаморфоза. Знакомый ему по Беркли человек «чистой науки» был «глубоко погружен в тайны природы». Оппенгеймера ни капли не интересовало что-либо, напоминающее промышленное производство, но в Лос-Аламосе он управлял воистину промышленным предприятием. «Это была совершенно непохожая задача, требующая в корне иного подхода, – говорил Бете, – и он преобразился, чтобы соответствовать новой роли».

Оппи редко приказывал и умел вместо этого передавать свои желания, как вспоминал физик Юджин Вигнер, «легко и естественно с помощью взгляда, рук и наполовину потухшей трубки». Бете запомнил, что Оппи «никогда не диктовал задачи. Он помогал нам показать себя с лучшей стороны подобно тому, как добрый хозяин поступает с гостями». Роберт Уилсон соглашался с коллегой: «В его присутствии я становился умнее, разговорчивее, настойчивее, прозорливее и поэтичнее. Хотя я обычно медленно читаю, стоило ему вручить мне письмо, как я после одного взгляда отдавал его назад, готовый обсудить мельчайшие подробности его содержания». Уилсон, однако, признавал некоторую долю «самообольщения» относительно этих ощущений. «Когда он уходил, прежние умные вещи было трудно восстановить или вспомнить. Как бы то ни было, заданный настрой сохранялся, и я был способен сам домыслить то, что требовалось сделать».

Хрупкий, аскетический вид еще больше подчеркивал обаяние Роберта как руководителя. «Уязвимость только укрепляла притягательную силу его личности, – заметил Джон Мейсон Браун многие годы спустя. – Выступая, он, казалось, становился больше ростом – величие его ума проявляло себя так, что все забывали о его физической немощи».

Оппи и раньше обладал даром быстрее всех предвидеть очередной вопрос, назревающий в процессе решения какой-либо теоретической задачи. Теперь же удивлял коллег почти мгновенным пониманием любого аспекта инженерного дела. «Ему, бывало, давали прочитать документ – я сам не раз это наблюдал, – вспоминал Ли Дюбридж, – страниц пятнадцать-двадцать машинописного текста, и он говорил: “Ну-ка, посмотрим и тогда уж обсудим”. После чего листал документ минут пять и немедленно проводил инструктаж по ключевым моментам. <…> Оппи обладал поразительной способностью к быстрому усвоению информации. <…> Вряд ли в лаборатории существовало что-либо важное, о чем Оппи не имел бы полного представления». Когда вспыхивали споры, у Оппенгеймера заранее были готовы контраргументы. Дэвид Хокинс, аспирант-философ из Беркли, согласившийся работать личным помощником Оппенгеймера, много раз наблюдал это явление: «Оппенгеймер терпеливо выслушивал спорящих, после чего подводил итог, не оставляющий места для разногласий. Это было похоже на волшебный трюк и внушало уважение всем присутствующим, в том числе людям с более обширным списком научных заслуг…»

Оппенгеймер умел включать и выключать личное обаяние по желанию. Знавшие его по Беркли помнили, что имеют дело с человеком, наделенным особым талантом втягивать других в свой круг общения. А те, кто, как Дороти Маккиббин, встречали его впервые в Нью-Мексико, не могли побороть в себе желание угодить ему. «Он побуждал вас совершать невозможное», – вспоминала Маккиббин. Однажды ее вызвали из Санта-Фе на объект и спросили, не согласится ли она помочь в разрешении острого жилищного кризиса, взяв на себя управление гостевым домом в десяти милях вверх по дороге и превратив его в гостиницу на сто человек. «Я никогда прежде не управляла отелем», – возразила она. В этот момент открылась дверь кабинета Оппенгеймера, его хозяин высунул голову и сказал: «Дороти, я хотел бы, чтобы вы попробовали». И снова закрыл дверь. Маккиббин согласилась.

«Мне кажется, он использовал людей без особого сожаления, – вспоминал Джон Мэнли. – Если он видел, что человек ему полезен, он спокойно использовал его». В то же время Мэнли считал, что многие, включая его самого, были даже рады услужить Роберту – настолько хитро он их эксплуатировал. «Он, на мой взгляд, прекрасно понимал, что другие видели, как и что происходит. Это напоминало балет: все знали постановку и свою роль в ней, никто никого не держал в неведении».

Роберт прислушивался к другим и часто следовал их совету. Когда Ханс Бете высказал мысль, что всем бы пошел на пользу еженедельный открытый коллоквиум, Оппенгеймер немедленно его поддержал. Узнав об этом, Гровс попытался наложить запрет, однако Оппенгеймер настоял на том, что свободный обмен мыслями среди носителей «белых пропусков» крайне важен для дела. «Подоплека нашей работы настолько сложна, – писал Оппи Энрико Ферми, – а информация была в прошлом настолько раздроблена, что нам, похоже, очень пойдет на пользу спокойная, обстоятельная дискуссия».

Первый коллоквиум состоялся в опустевшей школьной библиотеке 15 апреля 1943 года. Стоя перед небольшой учебной доской, Оппенгеймер бегло поприветствовал собравшихся и представил своего бывшего ученика Боба Сербера. Серберу было поручено сделать краткий обзор текущих задач для без малого сорока ученых. Заикающийся, говорящий по бумажке Сербер вдруг оказался в центре внимания. «Секретный режим был никудышный, – писал потом Сербер. – В коридоре стучали молотками плотники, в один момент сквозь картонную панель потолка просунулась чья-то нога – очевидно, работающего под крышей электрика». Через несколько минут Оппенгеймер послал Джона Мэнли шепнуть докладчику на ухо, чтобы тот перестал использовать слово «бомба» и заменил его на что-нибудь более нейтральное вроде «изделия».

«Назначение проекта, – сообщил Сербер, – состоит в изготовлении практичного боевого оружия в форме бомбы, в котором энергия высвобождается за счет цепной реакции быстрых нейтронов в одном веществе или нескольких веществах, в которых может происходить деление ядер». Обобщая выводы, сделанные на летней встрече в Беркли, Сербер объявил, что, по их расчетам, атомная бомба способна произвести взрыв с тротиловым эквивалентом 20 000 тонн. Однако для любого такого «изделия» потребуется высокообогащенный уран. Сердечник из обогащенного урана размером примерно с дыню будет иметь вес пятнадцать килограммов. Оружие можно сконструировать и на базе еще более тяжелого элемента – плутония, получаемого с помощью захвата нейтронов с использованием урана-238. Плутониевая бомба потребует еще меньшей критической массы – сердечник из плутония весил бы всего пять килограммов и не превышал бы размерами апельсин. Сердечник, из чего бы он ни состоял, должен быть окружен толстой оболочкой из обычного урана размером с баскетбольный мяч. Конечный вес любого из двух устройств составил бы около тонны, что делало возможным доставку оружия по воздуху[16].

Большинство слушавших Сербера ученых разбиралось в теоретических возможностях новой физики, однако изолированность от коллег в других областях не позволяла им вникать в детали. Мало кто подозревал, как много коренных вопросов были уже решены – по крайней мере, в общих чертах. На пути создания действующего оружия все еще сохранялись большие препятствия, но они были преодолимы. По поводу некоторых физических принципов атомной бомбы пока сохранялись сомнения, однако реальные затруднения теперь были связаны с конструкцией и начинкой. Производство достаточного количества урана-235 или плутония требовало наличия огромных промышленных мощностей. Но и в случае получения достаточного количества оружейного урана никто пока не знал, каким образом сконструировать атомную бомбу, чтобы получить эффективный взрыв. Однако даже такой скептик, как Ханс Бете, понимал, как сам позднее говорил: «Нет никаких сомнений: как только плутоний будет изготовлен, атомная бомба тоже будет изготовлена». Поэтому главный посыл выступления Сербера состоял в том, чтобы показать ученым: им поручена миссия, способная внести перелом в ход войны. Осознание этой задачи само по себе поднимало боевой дух. Вступительная речь Сербера достигла задуманного Оппенгеймером результата: ученые прониклись ощущением великой миссии и пониманием того, что рычаги истории находятся в их руках. Вот только получится ли опередить немцев? Успеют ли они закончить работу, чтобы выиграть войну?

За две недели Сербер прочитал еще четыре одночасовые лекции, раскручивая задуманный Оппенгеймером творческий диалог. Помимо других вопросов Сербер кратко обрисовал механику процесса, который он назвал «выстрелом», – задачу соединения урана или плутония в критическую массу для вызова цепной реакции. Сербер остановился на самом простом способе – «пушке», позволяющей создать критическую массу путем отстрела уранового цилиндра в мишень из некоторого количества урана-235, что вызвало бы взрыв. Другой проект Сербера предлагал «смонтировать части заряда на кольце, как показано на [приложенной] схеме. Если взрывчатое вещество распределить по кольцу и одновременно подорвать, то части заряда устремятся внутрь и образуют сферу». Идея имплозивной схемы впервые была предложена старым другом Оппенгеймера Ричардом Толменом летом 1942 года, после чего Сербер подготовил для Оппенгеймера пояснительную записку на эту тему. Толмен впоследствии составил еще две пояснительные записки об имплозивном способе. В марте 1943 года Ванневар Буш и Джеймс Конант попросили Оппенгеймера уделить больше внимания имплозивной схеме детонации. Оппенгеймер ответил: «Этим занимается Сербер». Хотя Толмен не предлагал сжатия твердого материала с целью повышения его плотности, эта мысль достаточно оформилась, чтобы попасть – пусть даже в виде сноски – в тезисы лекции Сербера. Этого хватило, чтобы пробудить любопытство у другого физика – Сета Неддермейера, который попросил Оппенгеймера разрешить ему исследовать возможности такой схемы. Вскоре Неддермейера и небольшую группу ученых можно было видеть на испытаниях имплозивных зарядов в одном из каньонов по соседству с Лос-Аламосом.

Лекции Сербера была уготована долгая жизнь. Пользуясь тезисами Сербера, Эд Кондон отпечатал на пишущей машинке обзорную лекцию на двадцати четырех страницах. Ее размножили на мимеографе и переплели в брошюру под названием «Лос-Аламосский букварь», которую выдавали новоприбывшим ученым. На лекции Сербера побывал Энрико Ферми, после чего сказал Оппенгеймеру: «Я вижу, что ваши люди горят желанием сделать бомбу». Оппенгеймер заметил налет удивления в высказывании Ферми. Коллега только-только приехал из Чикаго, где среди ученых наблюдалась странная покорность судьбе, в то время как в лаборатории Оппи царили возбуждение и приподнятость. Все – хоть в Лос-Аламосе, хоть в Чикаго – считали, что бомбу, если ее вообще возможно создать, первыми сделают немцы. Но в отличие от Чикаго, где этот вывод вызывал у ведущих ученых тревогу и угнетенность, в Лос-Аламосе под ненавязчивым руководством Оппенгеймера это понимание, казалось, лишь подгоняло людей на трудном пути.

Однажды Ферми отвел Оппенгеймера в сторону и предложил новый способ массового истребления немцев. Продукты радиоактивного распада, предположил он, можно было бы использовать для отравления продовольственных ресурсов. Оппенгеймер отнесся к идее серьезно. Попросив Ферми больше ни с кем ее не обсуждать, Оппенгеймер доложил о предложении генералу Гровсу, а потом обсудил его с Эдвардом Теллером. Теллер якобы ответил, что в ядерном реакторе во время цепной реакции можно выделить стронций-90. Однако в мае 1943 года Оппенгеймер рекомендовал приостановить работу над предложением, причем по шокирующей причине. «Работу в этом направлении, – писал он Ферми, – мне кажется, не стоит даже начинать, если мы не сможем отравить достаточно продовольствия, чтобы погубить хотя бы полмиллиона немцев, потому что из-за неравномерности распространения действительное число пораженных, несомненно, окажется намного ниже». От идеи отказались, но лишь потому, что она не гарантировала уничтожения населения противника в достаточном количестве.

Война побуждала порядочных мужчин выдвигать прежде недопустимые идеи. В конце октября 1942 года Оппенгеймер получил конверт со штампом «секретно» от старого друга и соратника Виктора Вайскопфа, который сообщал ужасную новость, полученную в письме от живущего в Принстоне физика Вольфганга Паули. Паули писал, что его бывший немецкий коллега, нобелевский лауреат, физик Вернер Гейзенберг, был назначен директором Института кайзера Вильгельма, центра ядерных исследований в Берлине. Кроме того, Паули узнал, что Гейзенберг планировал выступить с лекцией в Швейцарии. Вайскопф обсудил событие с Хансом Бете, и оба пришли к одному и тому же выводу – надо было что-то делать. «Я считаю, – писал Вайскопф Оппенгеймеру, – что лучше всего организовать похищение Гейзенберга в Швейцарии. Именно так поступили бы немцы, если, скажем, вы или Бете приехали бы в Швейцарию». Вайскопф даже вызвался добровольно участвовать в такой операции.

Оппенгеймер без промедления ответил, поблагодарив Вайскопфа за «интересное» письмо. Он сообщил, что уже слышал о предстоящем визите Гейзенберга в Швейцарию и обсудил вопрос с «надлежащими властями» в Вашингтоне. «Вряд ли вы услышите об этом что-либо еще, тем не менее я хотел бы поблагодарить вас и заверить, что делу будет оказано должное внимание». «Надлежащие власти», с которыми Оппи действительно успел переговорить еще до получения письма, были представлены Ванневаром Бушем и Лесли Гровсом. Им же Роберт отдал письмо Вайскопфа. При этом он высказался против предложения, так как похищение Гейзенберга, даже если бы оно удалось, показало бы нацистам, какое большое значение союзники на самом деле придавали ядерным исследованиям. С другой стороны, Оппенгеймер не удержался и сказал Бушу, что «намеченный визит Гейзенберга в Швейцарию предоставляет нам неординарную возможность».

Много позже Гровс всерьез вернулся к идее похищения или убийства Гейзенберга. В 1944 году он отправил агента Управления стратегических служб Морриса Берга в Швейцарию, где в декабре того же года бывший игрок в бейсбол следил за немецким физиком, но в итоге не решился совершить покушение.

Глава шестнадцатая. «Слишком много секретности»

…эти меры ставят вас в положение, в котором вы пытаетесь выполнить очень трудную работу со связанными за спиной руками…

Доктор Эдвард Кондон Оппенгеймеру

Первый настоящий административный кризис разразился в самом начале весны. Получив «добро» от генерала Гровса, Оппенгеймер назначил своим заместителем бывшего геттингенского однокурсника Эдварда У. Кондона. Кондон должен был освободить Оппенгеймера от части административной нагрузки и служить связующим звеном с начальником военного гарнизона Лос-Аламоса. Кондон, блестящий физик и опытный руководитель лаборатории, был на два года старше Оппи. Получив степень доктора наук в Беркли в 1926 году, Кондон продолжил образование постдоком в Геттингене и Мюнхене. Потом десять лет преподавал в нескольких университетах, в том числе в Принстоне, и опубликовал первый учебник квантовой физики на английском языке. В 1937 году он покинул Принстон и стал заместителем директора по науке в «Вестингауз электрик компани», крупном промышленном научно-исследовательском центре. В течение нескольких лет он заведовал в этой компании исследованиями в области ядерной физики и микроволновых радаров. К осени 1940 года Кондон переключился на военные проекты – в основном радиолокацию – в радиационной лаборатории МТИ. Короче говоря, если смотреть на заслуги, то для управления лабораторией в Лос-Аламосе у Кондона имелось куда больше опыта, чем у Оппи.

В 1930-е годы Кондон был не так политически активен, как Оппенгеймер, и уж совершенно точно не имел никаких связей с Коммунистической партией. Он считал себя либеральным сторонником «Нового курса», верным демократом и голосовал за Франклина Рузвельта. Выросший в семье квакеров, Кондон однажды сказал другу: «Я присоединюсь к любой организации, преследующей благородные цели. И мне нет дела, состоят ли в ней коммунисты». Как идеалист и поборник гражданских свобод, Кондон верил, что добротная наука не может существовать без свободного обмена идеями, и рьяно выступал за поддержание регулярных контактов между физиками Лос-Аламоса и других лабораторий страны. Такие действия неизбежно навлекли гнев генерала Гровса, то и дело получавшего от своих подчиненных в погонах доклады о нарушениях режима секретности. «Для меня ограничение доступа к сведениям за пределами своей сферы, – повторял Гровс, – является ключом к соблюдению секретности».

В конце апреля 1943 года Гровс с негодованием узнал, что Оппенгеймер ездил в Чикагский университет, где обсуждал график производства плутония с заведующим металлургической лабораторией (метлабом) Манхэттенского проекта, физиком Артуром Комптоном. Но в грубом нарушении режима секретности генерал обвинил Кондона. Прибыв в Лос-Аламос, генерал ворвался в кабинет Оппенгеймера и обрушил на него и его зама поток упреков. Кондон отстаивал свою позицию, однако, к своему удивлению, заметил, что Оппенгеймер его не поддерживает. Не прошло и недели, как Кондон подал рапорт об увольнении. Он рассчитывал работать над проектом до самого конца, а получилось, что продержался всего шесть недель.

«Больше всего меня возмущают чрезвычайно жесткие меры безопасности, – писал он в заявлении об уходе. – Я не компетентен судить о разумности этих мер, потому как совершенно не в курсе масштабов вражеского шпионажа и саботажа. Хочу лишь сказать, что на меня чрезмерная озабоченность безопасностью действовала болезненно и угнетающе, особенно разговоры о цензорской проверке писем и телефонных звонков». Кондон был «шокирован настолько, что не поверил своим ушам, когда генерал Гровс принялся отчитывать нас. <…> Я встревожен тем, что эти меры ставят вас в положение, в котором вы пытаетесь выполнить очень трудную работу со связанными за спиной руками…» Если ему и Оппенгеймеру не разрешалось встречаться с таким человеком, как Комптон, не нарушая режим секретности, то «научное состояние проекта безнадежно».

Кондон решил, что сделает на благо победы больше, вернувшись в «Вестингауз» и разрабатывая технологию радиолокации. Он ушел от Оппенгеймера огорченный и обескураженный отказом последнего защитить его от нападок Гровса. Кондон не знал, что Оппенгеймер сам еще не получил секретный допуск. Бюрократы армейской службы безопасности все еще пытались помешать оформлению допуска, и Оппи понимал, что не мог давить на Гровса в вопросах секретности, не рискуя потерять свое место.

Оппенгеймер много поставил на хорошие отношения с Гровсом. Осенью предыдущего года оба оценили друг друга и понадеялись, что смогут доминировать в отношениях друг с другом. Гровс считал харизматичного ученого незаменимым для успеха проекта. Так как за Оппенгеймером тянулся хвост участия в левых политических акциях, Гровс полагал, что сможет использовать прошлое Оппи, чтобы держать его под контролем. Роберт строил не менее прямолинейные расчеты. Он понимал, что Гровс не выгонит его, пока будет видеть в нем наилучшего – причем с большим отрывом – кандидата на должность заведующего лабораторией. Оппи сознавал, что его связи с коммунистами давали Гровсу определенный козырь, но надеялся, что, продемонстрировав уникальные способности, убедит генерала, что ему можно позволить руководить лабораторией по своему усмотрению. На самом деле Оппенгеймер разделял мнение Кондона, он тоже был убежден, что слишком обременительный режим секретности действовал на ученых как удавка, но рассчитывал со временем взять верх. В конце концов, Гровс нуждался в навыках Оппенгеймера так же, как Оппенгеймер нуждался в одобрении Гровса.

Задним числом можно сказать, что они составили идеальную пару в соревновании с немцами за то, чтобы первыми создать ядерное оружие. В то время как мягкий стиль управления Роберта культивировал единодушие, Гровс утверждал свою власть запугиванием. «По сути, его подход к реализации проектов, – наблюдал гарвардский химик Джордж (Георгий) Кистяковский, – состоял в том, чтобы перепугать подчиненных до состояния слепого подчинения». Роберт Сербер считал, что Гровс «намеренно стремился к тому, чтобы выглядеть в глазах подчиненных как можно противнее». Секретарша Оппи Присцилла Грин Даффилд навсегда запомнила, как генерал подходил к ее столу и, не поздоровавшись, говорил какую-нибудь грубость вроде «у вас лицо грязное». Мужланистое поведение служило на «холме» наиболее частым предметом недовольства, но в то же время отводило критику от Оппенгеймера. Самому Оппенгеймеру Гровс, однако, никогда не грубил и нередко уступал ему в спорах, что показывает, насколько вес Оппенгеймера был велик в отношениях между ними.

Роберт делал все необходимое, чтобы не злить Гровса. Он стал таким, каким его хотел видеть генерал, – сноровистым, умелым администратором. В Беркли рабочий стол Оппи был обычно завален толстыми стопками бумаг. Доктор Луис Хемпельман, физик из Беркли, переехавший в Лос-Аламос и ставший близким другом Оппенгеймеров, заметил, что на «холме» Роберт «держал стол чистым. На нем никогда не лежало ни одной бумажки». Внешний облик Оппи тоже преобразился: он подстриг свои длинные вьющиеся волосы. «Роберт подстригся так коротко, – говорил Хемпельман, – что я едва узнал его».

В действительности режим ограничения взаимного доступа начал разваливаться еще до увольнения Кондона. Да, Оппенгеймер не пошел на обострение по этому вопросу, однако жесткие меры и без этого постепенно превращались в фикцию. По ходу работ ученые с «белыми пропусками» все больше нуждались в свободном обсуждении идей и задач. Даже Эдвард Теллер понимал, что ограничение взаимного доступа к информации ставит палки в колеса эффективности. В марте 1943 года он сообщил Оппенгеймеру, что направил ему официальное письмо по вопросу «моей застарелой тревоги насчет чрезмерной секретности». Теллер намекнул: «Я не хочу задеть ваше самолюбие, но хочу дать вам возможность использовать мое заявление в любой ситуации, когда вы посчитаете удобным». Гровс тоже вскоре понял, с чем столкнулся. Как бы он ни старался, ученые, даже старшие и наиболее ответственные, его не слушались. Однажды, когда Эрнест Лоуренс приехал в Лос-Аламос, чтобы выступить с лекцией перед небольшой группой ученых, Гровс отозвал физика в сторону и тщательно проинструктировал о том, что можно, а чего нельзя говорить собравшимся. Через несколько минут, к ужасу Гровса, Лоуренс, выступая у доски, сказал: «Генерал, конечно, не хотел, чтобы я об этом говорил, но…» Официально ничего не менялось, однако на практике ограничения на общение между учеными соблюдались все меньше.

Гровс нередко объяснял крах режима ограничения взаимного доступа влиянием, оказанным Кондоном на Оппенгеймера. «Он [Кондон] нанес колоссальный вред Лос-Аламосу на начальном этапе работ, – свидетельствовал Гровс в 1954 году. – Я так и не смог разобраться, кто был больше виновен в сломе режима неразглашения сведений между учеными, доктор Оппенгеймер или доктор Кондон». Одно дело, сетовал генерал, когда свободно общаются друг с другом двадцать-тридцать ведущих ученых, но, когда меры безопасности начинают игнорировать сотни людей, они превращаются в фарс.

В конце концов Гровс был вынужден признать, что в Лос-Аламосе правила науки взяли верх над военным режимом секретности. «Хотя я контролировал положение в целом, – свидетельствовал он, – я не мог добиться своего по многим вопросам. Поэтому, говоря, что доктор Оппенгеймер не всегда уважал четкое соблюдение режима секретности, я считаю справедливым утверждение, что он вел себя не хуже многих других ведущих научных сотрудников».

В мае 1943 года Оппенгеймер провел заседание, на котором было решено каждый вторник устраивать большой вечерний коллоквиум. Он убедил Теллера взять на себя организацию этих собраний. Когда Гровс выразил «озабоченность» по поводу слишком широкой повестки дня, Оппи твердо ответил, что «полностью предан» этой идее. Он сделал лишь одну уступку – ограничил присутствие одними учеными. Роберт категорически настаивал и на обмене информацией с коллегами, работающими на других объектах Манхэттенского проекта. Например, в июне он настоял на приезде в Лос-Аламос работавшего в чикагском метлабе Ферми. Оппенгеймер заявил Гровсу, что ввиду «величайшей важности» визита он слагает с себя всю ответственность за его возможный срыв. Гровс уступил.

В конце лета 1943 года Оппенгеймер объяснил свои взгляды на безопасность офицеру, отвечавшему за секретность Манхэттенского проекта, следующим образом: «Мой взгляд на всю эту мороку, разумеется, состоит в том, что [основная] информация, которой мы оперируем, вероятно, известна правительствам всех стран, озаботившихся ее поиском. А информация о том, чем мы конкретно занимаемся, возможно, никому не принесет пользы, потому что она чертовски сложна». Опасность, убеждал он, заключается не в том, что техническая информация о бомбе может просочиться в чужую страну. Подлинной тайной является «накал наших усилий» и степень «связанных с ними международных инвестиций». Если бы другие страны заметили, какие ресурсы Америка бросила на создание бомбы, они попытались бы скопировать проект у себя. Но даже такие сведения, как считал Оппенгеймер, «не повлияли бы на Россию», хотя могли оказать «большой эффект на Германию – в этом я убежден… не меньше всех остальных».

В то время как внимание Оппенгеймера отвлекали своими требованиями офицеры службы безопасности, его юные протеже со своей стороны жаловались на неуклюжее армейское руководство проектом и потерю драгоценного времени. К началу работы лаборатории в Лос-Аламосе в марте 1943 года с момента открытия деления ядра атома урана прошло уже четыре года, и большинство физиков, занятых в проекте, предполагали, что их немецкие конкуренты опережают их по меньшей мере на пару лет. Ученых, отчаянно сознающих безотлагательность проекта, бесили армейские правила соблюдения секретности и все, что вызывало заминки. Летом Фил Моррисон написал «дорогому Опье» письмо из метлаба, сообщая, что «порыв, характерный для работы в прошлую зиму, почти улетучился. Отношения между нашими людьми и поставщиками невероятно скверные… результат неприемлем и несовместим с быстрым прогрессом». Десяток младших научных сотрудников чикагской лаборатории потеряли терпение и написали коллективное письмо президенту Рузвельту, указывая на то, что, по их «трезвому суждению, проект запаздывает. Армейское руководство действует по шаблону…» Требовалось ускорение. А военные не советуются с «теми немногими учеными, кто имеет компетенцию в новой сфере. Такое поведение ставит жизнь нашей страны под угрозу».

Через три недели, 21 августа 1943 года, Ханс Бете и Эдвард Теллер написали Оппенгеймеру о своем собственном недовольстве ходом проекта. «Недавние сообщения прессы и секретной службы говорят о приметах того, что у немцев в промежутке с ноября по январь, возможно, появится новое мощное оружие». Новым оружием, предупреждали они, вероятно, являются «трубные сплавы» – такое кодовое название атомной бомбе присвоили в Великобритании. «Возможные последствия, если сведения подтвердятся, можно легко себе вообразить». За этим следовала жалоба на частные компании, отвечающие за производство оружейного урана и тормозящие ход проекта. Предлагаемое решение: «выделить достаточные средства на дополнительную программу напрямую тем ученым, кто имеет наибольший опыт решения задачи на ее разных этапах».

Оппенгеймер поделился своими собственными сомнениями. Его тоже беспокоило отставание от немцев, он работал все интенсивнее и призвал своих людей следовать его примеру.

Должность директора по науке давала Оппенгеймеру практически безраздельную власть в стенах Лос-Аламоса. Хотя он якобы делил полномочия с начальником военного гарнизона, подчинялся только генералу Гровсу. Первый начальник гарнизона, подполковник Джон М. Хармон, часто вступал в ссоры с учеными и в апреле 1943 года был смещен с должности, прослужив на ней всего четыре месяца. Его сменщик, подполковник Уитни Эшбридж, смекнул, что главная задача – сократить трения до минимума и не злить ученых. По иронии судьбы Эшбридж был выпускником школы-ранчо для мальчиков Лос-Аламос, он прослужил на своем посту до осени 1944 года, когда переутомление и тяжелая работа вызвали у него легкий сердечный приступ. Его сменил полковник Джеральд Р. Тайлер. Таким образом Оппенгеймер пересидел трех полковников.

Секретность постоянно доставляла головную боль. В один прекрасный день служба безопасности выставила пост военной полиции прямо перед домом Оппенгеймеров на Ванной улице. Полицейские проверяли пропуска на входе в дом у всех, в том числе у Китти. Супруга Оппенгеймера нередко забывала пропуск перед уходом и устраивала сцены, когда ее не пускали в собственный дом. Правда, в целом она не жаловалась на присутствие военных, потому что не упускала возможности использовать их в качестве нянек Питера. Когда сержант, командовавший полицейскими, сообразил, что происходит, он перевел пост в другое место.

На основании договоренности с генералом Гровсом Оппенгеймер имел право сформировать комитет по вопросам внутренней безопасности в составе трех человек. Он назначил членами комитета своих помощников Дэвида Хокинса и Джона Мэнли, а также химика Джо Кеннеди. Члены комитета отвечали за соблюдение мер безопасности внутри лаборатории («зоне Т»), которая была отгорожена от остальной территории еще одним забором из колючей проволоки и куда военная полиция и солдаты не имели разрешения входить. Комитет внутренней безопасности занимался такими прозаическими вещами, как проверка, запирают ли сотрудники свои шкафы для бумаг перед уходом из кабинета. Если кого-то ловили на том, что он до утра оставлял на столе секретный документ, провинившийся дежурил в лаборатории следующую ночь, стараясь сам кого-нибудь застукать. Однажды Сербер наблюдал спор между Хокинсом и Эмилио Сегре. «Эмилио, ты не убрал прошлым вечером секретный документ, – говорил Хокинс, – так что выходишь сегодня вечером дежурить». «В этом документе полно ошибок, – огрызнулся Сегре. – Он бы только ввел противника в заблуждение».

Оппенгеймер вел постоянную борьбу с аппаратом безопасности Лос-Аламоса, защищая от него своих коллег. У него с Сербером было много разговоров о «спасении» различных сотрудников от увольнения. «Будь их воля, – говорил Сербер об отделе безопасности, – у нас бы не осталось ни одного человека». И действительно: в октябре 1943 года дознаватели отдела безопасности порекомендовали убрать из Лос-Аламоса самого Роберта Сербера и его жену Шарлотту. С типичным пафосом ФБР заявило, что Серберы «насквозь пропитались коммунистической идеологией, и все их знакомые являются известными радикалами».

Хотя Роберт Сербер действительно имел левые взгляды, он никогда не принимал участия в политической деятельности в такой же мере, как его жена. В 1930-х годах Шарлотта активно участвовала в таких акциях, как сбор средств для испанских республиканцев. Но, разумеется, Оппенгеймер был к этому причастен даже больше Шарлотты. Из архивных записей не ясно, кто и как отклонил предложение военных; возможно, за лояльность Серберов лично поручился Оппи. Однажды начальник отдела безопасности капитан Пир де Сильва пристал к Оппенгеймеру по поводу политического прошлого Сербера, на что Оппенгеймер пренебрежительно ответил, что это не имеет значения. «Оппенгеймер проговорился о том, что знал о прежнем участии Сербера в коммунистической деятельности, и даже сказал, что Сербер сам ему об этом сказал». Оппенгеймер объяснил, что перед переводом Сербера в Лос-Аламос он предложил бывшему ученику прекратить политическую работу любого рода. «Сербер дал слово, и, следовательно, я ему верю». Де Сильва принял это объяснение Оппенгеймера за проявление наивности, если не хуже.

Как и многие жены сотрудников лаборатории, Шарлотта Сербер работала в технической зоне. Несмотря на то что досье контрразведки на Серберов содержало справку о левых взглядах ее семьи, должность заведующей научной библиотекой, по сути, делала ее хранительницей самых важных секретов Лос-Аламоса. Оппенгеймер полностью ей доверял. Одетая в джинсы или слаксы, Шарлотта постоянно сидела в библиотеке, куда все заходили поболтать и обменяться сплетнями.

Как-то раз Оппенгеймер вызвал Шарлотту в свой кабинет. В Санта-Фе поползли слухи о том, что на плоскогорье находится какой-то секретный объект. Он предложил Гровсу запустить в оборот отвлекающий слух. «То есть, – сказал Оппи, – пусть жители Санта-Фе думают, что мы делаем электрическую ракету». После этого он попросил Серберов и еще одну супружескую пару почаще ходить в бары Санта-Фе. «Болтайте. Болтайте побольше, – предложил Оппи. – Делайте вид, что выпили лишнего. <…> Не знаю, как, но убедите местных, что мы строим электрическую ракету». Вскоре Боб и Шарлотта Серберы в компании Джона Мэнли и Присциллы Грин съездили в Санта-Фе и попытались распустить фальшивый слух. Однако на него никто не клюнул – контрразведка не перехватила ни одной беседы об электрической ракете.

Ричард Фейнман, неисправимый любитель розыгрышей, придумал свой способ борьбы с режимом секретности. Когда цензоры высказали недовольство, что его жена Арлин, пациентка туберкулезного санатория в Альбукерке, присылает ему зашифрованные письма, и потребовали выдать им шифр, Фейнман заявил, что шифра у него нет и что он играл с женой в игру – кто лучше расшифрует письмо. Фейнман бесил охрану тем, что по ночам по всей лаборатории вскрывал кодовые замки на шкафах с документами. В другой раз заметил дыру в заборе вокруг Лос-Аламоса, вышел через главный КПП, затем пролез обратно через дыру и снова вышел через главный вход – и так несколько раз. Его чуть не посадили под арест. Выходки Фейнмана стали темой местных баек.

Отношения между военными, с одной стороны, и научными работниками и членами их семей, с другой стороны, всегда были шаткими. Тон задавал генерал Гровс. В кругу своих непосредственных подчиненных он называл гражданских лиц Лос-Аламоса не иначе как «детьми». Одного из командиров он наставлял следующим образом: «Постарайтесь угодить этим капризным людям. Не позволяйте, чтобы жилищные условия, семейные проблемы или что-то еще отвлекали их ум от работы». Большинство гражданских считали Гровса «неприятным человеком»; в свою очередь, он давал понять, что плевать хотел на то, что они о нем думают.

Оппенгеймер ладил с Гровсом, но большинство офицеров армейской контрразведки считал тупицами и хамами. Однажды капитан де Сильва вломился на регулярную пятничную послеобеденную планерку с руководителями групп и с порога заявил: «Я хочу пожаловаться». Де Сильва объяснил, что к нему в кабинет зашел поговорить один ученый и, не спросив у него разрешения, присел на краешек стола. «Мне это не понравилось», – кипятился капитан. На потеху всем собравшимся Оппенгеймер ответил: «В моей лаборатории, капитан, каждый может сидеть на любом столе».

Капитан де Сильва, единственный в Лос-Аламосе выпускник Вест-Пойнта, не понимал юмора. «Он глубоко подозревал всех и каждого», – вспоминал Дэвид Хокинс. То, что Оппенгеймер включил Хокинса, бывшего члена Коммунистической партии, в состав комитета безопасности лаборатории, еще больше разожгло подозрения де Сильвы. Оппенгеймер любил Хокинса и высоко отзывался о его способностях. Он также понимал, что Хокинс не предаст свою страну, – его левые наклонности имели своей целью реформы, а не революцию.

Некоторые ограничения сильно раздражали всех жителей поселка. Когда Эдвард Теллер упомянул жалобы на перлюстрацию, Оппи горько ответил: «А что они хотят? Мне не позволяют общаться с собственным братом». Ему претила слежка. «Он постоянно негодовал, – вспоминал Роберт Уилсон, – что его телефонные разговоры прослушивают». Подчас Уилсону казалось, что Оппи страдает паранойей, и только много позже узнал, что тот находился под почти круглосуточным наблюдением.

Армейская контрразведка еще до открытия лаборатории в марте 1943 года потребовала от Дж. Эдгара Гувера, чтобы ФБР прекратило слежку за Оппенгеймером. 22 марта Гувер удовлетворил заявку, однако проинструктировал своих агентов о продолжении наблюдения за лицами, которые подозревались в связях с Оппенгеймером и Коммунистической партией. В тот же день военные проинформировали ФБР, что полностью берут на себя техническое и физическое наблюдение за Оппенгеймером. Еще до прибытия Оппенгеймера в Лос-Аламос туда под благовидным предлогом был внедрен целый ряд офицеров контрразведки сухопутных войск. Одного из них, Эндрю Уокера, приставили к Оппенгеймеру личным водителем и охранником. Уокер впоследствии подтвердил, что офицеры армейской контрразведки проверяли почту и звонки с домашнего телефона Оппенгеймера. В кабинете Оппи были установлены «жучки».

* * *

Между тем Оппенгеймер и сам стал внимательно заботиться о соблюдении секретности. Бывший расхлябанный преподаватель теперь аккуратно прятал секретные пояснительные записки в задний карман, чтобы не потерять. Он пытался успокоить офицеров службы безопасности, тратя на них драгоценное время и выполняя буквально все их требования. Однако высокие нагрузки, ощущение постоянной слежки, страх перед неудачным исходом проекта и многое другое начинало отрицательно сказываться на его душевном состоянии. Летом 1943 года Оппенгеймер признался Роберту Бэчеру, что подумывает об увольнении по собственному желанию. Он ощущал, что расследование прошлых дел преследует его по пятам. Кроме того, он жаловался Бэчеру, что физически измотан работой. Выслушав перечисление несовершенств Оппи, Бэчер попросту сказал: «Никто другой с этим не справится».

В итоге Оппи не ушел. И все-таки в июне 1943 года он сделал нечто такое, что не могло не привлечь повышенное внимание офицеров контрразведки. Несмотря на брак с Китти, Роберт в период с 1939 по 1943 год продолжал раза два в год встречаться с Джин Тэтлок. Он потом объяснил: «Мы были очень близки раньше, и, встречаясь снова, всякий раз испытывали глубокие чувства». Одна такая встреча произошла перед празднованием Нового года в 1941-м, а иногда Джин и Оппи случайно сталкивались на вечеринках в Беркли. К тому же Оппи бывал у нее дома и в приемной детской больницы, где Джин работала психиатром. Как-то раз он зашел, чтобы встретиться с ней, в дом ее отца, расположенный за углом от его собственного дома на Игл-Хилл-драйв. В другой раз они вместе выпивали в «Верхней точке», элегантном ресторане с роскошным видом на Сан-Франциско.

Продолжалась ли любовная связь Оппенгеймера и Джин в эти годы, неизвестно. Мы лишь знаем, что он с ней виделся и что эмоциональная связь между ними не угасла. Через некоторое время после свадьбы Роберта и Китти в 1940 году Джин приехала к подруге, Эдит Арнстейн, которая тоже вышла замуж, в Сан-Франциско. Джин стояла у окна, держа на руках маленькую дочь подруги Маргарет Людмилу, как вдруг Эдит спросила, не жалеет ли она, что отказалась выйти за Оппи. Джин ответила «да» и что наверняка вступила бы в брак, «если бы не запуталась до такой степени».

Весной 1943 года Джин уже стала доктором Джин Тэтлок, женщиной, стоящей на пороге успешной медицинской карьеры. Она работала детским психиатром в больнице «Маунт-Сион», где ее пациентами были дети с отклонениями психики. Она определенно нашла карьеру, соответствующую ее темпераменту и уму.

Джин сообщила Оппи, что «очень сильно желает» встретиться с ним накануне их с Китти отъезда в Лос-Аламос. Роберт по какой-то причине отказался. Вряд ли из соображений секретности, ведь он не побоялся лично попрощаться со Стивом Нельсоном. Возможно, против встречи выступила Китти. В любом случае Роберт уехал в Лос-Аламос, так и не встретившись с Джин, и чувствовал себя виноватым. Они переписывались, однако Джин жаловалась подругам, что письма Роберта вызывали у нее недоумение. Она несколько раз страдальчески призывала его вернуться. Роберт знал, что Джин посещала сеансы психолога, его доброго друга доктора Зигфрида Бернфельда, ученика Фрейда и лидера учебной группы, в которой он сам состоял несколько лет. Бернфельд был учителем Джин. Это Роберт тоже знал, как и то, что она была «крайне несчастлива».

Поэтому, когда в июне 1943 года представилась возможность съездить в Беркли, Оппи счел необходимым позвонить Джин и пригласить ее на ужин. Во время поездки за ним следили агенты военной разведки, доложившие свои наблюдения ФБР: «14 июня 1943 года Оппенгеймер направился железнодорожным транспортом из Беркли в Сан-Франциско… где его встретила и поцеловала Джин Тэтлок». Они под руку прошли к машине Джин – зеленому двухместному «плимуту» модели 1935 года, она села за руль и привезла спутника в «Сочимилько», недорогой комплекс, состоящий из бара, кафе и танцевального зала. Они поужинали и выпили; в 22.50 Джин отвезла его к своему дому № 1405 на Монтгомери-стрит в Сан-Франциско, и они поднялись в ее квартиру на верхнем этаже. В 23.30 свет в квартире погас, и Оппенгеймер не выходил до 8.30 следующего утра, когда он и Джин Тэтлок покинули здание вместе. В донесении ФБР отмечается, что «между Оппенгеймером и Тэтлок, похоже, существуют близкие любовные отношения». После обеда агенты вновь наблюдали за Тэтлок и Оппенгеймером в офисе авиакомпании «Юнайтед эйрлайнс» в деловой части Сан-Франциско: «Тэтлок прибыла пешком, Оппенгеймер поспешил ей навстречу. Они ласково приветствовали друг друга и направились к стоящей неподалеку машине Тэтлок, после чего поехали на ужин в гриль-бар “Гриль Кита Карсона”». После ужина Тэтлок подвезла Оппенгеймера в аэропорт, где он сел на самолет до Нью-Мексико. Это была их последняя встреча. Одиннадцать лет спустя следователи задали вопрос: «Вы узнали, почему она так хотела вас видеть?», и он ответил: «Потому что она все еще любила меня».

Донесения о встрече Оппенгеймера и Тэтлок, известного члена Коммунистической партии, дошли до Вашингтона, и вскоре на Роберта пало подозрение в передаче атомных секретов советской разведке. 27 августа 1943 года в записке ФБР, обосновывающей прослушивание телефона Тэтлок, ФБР высказало допущение, что Оппенгеймер «может использовать ее как посредницу или воспользоваться ее телефоном для важных звонков, затрагивающих аппарат Коминтерна…».

Первого сентября 1943 года глава ФБР Дж. Эдгар Гувер написал генеральному прокурору: в связи с проводимым Бюро расследованием шпионажа со стороны агентов советского Коминтерна «установлено, что Джин Тэтлок… стала тайной любовницей обладателя критически важных секретных сведений, связанных с военными нуждами нашей страны». Гувер уверял, что Тэтлок «находится в контакте с сотрудниками аппарата Коминтерна в районе Сан-Франциско и, по имеющимся данным, не только в состоянии получить секретную информацию от человека, с которым связана интимными отношениями, но и в состоянии передавать эту информацию агентам разведки, сотрудникам аппарата». Гувер рекомендовал начать прослушивание телефонных разговоров Тэтлок «с целью установления личности агентов разведки в составе аппарата Коминтерна». Прослушивающие устройства были установлены тем же летом либо военными, либо ФБР.

Двадцать девятого июня 1943 года, всего через две недели после ночи, проведенной Робертом с Тэтлок, полковник Борис Паш, начальник контрразведки сухопутных войск на Западном побережье США, отправил в Пентагон записку, рекомендуя отказать Оппенгеймеру в секретном допуске и уволить его. Паш писал, что у него есть сведения, говорящие о том, что Оппенгеймер, «возможно, все еще связан с Коммунистической партией». Никаких прямых улик у него не было. Он привел в пример встречу Оппенгеймера с Тэтлок и телефонный звонок ученого Дэвиду Хокинсу, «члену партии, состоявшему в контакте с Бернадетт Дойл и Стивом Нельсоном».

Паш подозревал, что Оппенгеймер, даже если он сам не согласился напрямую поставлять научную информацию партии, «мог предоставлять эту информацию другим лицам, с кем поддерживал контакт, которые, в свою очередь, могли передать» сведения о Манхэттенском проекте Советскому Союзу. Естественно, Паш подозревал, что таким средним звеном служила Тэтлок. Коллеги из ФБР наверняка поставили его в известность, что не позднее августа 1943 года Тэтлок начала активно участвовать в делах Компартии.

В представлении Паша Тэтлок являлась главной подозреваемой в шпионаже, и он надеялся это доказать после установки прослушивающего устройства. А если не получится, то воспользоваться отношениями Оппенгеймера с Тэтлок как оружием против ученого. В конце июня Паш изложил свои мысли на этот счет в длинной пояснительной записке новому заму Гровса по вопросам безопасности, подполковнику Джону Лансдейлу, хитрому тридцатиоднолетнему юристу из Кливленда. Паш советовал Лансдейлу: если не получится выгнать Оппенгеймера сразу, ученого следует вызвать в Вашингтон и на месте припугнуть «Законом о борьбе со шпионской деятельностью» и вытекающими из него последствиями. Ему следовало поставить на вид, что военная разведка осведомлена о его связях с Коммунистической партией и что правительство не потерпит передачи сведений его партийным дружкам. Подобно генералу Гровсу, Паш рассчитывал воспользоваться амбициозностью и гордостью Оппенгеймера для того, чтобы держать его в узде: «По мнению моей службы, – писал Паш, – данное лицо лично заинтересовано в защите своего будущего и своей репутации, а также высокой чести, которой оно удостоится в случае успеха настоящего проекта, а потому постарается всячески сотрудничать с правительством в отношении всего, что позволит ему сохранить руководящую должность».

Однако к тому времени Лансдейл успел познакомиться с Оппенгеймером и, в отличие от Паша, проникнуться к ученому симпатией и доверием. В то же время он понимал, что, пока Оппи стоит во главе проекта, его политические связи будут вызывать постоянное беспокойство. Лансдейл направил Гровсу четко сформулированную докладную записку на двух страницах с изложением всех установленных фактов. Он перечислил все группы-«вывески» (по классификации ФБР), в которых Оппи состоял несколько лет, от Американского союза защиты гражданских свобод до Американского комитета защиты демократии и свободы мысли. Лансдейл перечислил связи ученого с такими явными или подозреваемыми коммунистами, как Уильям Шнайдерман, Стив Нельсон, доктор Ханна Л. Питерс, которую Лансдейл назвал «организатором отделения врачей в секции профессиональных работников Коммунистической партии округа Аламида, штат Калифорния», Айзек Фолкоф, а также с личными друзьями вроде Джин Тэтлок, «с которой Оппенгеймер, как утверждается, поддерживает внебрачные отношения», и Хоконом Шевалье, «считающимся членом Коммунистической партии». На взгляд Лансдейла, больше всего Оппенгеймера дискредитировало то, что помощница Стива Нельсона Бернадетт Дойл «по сведениям, полученным из надежного источника [т. е. путем перехвата телефонных разговоров], отзывалась о Дж. Р. Оппенгеймере и его брате Фрэнке как о действительных членах Коммунистической партии».

Тем не менее Лансдейл не стал предлагать увольнения Оппенгеймера. Вместо этого он рекомендовал Гровсу в июле 1943 года «дать понять Оппенгеймеру, что у вас есть надежные сведения, изобличающие попытки Компартии заполучить информацию» о Манхэттенском проекте. «Скажите ему, – писал Лансдейл, – что вам известна личность некоторых предателей, участвующих в этой деятельности…» Иные из них, отмечал Лансдейл, пока еще не проявили себя, и по этой причине армейцы будут методически удалять из проекта всех, кто придерживается линии Коммунистической партии. Никаких массовых чисток – увольнения будут опираться на тщательное расследование и весомые доказательства. Лансдейл намеревался использовать для этого Оппенгеймера: «Ему необходимо сказать, что мы долго думали, прежде чем проявить к нему доверие в таком вопросе… ввиду его известной симпатии к Коммунистической партии, а также связей и дружбы с некоторыми ее членами». Похоже, что Лансдейл всерьез надеялся, что такой подход заставит Оппенгеймера выдать сообщников. Другими словами, Лансдейл советовал Гровсу пригрозить Оппенгеймеру потерей должности директора по науке, чтобы превратить его в стукача.

В течение многих месяцев, да и, по сути, весь период работы на государственной службе Оппенгеймера постоянно донимали различные варианты «подкопов» в духе Паша – Лансдейла. В Лос-Аламосе ему придавали помощников, в действительности являвшихся «специально обученными агентами военной контрразведки, играющими роль не только телохранителей, но и тайных агентов на рабочем месте». Водитель и телохранитель Оппи Эндрю Уокер был агентом контрразведки и подчинялся непосредственно полковнику Пашу. Почту ученого вскрывали, телефон прослушивали, в кабинете установили «жучки». Плотное физическое и электронное наблюдение продолжалось и в послевоенные годы. На бывшие связи Оппенгеймера то и дело указывали комитеты конгресса и ФБР, ему то и дело намекали, что он подозревается в принадлежности к Коммунистической партии.

Глава семнадцатая. «Оппенгеймер говорит правду…»

Я всецело согласен, чтобы меня расстреляли, если я что-то сделал не так.

Роберт Оппенгеймер подполковнику Борису Пашу

Генерал Гровс согласился с рекомендациями подполковника Лансдейла. Оппенгеймеру позволили остаться на посту директора по науке, а Лансдейлу – опутать ученого своей секретной паутиной. Неудивительно, что Паш принял эту тонкую стратегию в штыки, однако 20 июля 1943 года Гровс приказал отделу безопасности Манхэттенского проекта выдать Оппенгеймеру секретный допуск. Это требовалось сделать «независимо от имеющихся сведений о мистере Оппенгеймере. Он абсолютно незаменим для проекта». Решение довело до точки кипения не одного Паша. Сообщая Оппенгеймеру о выдаче секретного допуска, порученец Гровса подполковник Кеннет Николс предупредил ученого: «В будущем прошу вас избегать встреч с вашими сомнительными друзьями и помнить, что за пределами Лос-Аламоса мы будем за вами следить». Николс и без того сильно недолюбливал Оппенгеймера – не только из-за прежних связей с коммунистами, но и потому, что, на его взгляд, Оппенгеймер подрывал безопасность Лос-Аламоса, принимая на работу всяких «сомнительных лиц». Чем больше он наблюдал за Оппенгеймером, тем больше его презирал. То, что Гровс не разделял эмоций подчиненного и решил доверять физику, еще больше раздражало Николса и усугубляло его неприязнь к Оппенгеймеру.

Если дотянуться до самого Оппенгеймера не получалось, то на примете имелись более доступные цели – например, протеже Оппенгеймера Росси Ломаниц. 27 июля 1943 года юного физика – ему исполнился всего двадцать один год – вызвали в кабинет Эрнеста Лоуренса и объявили, что он назначен старшим группы в лаборатории радиации. Однако буквально через три дня, как следствие отчета Паша о проведенном расследовании, Ломаниц получил заказное письмо со штампом призывной комиссии, предписывающее явиться на следующий день для прохождения медосмотра. Ломаниц немедленно позвонил Оппенгеймеру в Лос-Аламос и рассказал о случившемся. В тот же день Оппи отправил в Пентагон телеграмму, указывая на «очень серьезную ошибку. Ломаниц – единственный человек в Беркли, способный взять на себя эту ответственность». Несмотря на ходатайство Оппи, Ломаница спешно призвали в армию.

Несколькими днями позже Лансдейл пришел в кабинет Оппенгеймера в Лос-Аламосе для длительной беседы. Лансдейл предостерег Оппенгеймера от дальнейших попыток помощи Ломаницу, объявив, что молодой физик виновен в «нарушениях режима секретности, которые нельзя оставить без внимания или оправдать». Лансдейл утверждал, что Ломаниц не прекратил политической деятельности даже после начала работы в лаборатории радиации. «Я возмущен», – признался Оппенгеймер и объяснил, что Ломаниц обещал отказаться от партийной работы, если его возьмут на работу над проектом создания бомбы.

После этого между Лансдейлом и Оппенгеймером состоялась общая беседа о Коммунистической партии. Лансдейл заявил, что его, как офицера военной разведки, не интересуют политические убеждения человека. Он озабочен лишь предотвращением передачи засекреченной информации посторонним лицам. К удивлению Лансдейла, Оппенгеймер горячо возразил, что не потерпит, чтобы его подчиненные в рамках проекта состояли в Коммунистической партии. Согласно донесению Лансдейла о проведенной беседе, Оппенгеймер объяснил: «Член партии всегда сталкивается с конфликтом интересов». Партийная дисциплина «крайне сурова и несовместима с полной приверженностью проекту». Он дал понять, что имеет в виду только действительных членов Компартии. Бывшие члены – совсем другое дело, он знал нескольких бывших членов, ныне работающих в Лос-Аламосе.

Прежде чем Лансдейл успел попросить его назвать имена этих бывших членов, кто-то вошел в кабинет и помешал им. У Лансдейла сохранилось четкое впечатление, что Оппенгеймер «пытался рассказать о своем членстве в партии и о том, что, начав эту работу, разорвал все связи с партией». По мнению офицера, Оппенгеймер в целом «производил полную видимость искреннего человека». Ученый изъяснялся «едва уловимыми намеками», но в то же время «горел желанием» объяснить свое отношение. В последующие месяцы между ними иногда вспыхивали разногласия по поводу соблюдения режима секретности, однако Лансдейл всегда считал Оппенгеймера верным и преданным гражданином Америки.

Оппенгеймера, однако, разговор с Лансдейлом заставил беспокоиться. Тот факт, что Ломаница, невзирая на заступничество Оппи, убрали из лаборатории радиации, наводил на дурные мысли. Не зная сути «нарушений секретного режима», повлекших увольнение молодого ученого, Оппенгеймер подозревал, что причиной послужили попытки по созданию профсоюза под эгидой FAECT. В этой связи он вспомнил о Джордже Элтентоне, инженере «Шелл», попросившем Шевалье выйти на него с предложением о передаче проектной информации Советам, и о том, что Элтентон тоже активно работал в профсоюзе FAECT. Разговор с Шевалье на кухне о задумке Элтентона, от которой Роберт отмахнулся как от ребячества, теперь предстал в серьезном свете. Встреча с Лансдейлом послужила толчком для судьбоносного шага: Роберт решил рассказать властям о деятельности Элтентона.

Генерал Гровс позже сообщил ФБР, что Оппенгеймер впервые назвал ему фамилию Элтентона в начале или середине августа. Однако Оппенгеймер на этом не остановился. 25 августа 1943 года во время поездки по делам проекта в Беркли Роберт явился в кабинет лейтенанта Лайла Джонсона, офицера отдела безопасности, курировавшего лабораторию радиации. После короткого разговора о Ломанице Оппенгеймер сообщил, что в городе есть человек, работающий в «Шелл девелопмент корпорейшн», активный участник FAECT. Его фамилия – Элтентон, и к нему следует присмотреться. Роберт намекнул, не раскрывая подробностей, что Элтентон пытался получить сведения о работе лаборатории радиации. Когда Оппенгеймер ушел, лейтенант Джонсон немедленно позвонил своему начальнику, полковнику Пашу, и тот распорядился пригласить Оппенгеймера на следующий день для повторной беседы. Вечером под крышкой стола Джонсона был установлен маленький микрофон с проводом, ведущим к записывающему устройству, спрятанному в соседней комнате.

На следующий день Оппенгеймер явился на беседу, которая сыграет роковую роль в его жизни. Как только он переступил порог кабинета, его представили Пашу. До этого дня они не встречались, однако Оппи был наслышан о полковнике. Когда все трое сели за стол, Паш немедленно завладел инициативой.

Полковник начал издалека: «Рад вас видеть. <…> Генерал Гровс возложил на меня определенную ответственность – это все равно что присматривать за ребенком издали, не имея возможности наблюдать за ним воочию. Я не отниму у вас много времени».

– Ничего страшного, – ответил Оппенгеймер. – Время не играет роли.

Когда Паш начал задавать вопросы о вчерашней беседе с лейтенантом Джонсоном, Оппенгеймер перебил его и заговорил о том, ради чего пришел, – истории с Росси Ломаницем. Оппенгеймер спросил, следует ли ему поговорить с Росси, и выразил желание указать тому на неподобающее поведение.

Паш прервал его, заметив, что у него есть более серьезные заботы. Существуют ли «другие группы», проявляющие интерес к лаборатории радиации?

– А-а, я думаю, что это так, – ответил Оппенгеймер, – но у меня нет сведений о них из первых рук. После этого он добавил: «Мне кажется правдивой информация о человеке, связанном с советским консулом, чьего имени я не знаю, сообщившем через посредников людям, занятым в этом проекте, о имеющейся у него возможности передачи без риска утечки, скандала и тому подобных вещей любой информации, которой те пожелают поделиться». После этого он упомянул свою озабоченность возможностью «выдачи секретов» людьми, вращающимися в тех же кругах. Назвав попытку сотрудника советского консульства собирать сведения о лаборатории радиации «реальным фактом», Оппенгеймер тут же изложил внимательно слушающему Пашу свою позицию: «Если честно, я не против того, чтобы верховный главнокомандующий проинформировал русских о нашей работе. По меньшей мере, такой вариант заслуживает обсуждения, однако я против идеи передачи сведений с черного хода. Я считаю, что за этим не помешало бы проследить».

Паш, воспитанный на ненависти к большевикам, ровным голосом спросил: «Не могли бы вы объяснить поконкретнее, какой именно информацией вы располагаете? Вы, конечно, понимаете, что этот этап [передача секретной информации] для меня так же интересен, как и весь проект для вас».

– Могу лишь сказать, – ответил Оппенгеймер, – что контакты всегда устанавливались с другими людьми, и это их тревожило, поэтому они обсуждали их со мной.

Оппенгеймер употребил множественное число, как если бы рассуждал не об одном, а нескольких эпизодах. Он пришел на беседу плохо подготовленным, надеясь продолжить с лейтенантом Джонсоном разговор о Ломанице, а вместо этого столкнулся с Пашем. Направленность вопросов заставила его нервничать и говорить лишнее.

Память о коротком обмене словами с Шевалье на кухне в Беркли полгода назад успела потерять четкость. Возможно, Шевалье упоминал (как это сделал Элтентон на допросе ФБР), что Элтентон просил найти подход к трем ученым – Лоуренсу, Альваресу и Оппенгеймеру. А может, Оппи имел в виду какие-то другие разговоры о необходимости передачи Советам военных технологий. Почему бы и нет? Множество его учеников и соратников ежедневно одолевала тревога, что фашисты выиграют войну в Европе. Они прекрасно понимали, что только советская армия способна предотвратить катастрофу. Многие физики, работавшие в то время в лаборатории радиации, не записывались в армию лишь потому, что были убеждены – нередко самим Оппенгеймером, что их участие в особом проекте внесет весомый вклад в победу. И эти люди, естественно, обсуждали, все ли сделало их правительство, чтобы помочь тем, кто принял на себя главный удар фашистского нашествия. Оппенгеймер, несомненно, много раз слышал высказывания коллег и студентов в поддержку оказания помощи осажденным русским – не в последнюю очередь потому, что в то время американская пресса изображала Советы как героических союзников.

Оппенгеймер попытался объяснить Пашу, что люди, предлагавшие помогать СССР, приходили к нему с «кашей в голове, а не конкретными планами сотрудничества». Они положительно относились к идее помощи союзнику, но отшатывались от мысли передавать информацию, по выражению Оппенгеймера, «с черного хода». Роберт повторил то, что раньше говорил Гровсу и лейтенанту Джонсону: за Джорджем Элтентоном, сотрудником «Шелл девелопмент корпорейшн», следует проследить. «Его возможно просили, – предположил Оппенгеймер, – сделать для доставки информации все, что возможно». Элтентон упомянул об этом в разговоре с человеком, знакомым с одним из сотрудников проекта.

Когда Паш начал давить, пытаясь узнать имя последнего, Оппенгеймер вежливо отказался по той причине, что этот человек был совершенно ни в чем не виновен. «Я вам вот что скажу, – продолжал Оппенгеймер, – мне были известны два-три случая, и двое из этих людей приехали со мной в Лос-Аламос, они мои близкие соратники». На обоих выходили по отдельности с промежутком в неделю. Третий, сотрудник лаборатории радиации, уже уехал или ожидал перевода на «объект Х», завод в Оук-Ридж, штат Теннесси. В контакт с ними вступил не Элтентон, а третье лицо, чье имя Оппенгеймер отказался назвать, потому что «это было бы ошибкой». Оппенгеймер заверил, что искренне верит в невиновность этого человека. Он выдумал, что этот человек якобы случайно встретил Элтентона на вечеринке и Элтентон сказал: «Вы не могли бы мне помочь? Дело серьезное, потому что мы знаем – здесь ведется важная работа, и считаем, что результатами надо поделиться с союзниками. Вы бы не могли прозондировать желание этих людей оказать нам помощь?»

Помимо частичного признания, что третьим лицом был сотрудник кафедры в Беркли, Оппенгеймер упрямо отказывался сообщить подробности, повторяя: «Я вам уже сказал, откуда шла инициатива [от Элтентона] и что все остальное было не более чем случайностью…» Оппенгеймер указал на Элтентона, потому что считал его «опасным для нашей страны». Но своего друга Хока он не ставил на одну доску с Элтентоном, полагая, что Шевалье ни в чем не виноват. «Посредник между Элтентоном и сотрудником проекта, – сказал Оппенгеймер Пашу, – считал идею неудачной, но передал предложение, как есть. Не думаю, что он его поддерживал. Нет, я это знаю точно».

Отказываясь называть любые имена, кроме Элтентона, Оппи в то же время свободно и в мелких подробностях описал, как посредник выходил на его друзей. Чтобы придать истории безобидный вид, он заявил Пашу: «Позвольте обрисовать вам подоплеку. Подоплека… ну, вы и сами знаете, как трудно складываются отношения между двумя союзниками, к тому же многие не настроены к России дружелюбно, поэтому многие из секретных сведений – о радарах и прочем – до нее не доходят, в то время как они там сражаются не на жизнь, а на смерть и хотели бы знать, что происходит, и это предложение было призвано компенсировать изъяны официальной коммуникации. Вот в какой форме все это было подано».

«Ага, ясно», – ответил Паш.

«Разумеется, – поспешил признать Оппенгеймер, – так как подобные контакты не санкционированы, это, по сути, означает измену». Однако дух предложения сам по себе не являлся изменой, убеждал Оппи. Помощь советским союзникам «по существу, является государственной политикой…». Людям всего лишь предложили компенсировать бюрократические «изъяны» официальных отношений с русскими. Оппенгеймер даже объяснил, каким образом сведения должны были поступать русским. Как объяснили его друзья, на которых вышел человек, говоривший с Элтентоном, им предлагали встречу с последним. Им объясняли, что «этот человек, Элтентон, имеет хорошие связи с сотрудником [советского] посольства, приданным консульству, на кого можно положиться (так утверждалось) и который умел делать микрофильмы и черт знает что еще».

«Секретные сведения», «измена», «микрофильмы». Все эти слова Оппенгеймера всполошили Паша, и без того уверовавшего, что Оппенгеймер, если не был закоренелым коммунистическим агентом, то представлял собой большой риск для национальной безопасности. Паш не мог понять сидящего перед ним человека. Хотя он и Оппенгеймер жили в соседних городах, их миры разделяла пропасть. Бывший школьный футбольный тренер и офицер разведки не мог взять в толк, как Оппи мог с такой уверенностью говорить об измене и тут же с не меньшим упорством принципиально отказываться назвать имена якобы невинных лиц.

За полгода, минувших после разговора с Шевалье, Оппенгеймер во многом изменился. Лос-Аламос сделал из него другого человека. Теперь он возглавлял лабораторию, создающую бомбу, и на его плечи легла ответственность за успешный исход проекта. Но в других отношениях он оставался самонадеянным, гениальным профессором физики, ежедневно демонстрировавшим глубокие познания по удивительно широкому спектру вопросов. Оппи понимал, что у Паша есть свои обязанности, однако был уверен, что сам способен решить, кто представляет собой риск для безопасности (Элтентон), а кто нет (Шевалье). Он даже заявил Пашу, что, на его взгляд, «связь с коммунистическим движением несовместима с работой в рамках секретного военного проекта, невозможно одновременно сохранять преданность и одному и другому делу». Более того, он сказал Пашу: «Мне кажется, много блестящих, думающих людей что-то нашли для себя в коммунистическом движении и свое место в нем – возможно, это не так плохо для страны. Но в военном проекте, как я полагаю, этому нет места…»

Роберт повторил то, что говорил Лансдейлу несколько недель назад: партийная дисциплина ставила членов партии перед конфликтом интересов. Он привел в пример Ломаница, за которого «чувствовал себя в ответе». Ломаниц, сказал Оппи, «возможно, сболтнул лишнего в таких кругах [имея в виду Коммунистическую партию], где это могло привести к неприятностям». Роберт не сомневался, что на Ломаница часто выходили люди, «считавшие своим долгом передать по цепочке, если что-то услышат…». По этой причине для всех будет проще, если коммунистов не будут допускать к секретным военным проектам.

По прошествии времени кажется невероятным, что Оппенгеймер пытался убедить Паша в невиновности всех людей, причастных к этим контактам. «Я вполне уверен, что никто из этих ребят, – за исключением, возможно, русского, попросту работающего на свою страну, – никто другой не считал, будто делает что-то запретное, и не видел в своих действиях никакого противоречия с политикой нашего государства, разве только с некоторыми типами в Госдепартаменте, блокирующими такие контакты». Оппи указал на то, что Госдеп делится информацией с Великобританией и что многие не видят большой разницы с предоставлением аналогичной информации Советам. «Если бы такой обмен шел, скажем, с нацистами, это был бы совсем другой коленкор».

С точки зрения Паша, все эти доводы выглядели возмутительно и вдобавок неуместно. Элтентон и еще один человек, не названный сотрудник кафедры, пытались заполучить информацию о Манхэттенском проекте, а это – шпионаж. Тем не менее Паш терпеливо выслушал поучения Оппенгеймера относительно подхода к решению проблем безопасности и постарался вернуть разговор к Элтентону и неизвестному посреднику. Паш объяснил, что не исключает необходимости вернуться к этому разговору в будущем и потребовать назвать имена. Оппенгеймер еще раз заявил, что всего лишь пытается «действовать взвешенно» и «проводить черту» между теми, кто, подобно Элтентону, проявлял личную инициативу, и теми, кто негативно отнесся к его предложению.

Они спорили еще некоторое время. Паш пытался шутить, говоря: «Я не настаиваю (ха-ха), но…»

«Вы настаиваете, – отрезал Оппенгеймер, – но этого требует ваша работа».

В конце беседы Оппенгеймер вернулся к своим подозрениям насчет профсоюза FAECT: главное, что «там происходили вещи, за которыми следовало бы проследить». Он даже предложил: «Не помешало бы внедрить человека в местное отделение FAECT и посмотреть, что он сможет узнать». Паш немедленно ухватился за эту идею и спросил, знаком ли Оппенгеймер с кем-либо из членов профсоюза, кто мог бы стать осведомителем. Роберт ответил «нет» и добавил, что знает только, что председателем является «парень по имени [Дэвид] Фокс».

Затем Оппенгеймер заверил Паша, что, как начальник Лос-Аламоса, уверен: у него «на сто процентов все в порядке. <…> Так правильно будет сказать, я думаю», и прибавил: «Я всецело согласен, чтобы меня расстреляли, если я что-то сделал не так».

Когда Паш упомянул, что, возможно, приедет в Лос-Аламос, Оппенгеймер пошутил: «Мой девиз – Бог в помощь». Перед уходом Оппенгеймера записывающее устройство перехватило бормотание Паша: «Желаю удачи». Оппенгеймер ответил: «Большое спасибо».

Оппенгеймер повел себя странно и в итоге с катастрофическими для себя последствиями – подал сигнал тревоги о шпионаже, обвинил Элтентона, дал описание безымянного «безвинного» посредника и сообщил, что этот невиновный посредник вступал в контакты с другими учеными, тоже невиновными.

Не следует забывать, что втайне от Оппенгеймера разговор был записан и расшифрован. Материал подшили к досье Оппенгеймера, и хотя впоследствии он утверждал, что его слова о контактах (о двух или трех, неясно) были неточны, и назвал это «сказкой про белого бычка», так и не смог объяснить, зачем это рассказывал, не сумел доказать, когда говорил правду, а когда лгал, – во время разговора с Пашем или после. Такое впечатление, что Роберт непроизвольно проглотил бомбу с часовым механизмом, которая взорвется через десять лет.

После разговора с Оппенгеймером Паш, Лансдейл и Гровс поняли, что столкнулись с серьезной проблемой. 12 сентября 1943 года Лансдейл пригласил Роберта на еще один длительный откровенный разговор. Прочитав протокол предыдущего опроса Оппенгеймера, он решил докопаться до самой сути шпионских контактов. Новая беседа тоже тайно записывалась.

Лансдейл начал с явной попытки лести: «Хочу заявить без малейшего намерения польстить вам… что вы, вероятно, самый умный человек, с кем мне доводилось встречаться». Затем контрразведчик признал, что был не до конца откровенен с ученым во время предыдущих бесед, но теперь готов «говорить совершенно открыто». Лансдейл объяснил: «Нам с февраля известно, что некоторые лица передают советскому правительству сведения об этом проекте». По его словам, Советы были в курсе масштабов проекта, знали об объектах в Лос-Аламосе, Чикаго и Оук-Ридже и в целом имели представление о графике работ.

Новость по-настоящему шокировала Оппенгеймера. «Могу сказать, что я об этом не слышал, – заявил он Лансдейлу. – Я знаю об одной попытке получения информации в прошлом, но я не могу… не помню дату, хотя старался ее вспомнить».

Разговор вскоре перешел на роль Компартии, оба признали, что слышали о партийной директиве – любой выполняющий секретную работу член партии должен покинуть ее ряды. Роберт заметил, что его брат Фрэнк разорвал связи с партией. Более того, полтора года назад, начав работу в рамках проекта, Роберт попросил жену Фрэнка Джеки прекратить общение с членами КП. «Послушались ли они меня на самом деле, я не знаю». Роберт признался, что его тревожили друзья брата – «очень левые, и я считаю, что участие в собраниях их ячейки не всегда можно назвать полезными контактами».

Лансдейл со своей стороны объяснил, каким он видит подход к вопросам безопасности. «Вы не хуже меня знаете, – сказал Лансдейл, – как трудно доказать наличие коммунистических взглядов». К тому же главная задача состояла в создании «изделия», и, по мнению Лансдейла, политические настроения сотрудника не играли роли, если только не мешали работе. В конце концов, все одинаково рисковали жизнью, стремясь вовремя создать бомбу, и «мы не хотели бы удушить [проект] заботой о его охране». Однако, если человека подозревали в шпионаже, требовалось решение – то ли отдавать его под суд, то ли попросту снять с проекта.

После такого вступления Лансдейл напомнил Оппенгеймеру о том, что тот рассказал Пашу об Элтентоне. Оппенгеймер еще раз повторил, что не считает правильным называть имя человека, передавшего предложение Элтентона. Лансдейл заметил, что Оппенгеймер говорил о «трех сотрудниках проекта», на которых выходил посредник, и что все «в принципе, послали его к черту». Оппенгеймер подтвердил, что это правда. Лансдейл спросил Оппи: может ли он быть уверен, что Элтентон не выходил на других ученых. «Нет, – ответил Оппенгеймер. – Я не могу этого знать». Он выразил понимание, почему Лансдейл так стремится вскрыть канал первой попытки выхода на ученых, но по-прежнему не захотел вмешивать в это других.

«Я не решаюсь назвать другие имена, потому что не считаю остальных известных мне людей в чем-либо виноватыми. <…> Они не из тех, кого можно как-то привязать к этому делу. То есть я чувствую, что в этом нет никакого порядка и системы». Поэтому он счел «справедливым» не называть имя посредника «из чувства долга».

Сменив тему, Лансдейл попросил Оппенгеймера назвать имена тех сотрудников проекта в Беркли, кого он считал настоящими или бывшими членами Компартии. Оппенгеймер назвал несколько фамилий. Во время последнего визита в Беркли он узнал, что членами партии были Росси Ломаниц и Джо Вайнберг. И секретарша Джейн Мьюр. Из числа сотрудников Лос-Аламоса некоторое время состояла в партии Шарлотта Сербер. В отношении своего друга Боба Сербера он сказал: «Я допускаю такую возможность, но точно не знаю».

– А как насчет Дэйва Хокинса?

– Не думаю. Я бы не сказал.

– А сами вы когда-нибудь были членом Коммунистической партии?

– Нет.

– Вы, вероятно, состояли во всех организациях-вывесках на побережье[17].

– Почти, – небрежно ответил Оппенгеймер.

– Можно ли сказать, что в какой-то период времени вы были попутчиком?

– Пожалуй. Мое участие в таких вещах было очень коротким и очень интенсивным.

Позднее Лансдейл попросил объяснить, почему Оппенгеймер принимал такое интенсивное, хотя и непродолжительное участие в делах партии, но так и не вступил в ее ряды. Оппенгеймер заметил, что многие люди, с которыми он дискутировал, вступали в партию из «обостренного чувства справедливости». Некоторые из них «проявляли невероятный пыл», сродни религиозному фанатизму.

«Чего я не понимаю, – прервал его Лансдейл, – так это одной особенности. Они не придерживаются постоянных идеалов. <…> Возможно, они придерживаются марксизма, но в то же время следуют всем зигзагам и поворотам партийной линии, лишь бы угодить внешней политике другого государства».

Оппенгеймер согласился с выводом, сказав: «Это не просто взбалмошное убеждение. <…> Я считаю совершенно немыслимо[.] Мое членство в Коммунистической партии. [Ясно, что Оппенгеймер хотел здесь сказать, что считает “немыслимым” свое вступление в Компартию.] В тот период, когда я участвовал, было много положений, в которые я горячо верил, в их правильность и в задачи партии…»

– Позвольте спросить, что это был за период?

– Это было во время испанской войны перед заключением [германо-советского] пакта.

– Перед заключением пакта? Вы в это время с ними порвали? Я правильно понял?

– Я ничего не рвал. Мне нечего было рвать. Я всего лишь постепенно ушел из одной организации за другой. (Курсив наш.)

Когда Лансдейл попытался еще раз выведать у него фамилии, Оппенгеймер ответил: «Я поступил бы низко, если бы стал вмешивать человека, о чьей невиновности готов побиться об заклад».

Лансдейл вздохнул и закончил опрос фразой «хорошо, сэр».

Через два дня, 14 сентября 1943 года, Гровс и Лансдейл провели с Оппенгеймером еще одну беседу об Элтентоне. Она состоялась в поезде на пути из Шайенна в Чикаго, отчет составил Лансдейл. Гровс поднял вопрос об Элтентоне, однако Оппенгеймер сказал, что откроет имя посредника, только если получит приказ. Месяцем позже он опять отказался назвать имя. Любопытно, что Гровс смирился с отказом. Он отнес его на счет «типичного поведения американского школьника, считающего, что закладывать друзей западло». Под нажимом ФБР, требовавшего более подробных сведений о деле, Лансдейл сообщил, что, по его и Гровса мнению, Оппенгеймер говорил правду.

Большинство подчиненных Гровса не разделяли доверия своего начальника к Оппенгеймеру. В начале сентября 1943 года у Гровса состоялся разговор с еще одним офицером службы безопасности Манхэттенского проекта, Джеймсом Мюрреем. Раздосадованный выдачей ученому секретного допуска, Мюррей задал генералу гипотетический вопрос: допустим, что в Лос-Аламосе обнаружили двадцать явных коммунистов и улики положили на стол перед Оппенгеймером. Как он на это отреагирует? Гровс ответил: доктор Оппенгеймер назвал бы этих ученых людьми либеральных взглядов и сказал бы, что для беспокойства нет оснований. После чего рассказал Мюррею одну историю. Несколько месяцев назад Оппенгеймера попросили поставить подпись под подпиской о неразглашении, которая среди всего прочего содержала фразу «буду всегда хранить преданность Соединенным Штатам Америки». Оппенгеймер расписался, но зачеркнул эти слова и вместо них написал «ручаюсь своей репутацией ученого». Хотя слово «преданность» пришлось ему не по вкусу, он тем не менее поклялся в своей благонадежности званием ученого. Этот экстравагантный шаг имел целью показать Гровсу, что Оппенгеймер поклоняется алтарю науки и обязуется всемерно содействовать успеху проекта.

Гровс объяснил Мюррею, что Оппенгеймер воспринял бы любую подрывную деятельность в Лос-Аламосе как измену ему лично. «Другими словами, – продолжал Гровс, – это не вопрос национальной безопасности, вопрос скорее стоял бы о противодействии некоего лица [Оппенгеймеру], мешающего ему обрести репутацию, которую он заслужит, если полностью доведет проект до конца». По мнению Гровса, честолюбие Оппенгеймера гарантировало его благонадежность. Согласно рукописному конспекту беседы, сделанному Мюрреем, Гровс объяснил, что «жена [Оппенгеймера] толкает его к славе, и, по мнению его жены, до сих пор все лавры и почести доставались [Эрнесту] Лоуренсу, тогда как она считает, что ее муж заслуживает почестей в большей степени… для доктора это – большой шанс сделать себе имя и войти в мировую историю». По этой причине, заключил Гровс, «есть мнение, что он будет хранить верность Соединенным Штатам…».

Гровс уважал людей с неудержимым честолюбием и доверял им. Этим качеством он был похож на Оппи, вместе они преследовали одну высшую цель – создание абсолютного оружия, которое позволит победить фашизм и выиграть войну.

Гровс считал себя хорошим знатоком людей и видел в Оппенгеймере человека непреложных моральных принципов. При этом он понимал, что без фамилии посредника армейско-фэбээровское расследование дела Элтентона ни к чему не приведет. Поэтому в начале декабря 1943 года он отдал Оппенгеймеру приказ назвать имя посредника, передавшего предложение Элтентона. Оппенгеймер, пообещавший подчиниться приказу, неохотно назвал Шевалье, подчеркнув, что его друг не опасен и не повинен в шпионаже. Сверив показания Роберта Пашу от 26 августа с новыми сведениями, полковник Лансдейл 13 декабря сообщил в ФБР: «Профессор Дж. Р. Оппенгеймер сообщил о том, что три участника проекта РМЗ [проект разработки металлов-заменителей – раннее название проекта создания атомной бомбы] сообщили ему о приглашении к совершению актов шпионажа, сделанном неустановленным профессором Калифорнийского университета». Получив приказ назвать посредника, сообщал Лансдейл, Оппенгеймер указал на Шевалье. Письмо Лансдейла не упоминало фамилий трех ученых, на которых вышел Шевалье, – либо потому, что Оппенгеймер все-таки отказался их назвать, либо, скорее всего, потому, что Гровс приказал назвать лишь фамилию посредника. ФБР этим настолько оскорбилось, что через два месяца, 25 февраля 1944 года, потребовало от Гровса, чтобы Оппенгеймер назвал имена «других ученых». Видимо, Гровс даже не потрудился откликнуться на этот запрос – Бюро не смогло найти в архиве его ответ.

Все в том же духе «Расёмона» существует и другая версия этой истории. 5 марта 1944 года агент ФБР Уильям Харви составил обзорную записку под названием «CINRAD»[18]. В марте 1944 года[19] Харви доложил: «Генерал Лесли Р. Гровс имел с Оппенгеймером разговор. <…> Оппенгеймер окончательно показал, что Шевалье выходил только на одного человека – его брата Фрэнка Оппенгеймера». По этой версии, Шевалье обратился к Фрэнку, а не к Роберту осенью 1941 года. Фрэнк якобы немедленно сообщил об этом брату, который тут же позвонил Шевалье и устроил ему «адскую выволочку».

Если в этом деле был замешан Фрэнк, то оно предстает в совершенно другом свете. Однако эта версия не только ненадежна, она попросту неверна. С какой стати Шевалье стал бы выходить вместо ближайшего друга на Фрэнка, которого он практически не знал? К тому же глупо утверждать, что Фрэнка осенью 1941 года могли просить предоставить информацию о проекте, который по-настоящему начался только летом 1942 года. Кроме того, Шевалье и Элтентон независимо друг от друга подтвердили на допросе в ФБР, что беседа проходила между Оппенгеймером и Шевалье на кухне дома в Игл-Хилл зимой 1942–1943 года. И наконец, записка Харви от 5 марта – единственный документ того времени, в котором упоминается Фрэнк Оппенгеймер. После поиска в своих архивах ФБР сообщило, что «первичный источник сведений о причастности Фрэнка Оппенгеймера в делах ФБР не установлен». Тем не менее, когда донесение Харви подшили к фэбээровскому досье Оппенгеймера, эта часть истории зажила своей собственной неистребимой жизнью[20].

Глава восемнадцатая. «Самоубийство, мотив не установлен»

Мне все опротивело…

Джин Тэтлок, январь 1944 г.

Осенью 1943 года подполковник Борис Паш провел два нервных месяца, пытаясь установить личность того, кто рассказал Оппенгеймеру о передаче данных в советское консульство. Он и его агенты безрезультатно по нескольку раз опросили множество студентов и преподавателей Беркли. Паш вел расследование с настырным упорством и был крайне враждебно настроен по отношению к Оппенгеймеру. В итоге Гровс решил, что Паш только без толку тратит время и ресурсы и что расследование ни к чему не приведет. Именно это побудило Гровса приказать Оппенгеймеру в начале декабря 1943 года выдать посредника (Шевалье). В то же время Гровс решил, что таланты Паша пригодятся в другом месте. В ноябре его назначили военным руководителем секретной операции под кодовым названием «Алсос», преследовавшей цель выяснить состояние атомного проекта нацистского режима путем захвата немецких ученых. Паша перевели в Лондон, где следующие полгода он готовил сверхсекретную группу ученых и военных к высадке вслед за союзными войсками на побережье европейского континента. Друзья Паша из управления ФБР в Сан-Франциско, однако, и после его отъезда продолжали подслушивать телефонные разговоры Джин Тэтлок, которые она вела из своей квартиры в Телеграф-Хилл. Проходил месяц за месяцем, а фэбээровцы все еще не могли найти какие-либо доказательства того, что молодой психиатр выполняла роль связной Оппенгеймера (или кого-то еще) для передачи секретной информации Советам. Тем не менее приказа о прекращении слежки вашингтонская штаб-квартира Бюро не давала.

В начале 1944 года, вскоре после окончания периода отпусков, Тэтлок впала в очередную депрессию. Отец, которого она посетила в Беркли в понедельник 3 января, нашел ее в «угнетенном» состоянии. Уезжая, она пообещала позвонить ему на следующий день вечером. Не дождавшись звонка, Джон Тэтлок позвонил сам – Джин не взяла трубку. В среду с утра он попробовал дозвониться еще раз, после чего поехал к ней на квартиру в Телеграф-Хилл. Прибыв к часу дня, он позвонил у дверей. Когда ему никто не открыл, шестидесятисемилетний профессор Тэтлок влез в окно.

В квартире он обнаружил тело дочери «лежащим на куче подушек в конце ванной, голова находилась под водой в до половины наполненной ванне». По непонятной причине профессор Тэтлок не вызывал полицию. Вместо этого он отнес тело дочери на диван в гостиной. На обеденном столе он обнаружил недописанную предсмертную записку, нацарапанную карандашом на обратной стороне конверта. Среди прочего в ней говорилось: «Мне все опротивело. <…> Тем, кто меня любил и помогал мне, желаю любви и мужества. Я хотела жить и отдавать, но что-то меня парализовало. Я чертовски старалась понять, что, и не могла. <…> Мне кажется, я бы стала обузой на весь остаток моей жизни – по крайней мере, у меня есть возможность не взваливать парализованную душу на плечи борющегося мира». Дальше слова превращались в нечитаемые каракули.

Потрясенный Тэтлок начал обыскивать квартиру. Через некоторое время он обнаружил личную корреспонденцию Джин и несколько фотографий. Что бы он ни прочитал в письмах, это побудило его развести в камине огонь. Пока мертвая дочь лежала на диване, он методично сжег всю ее корреспонденцию и часть фотографий. Прошло несколько часов. Сначала он позвонил в похоронное бюро. Кто-то из работников похоронного бюро наконец вызвал полицию. Когда полиция и заместитель городского коронера в 5.30 пополудни прибыли на место, в камине еще тлели остатки сожженных писем. Тэтлок сообщил, что письма и фотографии принадлежали его дочери. С того момента, когда он обнаружил ее тело, прошло четыре с половиной часа.

Профессор Тэтлок повел себя, мягко говоря, необычно. С другой стороны, родственники, внезапно обнаружившие покончившего с собой близкого человека, зачастую ведут себя неестественным образом. В то же время методичный обыск квартиры наводит на мысль, что отец Джин знал, что ищет. Совершенно ясно, что содержимое писем дочери побудило его их уничтожить. Дело было не в политике – Тэтлок поддерживал многие политические начинания Джин. Мотив наверняка был личным.

В заключении коронера говорилось, что смерть наступила по меньшей мере двенадцатью часами ранее. Джин умерла вечером во вторник 4 января 1944 года. Ее желудок содержал «значительное количество недавно поглощенной мягкой пищи» и неустановленную дозу медикаментов. В квартире был обнаружен пузырек с этикеткой «Нембутал С». В нем осталось две таблетки снотворного. Был также обнаружен конверт с надписью «Кодеин 1/2 гр.» и следами белого порошка. Полиция нашла жестяную баночку с этикеткой «Гидрохлорид рацефедрина, 3/8 гран». Баночка содержала одиннадцать капсул. Отдел токсикологии управления коронера произвел анализ содержимого желудка и установил наличие «производных барбитуровой кислоты, производных салициловой кислоты и незначительные следы хлоралгидрата (неподтвержденные)». Смерть наступила вследствие «острого отека легких и легочного застоя». Джин захлебнулась в ванной.

На основании коронерского расследования жюри в феврале 1944 года определило, что произошло «самоубийство, мотив не установлен». Газеты сообщили об обнаруженном в квартире Тэтлок счете психоаналитика доктора Зигфрида Бернфельда на 732 доллара и 50 центов – свидетельстве, что она «обращалась за решением своих проблем к психологу». На самом деле посещение сеансов психоанализа являлось обязательной частью прохождения психиатрической практики, и оплачивать сеансы полагалось практиканту. Если до самоубийства ее довел маниакально-депрессивный психоз, то это – трагедия. Все друзья полагали, что Джин вышла в жизни на ровную дорогу. Она многого добилась. Коллеги по больнице «Маунт-Сион», ведущему центру подготовки психиатров Северной Калифорнии, считали Джин «невероятно успешной» и были шокированы известием о ее самоубийстве.

Узнав о смерти подруги детства, Присцилла Робертсон, пытаясь разобраться в происшедшем, написала Джин посмертное письмо. Робертсон не верила, что Джин могло подтолкнуть к суициду «разбитое сердце»: «Ведь ты никогда не испытывала голод по нежности, творчество – вот чего ты всегда жаждала. Ты стремилась к совершенству в себе не из гордости, но ради получения хорошего инструмента в интересах служения миру. Обнаружив, что твое медицинское образование не дало тебе полной силы делать добро, которую ты надеялась обрести, окончив его, угодив в силки мелочной рутины больничных порядков и наблюдая, в какое душевное расстройство, лечение которого неподвластно врачам, ввергает твоих пациентов война, ты напоследок обратилась к психоанализу». Робертсон подозревала, что именно опыт психоанализа, всегда «в середине пути направляющего тоску внутрь себя», пробудил мучительную боль, «слишком глубокую, чтобы ее можно было унять».

Робертсон и многие другие знакомые не подозревали, что Тэтлок вела душевную борьбу со своей половой ориентацией. Джин рассказала Джеки Оппенгеймер, о чем та сообщила позднее, что психоанализ выявил у нее скрытую наклонность к гомосексуализму. В те времена аналитики-фрейдисты смотрели на гомосексуальность как на патологию, требующую преодоления.

Через некоторое время после смерти Джин одна из ее подруг, Эдит Арнстейн Дженкинс, прогуливалась с Мейсоном Робертсоном, редактором «Пиплз уорлд». Робертс был близким другом Джин. По его словам, Джин призналась ему, что она лесбиянка и в стремлении преодолеть тягу к женщинам «ложилась в постель с любым самцом, какого только могла найти». Разговор напомнил Дженкинс сцену, которую она застала однажды воскресным утром в доме на Шаста-роуд – Мэри Эллен Уошберн и Джин Тэтлок «сидели с газетой и курили в двуспальной кровати Мэри Эллен». Выражая собственное понимание лесбийских отношений, Дженкинс предположила в своих мемуарах, что «Джин, похоже, нуждалась в Мэри Эллен», и процитировала слова Уошберн: «Когда я впервые встретила Джин, мне неприятно бросились в глаза ее [большие] груди и толстые щиколотки».

У Мэри Эллен Уошберн имелись особые основания для потрясения, которое она испытала, получив известие о смерти Тэтлок: она по секрету призналась подруге, что Джин накануне звонила ей и просила приехать. Джин говорила, что была «очень подавлена». Не сумев приехать в тот вечер, Мэри Эллен, естественно, терзалась угрызениями совести и чувством вины.

Когда человек сам лишает себя жизни, такой шаг выглядит в глазах живущих непостижимой загадкой. У Оппенгеймера самоубийство Джин Тэтлок вызвало чувство огромной потери. Он многое сделал для этой молодой женщины. Хотел на ней жениться и даже после вступления в брак с Китти оставался верным другом, приходя на выручку в трудные минуты, а иногда – любовником. Роберт нередко часами гулял и разговаривал с ней, выводя ее из очередного приступа депрессии. А теперь ее не стало. Он потерпел поражение.

Как только стало известно о самоубийстве, Уошберн в тот же день отправила телеграмму в Лос-Аламос Серберам. Явившись к Оппенгеймеру сообщить печальную новость, Роберт Сербер понял, что Роберт уже все знает. «Он пребывал в глубокой печали», – вспоминал Сербер. Оппенгеймер отправился на одну из своих длинных одиноких прогулок по окружающему Лос-Аламос сосновому лесу. Роберт, несомненно, знал, в каком состоянии много лет пребывала психика Джин, а потому наверняка испытывал лавину мучительных, противоречивых эмоций. Помимо раскаяния, обиды, фрустрации и глубокой печали он наверняка чувствовал угрызения совести и даже вину. Раз душа Джин была «парализована», значит, его смутное присутствие в ее жизни отчасти тоже послужило причиной паралича.

Из любви и сострадания Роберт стал для Джин одним из важнейших элементов структуры психологической поддержки и вдруг загадочным образом исчез. Он пытался сохранить отношения, однако после июня 1943 года ему стало абсолютно ясно, что связь с Джин не может продолжаться, не ставя под угрозу его работу в Лос-Аламосе. Роберт стал заложником обстоятельств. У него были обязательства перед женой, которую он любил, и ребенком, обязательства перед коллегами. Если смотреть с этих позиций, он поступил ответственно. В свою очередь, Джин могла вообразить, что тщеславие перевесило любовь. В этом смысле Джин Тэтлок можно считать первой жертвой назначения Оппенгеймера на пост руководителя лаборатории в Лос-Аламосе.

Газеты Сан-Франциско опубликовали новость о самоубийстве Тэтлок на первых полосах. Тем же утром управление ФБР по Сан-Франциско телеграфировало Дж. Эдгару Гуверу краткое изложение газетных статей. Телеграфное сообщение заканчивалось словами: «Во избежание неблагоприятной огласки управление не будет предпринимать прямых действий. Справки будут наведены без привлечения внимания спустя некоторое время, результаты будут доведены до Бюро».

С тех пор многие историки и журналисты выдвигали самые разные догадки о причинах самоубийства Тэтлок. Согласно проведенному коронером анализу, Тэтлок перед смертью плотно поужинала. Если она намеревалась принять медикаменты и утопиться, то, как врач, должна была знать: непереваренная пища замедляет поглощение лекарств организмом. Вскрытие показало, что барбитураты не проникли в печень и другие жизненно важные органы. К тому же отчет не указывал, приняла ли она достаточно большую дозу барбитуратов, способную вызвать смерть. И наоборот – как указывалось выше, вскрытие установило в качестве причины смерти удушье от погружения в воду. Уже эти любопытные обстоятельства наводят на подозрения, однако по-настоящему смущает включенный в отчет о вскрытии вывод о том, что в организме покойницы обнаружены «незначительные следы хлоралгидрата». В сочетании с алкоголем хлоралгидрат превращается в активный компонент нокаутирующего состава, наподобие клофелина, который в те времена называли «Микки Финн». Короче говоря, некоторые исследователи высказали предположение, что Джин незаметно подсыпали хлоралгидрата, а потом утопили в ванной.

В то же время отчет коронера свидетельствует, что в ее крови не обнаружили присутствие алкоголя. (Коронер, однако, установил некоторые нарушения работы поджелудочной железы, свидетельствующие о злоупотреблении алкоголем.) Врачи, хорошо знакомые со случаями самоубийства, подтвердили, что Джин могла утопиться намеренно, например, поужинав и приняв барбитураты, чтобы вызвать у себя сонливость, а затем отключить сознание путем приема хлоралгидрата, стоя на коленях и наклонившись над ванной. При достаточно высокой дозе хлоралгидрата ее голова опустилась бы в воду, и Джин умерла бы от удушья, не приходя в сознание. «Психологическое вскрытие» рисует портрет функционально развитого человека, переживавшего «депрессивную фазу маниакально-депрессивного психоза». Работая в больнице психиатром, Джин имела свободный доступ к мощным успокаивающим средствам, в том числе к хлоралгидрату. С другой стороны, как заметил один ознакомленный с отчетом коронера врач: «Если вы хитры и хотите кого-то убить, это самый верный способ».

Некоторые исследователи, а также брат Джин, доктор Хью Тэтлок, продолжали изучать странную природу гибели Джин. В 1975 году, когда были рассекречены материалы комиссии Черча сената США о планах ЦРУ по убийству неугодных лиц, их подозрения относительно суицида еще более обострились. Одним из главных свидетелей выступил не кто иной, как вездесущий Борис Паш, не только стоявший за подслушиванием телефонных разговоров Джин, но и предлагавший допросить Ломаница, Бома и Фридмана «на русский манер» и утопить их трупы в море.

Паш с 1949-го до конца 1952 года служил начальником седьмого отдела программ ЦРУ (PB/7) – отдела специальных операций в составе Управления политической координации, секретной службы внутри ЦРУ. Начальник Паша, директор Управления политической координации, рассказал сенатским следователям, что седьмой отдел под руководством полковника Паша отвечал за организацию убийств, похищений и прочих «спецопераций». Паш отрицал свою ответственность за убийства, но признавал, что у других сотрудников ЦРУ «естественно, могло возникнуть впечатление, будто мой отдел планирует их». Бывший офицер ЦРУ Э. Говард Хант-младший в интервью «Нью-Йорк таймс» 26 декабря 1975 года сообщил, что в середине 1950-х годов узнал от своего начальства об ответственности Бориса Т. Паша, руководителя специальных операций, за «ликвидацию двойных агентов и аналогичных сошек…».

Несмотря на утверждения ЦРУ, что в их архивах нет связанных с убийствами документов, сенатская комиссия сделала вывод, что на отдел Паша действительно была возложена «ответственность за убийства и похищения». Например, есть документальное свидетельство, что, работая в Управлении технических служб ЦРУ, Паш в начале 1960-х годов участвовал в попытке изготовления отравленных сигар с целью убийства Фиделя Кастро.

Совершенно очевидно, что полковник Борис Паш, закоренелый борец с большевизмом и офицер контрразведки, обладал всеми необходимыми качествами персонажа убийцы из шпионского романа времен холодной войны. Но, несмотря на его цветистую биографию, ни один человек не дал свидетельских показаний, связывающих его со смертью Тэтлок. Более того – к январю 1944 года Паш уже находился в Лондоне. Предсмертная записка Джин без подписи с упоминанием «парализованной души» указывает на то, что она лишила себя жизни сама. Оппенгеймер тоже никогда не считал, что ее убили.

Глава девятнадцатая. «Ты не хочешь ее удочерить?»

Здесь, в Лос-Аламосе, я обнаружил дух Афин, Платона, идеального государства.

Джеймс Так

Лос-Аламос всегда был исключением из правил. Здесь практически не было людей старше пятидесяти, средний возраст составлял всего лишь двадцать пять лет. «Среди нас не было инвалидов, родственников мужей и жен, безработных, праздных богачей и нищих», – писала в мемуарах Бернис Броде. В водительских правах стояли цифры вместо имен. Адрес – п/я 1663. За колючей проволокой, под защитой и при поддержке армии Лос-Аламос постепенно превращался в автономную научную общину. Рут Маршак запомнила, как, приехав в Лос-Аламос, почувствовала, «будто за нами закрылась огромная дверь. Знакомый мир друзей и родственников потерял для меня реальность».

В первую зиму 1943–1944 года снег выпал рано и лежал до поздней весны. «В Пуэбло лишь древние старики видели, – писал местный долгожитель, – чтобы столько снега покрывало землю так много недель». Иногда по утрам температура воздуха падала ниже нуля и долину внизу заволакивал густой туман. Суровость зимы, однако, еще больше подчеркивала природную красоту плоскогорья и примиряла сорванных с места городских жителей с этим странным, мистическим ландшафтом. Некоторые обитатели Лос-Аламоса продолжали кататься на лыжах до самого мая. Когда снег наконец растаял, напоенное влагой плато разукрасили цветы калохортуса и прочих диких растений. Весной и летом почти ежедневно из-за гор наползали тучи, чтобы к вечеру на час или два разразиться картинной грозой, приносящей прохладу. На ветвях среди весенней зелени тополей, окружавших Лос-Аламос, сидели стаи лазурных птиц, юнко и тауи. «Мы приучились наблюдать за снегом на пиках Сангре и высматривать оленей в каньоне Уотер, – писал потом Фил Моррисон с лирическим восторгом, передававшим чувство эмоциональной привязанности к этому краю, характерное для многих жителей поселка. – На мезе и в долине мы обнаружили древнюю и странную культуру, там жили наши соседи, люди индейских поселений, а в каньоне Отови имелись пещеры со следами других людей, искавших воду на иссушенной земле».

Лос-Аламос являлся военной базой, но в то же время во многом походил на горный курорт. Накануне приезда туда Роберт Уилсон прочитал «Волшебную гору» Томаса Манна, и подчас ему казалось, что он перенесся в описанный в книге волшебный край. «Мы жили в золотое время, – говорил английский физик Джеймс Так. – Здесь, в Лос-Аламосе, я обнаружил дух Афин, Платона, идеального государства». Это был «остров в небе»[21] или, по выражению новоприбывших, Шангри-Ла.

Жителей за несколько месяцев объединил общинный дух, и многие жены приписывали эту заслугу Оппенгеймеру. С самого начала, как дань принципу демократии прямого участия, он учредил муниципальный совет. Потом членов совета начали избирать, и, хотя орган не имел формальных властных полномочий, он все же регулярно проводил заседания, помогая Оппи следить за нуждами общины. Заседания совета служили громоотводом для жалоб на качество армейских пайков, жилищные условия и штрафы за стоянку в неположенном месте. К концу 1943 года Лос-Аламос обзавелся собственной маломощной радиостанцией, передававшей новости, общественные объявления и музыку – отчасти из личных обширных запасов классики Оппенгеймера. Этими мелочами Оппи давал понять, что понимает и ценит всеобщие жертвы. Несмотря на ограниченность личного пространства, спартанские условия и перебои с водой, молоком и даже электроэнергией, он заражал других своим шутливым, неунывающим духом. «В вашем доме живут одни сумасшедшие, – как-то раз Оппи сказал Бернис Броде, – так что вы прекрасно уживетесь». (Чета Броде жила в квартире над Сирилом и Элис Кимбалл Смитами, а также Эдвардом и Мичи Теллерами.) Когда местный театр поставил пьесу Джозефа Кесселринга «Мышьяк и старые кружева», зрители изумились и пришли в восторг, увидев, как на сцену выносят с посыпанной мукой лицом и застывшего, как труп, Оппенгеймера и кладут его на пол рядом с другими «мертвецами». А когда осенью 1943 года от загадочного паралича внезапно умерла молодая женщина, жена одного из руководителей групп, Оппенгеймер первым явился утешить скорбящего супруга.

У себя дома Оппи был главным поваром. Он все еще питал слабость к острым экзотическим блюдам типа наси-горенг, но обычный ужин мог включать в себя стейк, свежую спаржу и картошку с прелюдией из джина-сауэр или мартини. 22 апреля 1943 года Роберт дал на «холме» первый большой прием по случаю своего дня рождения – ему исполнилось тридцать девять лет. Он потчевал гостей самым сухим из всех мартини и деликатесами, хотя с едой случались перебои. «На высоте двух с половиной километров алкоголь действует сильнее, – вспоминал доктор Луис Хемпельман, – поэтому все до одного, даже самые непьющие вроде Раби, набрались под завязку. Все начали отплясывать». Оппи танцевал фокстрот в своей обычной старомодной манере, выставив перед собой руку. Раби всех удивил, достав расческу и сыграв на ней, как на губной гармошке.

Китти наотрез отказывалась играть роль жены главного начальника. «Стилем Китти были голубые джинсы и одежда от “Брукс бразерс”», – вспоминала одна из жительниц Лос-Аламоса. Сначала Китти работала на полставки лаборанткой под началом доктора Хемпельмана, изучавшего опасное влияние радиации на здоровье человека. «Она страшно любила командовать», – вспоминал он. Китти редко приглашала на ужин старых друзей по Беркли и редко устраивала дома открытые приемы. Зато Дики и Марта Парсонсы, ближайшие соседи Оппенгеймеров, любили развлекать гостей и проводили много таких мероприятий. Оппи всех побуждал упорно трудиться и со вкусом отдыхать. «По субботам мы устраивали гулянки, – писала Бернис Броде, – по воскресеньям ходили в походы, остаток недели работали».

В субботу вечером в гостиницу для одиночек набивались любители сельской кадрили – мужчины в джинсах, ковбойских сапогах и цветастых рубахах, женщины в длинных платьях, пышных от множества нижних юбок. Естественно, самые разгульные сборища устраивали холостяки. Для разогрева на вечеринках использовали смесь из равного количества лабораторного спирта и грейпфрутового сока в стодвадцатилитровой армейской канистре, в которую для охлаждения бросали кусок дымящегося сухого льда. Один из самых молодых ученых, Майк Микновиц, играл для танцующих на аккордеоне.

Иногда кто-нибудь из физиков устраивал фортепианный или скрипичный концерт. На субботние вечера Оппенгеймер приходил одетым в чинный твидовый костюм. Он неизбежно становился центром притяжения внимания. «Если вы стояли в большом зале, – вспоминала Дороти Маккиббин, – то самая большая группа людей, если только можно было протиснуться поближе, всегда толпилась вокруг Оппенгеймера. Он был хорош на вечеринках, женщины его просто обожали». Однажды кто-то устроил костюмированный бал под девизом «Несостоявшаяся мечта». Оппи явился одетым в свой обычный костюм, но с перекинутой через руку салфеткой, намекая, что когда-то хотел стать официантом. Скорее всего, это была рисовка, нарочитая демонстрация скромности, а не реальная тоска по анонимности. Работа директором по науке самого важного проекта военного времени как раз означала, что «несостоявшаяся мечта» Оппенгеймера вполне состоялась.

По воскресеньям многие сотрудники ходили в соседние горы на прогулки и пикники либо брали напрокат лошадей из бывшей школьной конюшни. У Оппенгеймера был свой прекрасный четырнадцатилетний жеребец Чико темно-рыжей масти, на котором он ездил по обычному маршруту – с восточной стороны поселка на запад до горных троп. Оппи умел водить жеребца «одноногой» рысью, когда копыта касаются земли в разное время, по самым трудным тропам. Всех встречных он приветствовал взмахом «поркпая» цвета жидкой грязи и какой-нибудь прибауткой. Китти тоже была «очень хорошей наездницей с истинно европейской выучкой». Первое время она выезжала на Дикси, стандартбредном иноходце, бывшем участнике скачек в Альбукерке. Потом переключилась на лошадь чистокровной породы. Их всегда сопровождал вооруженный охранник.

Физическая выносливость Оппенгеймера во время конных и пеших походов в горы неизменно удивляла попутчиков. «Он всегда выглядел таким хрупким, – вспоминал доктор Хемпельман, – всегда был болезненно худ и в то же время удивительно силен». Летом 1944 года Оппи с Хемпельманом доехали верхом через хребет Сангре-де-Кристо до ранчо «Перро Калиенте». «Я чуть не умер, – говорил Хемпельман. – Он ехал на своей лошади быстрым шагом и прекрасно себя чувствовал. Моя же лошадь, чтобы не отстать, то и дело переходила на рысь. В первый день я, кажется, проехал тридцать или тридцать пять миль и чуть не свалился замертво». Хотя Оппи редко болел, его донимал сухой кашель – результат привычки выкуривать по четыре-пять пачек сигарет в день. «Мне кажется, что он перешел на трубку лишь для того, чтобы не курить сигареты одну за другой», – сказала одна из секретарш. Его периодически одолевали длительные приступы неудержимого спазматического кашля, а лицо, когда он пытался говорить сквозь кашель, становилось пурпурным. Превратив смешивание коктейлей в настоящий ритуал, Оппи даже в курении выработал особый стиль. В то время как большинство мужчин стряхивали пепел, постукивая по сигарете указательным пальцем, Оппи выработал странную привычку смахивать пепел кончиком мизинца. Из-за этой привычки кончик его мизинца настолько ороговел, что выглядел обожженным.

Постепенно жизнь на плоскогорье стала если не роскошной, то комфортной. Солдаты кололи, складывая в поленницы, дрова для топки кухонных печей и каминов. Военные убирали мусор и завозили уголь для котельных. Каждый день армейцы привозили на автобусах из деревни Сан-Ильдефонсо индейских женщин, работавших домашней прислугой. Одетые в унты из оленьих шкур и цветастые индейские платки, обвешанные украшениями из бирюзы и серебра, индианки быстро примелькались в поселке. Каждое утро, отметившись в армейской кастелянской службе у водонапорной башни, они на полдня расходились по немощеным дорожкам к закрепленным за ними семьям. Их так и прозвали – «полудневки». Идея, поддержанная Оппенгеймером и осуществленная военными, заключалась в том, чтобы разгрузить жен ученых от повседневных забот и позволить им работать секретаршами, лаборантками, учительницами или «операторами вычислительных машин» в техзоне. Это, в свою очередь, помогало армии сохранять в Лос-Аламосе минимально возможное население и поддерживать боевой дух большой массы умных, энергичных женщин. Домашняя прислуга выделялась по мере надобности в зависимости от важности работы и продолжительности рабочего времени домохозяек, количества маленьких детей в семье, а также в случае болезни. Хотя этот армейский социализм не всегда работал четко, он здорово облегчал жизнь на плоскогорье и помог превратить оторванную от мира лабораторию в слаженно работающую общину с полной занятостью.

В Лос-Аламосе всегда был высок процент одиноких мужчин и женщин, и армия, естественно, мало преуспела в их разделении. Когда председателем муниципального совета был Роберт Уилсон, самый младший среди руководителей лабораторных групп, военная полиция распорядилась закрыть одно из женских общежитий и уволить его обитательниц. В совет явилась толпа заплаканных женщин и решительно настроенных холостяков, протестующая против решения. Уилсон описал дальнейшие события следующим образом: «Как оказалось, девушки устроили процветающий бизнес на удовлетворении насущных потребностей молодых мужчин за определенную плату. Армия смотрела на это сквозь пальцы, пока не заявил о себе рост заболеваний, – пришлось вмешаться». Совет решил, что число женщин, занимавшихся подобным ремеслом, было невелико; после усиления мер гигиены общежитие решили не закрывать.

Каждые несколько недель жителям поселка на «холме» разрешалось проводить вторую половину дня в Санта-Фе и делать покупки в магазинах. Некоторые пользовались возможностью, чтобы пропустить стаканчик в баре отеля «Ла фонда». Оппенгеймер не раз ночевал в прекрасном толстостенном глинобитном доме Дороти Маккиббин на Олд-Санта-Фе-трейл. В 1936 году Маккиббин потратила 10 000 долларов на строительство дома-ранчо в испанском стиле. Участок площадью полтора акра находился на южной окраине Санта-Фе. Со своими резными испанскими дверями и верандой по всему периметру, дом, казалось, простоял здесь не одно десятилетие. Дороти заполнила его местной античной мебелью и коврами навахо. Как «привратнице» проекта, Дороти был выдан пропуск категории Q (сверхсекретный), и Оппенгеймер часто использовал ее дом для конфиденциальных встреч в Санта-Фе. Маккиббин любила играть роль «хозяйки притона», но не меньше любила проводить тихие вечера с Оппенгеймером, готовя его любимое блюдо – стейк со спаржей – в то время, как он смешивал «лучшие мартини в мире». Для Оппенгеймера дом Маккиббин служил убежищем от постоянной слежки, которую ему приходилось терпеть на «холме». «Дороти любила Оппенгеймера, – говорил потом Дэвид Хокинс. – Они были друг для друга доверенными друзьями».

* * *

Большинство жен ученых в Лос-Аламосе приспособились к суровому климату, оторванности и ритму жизни на «холме», однако Китти ощущала себя попавшей в западню. Она страстно желала, чтобы Лос-Аламос принес славу мужу, но ее собственная карьера ботаника зашла в тупик. Проработав год у доктора Хемпельмана на анализах крови, она уволилась. Кроме того, Китти страдала от общественной изоляции. Когда она пребывала в хорошем настроении, то относилась и к друзьями, и к незнакомцам с теплотой и обаянием. В то же время все чувствовали, что в ее характере есть и острые грани. Она часто сохраняла напряженный, недовольный вид. На встречах и вечеринках могла бы болтать о пустяках, но, по выражению одной знакомой, «предпочитала говорить о важном». Молодой польский физик Джозеф Ротблат иногда видел ее в компаниях или за ужином в доме Оппенгеймера. «Она выглядела очень надменной и заносчивой», – говорил Ротблат.

Секретарша Оппенгеймера Присцилла Грин Даффилд занимала идеальную позицию, чтобы наблюдать за Китти со стороны. «Она была очень порывистым, очень интеллигентным, очень энергичным человеком». На Пат Шерр, соседку и жену еще одного ученого, стремительная личность Китти действовала угнетающе. «Внешне она была весела, источала душевное тепло, – вспоминала Шерр. – Со временем я поняла, что в ней нет настоящей теплоты к людям, что это было частью ее жуткой потребности в чужом внимании, симпатии».

Подобно Роберту, Китти имела привычку задаривать людей. Когда Шерр пожаловалась на керосиновую плиту в своем доме, Китти подарила ей электрическую. «Она дарила мне подарки, обхаживала со всех сторон», – говорила Шерр. Другие женщины, однако, находили ее повадки граничащими с оскорблением. Так же думали многие мужчины, хотя Китти и предпочитала мужскую компанию женской. «Она была одной из немногих женщин, кого мужчины, приличные мужчины, называли стервой», – вспоминала Даффилд. При этом секретарша признавала, что ее начальник доверяет Китти и советуется с ней по самым разным вопросам. «Он прислушивался к ее советам не меньше любого другого, кого просил высказать свое мнение», – считала Даффилд. Китти без оглядки перебивала мужа, но, согласно воспоминаниям одной из знакомых, «это его никогда не раздражало».

* * *

В начале 1945 года у Присциллы Грин Даффилд родился ребенок, и Оппенгеймеру понадобилась новая секретарша. Гровс предложил на выбор несколько опытных кандидаток. Оппенгеймер отвергал их одну за другой, пока однажды не попросил перевести к нему Энн Т. Уилсон, симпатичную светловолосую голубоглазую девушку двадцати лет, которую Оппи приметил в вашингтонском офисе Гровса. «Он [Оппенгеймер] остановился у моего стола – прямо у двери в кабинет генерала, и мы поговорили, – вспоминала их первую встречу Уилсон. – Я буквально проглотила язык – передо мной стояла легендарная личность, и частью легенды были слухи о том, что все женщины в его присутствии теряют дар речи».

Польщенная Уилсон согласилась переехать в Лос-Аламос. Перед самым отъездом начальник контрразведки Гровса Джон Лансдейл предложил ей сделку: он пообещал платить 200 долларов в месяц, если Энн каждый месяц будет присылать ему отчет о том, что наблюдала в кабинете Оппенгеймера. Шокированная Уилсон наотрез отказалась. «Я сказала ему, – потом рассказывала она, – Лансдейл, сделайте вид, что вы мне ничего не говорили». Гровс заверил ее, что после переезда в Лос-Аламос она будет служить одному Оппенгеймеру. После войны Энн узнала, – возможно, не удивившись, – что Гровс распорядился наблюдать за ней всякий раз, когда она покидала Лос-Аламос. Он, очевидно, полагал, что Энн Уилсон слишком много знала, чтобы оставлять ее без присмотра.

По приезде в Лос-Аламос новая секретарша обнаружила, что Оппенгеймер заболел ветрянкой и слег с сорокаградусной температурой. «Наш худющий, изможденный директор, – писала жена одного из физиков, – выглядел со своими горячечными глазами, красными пятнами на лице и беспорядочной щетиной как святой на портрете XV века». Вскоре после его выздоровления Уилсон пригласили на коктейль в доме Оппенгеймера. Хозяин смешал для нее один, потом второй знаменитый мартини. Девушка не успела привыкнуть к разреженному воздуху, и мощная смесь ударила ей в голову. Уилсон запомнила, как ее вели под руку в комнату, выделенную ей в общежитии медсестер.

Энн Уилсон была в восторге от своего харизматичного начальника и преклонялась перед ним. Тем не менее в свои двадцать лет она не испытывала романтического влечения к Оппенгеймеру, женатому мужчине, который был в два раза старше ее. И все же Энн была молода, умна и привлекательна – на «холме» поползли слухи о новой секретарше босса. Через несколько недель после прибытия в Лос-Аламос она начала получать розу в вазе, доставляемую из цветочного магазина в Санта-Фе каждые три дня. Загадочные розы прибывали без записок. «Я была совершенно обескуражена и по-детски носилась с вопросом: “Кто же этот тайный возлюбленный? Кто шлет мне прекрасные розы?” Я так и не узнала. Наконец кто-то сказал мне: “Есть только один человек, кто стал бы это делать, – Роберт”. Ну, сказала я, это просто смешно».

Как нередко бывает в маленьких поселках, вскоре распространились слухи, что у Оппенгеймера якобы интрижка с Уилсон. Она всегда это отрицала: «Должна вам сказать, что я была слишком молода, чтобы им заинтересоваться. Сорокалетний мужчина в моих глазах выглядел древним старцем». Слухи неизбежно дошли до Китти. В один прекрасный день она вызвала Уилсон на откровенный разговор и в лоб спросила, не строит ли она личные планы на ее мужа. Энн остолбенела, как пораженная громом. «Она не могла не заметить мое изумление», – вспоминала Уилсон.

В последующие годы Энн вышла замуж, Китти успокоилась, и между женщинами возникла длительная дружба. Если Роберта действительно влекло к Энн, то анонимные алые розы выглядят как подарок в его духе. Он был не из тех мужчин, кто первыми начинают действия на любовном фронте. По наблюдениям самой Уилсон, женщин тянуло к Оппенгеймеру как магнитом: «Он был настоящим дамским кавалером, – рассказывала Уилсон. – Я видела это сама и еще больше слышала». В то же время он оставался мучительно застенчивым и даже нелюдимым. «Он умел сопереживать, – говорила Уилсон. – В этом, мне кажется, и заключался секрет его популярности у женщин. То есть он как бы мог читать их мысли – мне об этом многие рассказывали. Беременные женщины в Лос-Аламосе говорили: “Роберт – единственный, кто нас понимает”. Он проявлял к людям воистину ангельское участие». И даже если его влекло к другим женщинам, Оппи сохранял верность в браке. «Они были невероятно близки, – говорил Хемпельман о Роберте и Китти. – Все свободные вечера он проводил дома. Мне кажется, Китти им гордилась, но хотела бы сама побольше находиться в центре внимания».

Плотная опека, которой был окружен Роберт, разумеется, распространялась и на его жену. Вскоре полковник Лансдейл начал задавать Китти осторожные вопросы. Лансдейл умел влезть в душу и быстро понял, что от Китти можно получить важную информацию о настроениях мужа. «У нее было плохое прошлое, – свидетельствовал позже Лансдейл. – Поэтому я использовал каждую возможность, чтобы поговорить с миссис Оппенгеймер». Когда она подала ему бокал мартини, тот сухо заметил, что не может ее вообразить подающей чай. «Миссис Оппенгеймер произвела на меня впечатление твердой женщины с твердыми убеждениями. Подобная личность могла стать – и я отчетливо понял, что действительно стала, – коммунисткой. Только очень сильная личность способна стать настоящим коммунистом». Тем не менее из их уклончивых бесед Лансдейл сделал вывод, что Китти абсолютно предана мужу. Он также почувствовал, что, вежливо играя свою роль, Китти «ненавидела меня и все то, что мне было дорого».

Их сбивчивые беседы превратились в игру. «В нашем жаргоне есть термин “финтить”, – говорил потом Лансдейл, – я финтил, она тоже финтила. <…> Я чувствовал, что она способна пойти на все ради своих убеждений. Я же избрал тактику, показывающую ей, что я человек уравновешенный, искренне желающий оценить положение Оппенгеймера. Вот почему наши беседы занимали так много времени».

«Я был уверен, что она в прошлом была коммунисткой и вряд ли сильно изменила свои умозрительные взгляды. <…> Ей было наплевать на то, как много я знаю о ее деятельности до встречи с Оппенгеймером и что я об этом думал. Постепенно я понял, что ничто в ее прошлой жизни и жизни ее бывшего мужа не шло ни в какое сравнение с настоящим. Я пришел к убеждению, что она обрела более крепкую привязанность к Оппенгеймеру, чем к коммунизму, что будущее мужа было для нее важнее коммунизма. Она старалась внушить мне, что муж – смысл ее жизни, и я поддался внушению». Лансдейл затем доложил о своих выводах Гровсу: «Доктор Оппенгеймер – самое важно лицо в ее жизни… за счет сильной воли она сильно повлияла на доктора Оппенгеймера, убедив его не идти на опасные в наших глазах связи».

В загоне из колючей проволоки Китти временами казалось, что ее жизнь проходит под микроскопом. Продукты питания и товары сверх рациона в местном военторге продавались только по талонам. В кинотеатре фильмы крутили два раза в неделю – всего по 15 центов за сеанс. Медицинское обслуживание предоставлялось бесплатно. Дети рождались в таком количестве – за первый год было зарегистрировано около восьмидесяти младенцев и еще десять за следующий месяц, – что маленький госпиталь на семь палат окрестили «деревенской почтой», доставка которой в то время была бесплатной. Когда генерал Гровс посетовал на большое количество новорожденных, Оппенгеймер с кривой усмешкой заметил, что контроль рождаемости не входит в обязанности заведующего лабораторией. Эти слова оказались пророческими и для самого семейства Оппенгеймеров. На тот момент Китти вновь ожидала ребенка. 7 декабря 1944 года в барачном госпитале Лос-Аламоса она родила дочь Кэтрин, которой родители дали прозвище Кроха. Над люлькой повесили табличку с фамилией Оппенгеймера, и люди несколько дней приходили взглянуть на маленькую дочку шефа.

Прошло четыре месяца, и Китти заявила, что ей нужно «срочно съездить домой навестить родителей». Будь то послеродовая депрессия, излишек мартини или состояние супружеских отношений, но Китти находилась на грани эмоционального срыва. «Китти начала падать духом, много пить», – вспоминала Пат Шерр. Кроме того, у Китти и Роберта возникли проблемы с двухлетним сыном. Как и любой ребенок в его возрасте, Питер был непоседой. И по словам Шерр, Китти «не хватало на него терпения». Психолог по образованию, Шерр считала, что у Китти «напрочь отсутствовало интуитивное понимание детских нужд». Китти всегда вела себя сумасбродно. Ее невестка Джеки Оппенгеймер подмечала, что Китти «уезжала за покупками в Альбукерке или даже на Западное побережье, оставив детей на попечение няньки». Домой Китти возвращалась с большущим подарком для Питера. «Видимо, чувствовала себя виноватой и несчастной, бедняжка», – говорила Джеки.

В апреле 1945 года Китти, взяв с собой Питера, отправилась в Питсбург. Четырехмесячную дочь она оставила на руках Пат Шерр, недавно пережившей выкидыш. Поручить заботу о ребенке Шерр порекомендовал педиатр Лос-Аламоса доктор Генри Барнетт. Кроху, или Тони, как ее стали вскоре называть, перевезли к соседке. Китти с Питером отсутствовали три с половиной месяца и вернулись лишь в июле 1945 года. Роберт работал допоздна и навещал дочь только два раза в неделю.

Напряжение последних двух лет начало сказываться на Роберте. Физические признаки угасания видели все: кашель стал беспрерывным, вес снизился до 52 килограммов – кожа да кости для человека ростом 178 сантиметров. Роберт не жаловался на упадок сил, но постепенно – день за днем, мало-помалу – буквально таял. Нагрузки на психику были еще сильнее, хотя и не так заметны. Роберт привык бороться с нервно-психическим стрессом, и все-таки рождение Крохи и отлучка Китти сделали его непривычно легкоранимым.

«Он очень странно себя вел, – вспоминала Шерр. – Приходил, сидел и болтал со мной, даже не взглянув на ребенка. Она могла быть где угодно, он даже не просил побыть с ней».

Наконец однажды она спросила: «Ты бы не хотел посмотреть на свою дочь? Она прекрасно подросла». А он: «Да-да…»

Прошло два месяца, и в один из приходов Роберт спросил Шерр: «Ты, похоже, сильно полюбила Кроху». Шерр буднично ответила: «Ну, я люблю детей, и когда ухаживаешь за ребенком, будь он твой собственный или чей-то еще, ребенок становится частью твоей жизни».

Ответ Оппенгеймера огорошил Шерр: «Ты не хочешь ее удочерить?»

«Разумеется, нет, – ответила она. – У нее есть свои родители».

Когда Шерр спросила, почему Роберт это сказал, тот ответил: «Потому что я не умею ее любить».

Шерр заверила его, что подобные чувства нередко встречаются среди родителей, разлученных с ребенком, и что со временем он «привяжется» к дочери.

«Нет, я не из тех, кто привязывается», – возразил Оппенгеймер. Когда Шерр спросила, обсуждал ли он вопрос с женой, Роберт ответил: «Нет-нет, я прощупывал тебя, потому что для ребенка важно иметь дом, где его любят. И ты такой дом предоставила».

Разговор смутил и расстроил Шерр. Она уловила, что, несмотря на абсурдность предложения, оно было продиктовано искренними эмоциями. «Мне показалось, что такое могла мне сказать только личность, имеющая совесть. <…> Передо мной стоял человек, отдающий отчет в своих чувствах и в то же время считающий себя виноватым за них, желающий обеспечить своему ребенку родительское внимание, которое был не в состоянии дать сам».

Вернувшись в Лос-Аламос в июле 1945 года, Китти по обыкновению осы́пала Шерр подарками. Китти застала поселок в предельном напряжении: мужья не вылезали с работы, жены пуще прежнего жаловались на оторванность от мира. Китти начала приглашать на коктейли небольшие группы женщин посреди дня. Джеки Оппенгеймер, приезжавшая в Лос-Аламос в 1945 году, запомнила одно из таких мероприятий: «Хорошо известно, что мы не ладили, и она, похоже, решила, что нас должны видеть вместе. Как-то раз она пригласила меня на коктейль – в четыре часа дня. Я пришла и застала на месте четверых или пятерых женщин, собутыльниц Китти, мы просто сидели – почти молча – и пили. Мне стало противно, и я больше там не появлялась».

В это время Пат Шерр еще не считала Китти алкоголичкой. «Она немного выпивала, – вспоминала Шерр. – В четыре смешивала себе первый коктейль и продолжала в том же духе, но язык у нее никогда не заплетался». Пьянство еще станет для Китти проблемой в будущем, однако, по словам еще одного близкого друга, доктора Хемпельмана, «в Лос-Аламосе она определенно не пила больше других». Алкоголь лился на «холме» рекой, и у некоторых многомесячная изоляция в маленьком поселке вызывала подавленность. «Сначала было весело, – вспоминал Хемпельман, – но с течением времени все устали, сделались нервными и раздражительными, и хорошего стало меньше. Все сидели друг у друга на голове. Развлекаться приходилось с теми же людьми, с кем только что виделся на работе. Друг приглашает на ужин, у тебя нет других дел, но идти все равно не хочется. И они это, конечно, чувствовали. Проезжая мимо твоего дома, видели стоящую перед ним знакомую машину. Все всё про всех знали».

Помимо периодических послеобеденных выездов в Санта-Фе, единственной отдушиной служили ужины в глинобитном доме мисс Эдит Уорнер в Отови – «месте, где шумит вода» – на берегу Рио-Гранде в двадцати милях пути по извилистой дороге. Оппи познакомился с мисс Уорнер во время конно-вьючного похода с Фрэнком и Джеки в каньон Фрихолес. На обратном пути от них сбежала лошадь, Оппи погнался за ней и остановился перед «чайной» мисс Уорнер. «Мы выпили чаю с шоколадным пирожным и поговорили, – писал потом Оппенгеймер. – Это стало нашей первой незабываемой встречей». Одетый в голубые джинсы и ковбойские сапоги со шпорами Роберт в глазах Уорнер выглядел как «стройный, жилистый герой вестерна».

Мисс Уорнер, дочь священника из Филадельфии, приехала на плато Пахарито в 1922 году, пережив в возрасте тридцати лет нервный срыв. Вместе с напарницей, пожилой индианкой Атилано Монтойя, которую местные индейцы звали Тилано, Эдит открыла в своем доме чайную для туристов. Женщина жила крайне неприхотливо.

Однажды вечером после переезда на «холм» Оппи привез с собой в чайную генерала Гровса. Школу-ранчо закрыли, на бензин на время войны ввели лимиты, поэтому Эдит робко пожаловалась, что ей будет трудно свести концы с концами. Прихлебывая чай, Гровс предложил ей должность заведующей всеми службами питания объекта – солидную работу с хорошей зарплатой. Эдит обещала подумать. Уходя, Роберт сопроводил Гровса до машины, но потом вернулся назад и постучал в дверь. Стоя со шляпой в руке под ярким лунным светом, он сказал: «Не делайте этого». И тут же повернулся и заспешил к машине.

Через несколько дней Оппенгеймер снова появился на пороге мисс Уорнер и предложил каждую неделю устраивать по три ужина для компании не больше десяти человек. Позволяя ученым отвлечься от жизни на «холме», объяснил Оппи, мисс Уорнер внесет настоящий вклад в победу. Генерал Гровс одобрил идею, а уж сама Эдит и вовсе считала ее манной небесной.

«Примерно с апреля, – писала мисс Уорнер в конце года, – Х начал приезжать из Лос-Аламоса раз в неделю на ужин, за ними потянулись остальные». После целого дня готовки мисс Уорнер не снимала свободного, прихваченного в талии платья и индейских мокасин. Все садились за длинный стол ручной работы, стоящий посредине столовой с белеными глинобитными стенами и низкими, вырубленными вручную стропилами. Мисс Уорнер, которой тогда было пятьдесят два года, потчевала «изголодавшихся ученых» домашней стряпней. Они при свете свечей поглощали баранье рагу из традиционной индейской черной керамической посуды, вручную слепленной местной горшеней Марией Мартинес. После ужина гости ненадолго собирались у камина, чтобы прогреться перед возвращением назад. За вечер при свечах мисс Уорнер взимала символическую сумму в два доллара с носа. Она знала только, что эти таинственные люди работали «над очень секретным проектом. <…> В Санта-Фе его называли базой подводных лодок – догадка не хуже других».

Ужины у мисс Уорнер приобрели такую популярность, что пять супружеских пар каждую неделю бронировали для себя место на один и тот же день. Оппенгеймер позаботился, чтобы он и Китти числились главными клиентами в календаре Эдит. Завсегдатаями вскоре стали Парсонсы, Уилсонсы, Бете, Теллеры, Серберы и прочие, в то время как многие другие пары из Лос-Аламоса соперничали за престиж попасть в число званых гостей. Как ни странно, у тихой мисс Уорнер сложились особые отношения с бойкой, острой на язык женой Оппенгеймера. «Мы с Китти понимали друг друга, – говорила потом Уорнер. – Она была мне очень близка, а я ей».

Однажды в начале 1944 года Оппи привез с собой нобелевского лауреата, датского ученого Нильса Бора и представил его мисс Уорнер как мистера Николаса Бейкера – под псевдонимом, который Бор взял себе по инициативе Оппенгеймера. Все называли скромного, непритязательного датчанина «дядей Ником». Любезный, вечно бормочущий Бор изъяснялся спотыкающимися полуфразами. Со своей стороны мисс Уорнер тоже не отличалась красноречием. Много лет спустя Бор напомнил о неожиданной дружбе с ней запиской сестре мисс Уорнер – «я благодарен за дружбу с вашей сестрой». Мисс Уорнер испытывала к Бору и Оппенгеймеру почтение, граничащее с мистическим поклонением: «Он [Бор] носит в душе великий покой, неистощимый источник спокойствия. <…> Роберт тоже носит его в себе».

Разумеется, Бор не единственная приметная личность, ужинавшая за столом мисс Уорнер. Дом у моста Отови посещали Джеймс Конант (руководитель группы S-1 первого отдела Управления научных исследований и разработок), Артур Комптон (нобелевский лауреат, заведующий металлургической лабораторией Чикагского университета) и лауреат Нобелевской премии Энрико Ферми. Однако на комоде мисс Уорнер держала оправленную в рамку фотографию одного Оппенгеймера. Длинное благодарственное письмо, которое мисс Уорнер в конце 1945 года прислал Фил Моррисон, с таким же успехом мог написать и сам Оппи: «Вы, мисс Уорнер, стали немалым кусочком нашей новой жизни. Вечера в вашем доме у реки, за аккуратно накрытым столом, у искусно сложенного камина передавали нам вашу спокойную уверенность, создавали чувство домашнего очага, отвлекали нас от временного жилья цвета хаки и проложенных бульдозерами улиц. Мы не забудем. <…> Я рад, что у подножия наших каньонов есть дом, где так хорошо понимают дух Нильса Бора».

Глава двадцатая. «Бор был богом, а Оппи – пророком его»

Для создания атомной бомбы моя помощь уже не требовалась.

Нильс Бор

«Соревнование» за право создать атомную бомбу первыми, по сути, началось с отставания. Горстку ученых, почти сплошь европейских эмигрантов, в 1939 году охватила паника при мысли, что их бывшие коллеги в Германии могут опередить их, использовав открытие деления атомов урана в военных целях. Ученые указали на угрозу правительству США, которое начало поддерживать конференции и небольшие ядерные научно-исследовательские проекты. Комиссии, состоящие из ученых, проводили исследования и писали отчеты. Однако после открытия расщепления ядра в Германии прошло два года, прежде чем весной 1941 года Отто Фриш и Рудольф Пайерлс, немецкие ученые-эмигранты, работавшие в Великобритании, придумали, как еще до окончания войны создать практичный атомный боеприпас. С этого момента все участники американо-британско-канадского проекта атомной бомбы полностью сосредоточились на победе в смертоносной гонке. Мысли о том, какие последствия ядерное оружие возымеет в послевоенном мире, до поры никому не приходили в голову, пока в декабре 1943 года в Лос-Аламос не приехал Нильс Бор.

Оппенгеймер был чрезвычайно благодарен Бору за то, что он присоединился к проекту. Датского физика тайком вывезли из Дании на моторном баркасе ночью 29 сентября 1943 года. Он благополучно прибыл на шведский берег и был отправлен в Стокгольм, где немецкие агенты планировали его ликвидацию. 5 октября отправленные для эвакуации Бора британские пилоты помогли ученому занять место в бомбовом отсеке английского бомбардировщика «Москито» без опознавательных знаков. Когда фанерный самолет поднялся на высоту шести километров, пилот распорядился, чтобы Бор надел встроенную в кожаный шлем кислородную маску. Однако Бор не расслышал инструкций – потом он скажет, что шлем не налезал на его большую голову, – и потерял сознание от нехватки кислорода. Пассажир все же долетел живым и после посадки в Шотландии заметил, что неплохо выспался.

На летном поле Бора встретил друг и коллега Джеймс Чедвик. Они приехали в Лондон, где Чедвик начал вводить гостя в курс британско-американского проекта создания бомбы. Бор уже в 1939 году понимал, что открытие ядерного деления позволяло создать атомную бомбу, однако полагал, что инженерные работы по отделению урана-235 потребуют колоссальных, а потому непрактичных промышленных затрат. А теперь ему сообщили, что для этой самой цели предоставили свои промышленные ресурсы американцы. «Бору, – писал потом Оппенгеймер, – это показалось фантастикой».

Через неделю к Бору в Лондоне присоединился его сын Оге двадцати одного года, подающий надежды молодой физик, который в будущем сам получит Нобелевскую премию. В течение семи недель отца и сына посвятили во все подробности «Трубных сплавов», как для маскировки называли ядерный проект англичане. Бор согласился стать консультантом британцев, и те командировали его в Америку. В начале декабря Бор с сыном сели на борт корабля, идущего в Нью-Йорк. Генерал Гровс был не в восторге от присутствия Бора, но с учетом международного авторитета датчанина в мире физики неохотно выдал ему разрешение на посещение секретного «объекта Y» в пустыне Нью-Мексико.

Недовольство возникло у Гровса после чтения справок разведки, характеризирующих Бора как непредсказуемого возмутителя спокойствия. 9 октября 1943 года «Нью-Йорк таймс» сообщила о прибытии в Лондон датского физика, вынашивающего «планы нового открытия в области ядерных взрывов». Гровс был взбешен, но ничего не мог поделать, кроме как попытаться удержать Бора под контролем. Задача оказалась безнадежной – Бор был неукротим. В Дании, если ему требовалось увидеть короля, он просто приходил и стучал в ворота дворца. Примерно так же он поступил и в Вашингтоне – пришел на встречу с лордом Галифаксом, послом Великобритании, и судьей Верховного суда Феликсом Франкфуртером, близким другом президента Рузвельта. Посыл Бора был предельно ясен: создание атомной бомбы – решенный вопрос, пора подумать, что будет происходить после ее разработки. Бор больше всего опасался, что изобретение вызовет смертельную гонку ядерных вооружений между Западом и Советским Союзом. Чтобы ее предотвратить, доказывал он, крайне важно сообщить русским о существовании проекта бомбы и убедить их, что проект не направлен против них.

Подобные взгляды, разумеется, привели Гровса в ужас. Он отчаянно торопился увезти Бора в Лос-Аламос, где болтливых физиков можно было держать в изоляции от остального мира. Во избежание нарушений режима секретности Гровс лично сопровождал Бора и его сына на поезде из Чикаго. За компанию с ними ехал Ричард Толмен из Калтеха, научный советник Гровса. Гровс и Толмен договорились по очереди присматривать за датским гостем, чтобы тот не улизнул из купе в одиночку. Однако проведя час в компании Бора, Толмен вернулся издерганным и заявил: «Генерал, я больше не выдержу. Я беру обратно свое обещание. Вы – армия, вам и карты в руки».

Гровс, слушая характерное бормотание Бора, время от времени пытался прервать его и рассказать о необходимости неразглашения секретных сведений посторонним. Попытка была заранее обречена на провал. Бор имел широкое представление о Манхэттенском проекте и ощущал неизбывную тревогу за возможные общественные и международные последствия научных открытий. Мало того – более двух лет назад, в сентябре 1941 года, он встречался со своим бывшим учеником Вернером Гейзенбергом, возглавившим немецкую программу создания ядерной бомбы. Гровс выспросил у Бора все, что тот знал о немецком проекте, но, конечно, не желал, чтобы ученый обсуждал его с кем-то еще: «Мне кажется, я целых двенадцать часов объяснял, о чем нужно помалкивать».

Они прибыли в Лос-Аламос вечером 30 декабря 1943 года – прямиком на торжественный прием, устроенный Оппенгеймером в честь Бора. Гровс потом сетовал, что «через пять минут после прибытия Бор болтал именно о том, о чем обещал помалкивать». Первым делом Бор спросил Оппенгеймера: «А она действительно такая большая?» Другими словами, правда ли, что новое оружие настолько мощное, что сделает недопустимыми все будущие войны? Оппенгеймер немедленно понял глубину вопроса. Он больше года направлял всю энергию на административную работу по учреждению и обеспечению работы новой лаборатории, однако в последующие дни и недели Бор резко перенацелил разум Оппи на послевоенные последствия создания бомбы. «Ради этого я и приехал в Америку, – потом скажет Бор. – Для создания атомной бомбы моя помощь уже не требовалась».

В тот вечер Бор рассказал Оппенгеймеру, что Гейзенберг очень активно работал над созданием уранового реактора, способного произвести безостановочную цепную реакцию и тем самым вызвать мощнейший взрыв. Оппенгеймер созвал совещание, чтобы в последний день 1943 года обсудить опасения Бора. На совещании присутствовали сам Бор, его сын Оге и лучшие умы Лос-Аламоса, в том числе Эдвард Теллер, Ричард Толмен, Роберт Сербер, Роберт Бэчер, Виктор Вайскопф и Ханс Бете. Бор попытался донести до собравшихся необычность своей встречи с Гейзенбергом в сентябре 1941 года.

Блестящий ученик Бора получил от нацистского режима специальное разрешение приехать на конференцию в оккупированный немцами Копенгаген. Не являясь нацистом, Гейзенберг тем не менее был убежденным патриотом, решившим не покидать нацистскую Германию. Он, несомненно, был наиболее знаменитым физиком Германии. Если у немцев был свой проект атомной бомбы, то Гейзенберг выглядел наиболее вероятным кандидатом на пост его руководителя. Приехав в Копенгаген, он посетил Бора. Сказанное друзьями с глазу на глаз долго оставалось под покровом тайны. Позднее Гейзенберг сказал, что осторожно упомянул урановую проблему и попытался объяснить старому другу, что, несмотря на принципиальную возможность создания оружия на основе расщепления ядер урана, оно потребует «невероятных технических усилий, которые, будем надеяться, не удастся осуществить в ходе настоящей войны». Он, по своему утверждению, говорил намеками, потому что из-за слежки и опасений за свою жизнь не мог сказать прямо, что он и другие немецкие физики пытались убедить нацистский режим в бесперспективности своевременного создания такого оружия для текущей войны.

Если Гейзенберг и пытался все это объяснить, Бор его не услышал. До ушей датского физика дошло лишь, что ведущий физик Германии считал создание ядерного оружия возможным и, если его создадут, способным принести победу в войне. Встревоженный и возмущенный Бор оборвал беседу.

Впоследствии он и сам признавал, что не был уверен в смысле сказанного Гейзенбергом. Спустя многие годы Бор составил по своей привычке несколько черновиков письма Гейзенбергу, но так его и не отправил. Во всех вариантах письма Бор признавался, что Гейзенберг шокировал его одним упоминанием атомного оружия. Например, в одном черновике Бор писал:

С другой стороны, я отчетливо помню впечатление, произведенное вашими словами, когда в самом начале разговора без всякого перехода вы высказали уверенность, что исход войны, если она продлится достаточно долго, решит атомное оружие. Я ничего не ответил, однако вы, очевидно, приняв мое молчание за выражение сомнения, рассказали, что все предыдущие годы занимались почти одним этим вопросом и более не сомневаетесь, что такое оружие может быть создано, при этом не обмолвившись о каких-либо действиях со стороны немецких ученых с целью предотвращения его разработки.

Сказанное или недосказанное в разговоре Бора и Гейзенберга до сих пор вызывает большие разногласия. Оппенгеймер позже уклончиво писал: «У Бора сложилось впечатление, что они [Гейзенберг и его коллега Карл-Фридрих фон Вайцзеккер] явились не столько рассказать о том, что знали сами, сколько чтобы выяснить, не известно ли Бору что-то такое, чего не знали они. На мой взгляд, это было похоже на дуэль».

Не вызывает сомнений только то, что Бор покинул встречу чрезвычайно напуганным способностью немцев закончить войну путем применения атомного оружия. Датчанин поделился этими страхами с Оппенгеймером и группой ученых Лос-Аламоса. Он не только сообщил им, что Гейзенберг подтвердил существование проекта бомбы в Германии, но даже показал схему бомбы, которую якобы начертил сам Гейзенберг. Ученым хватило одного взгляда, чтобы убедиться: перед ними схема не бомбы, а уранового реактора. «Боже мой! – воскликнул Бете, увидев рисунок. – Немцы собираются сбросить на Лондон реактор». Если новость о работе немцев над проектом бомбы вызвала беспокойство, то схема показала, что те увлеклись крайне непрактичной конструкцией. После обсуждения вопроса даже Бор убедился, что взрыв такой «бомбы» закончится пшиком.

На следующий день Оппенгеймер доложил Гровсу, что подрыв уранового реактора «практически бесполезен в качестве боевого оружия».

* * *

Оппенгеймер как-то сказал, что даже очень умные люди часто не улавливали смысла рассуждений Бора. Под стать датчанину Оппенгеймер тоже не отличался простотой и прямотой. В Лос-Аламосе они как будто передразнивали друг друга. «Бор в Лос-Аламосе был великолепен, – писал потом Оппенгеймер. – Он ко всему проявлял живой технический интерес. Но главная его функция для всех нас, я полагаю, заключалась не в технической области». На самом деле, как объяснил Оппенгеймер, Бор приехал, чтобы «по секрету от всех» продвигать политическое начинание – вопрос открытости науки и международных отношений как единственной надежды на предотвращение послевоенной гонки ядерных вооружений. Оппенгеймер созрел для восприятия этого посыла. Он почти два года был занят сложными административными делами. С течением времени он все меньше был физиком-теоретиком и все больше администратором от науки. Такая метаморфоза наверняка душила в нем творческое мышление. Поэтому, когда приехал Бор и заговорил о последствиях проекта для человечества в глубоко философском смысле, Оппенгеймер ожил. Он заверил Гровса, что присутствие Бора крайне положительно влияет на боевой дух. До этого, писал потом Оппенгеймер, работа «зачастую имела зловещий привкус». Бор «вдохнул в предприятие надежду в условиях, когда многие не могли освободиться от дурных предчувствий». Бор презрительно отзывался о Гитлере и подчеркивал роль ученых в его разгроме. «Нам всем хотелось верить в его высокую мечту – что исход будет хорошим, что на помощь придут объективность и взаимодействие наук».

Виктор Вайскопф вспоминал, как Бор говорил ему: «Эта бомба, пожалуй, ужасная вещь, но, возможно, дает “великую надежду”». В начале весны Бор пытался составить меморандум и показать его Оппенгеймеру. К 2 апреля 1944 года он подготовил черновик, содержавший основные выкладки. Чем бы все ни закончилось, утверждал Бор, «уже сейчас ясно, что мы наблюдаем один из величайших триумфов науки и техники, который окажет глубокое воздействие на будущее человечества». Очень скоро «будет создано оружие непревзойденной мощности, и оно полностью изменит принципы ведения войны». В этом заключалась положительная новость. Отрицательная была понятна и так: «Если только не будет вовремя достигнуто какое-то соглашение о контроле над использованием новых активных материалов, нескончаемая угроза безопасности человечества перевесит любое временное преимущество, каким бы существенным оно ни было».

В представлении Бора атомная бомба была свершившимся фактом, и сдерживание угрозы человечеству требовало «нового подхода к проблеме международных отношений». В грядущем атомном веке человечество не могло рассчитывать на безопасность без полного отказа от секретности. «Открытый мир», воображаемый Бором, вовсе не был мечтой утописта. Этот мир уже существовал в виде многонациональных научных сообществ. Бор прагматично рассматривал лаборатории в Копенгагене, Кавендише и прочих местах как практические модели нового мира. Международный контроль над атомной энергией был возможен лишь в «открытом мире», основанном на ценностях науки. По мнению Бора, именно общинная культура научных кругов являлась источником прогресса, рациональности и даже мира. «Знание – само по себе фундамент цивилизации, – писал он, – [однако] любое расширение границ нашего знания накладывает растущую ответственность на отдельных людей и целые нации ввиду возможностей, которое оно предоставляет для формирования условий человеческого бытия». Как следствие, в послевоенном мире ни одна страна не должна бояться, что потенциальный противник накопит атомное оружие. Такое возможно только в «открытом мире», в котором международные инспекторы будут иметь неограниченный доступ к военно-индустриальному комплексу всех стран и полную информацию о новых научных открытиях.

В заключение Бор говорил, что новый широкий режим международного контроля мог бы сложиться после войны, если только немедленно пригласить Советский Союз к участию в послевоенном планировании ядерной энергии – прежде, чем бомба станет реальностью, и не дожидаясь окончания войны. Послевоенную гонку ядерных вооружений можно предотвратить, считал Бор, если сообщить Сталину о существовании Манхэттенского проекта и убедить советского лидера, что проект не направлен против Советского Союза. Заблаговременное обсуждение режима послевоенного контроля над ядерной энергией между военными союзниками – единственная альтернатива миру, вооруженному атомным оружием. Оппенгеймер разделял его взгляды. Более того – он сам шокировал полковника Паша и офицеров службы безопасности в августе предыдущего года заявлением, что был бы не против, если бы президент проинформировал русских о проекте бомбы.

Эффект, произведенный на Оппенгеймера Бором, очевиден. «Он знал Бора по прежним временам, их связывали довольно близкие личные отношения, – говорил Вайскопф. – По-настоящему эти политические и этические проблемы с ним обсуждал один Бор, и возможно, именно в это время [в начале 1944 года] Оппенгеймер начал о них серьезно задумываться». Однажды зимним вечером Оппенгеймер и Дэвид Хокинс вели Бора на выделенную ему квартиру в Фуллер-лодж. Бор в шутку предложил испробовать толщину льда на пруду. Бесшабашный в иных обстоятельствах Оппенгеймер обернулся к Хокинсу и воскликнул: «Боже мой! А что, если он поскользнется? Или провалится? Что мы все тогда будем делать?»

На следующий день Оппенгеймер поманил Хокинса в кабинет, достал из секретного шкафа для документов папку и дал прочитать письмо, которое Бор написал Франклину Рузвельту. Оппи, очевидно, возлагал на этот драгоценный документ большие надежды. По словам Хокинса, «имелись сведения, что Рузвельт правильно его понял. И это служило для него источником радости и оптимизма. <…> Странное дело. Видите ли, мы все до последнего дня пребывания в Лос-Аламосе питали иллюзию, что Рузвельт нас понял».

Бор уже давно трансформировал свою «копенгагенскую» интерпретацию квантовой физики в философское мировоззрение, которое назвал «принципом дополнительности». Датский ученый без устали пытался применить свои познания физической природы мира к человеческим отношениям. Как писал историк науки Джереми Бернстейн: «Бор не желал ограничивать принцип дополнительности сферой физики. Он видел его действие повсюду: в инстинктах, рациональности, свободе выбора, любви, справедливости и так далее». Понятное дело, он видел его и в работе лос-аламосской лаборатории. Все, что касалось проекта, изобиловало противоречиями. Создавалось оружие массового поражения, способное сокрушить фашизм и положить конец всем войнам, но не менее способное полностью уничтожить земную цивилизацию. Поэтому Оппенгеймера естественным образом успокаивали слова Бора о том, что все противоречия в жизни составляют одно целое, а потому комплементарны.

Оппенгеймер настолько преклонялся перед Бором, что взял на себя долгосрочную обязанность «переводить» его для остального человечества. Мало кто понимал, что Бор имел в виду под «открытым миром». А тех, кто понимал, подчас по-настоящему пугала дерзновенность его предложения. В начале весны 1944 года Бор получил надолго задержанное почтой письмо от одного из своих учеников, русского физика Петра Капицы. Капица сердечно приглашал Бора поселиться в Москве, где все «будет сделано, чтобы дать пристанище вам и вашей семье, и мы теперь имеем все условия, чтобы продолжать научную работу». В письме Капица передавал привет от нескольких русских физиков, с которыми Бор был знаком, и, не вдаваясь в подробности, заявлял, что те будут рады, если он примкнет к их «научной работе». Бору этот шанс показался блестящей возможностью, он всерьез надеялся, что Рузвельт и Черчилль позволят ему принять приглашение Капицы. Как Оппенгеймер потом объяснил коллегам, Бор «через этих ученых хотел предложить руководству России, которое было тогда нашим союзником, что Соединенные Штаты и Великобритания готовы “обменять” знания об атоме на открытый мир… что мы предлагаем русским поделиться с ними знаниями об атоме, если они согласятся открыть Россию, сделать ее открытой страной, частью открытого мира».

В представлении Бора секретность являлась злом. Зная Капицу и других русских физиков, Бор полагал, что они и сами в состоянии предвидеть военные последствия расщепления атомов урана. Он даже увидел в письме Капицы намек на то, что Советы пронюхали об англо-американской атомной программе и что русские начнут питать недобрые подозрения, если сделают вывод, что новое оружие разрабатывается по секрету от них. Другие физики Лос-Аламоса соглашались с ним. Роберт Уилсон «приставал» к Оппенгеймеру с вопросами, почему в Лос-Аламосе работают английские ученые, но нет русских. «Мне казалось, что в нижнем звене, – говорил Уилсон, – на этот счет накопилось много непонимания». К концу войны стало ясно, что Оппенгеймер тоже разделял эту точку зрения, однако во время войны, зная, что находится под постоянным наблюдением, он осторожничал и всегда отказывался участвовать в подобных дебатах. Он либо не отвечал вообще, либо бормотал, что решение таких вопросов не в компетенции ученых. «Как знать, – говорил потом Уилсон, – возможно, он думал, что я его проверяю».

Можно было не сомневаться, что взгляды Бора не понравятся генералам и политикам, дающим поручения ученым. Например, генерал Гровс никогда не считал русских союзниками. В 1954 году на слушании в Комиссии по атомной энергии он заявил, что «уже через две недели после того, как я возглавил проект, у меня исчезли всякие сомнения насчет того, что Россия – наш враг, и с этой позиции я руководил проектом. Мое мнение расходилось с бытующим в стране, будто Россия наш верный союзник». Уинстон Черчилль имел насчет Советов такое же мнение и пришел в ярость, узнав от британской разведки о переписке между Капицей и Бором. «Как случилось, что он [Бор] был привлечен к делу? – воскликнул Черчилль в присутствии своего советника лорда Черуэлла. – Мне кажется, Бора следовало бы заключить в тюрьму или в любом случае предупредить, что он находится на грани преступления, караемого смертной казнью».

Несмотря на личные встречи с Рузвельтом и Черчиллем весной и летом 1944 года, Бор не смог убедить ни одного из лидеров в недальновидности англо-американской монополии на ядерные исследования. Гровс позднее сказал Оппенгеймеру, что Бор «временами был шилом в одном месте у всех, кто с ним имел дело, – возможно, из-за слишком большого ума». Как ни странно, снижение влияния Бора на политическое руководство сопровождалось ростом его авторитета среди физиков Лос-Аламоса. В который раз Бор был богом, а Оппи – его пророком.

Бор приехал в Лос-Аламос в декабре 1943 года, встревоженный встречей с Гейзенбергом, на которой узнал о перспективе создания бомбы немцами. А весной покинул Лос-Аламос в уверенности, что, по сведениям разведки, немцы скорее всего не имели эффективной программы создания бомбы. «Судя по утечкам информации о деятельности немецких ученых, – заметил он, – практически нет никаких сомнений в том, что страны оси не достигли существенного прогресса». Если уж Бор был убежден, то Оппенгеймер и подавно должен был понять, что немецкие физики, скорее всего, намного отстали от американцев. По свидетельству Дэвида Хокинса, генерал Гровс в конце 1943 года передал Оппенгеймеру, что немецкий источник недавно сообщил о прекращении немцами первоначальной программы разработки атомной бомбы. Гровс подчеркнул, что эти сведения трудно проверить – источник мог подбросить дезинформацию. Оппенгеймер лишь пожал плечами в ответ. Хокинс запомнил свои мысли на этот счет: слишком поздно, люди в Лос-Аламосе были «полны решимости создать бомбу независимо от успеха или неуспеха немцев».

Глава двадцать первая. «Воздействие “штучки” на цивилизацию»

К Оппенгеймеру я в то время относился как к человеку ангельского склада, истинному, честному и непогрешимому. <…> Я в него верил.

Роберт Уилсон

Оппи всегда был на виду. Разъезжал по «холму» в армейском джипе или на своем большом черном «бьюике». Не объявляя заранее, появлялся то в одном, то в другом лабораторном кабинете. Обычно он садился поодаль и, куря сигареты одну за другой, молча слушал обсуждения. Его присутствие буквально электризовало людей, побуждая их удваивать усилия. Викки Вайскопфа поражала способность шефа появляться в аккурат к очередному прорыву. «Он всегда находился в лаборатории или конференц-зале, когда производились измерения нового эффекта или рождалась новая мысль. Нельзя сказать, что он вносил много идей или предложений. Он иногда это делал, однако его главное влияние заключалось в постоянном, внимательном присутствии, вызывавшем у всех ощущение прямого участия». Ханс Бете запомнил день, когда Оппи заглянул на совещание металлургов и стал слушать сбивчивые дебаты о том, какой тип огнеупорной емкости следовало выбрать для плавки плутония. Выслушав споры, Оппи подвел итог. Он не предложил окончательное решение сам, однако к тому времени, когда покинул помещение, ответ стал ясен сам по себе.

А вот визиты генерала Гровса неизменно вносили сумятицу. Однажды Оппи привел Гровса в лабораторию, и генерал со своим немалым весом наступил на один из трех резиновых шлангов, подающих горячую воду в корпус насоса. Как рассказывал Макаллистер Халл историку Чарлзу Торпу: «Шланг оторвался от стенки, и в помещение ударила струя горячей воды – почти кипятка. Если вы видели фигуру Гровса на фото, то поймете, какое препятствие струя встретила на своем пути». Оппенгеймер глянул на промокшего генерала и пошутил: «Вот вам доказательство несжимаемости воды».

Подчас вмешательство Оппи коренным образом содействовало успеху проекта. Он быстро понял, что главным тормозом создания пригодного к использованию оружия выступали скудные поставки делящегося материала, и поэтому постоянно искал пути ускорения производства таких материалов. В начале 1943 года Гровс и исполнительный комитет S-1 приняли решение вырабатывать обогащенный уран для лаборатории в Лос-Аламосе методом газовой диффузии и электромагнитного разделения изотопов. На тот момент еще одна технология – жидкая термодиффузия – была отвергнута как трудноосуществимая. Однако весной 1944 года Оппенгеймер, прочитав составленные год назад отчеты о жидкой термодиффузии, решил, что отказ от нее был ошибкой. Он считал, что эта технология представляла собой относительно недорогой способ получения обогащенного урана для последующей электромагнитной обработки. Поэтому в апреле 1944 года написал Гровсу, предлагая использовать жидкую термодиффузию как временную меру. Эта технология позволяла получать частично обогащенный уран для электромагнитной диффузионной установки, ускоряя тем самым производство делящегося материала. Оппенгеймер писал: «Я рассчитываю, что производительность [электромагнитной] установки Y-12 можно увеличить на 30–40 процентов, немного улучшив обогащение, что на несколько месяцев опередит сроки, запланированные для К-25 [установки для газовой диффузии]».

Продержав у себя рекомендацию Оппи целый месяц, Гровс дал добро. Установка была спешно построена и к весне 1945 года произвела достаточное количество частично обогащенного урана, чтобы к концу июля 1945 года делящегося материала хватило на одну бомбу.

Оппенгеймер всегда верил в «пушечную» конструкцию бомбы, при которой болванка из делящегося материала выстреливалась в мишень из дополнительного количества такого же материала, создавая критическую массу и ядерный взрыв. Однако весной 1944 года возник кризис, грозивший полностью сорвать все планы по конструированию плутониевой бомбы. Несмотря на то что Оппенгеймер разрешил Сету Неддермейеру проводить опыты по разработке имплозивного ядерного заряда – обложенной взрывателями сферы из делящегося материала, которую было бы можно мгновенно сжать до получения критической массы, – он всегда полагал, что для плутониевой бомбы больше походит обычная пушечная конструкция. В июле 1944 года опыты, произведенные с первыми небольшими количествами плутония, однако, показали, что пушечная конструкция не позволит создать эффективную плутониевую бомбу. Более того – любая такая попытка неизбежно привела бы к катастрофическому преждевременному взрыву внутри «пушечного ствола».

Одно из решений предлагало увеличить сепарацию плутониевых изотопов, чтобы сделать элемент более устойчивым. «Можно было бы отделить плохие изотопы плутония от хороших, – объяснял Джон Мэнли, – но это потребовало бы дублирования всех действий, предпринятых для сепарации изотопов урана, включая строительство новых больших установок. На это элементарно не было времени. Оставалось забыть об изобретении цепной реакции, дающей плутоний, и потраченных комплексом в Хэнфорде [штат Вашингтон] усилиях и времени, если только кто-нибудь не придумал бы способ, как расположить плутоний таким образом, чтобы сделать из него взрывной заряд».

Семнадцатого июля 1944 года Оппенгеймер с целью разрешения кризиса созвал в Чикаго совещание с участием Гровса, Конанта, Ферми и других. Конант настоятельно советовал удовлетвориться созданием низкоэффективной бомбы имплозивного типа из смеси урана и плутония. Такое оружие имело бы тротиловый эквивалент всего лишь в несколько сотен тонн. Лишь тщательно протестировав такое оружие, можно уверенно переходить к созданию более мощной бомбы, утверждал Конант.

Оппенгеймер выступил против этой идеи, потому что она вызвала бы значительные проволочки. Хотя поначалу он скептически отнесся к предложенной Сербером идее имплозивного взрыва, теперь предложил бросить все силы на создание плутониевой бомбы имплозивного типа. Это был смелый, рискованный и блестящий шаг. С весны 1943 года, когда Сет Неддермейер добровольно вызвался проверить идею на практике, он мало в чем преуспел. Однако осенью 1943 года Оппенгеймер привез в Лос-Аламос принстонского математика Джона фон Неймана, и тот рассчитал, что имплозия – по крайней мере, теоретически – была возможна. Оппенгеймер решил рискнуть.

На следующий день, 18 июля, Оппенгеймер представил свои выводы в сжатой форме генералу Гровсу: «Мы вкратце взвесили возможность электромагнитной сепарации. <…> По нашему мнению, это принципиально допустимый метод, однако связанные с ним разработки ни в коей мере не укладываются в нынешние представления о графиках работ. <…> В свете вышеприведенных фактов представляется оправданным прекратить интенсивные усилия, направленные на достижение более высокой чистоты плутония, и перенести внимание на варианты конструкции, не требующие для своего успеха низкого нейтронного фона. На данный момент вариантом, заслуживающим считаться первоочередной задачей, является имплозивный метод».

Помощник Оппенгеймера Дэвид Хокинс впоследствии объяснял: «Имплозия давала единственную надежду [на создание плутониевой бомбы], причем, судя по имеющимся основаниям, не очень твердую». Неддермейер и его коллеги из отдела боеприпасов очень мало продвинулись в разработке имплозивной конструкции. Неддермейер, застенчивый человек предпенсионного возраста, любил работать методично и в одиночку. Он потом признал, что Оппенгеймер «проявлял весной 1944 года жуткое нетерпение. <…> Мне кажется, он был недоволен тем, что я не рвался вперед, как требовалось от исследователя в военное время, а действовал, как если бы исследования шли в нормальной обстановке». К тому же Неддермейер был одним из немногих на «холме», на кого обаяние Оппенгеймера не действовало. В раздражении Оппи начал терять терпение, что для него было нехарактерно. «Оппенгеймер взъелся на меня, – вспоминал Неддермейер. – Многие смотрели на него как на источник мудрости и вдохновения. Я уважал его как ученого, но не заглядывал ему в рот. <…> Он мог тебя оборвать и смешать с землей. С другой стороны, я, возможно, действовал ему на нервы». Подогреваемый личным конфликтом кризис, связанный с имплозивной конструкцией бомбы, пришел к развязке в конце лета, когда Оппенгеймер объявил о проведении обширной реорганизации лаборатории.

В начале 1944 года Оппенгеймер склонил к переезду в Лос-Аламос гарвардского эксперта по взрывчатым веществам Георгия Кистяковского по прозвищу Кисти. Кистяковский отличался категоричностью и непреклонной волей. У него сразу же начались стычки с формальным начальником – капитаном Дики Парсонсом. С Неддермейером Кистяковский тоже не ужился, пожилой ученый выглядел в глазах Кисти размазней. В начале 1944 года Кистяковский направил Оппенгеймеру письмо, угрожая своим увольнением. В ответ Оппенгеймер немедленно вызвал Неддермейера и поставил его в известность, что Кистяковский назначается на его место. Неддермейер вышел из кабинета вне себя от возмущения и обиды. Испытывая «непреходящее ожесточение», он тем не менее поддался на уговоры и остался в Лос-Аламосе в качестве старшего технического советника. Оппенгеймер поступил решительно и объявил о новом назначении, не проконсультировавшись с капитаном Парсонсом. «Парсонс пришел в ярость, – вспоминал Кистяковский. – Он решил, что я вступил в сговор у него за спиной, и не простил обиды. Я прекрасно понимаю его чувства, но я был гражданским лицом, Оппи тоже, и мы не были обязаны просить у него разрешения».

Парсонс не мог успокоиться из-за воображаемой потери контроля над отделом боеприпасов и в сентябре направил Оппенгеймеру служебную записку, предлагая передать ему широкие полномочия по всем вопросам проекта имплозивной бомбы. Оппенгеймер ответил вежливым, но твердым отказом: «Полномочия, о которых, как я понимаю, вы просите, я вам передать не могу, потому как не имею их сам. Если быть точным, я не уполномочен, что бы там ни говорилось в регламенте, принимать решения, если их не поймут и не одобрят квалифицированные ученые лаборатории, которым их потом придется исполнять». Как человек военный, капитан ВМС Парсонс хотел бы, чтобы начальство пресекало лишнюю болтовню среди подчиненных. «Вас, как вы говорите, беспокоит, – писал ему Оппенгеймер, – что ваше положение в лаборатории может потребовать вашего участия в пространных дискуссиях для того, чтобы прийти к общему мнению, от которого зависит успех работы. Никакие мои письменные распоряжения не в состоянии отменить эту необходимость». Ученые должны пользоваться свободой дебатов, и Оппенгеймер вмешивался в них лишь для того, чтобы прийти к коллегиальному консенсусу. «Я не предлагаю устраивать лабораторию таким образом, – сообщил он Парсонсу. – Таким образом она устроена уже сейчас».

В разгар кризиса, связанного с выбором конструкции плутониевой бомбы, в Лос-Аламос с очередным визитом приехал Исидор Раби. Он запомнил угрюмую атмосферу на заседании ведущих ученых и дебаты о срочной необходимости найти способ, который заставил бы плутониевую бомбу работать. Вскоре разговор перекинулся на противника. «Кто эти немецкие ученые? Мы всех их знали в лицо», – вспоминал Раби.

«Чем они были заняты? Мы перебрали все до мелочей, возвращаясь к истокам наших разработок и пытаясь найти, в чем немцы могли оказаться умнее, где вынести более здравое суждение, как могли избежать той или иной ошибки. <…> Мы, наконец, пришли к выводу, что они могли догнать и даже перегнать нас. И здорово приуныли. Откуда мы могли знать, чего добился противник? Нельзя было терять ни дня, ни недели. А потеря месяца вообще могла обернуться катастрофой». В середине 1944 года Филип Моррисон подытожил общее настроение: «Войну мы могли проиграть уже потому, что не справились с работой».

Несмотря на реорганизацию, группа Кистяковского к концу 1944 года так и не смогла изготовить кумулятивные заряды (так называемые линзы), которые с абсолютной точностью одновременно сжали бы неплотный шар из плутония размером с грейпфрут в меньший шар размером с мяч для гольфа. Без таких линз изготовить имплозивную бомбу не представлялось возможным. В январе 1945 года вопрос горячо обсуждался Парсонсом и Кистяковским в присутствии Гровса и Оппенгеймера. Кистяковский настаивал, что без линз взрыва не получится, и обещал, что он с коллегами вскоре их изготовит. Поддержав его, Оппенгеймер принял важное решение, которое привело к успеху проекта. За несколько месяцев Кистяковский и его группа усовершенствовали схему имплозии. В мае 1945 года Оппенгеймер больше не сомневался, что плутониевая «штучка» сработает.

Для создания бомбы требовалась не столько теоретическая физика, сколько инженерное искусство. Оппенгеймер с такой же ловкостью направлял ученых на преодоление инженерно-технических препятствий, с какой подводил своих учеников в Беркли к новым открытиям. «Лос-Аламос, возможно, справился бы и без него, – потом сказал Бете, – но с намного большими потугами, меньшим энтузиазмом и не так быстро. Работа в лаборатории оставила неизгладимый след в душе всех ее участников. Во время войны существовали и другие очень успешные лаборатории. <…> Однако я ни в одном из коллективов не наблюдал такой сплоченности, такой ностальгии по проведенным в лаборатории дням, такого сильного ощущения, что этот период был лучшим в их жизни. Этой особенностью Лос-Аламос в основном обязан Оппенгеймеру. Он был лидером».

* * *

В феврале 1944 года в Лос-Аламос прибыла группа английских ученых во главе с физиком немецкого происхождения Рудольфом Пайерлсом. Оппенгеймер познакомился с этим блестящим и в то же время скромным ученым в 1929 году, когда они оба учились под началом Вольфганга Паули. Пайерлс эмигрировал из Германии в Англию в начале 1930-х годов и в 1940 году вместе с Отто Р. Фришем опубликовал знаменитую статью «О конструкции супербомбы», убедившую физиков Англии и США в реальности создания ядерного оружия. После этого Пайерлс несколько лет работал в «Трубных сплавах», английской версии проекта создания атомной бомбы. Премьер-министр Черчилль дважды командировал Пайерлса в Америку, чтобы подтолкнуть проектные работы, – в 1942 году и сентябре 1943 года. Пайерлс побывал у Оппенгеймера в Беркли и был «восхищен его познаниями. <…> Он был первым, кого я встретил во время поездки, кто бы задумывался о роли этого оружия и влиянии физики на будущие события».

Первый визит Пайерлса в Лос-Аламос продлился всего два с половиной дня. Тем не менее Оппенгеймер доложил Гровсу, что английская группа могла бы внести существенный вклад в изучение гидродинамических процессов имплозии. Через месяц Пайерлс вернулся в Лос-Аламос и остался там до окончания войны. Ему импонировала способность Оппенгеймера быстро и четко понять любого собеседника, но еще больше нравилось то, как «он умел отстаивать свои позиции перед генералом Гровсом».

Пока Пайерлс со своей группой весной 1944 года обживался в Лос-Аламосе, Оппенгеймер решил отдать ему должность, формально занимаемую Эдвардом Теллером. Живой как ртуть венгр был обязан работать над сложными уравнениями, необходимыми для изучения процесса имплозии, но выполнял работу спустя рукава. Одержимый теоретическими задачами разработки термоядерной «супербомбы», Теллер потерял всякий интерес к обычной атомной бомбе. После того как Оппенгеймер в июне 1943 года решил на время войны положить проект супербомбы в долгий ящик, Теллер начал все больше проявлять норов. Он как будто не понимал важности работы на победу. Всегда словоохотливый Теллер непрерывно болтал о водородной бомбе. К тому же не мог скрыть своей неприязни к своему непосредственному начальнику Бете. «Я был недоволен им как начальником», – вспоминал Теллер. Откровенно говоря, недовольство это было вызвано критикой Бете. Каждое утро Теллер являлся с новой «блестящей» идеей конструкции водородной бомбы. На следующий день Бете приводил доказательство нелепости затеи. После очередного тягостного разговора с Теллером Оппи заметил Чарльзу Кричфилду: «Спаси нас Бог от врагов снаружи и венгров внутри дома».

Понятно, что поведение Теллера все больше раздражало Оппенгеймера. В один из весенних дней Теллер демонстративно покинул совещание руководителей групп и отказался выполнять расчеты, в которых Бете нуждался для проекта имплозивной бомбы. Разгневанный Бете пожаловался Оппи. «Эдвард фактически объявил забастовку», – вспоминал Бете. Когда Оппенгеймер вызвал Теллера на разговор, тот попросил освободить его от всех обязанностей, связанных с атомной бомбой. Оппенгеймер удовлетворил его просьбу и написал генералу Гровсу, что желал бы заменить Теллера Пайерлсом: «Эти расчеты изначально находились в ведении Теллера, который, по моему мнению и мнению Бете, негоден для такой задачи. Бете нужен человек, который бы работал под его началом над программой имплозии».

Уязвленный Теллер передал, что подумывает вообще покинуть Лос-Аламос. Никто бы не удивился, если бы Оппенгеймер не стал его останавливать. Все считали Теллера «примадонной». Боб Сербер называл его «несчастьем для любой организации». Однако вместо того, чтобы уволить его, Оппенгеймер позволил Теллеру исследовать возможность создания термоядерной бомбы. Он даже решил уделять раз в неделю час своего драгоценного времени для обсуждения новых идей Теллера.

Даже этот экстраординарный жест не удовлетворил Теллера, возомнившего, что Оппи «превратился в политика». Коллеги Оппенгеймера не понимали, почему он нянчился с Теллером. Пайерлс считал Теллера «немного сумасбродным, он мог долго цепляться за какую-нибудь идею, а в итоге она оказывалась чепухой». Оппенгеймер не тратил время на дураков, однако Теллер отнюдь им не был. Оппи терпел его, потому что Теллер мог принести проекту пользу. Позднее тем же летом, устраивая прием по случаю визита специального представителя Черчилля лорда Черуэлла (Фредерика А. Линдемана), Оппенгеймер заметил, что забыл включить Рудольфа Пайерлса в список приглашенных. На следующий день он извинился перед Пайерлсом и пошутил: «Могло быть и хуже, если бы я забыл о Теллере».

* * *

В декабре 1944 года Оппенгеймер настоял на еще одном посещении Раби лаборатории в Лос-Аламосе. «Дорогой Рэб, – писал он, – мы уже давно ждем, когда ты приедешь. Кризисы происходят с таким постоянством, что лучшего или худшего момента для приезда на наш взгляд не существует». Накануне Раби получил Нобелевскую премию по физике за изобретение «резонансного метода детектирования магнитных свойств атомных ядер». Оппи поздравил друга: «Хорошо, когда премию дают человеку, который вышел из подросткового возраста, а не только что вошел в него».

Несмотря на загруженность административной работой, Оппенгеймер находил время для личных писем. Весной 1944 года он написал письмо семье беженцев из Германии, которой помог выбраться из Европы. Роберт их совершенно не знал, тем не менее в 1940 году дал семейству Мейер – матери и четырем дочерям – денег на оплату переезда в США. Прошло четыре года, и Мейеры вернули сумму, с гордостью объявив о получении американского гражданства. В ответе Роберт написал, что понимает их «гордость», и поблагодарил за деньги: «Надеюсь, что вам не пришлось терпеть много лишений…» Он предложить отправить деньги назад, если они еще нужны Мейерам. (Много лет спустя одна из дочерей написала ему благодарное письмо: «В 1940 году вы всех нас переправили сюда, и наша жизнь была спасена».) Для Оппенгеймера спасение семьи Мейеров от нацистской чумы было важным по многим причинам. Во-первых, это был первый шаг в продолжении борьбы с нацизмом неполитическими средствами, и он принес ему удовлетворение. Во-вторых, являясь лишь малым проявлением щедрости, поступок своевременно и доходчиво напоминал об изначальной причине, по которой развернулась гонка за создание чудовищного оружия.

И гонка эта была нешуточной. Неугомонность – часть характера Оппи. Так думал Фримен Дайсон, молодой физик, познакомившийся с Оппенгеймером и полюбивший его уже после войны. Однако Фримен видел в ней и прискорбный недостаток: «Неугомонность толкала его к превосходным свершениям, к успеху миссии в Лос-Аламосе, не давая передышки на отдых и рефлексии».

«Сомнения возникли лишь у одного человека, – писал Дайсон, – Джозефа Ротблата из Ливерпуля…» Польский физик Ротблат, когда началась война, застрял в Англии. Джеймс Чедвик привлек его к английскому проекту бомбы, и в начале 1944 года ученый оказался в Лос-Аламосе. Однажды вечером в марте 1944 года Ротблат испытал «неприятный шок». К Чедвикам пришел на ужин генерал Гровс и в ходе непринужденной застольной беседы обронил: «Вы, разумеется, понимаете, что главная цель нашего проекта – ослабить русских». Ротблат был шокирован. Он не питал иллюзий в отношении Сталина – в конце концов, советский диктатор вторгся в его родную Польшу. Но шла война, и тысячи русских солдат каждый день гибли на фронте. Ротблат почувствовал себя предателем. «До тех пор я думал, что наша задача состояла в том, чтобы не допустить победы нацистов, – потом писал он, – и тут мне говорят, что оружие, которое мы создавали, направлено против тех самых людей, что жертвовали своей жизнью ради этой цели». К концу 1944 года, после высадки десанта союзников в Нормандии, стало ясно, что война в Европе скоро закончится. Ротблат не видел смысла продолжать работу над проектом оружия, потерявшего свое значение для победы над Германией[22]. Попрощавшись с Оппенгеймером на специально устроенном для этого приеме, он покинул Лос-Аламос 8 декабря 1944 года.

Осенью 1944 года Советы получили первое из многих разведывательных донесений непосредственно из Лос-Аламоса. Шпионами, не замеченными армейской контрразведкой, были Клаус Фукс, немецкий физик с английским гражданством, и Тед Холл, не по годам развитый девятнадцатилетний выпускник гарвардского факультета физики. Холл прибыл в Лос-Аламос в конце января 1944 года, а Фукс – с группой английских ученых Рудольфа Пайерлса.

Фукс родился в 1911 году в семье немецких квакеров. Во время учебы в Лейпцигском университете он вступил в 1931 году в Социал-демократическую партию Германии. В этом же году его мать покончила жизнь самоубийством. В 1932 году встревоженный растущим политическим влиянием нацистов Фукс покинул социал-демократов и вступил в Коммунистическую партию, более активно выступавшую против Гитлера. За несколько лет его семья потеряла от рук нацистского режима нескольких своих членов. Брат бежал в Швейцарию, оставив в Германии жену и сына, которые потом умерли в концлагере. Отца посадили в тюрьму за «антигосударственную агитацию», а в 1936 году сестра Элизабет наложила на себя руки после того, как ее мужа арестовали и заточили в концлагерь. У Фукса имелись все основания ненавидеть нацистов.

В 1937 году, защитив докторскую диссертацию по физике в Бристоле, Фукс получил стипендию постдока для работы под началом бывшего учителя Оппенгеймера профессора Макса Борна, который в то время преподавал в Эдинбурге. После начала войны Фукса интернировали в Канаде, однако Борн добился его освобождения как «одного из двух или трех наиболее одаренных физиков молодого поколения». Его и несколько тысяч других немецких беженцев от нацизма выпустили на свободу в конце 1940 года. Фукс получил разрешение вернуться к работе в Англии. Хотя британское министерство внутренних дел знало о коммунистическом прошлом Фукса, весной 1941 года он уже работал с Пайерлсом и другими английскими учеными над сверхсекретным проектом «Трубные сплавы». В июне 1942 года Фукс получил гражданство Великобритании. К этому времени он уже начал передавать сведения об английском проекте бомбы Советскому Союзу.

Когда Фукс прибыл в Лос-Аламос, ни Оппенгеймер, ни кто-то еще не подозревали в нем советского шпиона. После ареста Фукса в 1950 году Оппи сообщил ФБР, что считал его христианским демократом, но никак не «политическим фанатиком». Бете хвалил Фукса как одного из лучших сотрудников своего отдела. «Если он был шпионом, – говорил Бете, – то прекрасно играл свою роль. Работал день и ночь. Он был холостяком, и других занятий у него не было. Его вклад в лос-аламосский проект достаточно велик». За год Фукс передал Советам подробную информацию о трудностях и преимуществах бомбы имплозивного типа по сравнению с пушечным методом. Он не подозревал, что переданные им сведения перепроверялись через еще одного сотрудника Лос-Аламоса.

В сентябре 1944 года Тед Холл занимался тарированием приборов для испытаний бомбы имплозивного типа. Оппенгеймеру сообщили, что Холл один из лучших молодых технологов в области испытаний имплозивного взрыва. Умнейший молодой человек на тот момент стоял на краю интеллектуальной пропасти. По своим взглядам он был социалистом и поклонником Советского Союза, но не формальным коммунистом, к тому же он был вполне доволен своей работой и местом в жизни. Его никто не вербовал. Весь год он слушал разговоры «старших» коллег, которым было под или слегка за тридцать, о послевоенной гонке вооружений. Однажды, сидя за одним столом с Нильсом Бором, он выслушал рассуждения Бора об «открытом мире». Сделав для себя вывод, что ядерная монополия США приведет к новой войне, Холл в октябре 1944 года решил действовать: «…мне казалось, что американская монополия опасна и должна быть предотвращена. Я был не единственным ученым с такими взглядами».

Находясь в двухнедельном отпуске, Холл сел на поезд в Нью-Йорк и без церемоний явился в советское посольство с рукописным отчетом о лаборатории в Лос-Аламосе, который вручил советским официальным лицам. Отчет объяснял назначение лаборатории и перечислял имена и фамилии ведущих ученых, занятых в проекте. В последующие месяцы Холл передал Советам много дополнительных сведений, в том числе сверхважную информацию об устройстве имплозивной бомбы. Холл был идеальным «пришлым» агентом – он знал, что русским нужны сведения о проекте атомной бомбы, ничего не требовал для себя и не строил планов на будущее. Его единственной целью было «спасение мира» от ядерной войны, которую он считал неизбежной, если война в Европе завершится американской атомной монополией.

Оппенгеймер ничего не знал о шпионской деятельности Холла. Ему лишь было известно, что группа из двадцати или около того молодых ученых, в том числе руководителей групп, раз в месяц собиралась на неформальные встречи и обсуждала войну, политику и будущее. «Обычно это происходило по вечерам, – вспоминал Ротблат, – у кого-нибудь дома, например у Теллера, кто располагал помещением побольше. Люди приходили поговорить о будущем Европы и мира». Среди прочего обсуждалось сокрытие проекта от советских ученых. По свидетельству Ротблата, Оппенгеймер посетил по крайней мере одну из таких встреч: «Я всегда считал его родственной душой в том смысле, что у нас был одинаковый взгляд на гуманитарные проблемы».

К концу 1944 года ряд ученых Лос-Аламоса начал выражать нравственные сомнения в необходимости дальнейшей разработки «штучки». Роберт Уилсон, новый начальник отдела экспериментальной физики, вступал с Оппенгеймером в «довольно длинные дискуссии о том, как ее могут применить». Еще не стаял снег, когда Уилсон попросил Оппенгеймера провести формальное обсуждение вопроса во всей полноте. «Он пытался меня отговорить, – вспоминал Уилсон, – утверждая, что у меня возникнут неприятности с людьми из службы безопасности».

Несмотря на уважение к Оппи и даже благоговение перед ним, Уилсон не поддался на аргумент шефа. Про себя он решил: «Ну, хорошо. Что с того? Если ты настоящий пацифист, ты же не станешь волноваться из-за того, что тебя могут бросить в тюрьму, перевести на низкую зарплату и прочих ужасных вещей». Поэтому Уилсон твердо заявил, что Оппи не смог отговорить его от честного обсуждения вопроса величайшей важности. Уилсон по всей лаборатории расклеил объявления, созывающие на общую встречу для дискуссии на тему «Влияние “штучки” на цивилизацию». Он выбрал такое название, потому что раньше, когда еще работал в Принстоне, там «было много лицемерных разглагольствований с умным видом о влиянии на то и на се».

К его удивлению, Оппи явился на встречу и выслушал выступления. По прикидкам Уилсона, она собрала около двадцати ученых, включая старших физиков, в частности Викки Вайскопфа. Встреча проводилась в здании, где находился циклотрон. «Я помню, – говорил Уилсон, – что в помещении стоял жуткий холод. <…> У нас состоялась довольно оживленная дискуссия о том, почему мы продолжаем делать бомбу, хотя война [фактически] выиграна».

Скорее всего, это был не единственный случай обсуждения морально-политической стороны создания атомной бомбы. Молодой физик Луис Розен запомнил, что аналогичное массовое обсуждение состоялось посреди дня в старом актовом зале. С речью выступил Оппенгеймер, темой собрания был вопрос: «правильно ли поступит страна, применив такое оружие против живых людей?» Оппенгеймер заявил, что, как ученые, они имеют право определять судьбу «штучки» не больше обычных граждан. «Он выступил очень красноречиво и убедительно», – вспоминал Розен. Химик Джозеф О. Хиршфельдер запомнил еще одну такую дискуссию, проводившуюся в маленькой деревянной часовне Лос-Аламоса холодным грозовым воскресным утром в начале 1945 года. Оппенгеймер со свойственным ему красноречием объяснял, что, если даже всем суждено жить в постоянном страхе, бомба, возможно, покончит со всеми войнами. Надежда на такой исход, созвучная словам Бора, убедила многих ученых.

Эти деликатные обсуждения проводились без протокола. Поэтому приходится полагаться только на воспоминания. Наиболее яркими являются мемуары Роберта Уилсона. Те, кто его знал, отзывались о нем как о невероятно честном человеке. Виктор Вайскопф несколько раз вел политические дискуссии о бомбе с Уильямом Хигинботэмом, Робертом Уилсоном, Хансом Бете, Дэвидом Хокинсом, Филом Моррисоном и Уильямом Вудвардом. Вайскопф запомнил, что ожидаемый конец войны в Европе «побуждал нас думать о судьбах мира после войны». Поначалу они встречались на квартирах и спорили на темы вроде «Что это ужасное оружие сделает с миром?», «Хорошо или плохо мы поступаем?», «Разве нам безразлично, как его используют?». Постепенно неформальные встречи приобрели формальный характер. «Мы пытались организовать проведение встреч в некоторых лекционных залах, – говорил Вайскопф, – но наткнулись на сопротивление. Оппенгеймер был против. Он говорил, это не наша задача, это – политика и нам незачем в нее лезть». Вайскопф запомнил встречу в марте 1945 года, на которой присутствовали сорок ученых, обсуждавших «роль атомной бомбы в мировой политике». И опять Оппенгеймер призвал к умеренности. «Он считал, что нам не следовало вмешиваться в вопросы применения бомбы…» Однако в противоположность воспоминаниям Уилсона Вайскопф впоследствии писал, что ему «никогда даже не приходило в голову идти на попятную».

Уилсон полагал, что Оппенгеймер посещал такие собрания вынужденно – чтобы не растерять репутацию. «Представьте себе, что вы директор, что-то вроде генерала. Иногда вам требуется стоять перед строем, а иногда лучше не торчать на виду. Как бы то ни было, он пришел и выдвинул веские аргументы, которые меня убедили». Уилсон хотел быть убежденным. Теперь, когда стало ясно, что «штучка» не нужна против немцев, он и многие другие терялись в сомнениях, не находя ответов. «Я считал, что мы воюем не столько с японцами, – говорил Уилсон, – сколько с немцами». В наличие у японцев атомной программы никто не верил.

Когда Оппенгеймер вышел на сцену и своим тихим голосом начал выступление, наступила абсолютная тишина. По отзывам Уилсона, Оппенгеймер «доминировал» на встрече. Его основные доводы вытекали из идеи «открытости» Нильса Бора. Война, утверждал он, не должна закончиться отсутствием сведений о чудовищном оружии. Хуже всего будет, если «штучка» останется военной тайной. Если такое случится, следующая война наверняка произойдет с применением атомного оружия. Необходимо довести дело до полевых испытаний. Он указал на то, что недавно образованная Организация Объединенных Наций наметила учредительное собрание на апрель 1945 года. Важно, чтобы делегаты начали свои размышления о послевоенном мире, зная о том, что человечество изобрело оружие массового поражения.

«Этот довод показался мне очень хорошим», – сказал Уилсон. Бор с Оппенгеймером сами не первый день говорили о том, как «штучка» повлияет на весь мир. Ученые понимали, что «штучка» неизбежно вызовет пересмотр всей концепции государственного суверенитета. Они верили во Франклина Рузвельта и в то, что президент создает ООН именно для решения этой головоломки. По словам Уилсона, «возникнут области, где суверенитета больше не будет, суверенитет будет передан Объединенным Нациям. С прежним представлением о войне будет покончено, это давало надежду. Вот почему я согласился продолжать работу над проектом».

Оппенгеймер одержал верх – что не удивительно, объяснив, что войны не закончатся, если только мир не узнает о страшном секрете Лос-Аламоса. Наступил момент истины. Логика Бора чрезвычайно убедительно подействовала на коллег Оппенгеймера. Но и личное обаяние Оппи тоже сказалось. Уилсон передал ощущение момента такими словами: «К Оппенгеймеру я в то время относился как к человеку ангельского склада, истинному, честному и непогрешимому. <…> Я в него верил».

Глава двадцать вторая. «Теперь мы все сукины дети»

Ну что ж, Рузвельт был великим архитектором. Может быть, Трумэн окажется хорошим плотником.

Роберт Оппенгеймер

После обеда в четверг 12 апреля 1945 года, через два года после начала работы лаборатории, внезапно распространилась весть о смерти Рузвельта. Работа была приостановлена. Оппенгеймер распорядился, чтобы все собрались у флагштока перед административным зданием для официального объявления. Панихиду наметили на воскресенье. «В воскресное утро плоскогорье покрылось глубоким слоем снега, – писал потом Фил Моррисон. – Ночной снегопад скрыл грубые углы поселка, притормозил его активность, превратил вид в сплошную пушистую белую панораму, освещаемую ярким солнцем. Каждая стена отбрасывала длинные синие тени. Неподходящий фон для траура. Природа словно поняла, в чем мы больше всего нуждались – в утешении. Все собрались в актовом зале, где Опье тихим голосом выразил то, что наболело на сердце – у него и у всех нас».

Траурная речь Оппенгеймера состояла всего из трех абзацев. «Нам довелось жить в период великого зла и великого террора». В это время Франклин Рузвельт был «в прежнем, неизвращенном смысле нашим лидером». Что характерно, Оппенгеймер процитировал «Бхагавадгиту»: «Человек состоит из веры. Какова его вера – таков и он». Рузвельт вдохновил миллионы людей на земном шаре верить в то, что ужасные жертвы этой войны принесут в итоге «мир, лучше устроенный для жизни человека». По этой причине, закончил Оппенгеймер, «нам следует твердо уповать на то, что его доброе дело не прекратится с его смертью».

Оппенгеймер по-прежнему надеялся, что Рузвельт и его окружение приняли к сведению слова Бора и понимают – новое жуткое оружие, которое они создавали, требует радикально новой открытости. «Ну что ж, – сказал Оппи после панихиды Дэвиду Хокинсу, – Рузвельт был великим архитектором. Может быть, Трумэн окажется хорошим плотником».

Когда Гарри Трумэн въехал в Белый дом, война в Европе была практически выиграна. Зато война на Тихом океане только подходила к кровавой развязке. В ночь с 9 на 10 марта 1945 года 334 бомбардировщиков В-29 сбросили несколько тонн загущенной бензиновой смеси – напалма – и зажигательных бомб на Токио. Вызванный бомбежкой огненный смерч, по некоторым оценкам, уничтожил 100 000 человек и полностью выжег 41 квадратный километр городской территории. Налеты с применением зажигательных бомб продолжались, и к июлю 1945 года все крупные японские города, кроме пяти, были полностью разрушены, погибли сотни тысяч гражданских лиц. Это была тотальная война, атака, рассчитанная не просто на поражение военных целей, а на уничтожение целой страны.

Бомбардировок зажигательными бомбами не скрывали. Обычные американцы читали о них в газетах. Думающие люди понимали, что стратегические бомбардировки городов поднимают серьезные этические вопросы. «Я помню, как мистер Стимсон [военный министр] говорил мне, – заметил позже Оппенгеймер, – что находит ужасным отсутствие каких-либо протестов против наших воздушных налетов на Японию, вызвавших огромные потери. Он не сказал, что воздушные удары не следовало проводить, однако считал, что со страной, где никто не подвергает этот вопрос сомнению, не все в порядке…»

Тридцатого апреля 1945 года Адольф Гитлер покончил с собой, восемью днями позже Германия капитулировала. Когда Эмилио Сегре услышал эту новость, он первым делом подумал: «Мы опоздали». Почти все сотрудники Лос-Аламоса считали, что продолжение работы над «штучкой» имело единственное оправдание – нанесение поражения Гитлеру. «Теперь, когда оружие стало бесполезным против нацистов, возникли сомнения», – писал он в своих мемуарах. «Хотя об этих сомнениях и не писали в официальных отчетах, по их поводу возникало множества споров».

* * *

В метлабе Чикагского университета рвал и метал Лео Силард. Неукротимый физик понимал, что момент вот-вот будет упущен. Атомные бомбы были почти готовы, он опасался, что вместо немцев их сбросят на японские города. Силард одним из первых побудил президента Рузвельта запустить программу создания атомного оружия, а теперь пытался помешать его применению. Для начала он составил памятную записку для президента Рузвельта, приложенную к еще одному письму Эйнштейна, в которой предостерегал президента, что «наша демонстрация атомных бомб развяжет» гонку вооружений с Советами. Когда Рузвельт умер, не успев встретиться с Силардом, ученый добился приема у нового президента Гарри Трумэна 25 мая. Накануне приема ученый решил написать Оппенгеймеру, выражая опасение, что, «если соперничество в производстве атомных бомб не удастся предотвратить, будущие перспективы нашей страны нельзя назвать хорошими». Не видя признаков конкретных мер по предотвращению будущей гонки вооружений, Силард писал: «Я сомневаюсь в разумности раскрытия наших карт путем использования атомных бомб против Японии». Он выслушал сторонников атомной бомбардировки и пришел к выводу, что их аргументы «недостаточно сильны, чтобы развеять мои сомнения». Оппи на письмо не ответил.

Двадцать пятого мая Силард с двумя коллегами, Уолтером Бартки из Чикагского университета и Гарольдом Юри из Колумбийского университета, прибыл в Белый дом, где им объявили, что Трумэн отправляет их к Джеймсу Ф. Бирнсу, которого вскоре назначат секретарем Госдепартамента. Ученые послушно приехали к Бирнсу домой в Спартанберг, штат Южная Каролина. Встреча окончилась, мягко говоря, непродуктивно. Когда Силард объяснил, что применение атомной бомбы против Японии рискует превратить Советский Союз в ядерную державу, Бирнс перебил его: «Генерал Гровс сказал мне, что у России нет урана». Нет, возразил Силард, у Советского Союза очень много урана.

Тогда Бирнс предположил, что использование атомной бомбы в Японии помогло бы подтолкнуть русских к выводу войск из Восточной Европы после войны. Силард был «ошарашен расчетом на то, что угроза бомбой сделает Россию покладистее». «Ну, – сказал Бирнс, – вы ведь родом из Венгрии и не хотели бы, чтобы русские оставались в Венгрии бесконечно». Эти слова еще больше возмутили Силарда, который потом писал: «В тот момент меня тревожило, что… мы можем вступить в гонку вооружений между Америкой и Россией и она закончится уничтожением обеих стран. Мне в тот момент было не до волнений о том, что могло случиться с Венгрией». Силард покинул встречу понурым. «Я редко бывал, – писал он, – так подавлен, как в ту минуту, когда мы вышли из дома Бирнса и направились к вокзалу».

Вернувшись в Вашингтон, Силард сделал еще одну попытку предотвратить бомбардировку. 30 мая, услышав, что Оппенгеймер находится в Вашингтоне для встречи с военным министром Стимсоном, Силард позвонил в приемную генерала Гровса и договорился на утро о встрече с Оппенгеймером. Оппенгеймер считал Силарда назойливой мухой, но все же согласился его выслушать.

– Атомная бомба – дерьмо, – выслушав аргументы Силарда, сказал Оппенгеймер.

– Что вы имеете в виду? – не понял Силард.

– Ну, это оружие не имеет военного смысла. Оно наделает много шума, очень много шума, но бесполезно для войны.

В то же время Оппи сказал Силарду: если бомбу решат сбросить, то русских следует заранее об этом предупредить. Силард возразил: если попросту сообщить Сталину о новом оружии, такая новость сама по себе не предотвратит гонку вооружений после войны.

– Ну, – не отступал Оппенгеймер, – вы считаете, что если русским рассказать о наших планах заранее и потом сбросить бомбу на Японию, то русские нас поймут?

– Очень даже хорошо поймут, – ответил Силард.

Венгр ушел от Оппенгеймера разочарованным. Он понимал, что его третья по счету попытка остановить бомбу тоже провалилась. Последующие несколько недель Силард лихорадочно составлял документы, способные потом показать, что хотя бы небольшое число ученых, вовлеченных в Манхэттенский проект, выступало против применения бомбы по гражданским целям.

На следующий день, 31 мая, Оппенгеймер присутствовал на важной встрече так называемого временного комитета Стимсона, специальной группы государственных чиновников, созванных для консультаций о будущих направлениях ядерной политики. В комитет входили Стимсон, зам министра ВМС Ральф О. Бард, доктор Ванневар Буш, Джеймс Ф. Бирнс, Уильям Л. Клейтон, доктор Карл Т. Комптон, доктор Джеймс Б. Конант и Джордж Л. Харрисон, помощник-референт Стимсона. В комитет на роль научных консультантов пригласили четырех ученых – Оппенгеймера, Энрико Ферми, Артура Комптона и Эрнеста Лоуренса. Кроме них присутствовали генерал Джордж К. Маршалл, генерал Гровс и два заместителя Стимсона Харви Х. Банди и Артур Пейдж.

Повестку дня определил Стимсон, вопрос о решении, применять ли бомбу против Японии или нет, в нее не входил. Словно подчеркивая этот момент, Стимсон начал выступление с общего объяснения своей ответственности перед президентом за военные дела. Всем стало ясно, что решение о военном использовании бомбы находится под контролем одного Белого дома и что мнение ученых, участвовавших в ее создании последние два года, никого не интересует. Однако Стимсон был не глуп и внимательно следил за дебатами о последствиях применения ядерного оружия. Поэтому Оппенгеймера и других ученых обнадежили его слова о том, что и он, и другие члены временного комитета считали бомбу «не просто новым видом оружия, а революцией в отношениях человека и вселенной». Атомная бомба могла или превратиться во «Франкенштейна, который сожрет всех нас», или обеспечить мир во всем мире. В любом случае ее важность выходила «далеко за рамки нужд текущей войны».

После этого Стимсон быстро повернул обсуждение к вопросу о разработке ядерного оружия в будущем. Оппенгеймер сообщил, что в течение трех лет возможно создать бомбу со взрывной силой от десяти до ста миллионов тонн тротила. Лоуренс выступил с советом подготовить «приличный запас бомб и материалов для них». Если Вашингтон желал «по-прежнему идти впереди всех», следовало выделить больше денег на расширение завода ядерных материалов. В начале протокола совещания указано, что предложения Лоуренса о создании запасов и расширении производства встретили всеобщее одобрение. Однако дальше протокол начал отражать неуверенность Оппенгеймера. Ученый заметил, что Манхэттенский проект всего лишь «пожинал плоды прежних исследований». Он настоятельно призывал Стимсона распустить научных сотрудников после войны, позволив им вернуться в свои университеты и лаборатории и таким образом «избежать стерильности» режимной работы.

В отличие от Лоуренса Оппенгеймер вовсе не хотел, чтобы Манхэттенский проект после войны доминировал над всеми научными исследованиями. Обращаясь к собравшимся в своей характерной сдержанной манере, он сумел многих привлечь на свою сторону. Ванневар Буш прервал его, заявив, что «согласен с доктором Оппенгеймером в том, что оставить следует лишь костяк нынешнего коллектива и отправить как можно больше ученых заниматься исследованиями в более широкой и свободной манере». Комптон и Ферми тоже высказали одобрение – но не Лоуренс. Оппенгеймер все же сумел вызвать дискуссию о смене режима работы военной лаборатории после войны, хотя и не ставил вопроса ребром.

Когда Стимсон задал вопрос о невоенном потенциале проекта, всеобщим вниманием опять завладел Оппенгеймер. Он подчеркнул, что до сих пор «непосредственной заботой было сокращение длительности войны». Однако следовало понимать, сказал он, что «фундаментальные знания» в области ядерной физики «настолько распространены во всем мире», что США поступили бы мудро, предложив «свободный обмен информацией» об использовании атома в мирных целях. Словно повторяя беседу с Силардом накануне, Оппенгеймер сказал: «Если бы мы предложили обмен информацией еще до применения бомбы, это значительно укрепило бы наши нравственные позиции».

Приняв его подачу, Стимсон заговорил о будущих «мерах самоограничения». Он допускал возможность создания международной организации, гарантирующей «полноту свободы для ученых». Возможно, бомбу в послевоенном мире мог бы контролировать «международный управляющий орган», имеющий право проводить инспекции. Ученые за столом согласно закивали, однако молчавший до этих пор генерал Маршалл неожиданно предложил не слишком верить в эффективность механизма инспекций. Главную тревогу вызывала Россия.

Авторитет Маршалла был так высок, что мало кто решался ему перечить. Однако у Оппенгеймера имелась своя – и Бора – повестка дня, и он спокойно, но настойчиво ознакомил с ней уважаемого генерала. Никто не знает, признал Оппенгеймер, каковы достижения русских в области атомных вооружений. Тем не менее он «выразил надежду, что братство интересов в научной среде поможет найти правильное решение». Оппенгеймер напомнил, что «Россия всегда дружелюбно относилась к науке». Может быть, стоит, предложил он, начать с ними разговор в осторожной манере и объяснить, чего мы достигли, «не открывая подробностей наших производственных усилий».

«Мы могли бы сказать, что вклад в проект делала вся страна, – продолжал он, – и выразить надежду на сотрудничество с ними в этой области». Оппенгеймер закончил выступление, заявив, что «твердо убежден – нам не следует предвосхищать реакцию русских в этом деле».

Несколько неожиданное заявление Оппенгеймера побудило Маршалла обстоятельно выступить в защиту русских. История отношений Москвы и Вашингтона, сказал он, отмечена чередой обвинений и контробвинений. Однако «большинство этих утверждений оказались голословными». По вопросу атомной бомбы Маршалл уверенно заявил: «Можно не бояться того, что русские, узнав о проекте, передадут информацию японцам». Вместо того чтобы выступать за сохранение бомбы в секрете от русских, Маршалл «поднял вопрос о желательности приглашения двух известных русских ученых на испытания в качестве наблюдателей».

Оппенгеймер, наверно, был рад слышать такие слова от главного военного чина страны. И разочарован, когда Джеймс Бирнс, личный представитель Трумэна во временном комитете, энергично выступил против: мол, если бы это случилось, Сталин попросил бы подключиться к атомному проекту. За строками сухого бесстрастного официального протокола внимательный читатель различит столкновение взглядов. Ванневар Буш отметил, что даже британцы «не имели никаких наших чертежей или планов» и что русским можно было бы сказать намного больше о проекте бомбы без передачи описания ее конструкции. Оппенгеймер и другие сидевшие в зале ученые, конечно, понимали, что долго такую информацию невозможно было утаивать. Физические принципы бомбы неизбежно стали бы известны большинству физиков.

В свою очередь, Бирнс уже видел в бомбе орудие американской дипломатии. Раскритиковав аргументы Оппенгеймера и Маршалла, будущий госсекретарь поддержал Лоуренса, заявив, что США «должны как можно дальше продвинуться вперед в производстве и исследованиях [ядерного оружия] для обеспечения первенства и в то же время предпринимать все усилия для улучшения политических отношений с Россией». Протокол упоминает, что мнение Бирнса «в целом поддержали все присутствующие». И все же Оппенгеймер – а с ним и многие другие понимали, что быстрое продвижение вперед с сохранением «первенства» в области ядерного оружия неизбежно втянуло бы русских в гонку вооружений с Соединенными Штатами. Это зияющее противоречие немного затушевал Артур Комптон, подчеркнувший важность сохранения ведущей роли США за счет «свободы научных исследований» в сочетании со стремлением к «взаимопониманию» с Россией. На этой двойственной ноте комитет в 13.15 прервал заседание на одночасовой обед.

За обедом кто-то задал вопрос о сбросе бомбы на Японию. Протокол в это время не велся, однако, когда заседание официально возобновило работу, разговор сосредоточился на последствиях предстоящей бомбардировки. Стимсон, чуткий к политическим последствиям любого решения, изменил повестку дня, разрешив продолжение дискуссии. Кто-то заметил, что одна-единственная атомная бомба возымеет для Японии не больший эффект, чем весенние массированные бомбардировки. Оппенгеймер согласился, но добавил, что «зрительный эффект ядерного взрыва будет колоссален. Взрыв будет сопровождаться яркой вспышкой и достигнет в высоту от трех до шести километров. Нейтронный эффект будет опасен для всего живого в радиусе не менее километра».

«Были рассмотрены цели различного типа и воздействие на них», после чего Стимсон подвел итог, похоже, отражавший общее мнение: «…что мы не должны давать японцам никакого предупреждения, что удар не должен быть нацелен лишь на гражданский объект, но должен произвести глубокое впечатление на психику как можно большего числа жителей». Стимсон согласился с предложением Джеймса Конанта, что «наиболее приемлемой целью был бы жизненно важный военный завод с большим количеством работников и плотно окруженный рабочими кварталами». С помощью таких уклончивых эвфемизмов ректор Гарвардского университета избрал целью первой в мире атомной бомбардировки гражданское население.

Оппенгеймер ничего не возразил против выбора цели. Более того – начал обсуждать, не следует ли нанести несколько ударов одновременно. Он считал одновременный сброс нескольких бомб «вполне осуществимым». Генерал Гровс зарубил эту идею и пожаловался, что программа «с самого начала страдала от присутствия ученых подозрительных взглядов и сомнительной благонадежности». Гровс имел в виду Лео Силарда, который только что, как ему доложили, пытался встретиться с Трумэном и убедить президента отказаться от применения бомбы. После замечания Гровса в протокол было внесено решение предпринять после бомбардировки меры по отстранению таких ученых от дальнейшей работы над проектом. Оппенгеймер, похоже, не возражал против проведения чистки.

Напоследок кто-то – вероятно, один из ученых – спросил, насколько о заседании временного комитета можно рассказать коллегам. Было постановлено, что четверым присутствующим ученым «позволяется рассказать своим людям» об участии в заседании комитета под председательством военного министра и «совершенно свободно высказывать свои взгляды на любую сторону вопроса». Заседание закончилось в 4.15 после полудня.

Оппенгеймер занял в критической дискуссии двойственную позицию. Он активно поддержал идею Бора – как можно раньше оповестить русских о появлении нового оружия. Роберт почти убедил генерала Маршалла, пока Бирнс не торпедировал этот замысел. С другой стороны, Оппенгеймер предпочел промолчать, когда генерал Гровс во всеуслышание объявил о своем намерении избавиться от таких ученых, как Силард. Он не возразил и даже не отреагировал на предложение «военной» цели, которую Конант лицемерно определил как «жизненно важный завод с большим количеством работников и плотно окруженный рабочими кварталами». Несмотря на попытки защитить предложенную Бором идею открытости, Оппенгеймер в итоге ничего не добился и безропотно согласился со всеми решениями – не сообщать Советам о Манхэттенском проекте и не предупреждать японцев о ядерной бомбардировке.

Тем временем группа ученых в Чикаго по наущению Силарда создала неформальный комитет по вопросам общественно-политических последствий создания бомбы. В июне 1945 года несколько членов комитета подготовили документ на двенадцати страницах, получивший название «Доклад Франка», названный так по имени нобелевского лауреата Джеймса Франка. Доклад делал вывод, что внезапная атомная бомбардировка Японии представлялась во всех отношениях нецелесообразной: «Будет очень трудно убедить мир принять уверения страны, тайком создавшей и внезапно применившей оружие, которое подобно [германским] ракетам убивает всех без разбора и в миллион раз разрушительнее их, в том, что она желает упразднить это оружие путем международного договора». Подписавшиеся рекомендовали продемонстрировать действие нового оружия представителям ООН – либо в пустынной местности, либо на необитаемом острове. Франка отправили с докладом в Вашингтон, где его обманули, сказав, что Стимсона нет в городе. До Трумэна доклад не дошел – его перехватили и засекретили военные.

В отличие от чикагцев ученым Лос-Аламоса, лихорадочно работавшим над испытанием модели плутониевой бомбы имплозивного типа, было некогда задумываться над тем, стоит или не стоит сбрасывать «штучку» на Японию и как это лучше сделать. К тому же они во всем полагались на Оппенгеймера. По наблюдениям биофизика метлаба Юджина Рабиновича, одного из подписантов «Доклада Франка», ученые Лос-Аламоса разделяли широко распространенное «ощущение, что Оппенгеймер плохого не сделает».

В один из дней Оппенгеймер вызвал к себе в кабинет Роберта Уилсона и объявил, что присутствовал в качестве консультанта на заседании временного комитета, представившего Стимсону рекомендации по оптимальному использованию бомбы. Оппи спросил Уилсона, что он об этом думает. «Он дал мне время поразмыслить. <…> Я вернулся и сказал, что бомбу нельзя использовать и что японцев надо как-то предупредить». Уилсон напомнил, что испытание бомбы должно состояться всего через несколько недель. Почему бы не пригласить делегацию японских наблюдателей и не продемонстрировать им взрыв?

«Ну хорошо, – ответил Оппенгеймер, – а если она не взорвется?»

«Я обернулся и холодно сказал, – вспоминал Уилсон, – “Тогда придется всех их убить”». Через пару секунд пацифисту Уилсону стало стыдно за свою «кровожадность».

Уилсон был польщен интересом к его мнению, но досадовал, что не смог изменить мнения Оппи. «Ему вообще не стоило говорить об этом со мной, – говорил Уилсон. – Однако ему явно требовался чей-нибудь совет, я ему нравился, и я тоже очень его любил».

Оппенгеймер поговорил и с Филом Моррисоном, своим бывшим учеником, ставшим после перевода из чикагского метлаба одним из ближайших друзей Роберта в Лос-Аламосе. Моррисон весной 1945 года участвовал в работе комитета по выбору целей. Два заседания комитета проводились в кабинете Оппенгеймера 10 и 11 мая. Официальный протокол говорит о согласии участников с тем, что бомба должна быть сброшена на «большой городской район диаметром в пять километров». Обсуждалось даже, не сбросить ли бомбу на императорский дворец в Токио. Моррисон, игравший роль технического эксперта, высказался за то, чтобы как-нибудь формально предупредить японцев: «Я считал, что хватило бы и сброшенных листовок». Однако предложение было немедленно отвергнуто безымянным армейским офицером. «Если предупредить их, они будут гоняться за нами и собьют, – безапелляционно заявил офицер. – Предложить-то легко, да трудно выполнить». Оппенгеймер тоже не поддержал Моррисона.

«По сути, – вспоминал много позже Фил, – мне устроили выволочку. Не дали и рта раскрыть. <…> Я вышел оттуда с полным пониманием, что мы практически не могли повлиять на предстоящие события». Ощущения Моррисона подтвердил Дэвид Хокинс – он тоже присутствовал на том заседании. «Моррисон выразил общие опасения, – писал Хокинс. – Он предложил предупредить японцев… позволить им эвакуироваться». Офицер, сидевший напротив, – я не знал или забыл, как его звали – выступил категорически против, заявив что-то в духе “Они бросят против нас все свои силы, а мне сидеть в этом самолете”».

В середине июня Оппенгеймер созвал в Лос-Аламосе заседание экспертной группы, в которую входили он сам, Лоуренс, Артур Комптон и Энрико Ферми. Группа должна была обсудить окончательный вариант рекомендаций временному комитету. Четверо ученых свободно высказались о «Докладе Франка», итог подвел Комптон. Особый интерес вызвало предложение провести не смертельную, а показательную демонстрацию атомной бомбы. Оппенгеймер занял половинчатую позицию: «Я представил на суд свои тревоги и доводы… против сбрасывания [бомбы]… однако не стал их навязывать», – позднее сообщил он.

Шестнадцатого июня 1945 года Оппенгеймер подписал краткую пояснительную записку с рекомендациями экспертной группы «по немедленному применению ядерного оружия». Адресованная военному министру Стимсону записка отличалась непоследовательностью. Во-первых, члены группы рекомендовали Вашингтону еще до применения бомбы сообщить Великобритании, России, Франции и Китаю о существовании ядерного оружия и «предложить им высказаться о формах сотрудничества, чтобы извлечь из этого события пользу для улучшения международных отношений». Во-вторых, эксперты отмечали, что среди их коллег-ученых не было единства мнений относительно первоначального применения этого оружия. Некоторые из его создателей предлагали взорвать «штучку» в качестве демонстрации возможностей. «Те, кто выступает за чисто техническую демонстрацию, желают запрета на применение ядерного оружия и опасаются, что использование этого оружия причинит вред нашей позиции на будущих переговорах». Несомненно чувствуя, что большинство коллег в Лос-Аламосе и чикагском метлабе склонялись в сторону показательного испытания, Оппенгеймер тем не менее прибавил свой голос к тем, кто указывал «на возможность спасения жизней американцев, которую дает прямое военное применение…».

Спрашивается, почему? Как ни странно, позиция Оппенгеймера мало чем отличалась от позиции Бора и тех, кто выступал за демонстрацию. Руководитель проекта пришел к убеждению, что военное применение бомбы в боевых условиях положит конец всем войнам. Некоторые из его коллег, как объяснял Оппенгеймер, действительно верили, что применение бомбы в ходе войны «пойдет на пользу международным отношениям, потому как были больше озабочены предотвращением войн, чем ликвидацией оружия конкретного вида. Наша позиция ближе к последним. Мы не в состоянии предложить техническую демонстрацию, способную поставить точку в войне. Мы не видим приемлемой альтернативы немедленному боевому применению».

Выразив четкое, недвусмысленное одобрение «боевому применению», экспертная группа так и не смогла договориться, что оно означало. Комптон проинформировал Гровса: «Члены экспертной группы не достигли полного согласия в отношении рекомендации, как и в каких условиях должно применяться оружие». Оппенгеймер закончил памятную записку любопытной оговоркой: «Понятно, что мы, как люди науки, не имеем авторского права… не притязаем на уникальную способность решать политические, общественные и военные проблемы, возникающие с наступлением эпохи ядерной энергии». Странный вывод, и Оппенгеймер вскоре от него откажется.

Оппенгеймера во многое не посвящали. Впоследствии он вспоминал: «Мы ничегошеньки не знали о военном положении в Японии. Мы не знали, есть ли другие способы принудить японцев к капитуляции, кроме полноценного вторжения. В нашем подсознании сидела мысль о неизбежности вторжения, потому что нам ее внушили». Среди прочего он не знал, что военная разведка в Вашингтоне перехватила и расшифровала сообщения из Японии, говорившие о понимании неизбежности военного поражения правительством Японии и попытках японцев прощупать приемлемые условия для капитуляции.

Например, 28 мая заместитель военного министра Джон Дж. Макклой призвал Стимсона исключить из американских требований к японцам термин «безоговорочная капитуляция». Из материалов перехвата японских каблограмм (проект под кодовым названием «Магия») Макклой и многие другие высокопоставленные чины могли видеть, что важные лица в правительстве Японии пытаются найти способ выхода из войны – в значительной степени на условиях американцев. В тот же день исполняющий обязанности госсекретаря Джозеф К. Грю имел длительную встречу с Трумэном, на которой ознакомил президента с этой информацией. Независимо от других целей японские государственные деятели настаивали на одном условии, о котором Аллен Даллес, в то время служивший агентом УСС в Швейцарии, сообщил Макклою: «Они хотят сохранить императора и конституцию, опасаясь, что в противном случае военная капитуляция вызовет полный крах порядка и дисциплины».

Восемнадцатого июня начальник личного штаба президента адмирал Уильям Д. Лехи записал в своем дневнике: «На мой взгляд, капитуляцию Японии в данный момент можно организовать на приемлемых для Японии условиях…» В тот же день Макклой высказал Трумэну свое мнение: положение японцев настолько плачевно, что это ставит «вопрос, нужна ли нам помощь России для победы над Японией». Он предложил Трумэну предпринять политические шаги, которые могли бы обеспечить полную капитуляцию Японии, прежде чем принимать решение о вторжении на Японский архипелаг или ядерной бомбардировке. Японцам следовало дать понять, что «им разрешат сохранить императора и форму государственного правления по их выбору». В придачу «япошкам нужно сказать, что у нас есть новое оружие страшной разрушительной силы, которое мы применим, если они не капитулируют».

По словам Макклоя, Трумэн положительно воспринял это предложение. Военное превосходство Америки было так велико, что 17 июля Макклой записал в дневнике: «Сейчас самый подходящий момент для передачи предупреждения. Оно, скорее всего, даст то, на что мы рассчитываем, – успешное окончание войны».

По свидетельству генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра, узнавшего о существовании атомной бомбы в июле во время Потсдамской конференции, он сказал Стимсону, что считал атомную бомбардировку излишней, потому что «японцы были готовы сдаться и бить их этой ужасной штукой не было никакого резону». В конце концов, сам Трумэн тоже думал, что японцы созрели для капитуляции. В своем частном рукописном дневнике президент 18 июля 1945 года упомянул только что перехваченную каблограмму императора японскому посланнику в Москве как «телеграмму яп. императора с просьбой о перемирии». В каблограмме говорилось: «Единственное препятствие на пути к миру – безоговорочность капитуляции…» Трумэн взял со Сталина слово, что Советский Союз 15 августа объявит войну Японии. Президент и органы военного планирования придавали этому событию решающее значение. «Он [Сталин] вступит в войну с Яп. 15 августа, – написал Трумэн в своем дневнике 17 июля. – Когда это случится, япошкам – конец».

Трумэн и его окружение знали, что вторжение на Японский архипелаг не планировалось ранее 1 ноября 1945 года. Практически все советники президента предполагали, что война закончится раньше этого срока. Причиной могли послужить шок от объявления войны со стороны СССР либо уступка, воображаемая Грю, Макклоем, Лехи и многими другими, в виде включения в условия капитуляции положения о неприкосновенности императора. Однако Трумэн с наиболее доверенным советником, госсекретарем Джеймсом Ф. Бирнсом, решили, что появление атомной бомбы предоставляет еще один вариант действий. Как потом объяснял Бирнс, «я всегда про себя считал важным закончить войну до того, как в нее вступят русские».

Помимо прояснения условий капитуляции, против которого Бирнс выступал по соображениям внутренней политики, закончить войну к 15 августа можно было, лишь использовав новое оружие. Поэтому 18 июля Трумэн заметил в своем дневнике: «Я уверен, что япошки сдадутся до вмешательства России». Наконец, 3 августа Уолтер Браун, специальный помощник госсекретаря Бирнса, написал в своем дневнике: «Президент, Лехи, ДФБ [Бирнс] едины во мнении, что япошки ищут мира. (Лехи получил еще одно донесение из зоны Тихого океана.) Президент опасается, что они пригласят в посредники Россию, а не какую-нибудь страну вроде Швеции».

Отрезанный от внешнего мира в Лос-Аламосе Оппенгеймер ничего не знал о разведоперации «Магия», жарких прениях среди вашингтонских инсайдеров об условиях капитуляции или надеждах президента и госсекретаря закончить войну без прояснения условий безоговорочной капитуляции еще до вступления в войну Советов.

Никто не взялся бы сказать, как бы он отреагировал, если бы накануне бомбардировки Хиросимы узнал, что президенту было доподлинно известно о «поисках мира» японцами и что боевое применение атомных бомб по городам было не более чем одним из возможных вариантов окончания войны в августе. Мы лишь знаем, что после войны он пришел к выводу, что его ввели в заблуждение и что этот вывод служил ему постоянным напоминанием никогда больше не верить на слово представителям органов власти.

Через две недели после составления памятной записки, изложившей взгляды экспертной группы, Эдвард Теллер вручил Оппи экземпляр петиции, циркулировавшей на объектах Манхэттенского проекта. Составленная Лео Силардом петиция призывала президента Трумэна не применять атомное оружие против Японии, не объявив во всеуслышание условий капитуляции: «Соединенные Штаты не должны прибегать к использованию ядерных бомб на этой войне без опубликования предъявленных Японии подробных условий сдачи и сознательного отказа Японии от их выполнения». За несколько недель петиция Силарда собрала подписи 155 ученых, участвующих в Манхэттенском проекте. Контрпетицию подписали всего два человека. В ходе отдельного опроса 150 ученых, проведенного военными 12 июля 1945 года, семьдесят два процента участников высказались за демонстрацию мощи ядерного взрыва и против боевого использования бомбы без предварительного уведомления. Несмотря на это, Оппенгеймер, когда Теллер показал ему петицию Силарда, не на шутку разозлился. По словам Теллера, Оппи принялся поносить Силарда и его сторонников: «Что они соображают в психологии японцев? Как они могут судить о правильном способе окончания войны?» Подобные решения должны принимать такие люди, как Стимсон и генерал Маршалл. «Наш разговор был короток, – написал в мемуарах Теллер. – Его резкие отзывы о моих близких друзьях, нетерпение и горячность сильно меня расстроили. Но я с готовностью принял его решение…»

Теллер в своих мемуарах утверждает, что в 1945 году считал использование бомбы без предварительной демонстрации и предупреждения актом «сомнительной целесообразности и низкой морали». Однако его собственный ответ Силарду от 2 июля 1945 года говорит о том, что он сделал прямо противоположный вывод. «Меня не убедили ваши возражения [против немедленного боевого применения атомной бомбы]», – писал Теллер. «Штучка» – страшное оружие, однако Теллер видел в нем единственный шанс «убедить всех и каждого, что очередная война станет последней. С этой точки зрения реальное боевое применение, возможно, наилучший вариант». Теллер даже не обмолвился о необходимости проводить демонстрацию или посылать предупреждение. «То, что мы работали над этой ужасной штукой, – чистое совпадение, – писал Теллер Силарду, – и это не дает нам права решать, как она должна использоваться».

Именно этот аргумент Оппенгеймер приводил в своей записке Стимсону от 16 июня. Он был убежден, что научное сообщество ничего не должно предпринимать. Ральфу Лэппу и Эдварду Кройцу, двум физикам из Лос-Аламоса, вызвавшимся распространять петицию Силарда в Лос-Аламосе, Оппенгеймер сказал: «Так как людям дали возможность высказать свое мнение по важным вопросам через меня, предложенный способ [петиция] является излишним и вряд ли адекватен». Оппи умел убеждать. Кройц извиняющимся тоном объяснил Силарду: «Ввиду его [Оппенгеймера] очень честного, некатегоричного отношения к ситуации я предпочел бы согласиться с тем, что он предлагает». Оппи не отправил петицию прямо в Вашингтон, а передал ее по обычным армейским каналам, и она прибыла слишком поздно.

Роберт информировал Гровса о петиции Силарда, причем сделал это в пренебрежительном ключе: «Прилагаемая записка [направленная Силардом Кройцу] – еще одно происшествие в ряду тех, за которыми, как мне известно, вы с интересом наблюдаете». Порученец Гровса полковник Николс позвонил генералу в тот же день, и в ходе обсуждения петиции Силарда спросил, «почему бы не избавиться от льва [Силарда]», однако Гровс ответил, что «этого пока нельзя делать». Гровс понимал, что увольнение или арест Силарда вызовет бурю возмущения среди ученых. Однако, видя такую же, как у него, раздраженность Оппенгеймера действиями Силарда, Гровс был уверен, что проблему получится благополучно решить после того, как бомба будет полностью готова.

Лето 1945 года выдалось на плоскогорье необыкновенно сухим и жарким. Оппенгеймер понуждал персонал техзоны работать сверхурочно, все были на нервах. Даже мисс Уорнер, несмотря на уединенность ее дома в долине, заметила перемену: «На “холме” царили напряжение и лихорадочная активность. <…> Количество и мощность взрывов на плато увеличились». По дороге на юг – в Аламогордо – зачастили машины.

Поначалу генерал Гровс выступал против проведения испытаний имплозивной бомбы на том основании, что плутоний – дефицитный материал и следовало беречь каждую унцию. Оппенгеймер убедил генерала в нужности полноценных испытаний ввиду «неполноты наших знаний». Без испытаний, сказал он Гровсу, «планирование применения “штучки” на территории противника придется выполнять вслепую».

Больше года назад, весной 1944 года, Оппенгеймер провел трое суток, болтаясь в военном грузовике по бесплодным, сухим долинам на юге Нью-Мексико, подыскивая удобный пустынный участок, где можно было без помех испытать бомбу. Его сопровождали экспериментальный физик из Гарварда Кеннет Бейнбридж и несколько офицеров сухопутных войск, в том числе начальник службы безопасности Лос-Аламоса капитан Пир де Сильва. Ночь группа, опасаясь гремучих змей, проводила в кузове. Де Сильва запомнил, как Оппенгеймер лежал в спальном мешке, уставившись на звезды, и ностальгировал по студенческим временам в Геттингене. Для Оппенгеймера поездка была редкой возможностью вкусить спартанские условия пустыни, которую он так любил. Сделав несколько таких экспедиций, Бейнбридж наконец выбрал участок пустыни в девяноста шести километрах северо-западнее Аламогордо. Испанцы называли это место «Хорнада дель муэрто» – «Смертельный маршрут».

Здесь военные очертили квадрат двадцать девять на тридцать восемь километров, согнали с места, пользуясь правом государства на отчуждение частной собственности, нескольких фермеров и приступили к строительству полевой лаборатории и укрепленного бункера для наблюдения за первым взрывом атомной бомбы. Оппенгеймер дал полигону название «Тринити» (Троица), хотя по прошествии времени уже не мог вспомнить, по какой причине. Он смутно припомнил стихотворение Джона Донна, которое начиналось со слов «Бог триединый, сердце мне разбей!». Хотя с таким же успехом мог почерпнуть идею из «Бхагавадгиты», ведь в индуизме тоже существует триединство богов – творца Брахмы, охранителя Вишну и разрушителя Шивы.

* * *

Все были измотаны долгими часами работы. Гровс требовал отказаться от совершенства в пользу быстроты. Филу Моррисону был назначен «загадочный конечный срок в районе десятого августа, в который мы, выполнявшие техническую работу по подготовке бомбы, должны были уложиться, не считаясь с риском, расходами или регламентом». (Ожидалось, что Сталин вступит в войну на тихоокеанском театре военных действий не позднее 15 августа.) «Я предложил генералу Гровсу внести в конструкцию бомбы некоторые изменения, дающие экономию материала, – вспоминал Оппенгеймер. – Он отклонил предложение как ставящее под угрозу оперативность приведения бомб в полную боевую готовность». График Гровса определялся намеченной на середину июля встречей Трумэна, Сталина и Черчилля в Потсдаме. На слушании по вопросу об отзыве секретного допуска Оппенгеймер впоследствии показал: «На нас невероятно давили, чтобы мы закончили работу к встрече в Потсдаме, и мы с Гровсом препирались несколько дней». Гровс желал заполучить испытанную и готовую к применению бомбу еще до окончания конференции. В начале года Оппенгеймер согласился назначить срок на 4 июля, однако он оказался нереальным. В конце июня под давлением Гровса Оппенгеймер передал своим подчиненным, что работы должны быть закончены к понедельнику 16 июля.

Подготовку места испытания Оппенгеймер поручил Кену Бейнбриджу, назначив к нему старшим помощником по административным вопросам своего брата Фрэнка. К радости Роберта, Фрэнк приехал в Лос-Аламос в конце мая, оставив дома в Беркли Джеки, пятилетнюю дочь Джудит и трехлетнего сына Майкла. Первые годы войны Фрэнк провел с Лоуренсом в лаборатории радиации. ФБР и армейская разведка пристально следили за ним, но он, похоже, внял совету Лоуренса и полностью прекратил политическую деятельность.

Фрэнк приехал в полевой лагерь «Тринити» в конце мая 1945 года. Условия жизни в лагере были, мягко говоря, спартанские. Люди спали в палатках и вкалывали на почти сорокаградусной жаре. С приближением конечного срока Фрэнк стал принимать меры на случай катастрофической аварии. «Мы потратили несколько дней на изучение маршрутов эвакуации через пустыню, – вспоминал он, – и составление небольших личных карт для каждого эвакуируемого».

Вечером 11 июля 1945 года Роберт Оппенгеймер пришел домой попрощаться с Китти. Он обещал, если испытание пройдет успешно, прислать сообщение: «Теперь можно поменять простыни». Китти на счастье дала мужу найденный в саду четырехлистный стебель клевера.

За два дня до намеченного испытания Оппенгеймер поселился в отеле «Хилтон» в Альбукерке. Там же расположились Ванневар Буш, Джеймс Конант и прочие официальные лица S-1, прилетевшие из Вашингтона для наблюдения за испытанием. «Он очень нервничал», – вспоминал химик Джозеф О. Хиршфельдер. Масла в огонь подлила проведенная в последнюю минуту проверка взрывчатки (без плутониевого сердечника), показавшая, что бомба, возможно, не взорвется. Все кинулись с расспросами к Кистяковскому. «Оппенгеймер так разволновался, – вспоминал Кистяковский, – что я предложил ему пари – месячную зарплату против десяти долларов на то, что имплозивный заряд сработает как надо». В тот вечер, пытаясь ослабить напряженность, Оппенгеймер процитировал Бушу строки из «Бхагавадгиты», которые сам перевел с санскрита:

В бою, в лесу, у горного обрыва,

Среди морских пучин, средь дротиков и стрел,

Во сне, в смятении, во глубине стыда —

Укроет человека щит благих деяний[23].

В памятную ночь Оппенгеймер спал всего четыре часа. Генерал Томас Фаррелл, первый заместитель генерала Гровса, пытавшийся заснуть на койке в соседнем помещении, слышал, как ученый полночи натужно кашлял. Роберт проснулся утром 15 июля изнуренным и все еще подавленным событиями предыдущего дня. Пока он завтракал в столовой главного лагеря, позвонил Бете и сообщил, что имитация имплозивного взрыва не получилась из-за элементарного отказа электросхемы. Причин для сомнений в конструкции устройства не было. Успокоившись, Оппенгеймер переключил внимание на метеосводку. Утреннее небо над испытательным полигоном оставалось безоблачным, однако метеоролог Джек Хаббард предупредил, что ветер набирает силу. В разговоре по телефону с генералом Гровсом перед его вылетом из Калифорнии к месту испытания Оппи предупредил: «Погода капризничает».

Ближе к вечеру, когда начали наползать грозовые облака, Оппи съездил к башне «Тринити», чтобы бросить последний взгляд на «штучку». Он в полном одиночестве взобрался на башню и осмотрел уродливый, утыканный детонаторами металлический шар. Все было в порядке. Посмотрев по сторонам, Оппенгеймер спустился, сел в машину и поехал на ранчо Макдональда, где грузили свое оборудование последние из монтажников. Надвигалась мощная гроза. Вернувшись в главный лагерь, Оппи поговорил с одним из ведущих металлургов Сирилом Смитом. Говорил в основном Оппи – о семье, о жизни на плоскогорье. На минуту разговор повернул к философии. Ощупывая взглядом темнеющий горизонт, Оппи пробормотал: «Поразительно – горы дают нам вдохновение работать». Смиту момент в буквальном смысле слова показался последней минутой затишья перед бурей.

Чтобы снять напряженность, несколько ученых организовали тотализатор, поставив каждый по доллару на свое предсказание мощности взрыва. Теллер в типичной для него манере повысил ставку, предсказав 45 000 тонн в тротиловом эквиваленте. Оппенгеймер поставил на минимум – очень скромные 3000 тонн. Раби – на 20 000 тонн. Ферми напугал военных из охраны, предложив дополнительную ставку на то, что бомба подожжет атмосферу.

В ту ночь те немногие из ученых, кто сумел заснуть, были разбужены невероятно громким шумом. Оппенгеймер вспоминал, что «все лягушки района собрались в одном маленьком пруду рядом с лагерем, спаривались и квакали всю ночь». Оппенгеймер торчал в столовой, по очереди глотал кофе, сворачивал сигареты и нервно докуривал их до конца, обжигая пальцы. Потом достал томик Бодлера и некоторое время спокойно читал стихи. Между тем по железной крыше непрерывно стучал ливень. За окном полыхали молнии. Ферми, испугавшись, что сильный ветер принесет с дождем радиоактивные осадки, предложил отложить испытание. «Может случиться катастрофа», – предупредил он Оппенгеймера.

С другой стороны, старший метеоролог Хаббард заверил Оппенгеймера, что буря к рассвету утихнет. Хаббард предложил сдвинуть время взрыва с четырех на пять часов утра. Гровс возбужденно мерил шагами столовую. Хаббард не нравился генералу, он считал, что метеоролог «явно запутался и слишком разнервничался». Генерал даже вызвал военного метеоролога ВВС. Не доверяя уверениям Хаббарда, Гровс тем не менее ни за что не желал откладывать начало испытания. Он отозвал Оппенгеймера в сторону и перечислил все доводы в пользу его проведения. Оба понимали, что люди настолько измотаны, что испытание пришлось бы отложить как минимум на двое-трое суток. Беспокоясь, что осторожные ученые уговорят Оппи отодвинуть время испытания, Гровс увез его в центр управления, расположенный в Южном укрытии – в девяти километрах от площадки «Тринити».

В 2.30 ночи площадку потряс ураганный ветер скоростью пятьдесят километров в час и залило грозовыми потоками воды. Джек Хаббард с небольшой командой метеорологов упорно предсказывали, что буря к рассвету утихнет. Оппенгеймер и Гровс расхаживали перед бункером Южного укрытия и ежеминутно поглядывали на небо – не сменится ли погода. В три часа ночи они вернулись в бункер для разговора. Дальнейшие проволочки обоим были не по нутру. «Если мы перенесем срок, – сказал Оппенгеймер, – я не смогу поддержать нужный тонус в людях». Гровс тем более настаивал на проведении испытания. Наконец они объявили совместное решение: начать испытание в 5.30 утра и надеяться на лучшее. Через час небо начало проясняться, ветер улегся. В 5.10 из громкоговорителей вокруг центра управления загудел голос чикагского физика Сэма Аллисона: «Отсчет времени – ноль минус двадцать минут».

Ричарду Фейнману, стоящему в 32 километрах от площадки «Тринити», подали черные очки. Он решил, что в них ничего не разглядит, и забрался в кабину грузовика, развернутого носом в сторону Аламогордо. Лобовое стекло грузовика защищало глаза от вредных ультрафиолетовых лучей, в то же время позволяя четко видеть вспышку. Но когда чудовищная вспышка осветила горизонт, ученый инстинктивно пригнулся. Бросив второй взгляд, он увидел, как ослепительно белый свет желтеет, потом становится оранжевым: «Большой оранжевый шар, очень яркий в центре, превращается в меньший оранжевый шар, начинает подниматься и немного клубиться, чернеть по краям, и ты видишь большое круглое облако дыма с молниями внутри и вылетающим наружу огнем, жаром». Через полторы минуты после взрыва Фейнман, наконец, услышал невероятный грохот, за которым последовали раскаты рукотворного грома.

Джеймс Конант ожидал увидеть относительно короткую вспышку. Однако белый сполох настолько далеко разлился по небу, что у Конанта мелькнула мысль – «здесь что-то не так», «весь мир горит».

Боб Сербер тоже находился от места взрыва в 32 километрах, он лежал на земле, глядя сквозь кусочек закопченного стекла. «Естественно, – писал он потом, – взрыв произошел именно в тот момент, когда у меня затекла рука со стеклом и я ее опустил. Вспышка полностью меня ослепила». Когда зрение через полминуты вернулось, он увидел яркую фиолетовую колонну, поднявшуюся на высоту шести-девяти километров. «Даже на этом расстоянии я чувствовал лицом сильный жар».

Джо Хиршфельдер, которому было поручено измерять радиоактивные осадки после взрыва, впоследствии описывал сцену таким образом: «Внезапно ночь превратилась в день, стало невероятно светло, холод сменился теплом, огненный шар постепенно сменил цвет с белого на желтый, потом на красный, вырос в размерах и поднялся в небо. Через пять секунд снова вернулась тьма, но небо и воздух багрово мерцали, словно мы наблюдали северное сияние. <…> Мы стояли, трепеща, взрывная волна подхватила с земли комки пустынной почвы и вскоре пронеслась над нами».

Во время взрыва «штучки» Фрэнк Оппенгеймер находился рядом с братом. Хотя Фрэнк лежал на земле, «свет начальной вспышки проник под веки, отражаясь от земли. Открыв глаза, я увидел огненный шар и почти сразу же – неземное, зависшее в небе облако. Оно было очень яркое и багровое». Фрэнк подумал: «Что, если его снесет и оно окутает нас?» Он не ожидал, что жар взрыва окажется таким сильным. В считаные минуты грохот взрыва вернулся множественным эхо, отразившимся от далеких гор. «Но самым страшным, – вспоминал Фрэнк, – мне показалось яркое, багровое облако с черной радиоактивной пылью внутри и ощущение неведения – поднимется ли оно вверх или поползет на тебя».

Сам Оппенгеймер тоже лежал, уткнувшись лицом в землю, в девяти километрах от эпицентра. Когда обратный отсчет дошел до двухминутной отметки, он пробормотал: «Господи, как тяжки дела эти для сердца». Во время обратного отсчета за ним внимательно наблюдал армейский генерал. «Доктор Оппенгеймер… становился все напряженнее по мере отсчета секунд. Он едва дышал. <…> Последние несколько секунд он смотрел прямо перед собой, и тут диктор выкрикнул: “Взрыв!”, сверкнула гигантская вспышка, за которой вскоре последовал низкий рокочущий грохот взрыва, и его лицо расслабилось в выражении безмерного облегчения».

Мы, конечно, не знаем, что пронеслось в уме Оппи в эту судьбоносную минуту. Его брат вспоминал, что он просто-напросто воскликнул: «Сработало!»

Раби наблюдал за Оппенгеймером с некоторого расстояния. От вида победной поступи, осанки человека-хозяина своей судьбы у Раби поползли по спине мурашки: «Я никогда не забуду его походку, то, как он выходил из машины… он шел как герой вестерна… важно так. Как человек, сделавший свое дело».

Позднее тем же утром, давая интервью Уильяму Л. Лоуренсу, корреспонденту «Нью-Йорк таймс», выбранному генералом Гровсом для освещения события, Оппенгеймер описал свои эмоции в приземленных тонах. Взрыв, сказал он Лоуренсу, «ужасен» и «не служит поводом для радости». Сделав паузу, он добавил: «Многие мальчишки, пока еще не выросшие, обязаны ему свой жизнью».

Оппенгеймер потом скажет, что при виде мистического грибовидного облака, восходящего в небеса над эпицентром, ему на ум пришли строки из «Бхагавадгиты». В документальном фильме Эн-би-си 1965 года он вспоминает: «Мы знали, что мир уже не будет прежним. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Большинство молчали. Я вспомнил строчку из священного писания индусов «Бхагавадгиты» – Вишну пытается убедить принца выполнить свой долг и, приняв, чтобы произвести на него впечатление, облик четырехрукого существа, говорит: “Теперь я смерть, разрушитель миров”. Полагаю, мы все так или иначе думали об этом». Один из друзей Оппенгеймера Абрахам Пайс однажды назвал эту цитату одной из «жреческих гипербол» Оппи[24].

Какие бы мысли ни мелькали в голове Оппенгеймера, окружавшие его люди впали в откровенную эйфорию. В сообщении Лоуренс выразил свое настроение следующим образом: «Мощный гром раздался через 100 секунд после мощной вспышки – первый крик новорожденного мира. Он заставил ожить притихшие, застывшие без движения силуэты, вернул им голос. Воздух наполнили громкие крики. Маленькие группы людей, стоявшие до этого, словно вросшие корнями в пустынную почву растения, пустились в пляс». Пляска продолжалась не дольше нескольких секунд, после чего, как сообщил Лоуренс, люди начали пожимать друг другу руки, «хлопать друг друга по спине, смеяться счастливым детским смехом». Кистяковский, брошенный на землю взрывной волной, вскочил, обнял Оппи и радостно потребовал свой выигрыш – десять долларов. Оппи достал пустой бумажник и сказал, что Кисти придется подождать. (По возвращению в Лос-Аламос Оппи церемонно вручил Кистяковскому десятидолларовую бумажку со своим автографом.)

Повернувшись к выходу из центра управления, Оппенгеймер пожал руку Кену Бейнбриджу. Тот заглянул ему в глаза и пробормотал: «Теперь мы все сукины дети». В главном лагере Оппи поднял бокал бренди с братом и генералом Фарреллом. Затем, по словам одного из историков, позвонил в Лос-Аламос и попросил секретаршу передать Китти – пусть жена поменяет простыни.

Часть четвертая

Глава двадцать третья. «Бедные человечки»

Рукой подать до отчаяния.

Роберт Оппенгеймер

После возвращения в Лос-Аламос начались сплошные пирушки. Всегда оживленный Ричард Фейнман сидел на крыше джипа и стучал в барабаны бонго. «И только один человек, Боб Уилсон, сидел и дулся», – писал потом Фейнман.

– Чего ты дуешься? – спросил Фейнман.

– Мы совершили нечто ужасное, – ответил Уилсон.

– Ты первый начал, – напомнил Фейнман, потому что именно Уилсон переманил его в Лос-Аламос из Принстона. – Это ты нас в это втянул.

Всеобщая, кроме Уилсона, эйфория была предсказуема. Каждый приехавший работать в Лос-Аламос имел для нее весомую причину. Все много работали, чтобы справиться с трудной задачей. Работа сама по себе приносила удовлетворение, а после поразительного результата, полученного в Аламогордо, все были охвачены волной заразительного восторга. Ликовали даже люди с таким живым умом, как у Фейнмана. Потом он говорил об этом моменте: «Ты попросту перестаешь думать, ни о чем не думаешь вообще». Боб Уилсон, похоже, был «единственным, кто еще задумывался в тот момент».

Фейнман ошибался. Оппенгеймер тоже был задумчив. За несколько дней после испытания душевный настрой Оппи начал меняться. Все сотрудники Лос-Аламоса сбавили темп. Они понимали: после успеха «Тринити» «штучка» превратилась в настоящее оружие, а оружием распоряжались военные. Секретарша Оппенгеймера Энн Уилсон запомнила ряд встреч с офицерами сухопутных войск: «Они выбирали цели». Оппенгеймер был знаком со списком японских городов, выбранных в качестве цели предстоящей бомбардировки, и это знание действовало на него отрезвляюще. «В этот двухнедельный период Роберт был тих и задумчив, – вспоминала Уилсон, – отчасти так как знал о предстоящих событиях, отчасти потому что понимал их значение».

Через несколько дней после испытания «Тринити» Оппенгеймер озадачил секретаршу грустным, если не сказать мрачным замечанием. «Он совсем приуныл, – говорила Уилсон. – Вокруг не было ни одного человека, кто бы пребывал в таком же расположении духа. Роберт часто ходил на работу из дома через техзону, я ходила из общежития медсестер, на полпути мы нередко встречались. В то утро, попыхивая трубкой, он обронил: “Эти бедные человечки, эти бедные человечки”, имея в виду японцев». Оппи произнес эти слова с ноткой беспомощности и мертвенной уверенности.

Тем не менее всю неделю Оппенгеймер трудился не покладая рук, чтобы гарантированно взорвать бомбу над головой «бедных человечков». Вечером 23 июля 1945 года он встретился с генералом Томасом Фарреллом и его порученцем подполковником Джоном Ф. Мойнаханом, двумя старшими офицерами, которым поручили подготовку бомбардировочного рейда на Хиросиму с острова Тиниан. Ночь выдалась ясной, холодной и звездной. Нервно расхаживая по кабинету и непрерывно куря, Оппенгеймер требовал точного соблюдения инструкций по доставке оружия к цели. Подполковник Мойнахан, бывший газетчик, в 1946 году опубликовал яркий отчет об этих вечерних бдениях: «“Не разрешайте сбрасывать бомбу сквозь тучи или облачность”[сказал Оппенгеймер]. Он был настойчив, взвинчен, говорил на нервах. “Цель должна быть видна. По радару не сбрасывать – только визуально”. Длинные шаги, ступни смотрят врозь, новая сигарета. “Разумеется, сброс можно контролировать по радару, но он должен быть зрячим”. Опять длинные шаги. “Если сбрасывать ночью, то только при свете луны – так лучше всего. Главное, чтобы не в дождь или туман… Нельзя, чтобы взрыв произошел слишком высоко. Заданный показатель – самый подходящий. Не набирайте [слишком] большую высоту, иначе цель мало пострадает”».

Созданные Оппенгеймером атомные бомбы было решено пустить в ход. В то же время он убеждал себя, что такое их применение не должно привести к послевоенной гонке вооружений с Советами. Вскоре после испытания «Тринити» Роберт с облегчением узнал от Ванневара Буша, что временный комитет единогласно утвердил рекомендации без утайки информировать русских о бомбе и ее предстоящем применении против Японии. Ученый полагал, что в этот самый момент в Потсдаме Трумэн, Черчилль и Сталин ведут по этому вопросу откровенные дискуссии. Он пришел в ужас, узнав, о чем на самом деле говорила «Большая тройка». Вместо открытой, искренней дискуссии о природе нового оружия Трумэн холодно обронил загадочную фразу: «24 июля, – писал Трумэн в своих мемуарах, – я мимоходом сказал Сталину, что у нас появилось новое оружие невероятной разрушительной силы. Русский премьер не проявил особого интереса. Он всего лишь ответил, что рад это слышать, и пожелал “с пользой использовать его против японцев”». Результат встречи сильно разочаровал Оппенгеймера. Историк Элис Кимбалл Смит потом писала: «В Потсдаме происходил настоящий фарс…»

Шестого августа 1945 года ровно в 8.14 утра бомбардировщик В-29 «Энола Гэй», названный так в честь матери пилота Пола Тиббета, сбросил на Хиросиму не проходившую испытания урановую бомбу пушечного типа. Джон Мэнли в это время находился в Вашингтоне, где охваченный тревогой ждал новостей. Оппенгеймер отправил его туда с единственной задачей – сообщать о ходе бомбардировки. С пятичасовой задержкой самолет вышел на связь, и Мэнли наконец получил сообщение по телетайпу от капитана Парсонса, «взрывника» на борту «Энолы Гэй»: «Видимый эффект сильнее, чем на испытаниях в Нью-Мексико». Когда Мэнли хотел позвонить Оппенгеймеру в Лос-Аламос, Гровс остановил его. Никто не должен распространять сведения об атомной бомбардировке, пока президент первым не объявит о ней. Раздосадованный Мэнли отправился на полуночную пешую прогулку по парку Лафайет напротив Белого дома. Рано утром на следующий день ему сказали, что Трумэн выступит с заявлением в одиннадцать утра. Когда президент начал зачитывать заявление по национальному радио, Мэнли наконец смог позвонить шефу. Хотя они договорились пользоваться кодовыми словами, Оппенгеймер немедленно выпалил: «Для чего я, черт возьми, отправил вас в Вашингтон?»

В тот же день в два часа дня Оппенгеймеру позвонил из Вашингтона генерал Гровс. Генерал был настроен празднично.

– Я горжусь вами и вашими людьми, – объявил он.

– Все получилось как надо? – спросил Оппи.

– Говорят, грохот был еще тот…

– Все вполне довольны, – сообщил Оппи. – Передаю вам самые сердечные поздравления. Путь был долог.

– Да. Путь был долог, и сдается мне, что моим самым умным поступком был выбор директора Лос-Аламоса, – ответил Гровс.

– Ну, – робко возразил Оппенгеймер, – на этот счет, генерал Гровс, у меня есть сомнения.

– Вы же знаете, что я никогда их не разделял.

Во второй половине дня новость объявили в Лос-Аламосе по местной системе оповещения: «Внимание, внимание! Одно из наших изделий было успешно сброшено на Японию». Фрэнк Оппенгеймер услышал новость, стоя в коридоре у дверей кабинета брата. Первым делом у него вырвалось: «Слава Богу, не отказала». Прошло всего несколько секунд, и до него дошел «весь ужас убийства массы людей».

Рядовой Эд Доти описал сцену в письме родителям таким образом: «Последние 24 часа выдались очень волнительными. Все взбудоражены до крайности – я такого никогда прежде не видел. <…> Люди выходили в коридор и бродили кругами, как толпы на Таймс-сквер в Нью-Йорке. Все искали радиоприемник». Вечером в лекционный зал набилось много народу. Один из младших физиков, Сэм Коэн, запомнил, как толпа криками и топотом призывала Оппенгеймера выйти на сцену. Все ожидали, что он по привычке появится из бокового крыла. Однако Оппенгеймер избрал более картинный выход – через центр зала. На сцене он сцепил руки и, как боксер-профессионал, победоносно потряс ими над головой. Коэн запомнил его слова: «Пока еще рано судить о результатах, но я уверен, что японцам они пришлись не по вкусу». Толпа взорвалась радостными воплями и ревом выразила одобрение, когда Оппи сказал, что «гордится» всеобщим успехом. По словам Коэна, «он [Оппенгеймер] жалел лишь о том, что бомбу не получилось сделать вовремя и сбросить на немцев. Эта реплика буквально сорвала крышу».

Роберту как будто поручили играть роль, для которой он был совершенно не пригоден. Ученые не генералы-завоеватели. Но и он по-человечески не мог не ощутить волнение от успеха. Оппи, как сказочный герой, нашел золотое кольцо и размахивал им над головой. К тому же аудитория жаждала видеть его раскрасневшимся и ликующим. Радость длилась недолго.

У тех, кто совсем недавно наблюдал вспышку и ударную волну взрыва в Аламогордо, новость с тихоокеанского театра войны не вызвала ликования, как если бы испытание в Аламогордо исчерпало весь запас охов и ахов. Других новость только отрезвила. До Фила Моррисона она дошла на базе в Тиниане, где он помогал готовить и загружать бомбу в «Энолу Гэй». «В тот вечер лос-аламосские устроили попойку, – вспоминал Моррисон. – Шла война, мы одержали военную победу, и у нас имелось полное право ее отметить. Но я помню, как сидел… на краешке полевой койки… и думал о том, что происходило по ту сторону, каким этот вечер был для Хиросимы».

Впоследствии Элис Кимбалл Смит настаивала, что «в Лос-Аламосе определенно никто не ликовал по поводу Хиросимы». И тут же признавала, что «несколько человек» попытались организовать выпивку в мужском общежитии. Попытка закончилась «памятным фиаско». Люди либо не приходили, либо спешили побыстрее уйти. Надо уточнить, что Смит пишет только об ученых, которые по сравнению с военными реагировали сдержанно. Доти писал домой: «Все кругом отмечают, меня пригласили на три застолья, я успел только на одно. <…> Сидели до трех утра». Он писал: «Люди рады, очень рады. Мы слушали радио, плясали и снова слушали… смеялись, смеялись от каждого слова». Оппенгеймер пришел на одно из торжеств, но, уходя, заметил в кустах предельно расстроенного коллегу-физика – его неудержимо рвало. Роберт понял: настало время держать ответ.

Роберта Уилсона новость о Хиросиме привела в ужас. Он всегда был против использования такого оружия и твердо надеялся, что до этого дело не дойдет. В январе Оппенгеймер убедил его продолжить работу, но с уговором, что бомбу всего лишь испытают. При этом он знал, что Оппенгеймер участвовал в заседаниях временного комитета. Умом Уилсон понимал, что Оппи не в состоянии что-либо твердо обещать, ведь решение принимали генералы, военный министр Стимсон и в конечном счете – президент. И все-таки он не мог избавиться от ощущения, что его предали. «Когда бомбу взорвали над Японией безо всякого обсуждения или мирной демонстрации ее мощи японцам, – писал Уилсон в 1958 году, – я почувствовал себя обманутым».

Жена Уилсона Джейн услышала новость о Хиросиме в Сан-Франциско. Поспешив назад в Лос-Аламос, она встретила мужа поздравлениями и улыбками, но он, по ее словам, был «очень подавлен». Через три дня еще одна бомба разрушила Нагасаки. «Люди ходили и стучали в крышки от мусорных баков, – вспоминала Джейн. – Муж к ним не присоединялся, он был угрюм и опечален». Боб Уилсон вспоминал, что «чувствовал себя больным… до такой степени, что хотелось, знаете ли, блевать».

Уилсон был не одинок. «С течением времени, – писала Элис Кимбалл Смит, жена лос-аламосского металлурга Сирила Смита, – нарастало чувство омерзения, а с ним – даже для тех, кто верил в оправданность бомбардировки как способа побыстрее закончить войну – пронзительное личное осязание зла». После Хиросимы многие на плоскогорье были охвачены сиюминутным радостным порывом. Однако после бомбежки Нагасаки, по наблюдениям Шарлотты Сербер, лабораторию охватило почти физически ощутимое уныние. Вскоре прошел слух, что Оппи назвал «атомную бомбу настолько ужасным оружием, что новых войн больше не будет». Осведомитель ФБР 9 августа сообщил, что Оппи превратился в «сплошной комок нервов».

Восьмого августа 1945 года, как было обещано Сталиным на Ялтинской конференции Рузвельту и на Потсдамской Трумэну, Советский Союз объявил войну Японии. У воинственно настроенных советников императора, утверждавших, что Советский Союз можно убедить помочь Японии выторговать более мягкие условия, чем те, что вытекали из американской доктрины безоговорочной капитуляции, это событие выбило почву из-под ног. Двумя днями позже, через сутки после разрушения Нагасаки плутониевой бомбой, японское правительство направило предложение о капитуляции с единственным условием – гарантией сохранности императорского статуса. На следующий день союзники согласились внести в акт безоговорочной капитуляции поправку: власть императора будет «подчинена верховному командованию союзных держав…». 14 августа радио Токио объявило о принятии правительством этой поправки и о согласии капитулировать. Война закончилась. Прошло всего несколько недель, и журналисты с историками принялись спорить, можно ли было окончить ее на тех же условиях и в те же сроки, но без бомбежек.

На следующие выходные после бомбардировки Нагасаки в Лос-Аламос приехал Эрнест Лоуренс. Он застал Оппенгеймера уставшим, мрачным и погруженным в раздумья о случившемся. Старые друзья заспорили о бомбе. После напоминания, что именно Лоуренс предлагал ограничиться одной лишь демонстрацией и что предложение заблокировал Оппи, последний съязвил, что Лоуренс угождает одним только богатым и сильным. Лоуренс попытался успокоить друга доводом, что из-за ужасной природы бомбы ее никогда больше не используют.

Отнюдь не убежденный, Оппенгеймер весь остаток выходных провел за составлением доклада научно-исследовательской группы военному министру Стимсону. Вывод звучал пессимистично: «…по нашему твердому убеждению, невозможно найти такие военные меры противодействия, которые бы эффективно предотвратили доставку атомного оружия». В будущем эти устройства – и без того крайне разрушительные – станут только мощнее и смертоноснее. После победы Америки прошло всего три дня, а Оппенгеймер уже говорил Стимсону и президенту, что у страны нет защиты от нового оружия: «Мы не только не способны наметить программу, которая обеспечила бы для страны гегемонию в области атомного оружия на десятилетия вперед. Мы одинаково не способны сделать так, чтобы такая гегемония, даже в случае ее достижения, оградила нас от жесточайших разрушений. <…> Мы считаем, что безопасность страны, в отличие от ее способности к нанесению ущерба силам противника, не может полностью или даже главным образом полагаться на научно-технические достижения. Она может основываться только на полном преодолении опасности войны в будущем».

На следующей неделе Оппенгеймер лично доставил письмо в Вашингтон, где встретился с Ванневаром Бушем и порученцем военного министра Джорджем Харрисоном. «Момент был выбран неудачно, – писал Роберт Лоуренсу в конце августа, – слишком рано для полной очевидности». Он пытался объяснить бесплодность дальнейших работ по проекту атомной бомбы. Намекал, что бомбу следовало объявить вне закона – «как поступили с отравляющими газами после Первой мировой войны». Однако он не встретил понимания у тех, с кем встречался в Вашингтоне. «После бесед у меня сложилось четкое впечатление, что дела в Потсдаме пошли хуже некуда и русских не удалось заинтересовать вопросами сотрудничества или контроля».

По большому счету он вообще сомневался, что в этом направлении предпринимались какие-либо усилия. Перед отъездом из Вашингтона Роберт мрачно заметил, что президент ввел запрет на разглашение любых сведений об атомной бомбе, а госсекретарь Бирнс, прочитав письмо, адресованное Трумэну, объявил, что в сложившейся международной обстановке «не остается иной альтернативы, кроме как на всех парах продвигать вперед программу МИО [Манхэттенского инженерного округа]». Оппи вернулся в Нью-Мексико еще более подавленным, чем прежде.

Через несколько дней Роберт и Китти уехали в «Перро Калиенте», свой бревенчатый дом поблизости от «Лос-Пиньос», где целую неделю пытались разобраться в последствиях двух последних невероятно напряженных лет. За последние три года они впервые смогли побыть наедине. Роберт воспользовался возможностью, чтобы разобрать личную переписку и ответить на письма старых друзей, многие из которых лишь недавно узнали из газет о том, чем он занимался во время войны. Он написал бывшему учителю Герберту Смиту: «Поверьте мне, это начинание не обошлось без дурных предчувствий, они давят на нас сегодня тяжким грузом. От будущего, так много обещавшего, теперь рукой подать до отчаяния». В аналогичном ключе было выдержано письмо бывшему соседу по комнате в Гарварде Фредерику Бернхейму: «Мы сейчас на ранчо, в серьезном, но не очень оптимистичном поиске душевного равновесия. <…> Похоже, нас ожидает много головной боли».

Седьмого августа короткое письмо с поздравлениями прислал Хокон Шевалье: «Дорогой Опье, ты на сегодняшний день, пожалуй, самый знаменитый в мире человек…» Оппи ответил 27 августа на трех страницах. Шевалье отозвался о его письме, как о написанном с «нежностью и всегда существовавшей между нами неформальной близостью». Относительно бомбы Оппи писал: «Эту штуку нужно было сделать, Хокон. Ее требовалось открыто передать на благо общества в тот момент, когда люди по всему миру, как никогда прежде, жаждали мира и, как никогда прежде, были привержены технологии как образу жизни, разуму и пониманию того, что человек по своей натуре не одинокий остров». Приводя оправдания в свою защиту, он все равно чувствовал себя неуютно. «Обстоятельства тяжелы и не предвещают ничего хорошего, они намного сложнее, чем были бы, имей мы силу сделать мир таким, каким мы его себе представляем».

Оппенгеймер давно решил уйти с поста директора по науке. К концу августа он получил приглашения на работу в Гарвард, Принстон и Колумбийский университет, но внутренний голос призывал его вернуться в Калифорнию. «У меня есть чувство принадлежности к этому месту, и от него я, видно, уже никогда не избавлюсь», – писал он своему другу Джеймсу Конанту, ректору Гарвардского университета. Старые друзья по Калтеху, Дик Толмен и Чарли Лауритсен, уговаривали его вернуться на полную ставку в Пасадену. Поразительно, но формальное предложение места в Калтехе задержали ввиду возражений ректора университета Роберта Милликена. Оппенгеймер, написал он Толмену, плохой преподаватель, его прежние достижения в теоретической физике, вероятно, уже в прошлом; кроме того, на факультете в Калтехе, пожалуй, и без него хватает евреев. Однако Толмен и другие уговорили Милликена передумать, и предложение места было передано Оппенгеймеру 31 августа.

К этому времени Оппенгеймера пригласили вернуться в Беркли, где он действительно чувствовал себя как дома. Он все еще медлил. Оппи сказал Лоуренсу, что «не ладит» с ректором Робертом Г. Спраулом и проректором Монро Дойчем. Вдобавок ко всему отношения Роберта с заведующим кафедры физики Раймондом Бирджем были до того натянуты, что Оппи признался Лоуренсу в желании, чтобы Бирджа заменили кем-то другим. Лоуренс, недовольный проявлением заносчивости и высокомерия, осадил Оппи, предложив в таком случае самому не возвращаться в Беркли.

Оппенгеймер отправил Лоуренсу письмо с разъяснениями: «Я испытываю смешанные, грустные чувства по поводу нашей беседы о Беркли». Оппи напомнил старому другу, что всегда был бо́льшим «аутсайдером», чем он. «И эта часть моего характера не изменится, потому что я ее не стыжусь». Он еще не решил, как поступить, однако «очень сильная и очень негативная реакция» Лоуренса его насторожила.

В то время как фирменная марка «Оппенгеймер» приобретала мировую известность, человек, назвавший себя «аутсайдером», погружался в депрессию. Когда пара вернулась в Лос-Аламос, Китти рассказала подруге Джин Бэчер: «Ты не представляешь, какой это был для меня ужас. Роберт совершенно потерян». Бэчер эмоциональное состояние Китти напугало. «Ее пугала ужасная реакция [Роберта]».

Чудовищность происшедшего в Хиросиме и Нагасаки сильно отразилась на Роберте. «Китти редко делилась своими переживаниями, – вспоминал Бэчер, – а тут сказала, что не знает, как это выдержит». Роберт делился душевными терзаниями и с другими. Одноклассница Оппи по Школе этической культуры Джейн Дидишейм вскоре после окончания войны получила от него письмо, концовка которого, по ее словам, «очень ясно и очень удручающе показывала, насколько он разочарован и огорчен».

Такая же психологическая реакция наблюдалась на «холме» и у многих других, особенно после возвращения в октябре из Хиросимы и Нагасаки с первой группой научных наблюдателей Боба Сербера и Фила Моррисона. «Буквально каждый человек, находившийся на улице на расстоянии до полутора километров от центра взрыва получил серьезные ожоги, – сообщил Моррисон. – Жар от яркой вспышки подействовал внезапно и причудливо. Они [японцы] рассказывали нам, что на людях, одетых в полосатую одежду, кожа сгорела полосами. <…> Многие считали, что им повезло, когда они выбрались из развалин своих домов лишь с легкими ранениями. Но эти люди все равно умерли. Они умирали через несколько дней или недель от лучей, похожих на излучение радия, в большом количестве образовавшихся в момент взрыва».

Сербер обратил внимание, что в Нагасаки все телеграфные столбы обуглились со стороны, обращенной к взрыву. Такая картина наблюдалась на расстоянии до трех километров от эпицентра. «Я видел лошадь на пастбище, – рассказывал Сербер. – Одна сторона у нее была обожжена, другая – совершенно нормальна». Когда Сербер необдуманно брякнул, что лошадь продолжала «пастись с довольным видом», Оппенгеймер «отчитал меня за то, что я пытаюсь создать впечатление, будто бомба неопасное оружие».

Моррисон представил официальный отчет о наблюдениях в Лос-Аламосе и в сжатом виде выступил с ним на местном радио Альбукерке: «Мы облетели Хиросиму на низкой высоте и не поверили своим глазам. Внизу, там, где был город, расстилалась ровная, плоская равнина, опаленная до красноты. <…> А ведь над городом летали не сотни самолетов и не всю ночь – прилетел всего один бомбардировщик с единственной бомбой, превратившей трехсоттысячный город в пылающий костер за мгновение, за которое выпущенная из винтовки пуля долетит до его окраины. Такого еще не было».

Мисс Эдит Уорнер услышала новости о бомбежке Хиросимы от Китти, приехавшей за свежими овощами. «Многое прояснилось», – заметила потом Уорнер. Желание приехать в дом у моста Отови и исповедоваться добрейшей мисс Уорнер ощутили многие физики. Моррисон тоже написал ей о своей надежде, что «люди ума и доброй воли сумеют понять и разделить с нами ощущение кризиса». Приложив руку к созданию оружия, Моррисон и многие ученые-единомышленники считали, что теперь не остается ничего иного, кроме как ввести международный контроль на все, связанное с атомом. «Ученые понимают, – одобрительно писала мисс Уорнер в рождественском письме 1945 года, – что они не могут вернуться в лаборатории, оставив атомную энергию в руках вооруженных сил и государственных деятелей».

Оппенгеймер чувствовал, что в принципе Манхэттенский проект принес именно тот результат, какой с опаской предсказывал Раби, – создал оружие массового поражения, «кульминацию трех веков физических исследований». В итоге, как считал Роберт, проект обеднил физику, причем не только в метафизическом смысле. Вскоре Оппенгеймер стал умалять научное значение проекта. «Мы получили дерево со множеством плодов, – говорил он в выступлении перед сенатским комитетом в конце 1945 года, – хорошенько его тряхнули, и на землю упали радиолокация и атомные бомбы. Весь дух [военного времени] свелся к неистовой и безжалостной эксплуатации уже известного». Война оказала «заметное влияние на физические исследования», – сказал он. «Она их практически остановила». Вскоре он уверовал, что во время войны «стал свидетелем более полного прекращения профессиональной деятельности в области физики, даже в сфере обучения, чем в любой другой стране». С другой стороны, война привлекла к науке всеобщее внимание. Как потом писал Виктор Вайскопф: «Война посредством самых жестоких аргументов наглядно показала, что наука имеет самое непосредственное и прямое значение для каждого человека. Это изменило природу физики».

После обеда в пятницу 21 сентября 1945 года Оппенгеймер приехал попрощаться с Генри Стимсоном. Это был последний день пребывания Стимсона в должности военного министра и одновременно семьдесят восьмая годовщина его рождения. Оппенгеймер знал, что Стимсону предстояло в тот же день выступить с прощальной речью в Белом доме, в которой военный министр «с большим [как считал Оппенгеймер] опозданием» намеревался поддержать «открытый подход к атому». Согласно записи в дневнике Стимсона, он собирался напрямик заявить президенту Трумэну, что «мы должны безотлагательно предложить России возможность поделиться на взаимной основе сведениями о бомбе».

Роберт искренне любил старика и доверял ему. Оппенгеймеру было жаль видеть, что Стимсон уходит на покой в критический момент дебатов об отношении к атомной бомбе в послевоенную эпоху. Во время визита Оппенгеймер последний раз ознакомил военного министра с некоторыми техническими аспектами, после чего Стимсон попросил пойти с ним в пентагоновскую парикмахерскую, где он хотел подстричь свои поредевшие седые волосы. Когда пришло время прощаться, Стимсон поднялся из парикмахерского кресла, пожал Оппенгеймеру руку и сказал: «Теперь дело в ваших руках».

Глава двадцать четвертая. «Мне кажется, что мои руки запачканы кровью»

Если атомные бомбы как новое оружие войдут в арсеналы воюющего мира или арсеналы стран, готовящихся к войне, то наступит время, когда человечество проклянет названия Лос-Аламос и Хиросима.

Роберт Оппенгеймер, 16 октября 1945 года

Роберт Оппенгеймер приобрел звездный статус, его имя стало знакомо миллионам американцев. Чеканное лицо смотрело с обложек журналов и первых полос газет. Личные достижения Оппенгеймера стали синонимом достижений науки как таковой. «Шапки долой перед мужами науки», – гласил заголовок передовицы в «Милуоки джорнал». «Никогда, – вторила ему “Сент-Луис пост-диспэтч”, – больше нельзя отказывать ученым-исследователям Америки… в чем-либо необходимом для их поисков». Мы должны восхищаться их «славными достижениями», призывал «Сайентифик мансли». «Современные Прометеи еще раз совершили набег на Олимп и похитили у Зевса его молнии». Журнал «Лайф» заметил, что физики примерили «плащ Супермена».

Оппенгеймер постепенно привык к подхалимажу. Два с половиной года, проведенные на «холме», похоже, неплохо подготовили его к этой роли. Они превратили его в ученого-политика, кумира публики. Даже личные повадки – трубка и неизменный «поркпай» – приобрели международную узнаваемость.

Вскоре Оппенгеймер начал публично выражать свои тайные сомнения. «Мы создали эту штуку – самое ужасное оружие, – сказал он, выступая перед Американским философским обществом, – и она резко, глубоко изменила природу мира… сообразно всем нормам того мира, в котором мы выросли, эта штука есть зло. Совершив этот поступок… мы вновь подняли вопрос: является ли наука для человека добром…» «Отец ядерной бомбы» давал понять, что атомная бомба по определению – это оружие террора и агрессии. Причем недорогое. Сочетание этих качеств способно однажды привести к гибели всей цивилизации. «Атомное оружие, даже по меркам нашего сегодняшнего знания, – говорил он, – можно изготовить недорого… ядерные вооружения не сломают экономический хребет нации, пожелавшей обзавестись им. Характер использования атомного оружия задала Хиросима». Бомба, сброшенная на Хиросиму, по словам Оппенгеймера, была использована против «фактически побежденного противника… это – оружие агрессоров. Элемент внезапности и ужаса так же неотделим от него, как расщепляемость ядер».

Многие друзья были удивлены способностью Роберта выступать – нередко экспромтом – с таким красноречием и самообладанием. Гарольд Чернис присутствовал на одном из выступлений Оппи перед студентами Калифорнийского университета в Беркли. Чтобы послушать знаменитого ученого, в спортзал университета набилось несколько тысяч человек. Чернис опасался провала – «я не считал его хорошим оратором». Представленный ректором Спраулом, Оппенгеймер без бумажки проговорил три четверти часа. Черниса поразило, как хорошо Оппи держал внимание публики: «С того момента, как он открыл рот, и до самого конца во всем зале никто даже не пикнул. Он воистину творил волшебство». Выступление, на взгляд Черниса, получилось даже слишком хорошим. «Подобный талант публичного выступления – яд, очень опасный для своего обладателя». Такой дар мог сыграть злую шутку, красноречие – негодный щит от политических стрел.

Всю осень Оппенгеймер сновал между Лос-Аламосом и Вашингтоном, пытаясь воспользоваться своей внезапной известностью, чтобы повлиять на высокопоставленных чиновников. Он, по сути, выступал от имени всех гражданских научных работников Лос-Аламоса. 30 августа 1945 года 500 коллег Роберта собрались в лекционном зале и постановили создать новую организацию – Ассоциацию ученых Лос-Аламоса (ALAS). В считаные дни Ханс Бете, Эдвард Теллер, Фрэнк Оппенгеймер, Роберт Кристи и другие составили категорическую декларацию об угрозе гонки вооружений, невозможности защититься от атомной бомбардировки в будущих войнах и необходимости международного контроля. Оппенгеймера попросили доставить «документ», как назвали декларацию, в военное министерство. Никто не сомневался, что ее вскоре опубликуют в прессе.

Девятого сентября Оппенгеймер направил донесение заместителю Стимсона Джорджу Харрисону. В сопроводительном письме говорилось, что «документ» был распространен среди 300 ученых и лишь трое из них отказались его подписать. Оппи подтвердил, что, несмотря на то что он не участвовал в составлении декларации, последняя выражает и его личное мнение, и что он надеется на одобрение военным министерством ее публикации. Харрисон вскоре позвонил Оппи и передал просьбу Стимсона отправить им побольше экземпляров «документа» для распространения в государственных органах. Харрисон также добавил, что военное министерство – по крайней мере, пока что – не разрешает его публикацию.

Недовольные проволочкой, ученые – члены ALAS начали требовать от Оппенгеймера каких-нибудь действий. Признавая, что и сам расстроен, Оппи доказывал, что у администрации, видимо, есть на то весомые причины, и призывал друзей потерпеть. 18 сентября он вылетел в Вашингтон и позвонил оттуда, объявив, что «обстановка выглядит довольно хорошо». «Документ» распространили среди членов администрации Трумэна, и Оппи надеялся, что они правильно на него отреагируют. Против ожиданий администрация в конце месяца присвоила декларации ученых гриф «секретно». Услышав, что их доверенный эмиссар изменил свою позицию и поддержал решение на запрет публикации, члены ALAS не поверили своим ушам. Некоторым из них казалось, что чем больше Оппи проводил времени в вашингтонских коридорах, тем безропотнее становился.

Оппенгеймер убеждал их, что изменил свое отношение по серьезной причине: администрация Трумэна готовилась представить законопроект об атомной энергии. Ученым Лос-Аламоса было велено передать, что, хотя общественные дебаты, предложенные в «известной записке», крайне желательны, их необходимо отложить в знак уважения к президенту до того времени, когда Трумэн выступит в конгрессе со своим собственным заявлением об атомной энергии. В Лос-Аламосе просьба Оппенгеймера вызвала жаркие споры, однако руководитель ALAS Уильям Хигинботэм заявил, что «запрет на публикацию документа – вопрос политической целесообразности, мотивы которой мы не в состоянии узнать или оценить». У ALAS, однако, имелся «представитель, который в курсе происходящего и лично знаком с людьми, к нему причастными, – Оппи». Собрание единодушно приняло предложение «поручить Уилли передать Оппи, что мы все твердо с ним заодно».

Честно говоря, Оппенгеймер делал все возможное, чтобы выразить глубокую тревогу ученых коллег о будущем. В конце сентября он заявил заместителю госсекретаря Дину Ачесону о нежелании большинства ученых Манхэттенского проекта продолжать работу над оружием – «не только над супербомбой, но и над любыми бомбами». После Хиросимы и окончания войны такая работа, сказал он, шла «вразрез с тем, что диктовали их сердце и душа». «Я ученый, – заявил он с негодованием одному репортеру, – а не фабрикант оружия». Разумеется, его чувства разделял не каждый. Эдвард Теллер по-прежнему толковал про свою «супербомбу» всякому, кто желал слушать. Когда Теллер призвал Оппенгеймера поддержать дальнейшие исследования по проекту «супербомбы», Оппи резко осадил его: «Я не могу и не стану этого делать». Теллер никогда не забудет и не простит этот ответ.

Трумэн выступил с посланием к конгрессу 3 октября 1945 года, и поначалу ученые восприняли это как обнадеживающий знак. Послание, подготовленное Гербертом Марксом, молодым юристом, подчиненным Ачесона, призывало конгресс к созданию комиссии по атомной энергии с полномочиями регулирования всей отрасли. Писать послание Марксу помогал Оппенгеймер, чего не подозревали даже вашингтонские инсайдеры. Неудивительно, что оно отражало свойственное Оппи чувство насущной потребности в разрешении вопросов как угроз, так и потенциальных выгод, связанных с атомной энергией. Высвобождение атомной энергии, заявил Трумэн, «представляет собой новую силу – слишком революционную, чтобы рассматривать ее в рамках старых идей». Существенным фактором было время. «Надежда цивилизации, – предупреждал Трумэн, – в международных соглашениях, нацеленных, если получится, на отказ от использования и разработки атомной бомбы…» Оппенгеймер уверовал в то, что убедил президента поддержать запрещение атомного оружия.

Хотя Оппи сумел задать направленность послания, он не мог повлиять на сам законопроект, который на следующий день внесли сенатор от штата Колорадо Эдвин К. Джонсон и конгрессмен от штата Кентукки Эндрю Дж. Мэй. Законопроект Мэя – Джонсона был продолжением политики, резко контрастирующей с тоном президентской речи. Большинство ученых посчитали законопроект победой военных. Он, в частности, предлагал ввести большие тюремные сроки и штрафы за любые нарушения секретности. Коллеги были ошарашены тем, что Оппенгеймер публично одобрил законопроект Мэя – Джонсона. 7 октября он вернулся в Лос-Аламос и призвал членов исполнительного комитета ALAS поддержать новый закон. Роберт не растерял личные навыки убеждения и одержал верх. Его доводы были незамысловаты: главный фактор – время, любой законопроект, быстро наметивший юридическое регулирование вопросов атомной энергии внутри страны, расчистит дорогу для очередного шага – международного соглашения о запрещении ядерного оружия. Оппи быстро превращался в вашингтонского инсайдера, покладистого и целеустремленного сторонника администрации, движимого благими пожеланиями и наивностью.

Как следует вчитавшись в текст законопроекта, ученые заволновались. Мэй и Джонсон предлагали сосредоточить всю полноту власти по вопросам атомной энергии в руках комиссии из девяти человек, назначаемых президентом. В ее состав могли входить офицеры вооруженных сил. Ученым грозило тюремное заключение до десяти лет за малейшие нарушения режима секретности. Однако, как и в 1943 году, когда он поначалу согласился с зачислением ученых Лос-Аламоса на военную службу, нюансы и возможные последствия, беспокоившие ученых, не вызвали у Оппенгеймера тревоги. Основываясь на своем опыте военного времени, он считал, что с Гровсом и военным министерством можно поладить. Другие в этом были уверены меньше. Лео Силард был взбешен и поклялся сорвать принятие законопроекта. Чикагский физик Герберт Л. Андерсон написал коллеге в Лос-Аламос, что его вера в Оппенгеймера, Лоуренса и Ферми пошатнулась. «Я считаю, что этих достойных людей обманули – им не позволили взглянуть на текст законопроекта». Андерсон оказался прав. Оппи убедил Лоуренса и Ферми поддержать законопроект Мэя – Джонсона, не получив возможности внимательно его прочитать. Оба ученых вскоре отказали законопроекту в своей поддержке.

Свидетельствуя 17 октября 1945 года перед сенатской комиссией, Оппенгеймер признал, что его выступление было подготовлено «значительно задолго» до того, как он прочитал законопроект: «Законопроект Джонсона – я мало что о нем знаю… он полностью развязывал руки». Оппи знал только, что проект закона помогали составлять порядочные люди – Генри Стимсон, Джеймс Конант, Ванневар Буш, и если «дух этого закона понравился им», то не мог не понравиться и ему тоже. Оставалось найти девять трезвомыслящих людей, кому можно было бы доверить осуществление закрепленных за комиссией полномочий. Когда Оппенгеймера спросили, разумно ли вводить в комиссию военных, Оппенгеймер ответил: «Я считаю, что дело не в мундире, а в том, что из себя представляет человек, который его носит. Я не могу вообразить лучшего администратора, чем генерал [Джордж К.] Маршалл».

Силард, оставаясь сторонним наблюдателем, язвительно назвал свидетельство Оппенгеймера «произведением искусства… Он выступил таким образом, что присутствующие конгрессмены вообразили, будто он поддерживает законопроект, а присутствующие физики – что он против него». Нью-йоркская газета левого толка «Пи-Эм» сообщила, что Оппенгеймер атаковал законопроект «рикошетом».

У Фрэнка Оппенгеймера возник спор с братом. Фрэнк, активист ALAS, считал, что настало время выходить на публику и просвещать граждан о необходимости международного контроля. «А брат говорил, что для этого нет времени, – вспоминал Фрэнк, – он был вхож в вашингтонские кулуары, видел, что все пришло в движение, и считал, что сможет изменить ход событий изнутри». Возможно, Роберт пошел на просчитанный риск, надеясь, что его авторитет и знакомства убедят администрацию Трумэна сделать качественный скачок к международному контролю, причем ему было все равно, под чьим управлением это произойдет – гражданских или военных. Или же просто не мог заставить себя отстаивать политику, способную сделать его в глазах администрации аутсайдером и «возмутителем спокойствия». Он не собирался уходить со сцены во время первого же акта драмы атомного века.

У Роберта Уилсона лопнуло терпение, он переписал засекреченный «документ» ALAS и отправил его по почте в «Нью-Йорк таймс», которая немедленно опубликовала его на первой полосе. «Отправка почтой представляла собой серьезное нарушение режима секретности, – писал потом Уилсон. – Для меня этот поступок был объявлением независимости от наших руководителей в Лос-Аламосе, хотя я и не перестал их уважать. И все-таки я выучил урок: лучшие и умнейшие, получив власть, нередко оказываются в плену других соображений, и на них не всегда можно положиться».

По мере роста сопротивления законопроекту Мэя – Джонсона со стороны ученых вне Лос-Аламоса члены ALAS тоже начали задумываться. Виктор Вайскопф посоветовал коллегам по исполнительному комитету «более критично изучить предложения Оппи». В течение месяца ALAS порвала с Оппенгеймером и начала мобилизацию сил против законопроекта. Уильяма Хигинботэма отрядили в Вашингтон с инструкциями организовать кампанию протеста. Против нового закона выступили Силард и другие ученые. Их горячая агитация вскоре попала на первые полосы газет и журналов страны. Это был настоящий бунт, и он увенчался успехом.

К удивлению многих в Вашингтоне, энергичное выступление ученых заставило администрацию отозвать законопроект Мэя – Джонсона. Сенатор от Коннектикута Брайен Макмахон выдвинул новый законопроект взамен старого, предлагающий передать управление политикой в области атомной энергии чисто гражданскому органу – Комиссии по атомной энергии (КАЭ). Однако к тому времени, когда Трумэн утвердил законопроект 1 августа 1946 года, в него внесли столько поправок, что многие из «движения ученых-атомщиков» усомнились – не достигли ли они пирровой победы? Закон, в частности, содержал положения, обязывающие работающих в области ядерной физики ученых соблюдать намного более жесткий режим секретности, чем в Лос-Аламосе. Поэтому, хотя многие из соратников Оппенгеймера, включая его собственного брата, были неприятно удивлены поддержкой Оппи законопроекта Мэя – Джонсона, никто не обижался на него слишком долго. Двойственное отношение Роберта к этому вопросу нашло свое оправдание. Хотя он не бросил вызов пентагоновскому плану, все же правильно рассудил: главная проблема заключалась в учреждении эффективного механизма международного контроля за производством атомных бомб.

Оппенгеймер официально ушел с поста директора лаборатории Лос-Аламос в разгар дебатов в конгрессе. 16 октября 1945 года проводить своего руководителя на церемонию награждения собрались тысячи человек, фактически все население поселка на «холме». Оппенгеймеру был сорок один год. Дороти Маккиббин поздоровалась с Опье перед тем, как он поднялся на сцену для прощальной речи. Он не заготовил текста выступления, и Маккиббин заметила, что у него «затуманились глаза, как всегда бывало, когда он глубоко задумывался. Потом до меня дошло, что в этот момент Роберт готовил в уме свою благодарственную речь». Через несколько минут Оппенгеймер, сидевший за столом на сцене под палящими лучами южного солнца, поднялся, чтобы получить из рук генерала Гровса почетную грамоту. Говоря низким, тихим голосом, Роберт высказал надежду, что в будущем все, кто был связан с работой в лаборатории, смогут с гордостью смотреть в прошлое. Однако он тут же напомнил: «Сегодня эту гордость омрачает глубокая озабоченность. Если атомные бомбы как новое оружие войдут в арсеналы воюющего мира или арсеналы стран, готовящихся к войне, то наступит время, когда человечество проклянет названия Лос-Аламос и Хиросима».

Он продолжал: «Люди мира должны объединиться, или они погибнут. Эти слова написаны войной, так сильно разорившей Землю. Атомная бомба повторила их по слогам для всех, чтобы стало понятно. Их произносили другие люди в другие времена, говоря о другом оружии. К ним не прислушались. Есть такие, кто ложно понял историю и утверждает, что и сегодня такие разговоры бесполезны. Не нам в это верить. Через нашу работу мы привержены… привержены миру единства перед этой общей опасностью – во имя закона и человечности».

Эти слова, несмотря на загадочную поддержку Оппенгеймером законопроекта Мэя – Джонсона, обнадежили многих на «холме», дав понять, что он по-прежнему «свой». «В тот день он был одним из нас, – писал один из обитателей Лос-Аламоса. – Он выступал перед нами и для нас».

Вместе с ним на сцене сидел Роберт Г. Спраул, ректор Калифорнийского университета в Беркли. Ошеломленного этими твердыми словами ректора еще более смутили разговоры в перерыве между выступлениями. Спраул приехал, надеясь завлечь Оппенгеймера обратно в Беркли. Он знал о недовольстве Оппи. 29 сентября физик написал, что пока еще ничего не решил насчет своего будущего. Несколько других учебных заведений предложили ему пожизненную должность профессора с зарплатой в два-три раза больше той, что предлагали в Беркли. Несмотря на многолетнюю работу в Беркли, сказал Оппи, ему известно, что «университет испытывает определенную неуверенность в связи с тем, что он считает моими прошлыми прегрешениями». Под «прегрешениями» Оппи имел в виду недовольство ректора его политической деятельностью в поддержку учительского профсоюза. Было бы неправильно с его стороны, писал Оппенгеймер, возвращаться в Беркли, если университет и кафедра физики не очень-то хотят его видеть. И «было бы неправильно возвращаться на зарплату, несоизмеримую с зарплатами других учреждений».

Спраул, упертый консерватор, всегда считал Оппенгеймера возмутителем спокойствия и потому не сразу принял предложение Лоуренса удвоить зарплату Оппи. Лоуренс доказывал, что, «сколько бы мы ни платили профессору Оппенгеймеру, это ровным счетом ничего не значит, потому что правительство в случае, если Оппенгеймер будет работать у нас, предоставит нам такие суммы, что размер его зарплаты потеряет значение». Спраул неохотно согласился. Но теперь, когда оба они сидели на сцене и обсуждали все тот же вопрос, Оппенгеймер отмахнулся от предложения, в сущности, повторив то, о чем говорил в своем письме: он сознает, что сам Спраул и сотрудники кафедры физики не в восторге от его возвращения «из-за его тяжелого характера и опрометчивых суждений». Он внезапно информировал Спраула, что решил преподавать в Калтехе, при этом попросив продлить академический отпуск, то есть оставляя дверь открытой для последующего возвращения в Беркли. Уязвленный тоном разговора, Спраул все же счел необходимым выполнить просьбу Оппи.

Поведение Оппенгеймера говорит о том, что он не был уверен, как поступить, но уверен, что этот поступок должен быть значительным. Отчасти ему хотелось воспроизвести то доброе время, которое он провел в Беркли. С другой стороны, он уже привык к своему послевоенному положению и хотел большего. На время он вышел из запутанной ситуации, отказавшись от предложений из Гарварда и Колумбийского университета в пользу Калтеха. Он мог оставаться в Калтехе, не исключая возвращения в Беркли. Тем временем он тратил целые дни, летая на турбовинтовых самолетах в Вашингтон и обратно.

Восемнадцатого октября, всего через день после церемонии награждения в Лос-Аламосе, Оппенгеймер был опять в Вашингтоне на конференции в отеле «Статлер». Он в жестких выражениях обрисовал шестерке сенаторов опасность, которой могло обернуться для страны обладание атомной бомбой. На конференции присутствовал в том числе Генри Э. Уоллес, вице-президент во время третьего срока Рузвельта (с 1941 по 1945 год), занимавший в администрации Трумэна пост министра торговли. Воспользовавшись случаем, Оппенгеймер подошел к Уоллесу и попросил его о разговоре с глазу на глаз. Уоллес предложил прогуляться вместе следующим утром.

Сопровождая бывшего вице-президента по центру Вашингтона до министерства торговли, Оппи высказал глубочайшие опасения по поводу бомбы. Он в нескольких чертах обрисовал опасность проводимой администрацией политики. После встречи Уоллес написал в дневнике: «Я никогда прежде не видел человека в таком нервном состоянии, как у Оппенгеймера. Он, похоже, уверовал, что все человечество стоит перед непосредственной угрозой гибели». Оппи горько посетовал, что госсекретарь Бирнс «полагает, будто мы можем размахивать бомбой, как пистолетом, чтобы получить желаемое в международной дипломатии». Оппенгеймер твердо заявил, что из этого ничего не выйдет. «Он говорил: русские – гордые люди, у них есть хорошие физики и обширные ресурсы. Возможно, им придется снизить уровень жизни, но они все пустят в ход, лишь бы как можно быстрее получить побольше атомных бомб. Он полагает, что ошибочная оценка ситуации в Потсдаме подготовила почву для будущего массового убийства десятков, если не сотен миллионов невинных людей».

Оппенгеймер признался Уоллесу, что еще прошлой весной, задолго до испытания «Тринити», многие ученые были «невероятно озабочены» возможной войной с Россией. Он надеялся, что администрация Рузвельта работает над планом переговоров с Советами о бомбе. Этот план, как он подозревал, был сорван отказом англичан. Оппенгеймер тем не менее назвал позицию Стимсона «достойной государственного деятеля» и одобрительно отозвался о памятной записке военного министра президенту Трумэну от 11 сентября, в которой Стимсон «выступил за передачу России… промышленного ноу-хау, а также научной информации». Уоллес прервал собеседника, заметив, что взгляды Стимсона никогда не обсуждались на заседаниях кабинета. Заметно огорченный таким известием, Оппенгеймер сказал, что ученые в Нью-Мексико полностью пали духом: «…сейчас они только и думают, что о социально-экономических последствиях бомбы».

Оппи спросил, был бы толк от его встречи с президентом? Уоллес предложил попробовать добиться аудиенции через нового военного министра Роберта П. Паттерсона. На этом они расстались. После встречи Уоллес написал в дневнике: «Сознание своей вины учеными, создавшими атомную бомбу, – одно из самых удивительных явлений, которое я когда-либо наблюдал».

Шесть дней спустя в 10.30 утра 25 октября 1945 года Оппенгеймера провели в Овальный кабинет. Трумэну, естественно, было любопытно встретиться со знаменитым физиком, о котором он понаслышке знал как о красноречивой и харизматичной фигуре. В кабинете находились всего трое человек. Военный министр Паттерсон представил Оппенгеймера президенту. Согласно одному свидетельству, Трумэн первым начал разговор и попросил Оппенгеймера помочь конгрессу принять законопроект Мэя – Джонсона, дающий военным полный контроль над атомной энергией. «Сначала надо определиться с национальной задачей, – сказал Трумэн, – а потом уж с международной». Оппенгеймер после неуютно долгой паузы прерывающимся голосом ответил: «Вероятно, сначала лучше было бы определиться с международной задачей». Он, конечно, имел в виду, что прежде всего требовалось остановить расползание атомного оружия, поставив под международный контроль всю атомную технологию. В ходе беседы Трумэн вдруг спросил, когда, на взгляд Оппенгеймера, русские разработают свою атомную бомбу. На ответ Оппенгеймера «я не знаю», Трумэн самоуверенно заявил: «Никогда».

Подобное легкомыслие лишь показало Оппенгеймеру ограниченность Трумэна. «Явное недопонимание укололо ученого в самое сердце», – вспоминал потом Хигинботэм. В свою очередь, Трумэну, человеку, привыкшему прятать свои сомнения за показной демонстрацией решительности, Оппенгеймер показался безумно робким, невразумительным и унылым. Почувствовав наконец, что президент не разделяет смертельной серьезности его доводов, Оппенгеймер нервно заломил руки и пробормотал еще одно достойное сожаления замечание, какие частенько делал в цейтноте. «Господин президент, – тихо произнес он, – мне кажется, что мои руки запачканы кровью».

Эти слова вывели Трумэна из себя. Он потом сообщил Дэвиду Лилиенталю: «Я сказал ему, что кровь – на моих руках, так что не ему об этом беспокоиться». С годами Трумэн приукрасил историю. Согласно другим источникам, он якобы заявил: «Ничего, вода все смоет». Еще по одной версии он протянул Оппенгеймеру свой носовой платок со словами: «Вот, не хотите ли вытереть?»

После этого обмена репликами наступила неловкая тишина. Трумэн поднялся, давая знак, что аудиенция закончена. Они пожали друг другу руки, и президент якобы сказал: «Не волнуйтесь, мы что-нибудь придумаем, а вы нам поможете».

После этого Трумэн внятно пробормотал: «Руки у него в крови, черт возьми, да у меня они в крови в два раза больше. Что теперь, ходить и хныкать?» Позднее Трумэн сказал Ачесону: «Я никогда больше не желаю видеть этого сукина сына в своем кабинете». В мае 1946 года, все еще не забыв о встрече, Трумэн в письме Ачесону назвал Оппенгеймера «плаксивым ученым», явившимся «в мой кабинет пять-шесть месяцев назад и сидевшим там, заламывая руки и утверждая, что они якобы в крови, потому что он открыл атомную энергию».

В самый важный момент самообладание и сила убеждения обычно обаятельного и хладнокровного Оппенгеймера изменили ему. Его экспромты хорошо работали в непринужденной обстановке, однако раз за разом, когда возникала напряженная ситуация, он говорил такие вещи, о которых потом сильно жалел и которые другие обращали против него. В данном случае у него имелась возможность произвести впечатление на человека, наделенного властью загнать ядерного джинна обратно в лампу, и Роберт ее прошляпил. По словам Гарольда Черниса, гладкость формулировок Оппи таила в себе опасность: она была смертоносным мечом о двух сторонах. С одной стороны – острое орудие убеждения, с другой, могло изрубить в труху долгий труд, затраченный на исследования и подготовку. Вести себя неумно или дурно Оппенгеймера периодически заставляло известное интеллектуальное высокомерие, его своего рода ахиллесова пята, приводившая к удручающим последствиям. В итоге оно позволит политическим противникам его уничтожить.

Как ни странно, это был не первый раз, когда Оппенгеймер восстановил против себя человека, наделенного властью. Он раз за разом демонстрировал способность к величайшей рассудительности, умел быть терпеливым, снисходительным и мягким со своими учениками, если только те не задавали по-настоящему дурацких вопросов. Но с власть имущими он нередко бывал нетерпелив и прямолинеен до грубости. В данном случае абсолютное непонимание и невежество Трумэна относительно угрозы, которое представляло собой атомное оружие, побудили Оппенгеймера произнести фразу, которая, как он должен был понять, могла оттолкнуть от него президента.

Трумэн никогда не придавал контактам с учеными большого значения. Многие из них представлялись президенту ограниченными людьми, лезущими не в свое дело. «Он не был человеком большого воображения», – говорил Исидор Раби. И так считали не только ученые. Даже тертый юрист с Уолл-стрит Джон Дж. Макклой, служивший при Трумэне короткое время замом военного министра, написал в своем дневнике, что президент «простой человек, привыкший принимать решения на ходу и не колеблясь, даже чересчур быстро, – настоящий американец». Этот президент не был велик, «ничем особым не выделялся… не в духе Линкольна, он был порывистым, простецким, энергичным человеком». Такие разные люди, как Макклой, Раби и Оппенгеймер одинаково считали, что чутье Трумэна, особенно в области атомной дипломатии, не отличалось ни размеренностью, ни трезвостью и – увы – не соответствовало вызову, с которым столкнулись страна и весь мир.

На «холме» «плаксой» Оппенгеймера никто не считал. 2 ноября 1945 года, холодным, дождливым вечером, бывший директор вернулся в поселок. Актовый зал Лос-Аламоса был набит под завязку людьми, которые пришли послушать, как Оппи будет говорить о «переплете, в который мы угодили». Он начал с признания: «Я плохо разбираюсь в политической практике». Но это не было так важно, потому что есть вопросы, которые затрагивают ученых напрямую. Случившееся, сказал он, заставило нас «переоценить отношения между наукой и здравым смыслом».

Оппенгеймер без бумажки проговорил целый час, собравшиеся завороженно слушали. Даже годами позже люди говорили: «Я помню речь Оппи…» Они запомнили этот вечер отчасти потому, что он очень хорошо объяснил сумбур противоречивых эмоций, который из-за бомбы охватил всех ученых. Их действия, по его словам, представляли собой не что иное, как «органическую необходимость». Если ты ученый, говорил он, «ты веришь в полезность знаний о том, как устроен мир… в полезность передачи всему человечеству самого мощного источника энергии для управления миром и применения этой энергии сообразно своим задачам и ценностям». Кроме того, есть «чувство, что разработка атомного оружия нигде в мире не имеет лучшего шанса на разумный выход из положения и меньшего риска катастрофы, чем в Соединенных Штатах». И все-таки, как ученые, они не могли избежать ответственности за «тяжелейший кризис». Многие, говорил он, «попытаются отвертеться». Они будут уверять, что «это всего лишь еще один вид оружия». Но ученым виднее. «Мне кажется, наша задача – признать, что мы переживаем серьезнейший кризис, что атомное оружие, которое мы начали производить, ужасная вещь и представляет собой не легкое усовершенствование, а переход к чему-то совершенно новому…»

«Для меня очевидно, что характер войн изменился. Мне ясно, что, если даже первые бомбы – бомба, сброшенная на Нагасаки, – способны все уничтожить на площади двадцать пять квадратных километров, то это нечто невероятное. Мне ясно, что бомбы недорого обойдутся для тех, кто их захочет изготовить». Этот количественный скачок изменил характер войны. Теперь преимущество находилось у агрессора, а не защитника. Раз война стала недопустимой, это требовало «радикальных» изменений в отношениях между странами «не только в духе, законах, но и подходах и ощущениях». Он желал «вбить в умы» одну вещь – «насколько велика назревшая перемена духа».

Кризис взывал к исторической трансформации международных взглядов и поведения, и Оппенгеймер искал полезный опыт в современной науке. Он считал, что нашел «временное решение». Во-первых, крупным державам следовало создать «совместную комиссию по атомной энергии», наделенную полномочиями, «не подлежащими пересмотру главами государств» и направленную на применение атомной энергии в мирных целях. Во-вторых, необходимо создать конкретные механизмы для принудительного обмена научными работниками, чтобы «гарантировать укрепление братства ученых». И наконец, «я бы сказал, отказаться от производства бомбы». Оппи заметил, что не знает, насколько хороши эти предложения, но, по крайней мере, они могли бы стать первым шагом. «Я знаю, что меня здесь поддержат многие из моих друзей. Я, в частности, назвал бы Бора…»

Но если Бор и другие ученые и поддержали Оппенгеймера, то в целом по стране они оставались в явном меньшинстве. В своих комментариях Оппи потом признал, что «опечален» множеством «официальных заявлений», для которых характерен «настойчивый тон монопольного обращения с атомным оружием». На той же неделе Трумэн выступил с воинственной речью в Центральном парке Нью-Йорка по случаю Дня ВМС, восхваляя американскую военную мощь. Соединенные Штаты, сказал президент, будут держать атомную бомбу как «священный залог» от имени всего мира, «мы не пойдем ни на какие компромиссы со злом». Оппенгеймеру не понравился хвастливый тон Трумэна: «Если вы решаете какую-нибудь задачу и говорите: “Мы сами знаем, что правильно, а что нет, и мы воспользуемся атомной бомбой, чтобы убедить вас”, ваша позиция очень слаба и успеха вы не дождетесь… вам придется предотвращать катастрофу силой оружия». Оппи заявил слушателям, что не станет оспаривать мотивы и намерения президента, однако «нас 140 миллионов, а на Земле живут два миллиарда человек». Как бы американцы ни были уверены, что их взгляды и идеалы возьмут верх, полное «отрицание взглядов и идеалов других людей не может служить основой для каких-либо соглашений».

Ни один человек в тот вечер не покинул актовый зал равнодушным. Оппи оперировал в своем выступлении знакомыми понятиями, выразил вслух множество их сомнений, страхов и надежд. Его слова отзывались эхом многие десятилетия. Мир, картину которого он нарисовал, выглядел таким же тонким и сложным, как и квантовый мир атома. Он начал речь скромно, но подобно лучшим из политиков, доходчиво выразил простую истину, проникнув в самую суть вопроса: мир изменился, одностороннее поведение американцев принесет беду.

Через несколько дней Роберт и Китти с двумя маленькими детьми, Питером и Тони, сели в семейный «кадиллак» и отправились в Пасадену. Китти была больше всех рада уехать из Лос-Аламоса. Но и Роберт был рад. На своем любимом «холме» он добился незабываемых результатов, вошедших в анналы истории. Он изменил мир и изменился сам. В то же время он не мог избавиться от удручающего раздвоения чувств.

Вскоре после приезда в Калтех Роберт получил письмо от хозяйки дома у моста Отови. Эдит Уорнер начала письмо с обращения «дорогой мистер Опп». Кто-то передал ей текст его прощального выступления. «Такое впечатление, что вы расхаживали у меня на кухне, говоря отчасти со мной, а отчасти с самим собой, – писала она. – От ваших слов повеяло убежденностью, которую я не раз ощущала в мистере Бейкере [псевдоним Нильса Бора]. Последние месяцы мне казалось, что она обладает не меньшей силой, чем атомная энергия. <…> Под мелодичный шум реки в каньоне нужды мира проникают даже в этот спокойный уголок, и я думаю о вас обоих».

Глава двадцать пятая. «Люди могли бы разрушить Нью-Йорк»

Я нахожу, что физика и преподавание физики, дело всей моей жизни, перестали играть важную роль.

Роберт Оппенгеймер

Оппенгеймер приобрел влияние в Вашингтоне, и сам факт этой влиятельности привлек внимание Дж. Эдгара Гувера. Осенью директор ФБР начал рассылать порочащую информацию о связях ученого с коммунистами. 15 ноября 1945 года Гувер отправил в Белый дом и Госдепартамент трехстраничный обзор содержания фэбээровского досье на Оппенгеймера. Гувер сообщал, что функционеры Коммунистической партии в Сан-Франциско говорили об Оппенгеймере как о «действительном члене» партии. «После применения атомной бомбы, – писал Гувер, – отдельные коммунисты из Калифорнии, знавшие Оппенгеймера еще до его привлечения к проекту атомной бомбы, проявили заинтересованность к возобновлению контактов».

Истинность этого сообщения сомнительна. ФБР сумело подслушать разговоры нескольких калифорнийских коммунистов, отзывавшихся об Оппенгеймере как о члене партии. Это как раз было неудивительно – многие члены партии до войны считали Роберта таким же преданным их делу, как и они сами, и все, кто его знал, разумеется, хотели видеть в знаменитом физике, «отце атомной бомбы», своего соратника. Всего через четыре дня после бомбардировки Хиросимы ФБР перехватило замечание организатора КП Дэвида Эделсона: «Разве не здорово, что лавры достались Оппенгеймеру?» Еще один партийный активист Пол Пински ответил: «Да. Будем утверждать, что он член партии?» Эделсон рассмеялся и сказал: «Это Оппенгеймер меня подтолкнул к вступлению. Помнишь то заседание?» «Да», – ответил Пински, на что Эделсон сказал: «Как только гестапо оставит его в покое, я за него возьмусь и попрошу у него деньжат. Этот парень теперь так велик, что его никто не смеет тронуть, но ему пора выйти и четко обозначить кое-какие идеи».

Эделсон и Пински совершенно очевидно считали Оппенгеймера сторонником их политической программы действий. Но был ли он «товарищем»? Даже ФБР признавало, что вопрос Пинского – «Будем утверждать, что он член партии?» «похоже оставляет некоторые сомнения в реальности партийного членства [Оппенгеймера]».

Первого ноября 1945 года ФБР подслушало беседу членов исполнительного комитета клуба Северного Окленда, филиала партийной организации округа Аламида. Партийный функционер Катрина Сэндоу заявила, что Оппенгеймер – член Коммунистической партии. Другой деятель КП Джек Мэнли хвастал, что он и Стив Нельсон «близки к Оппенгеймеру», которого он назвал «одним из наших». Мэнли заявил, что у Советского Союза имеются свои крупные залежи урановой руды и что «глупо» думать, будто Америка способна удержать монополию на новое оружие. Но важнее то, что, по утверждению Джека Мэнли, Оппенгеймер якобы «обсуждал это с нами во всех подробностях» два-три года назад. Мэнли также сказал, что, по его сведениям, другие ученые в лаборатории радиации работали над еще более мощной бомбой, чем та, которую сбросили на Японию. Он наивно заявил о своем намерении достать «упрощенную схему бомбы и опубликовать ее во всех местных газетах… чтобы ее поняла общественность».

Белый дом и Госдепартамент не приняли по материалам перехвата никаких решений. Гувер требовал от агентов копать дальше. В конце 1945 года ФБР перехватило разговор в доме Фрэнка Оппенгеймера на окраине Беркли. На встрече Нового года 1 января 1946 года Бюро подслушало разговор Оппи, приехавшего к брату в гости, с Пински и Эделсоном. Партийные работники пытались убедить ученого выступить с речью об атомной бомбе на митинге, который они готовили. Оппи вежливо отказался (зато это согласился сделать Фрэнк). Эделсон и Пински не удивились. Они уже успели поговорить об ученом с другим партийным функционером Барни Янгом, который сказал, что партия пыталась связаться с Оппенгеймером, но тот «ничего не сделал для поддержания контакта». Старый друг Оппи Стив Нельсон, возглавлявший оклендскую парторганизацию, несколько раз пытался возобновить дружбу – Оппи так и не ответил.

Стив Нельсон и Оппенгеймер больше никогда не встречались. Возможно, другие партработники считали, что Оппи как-то еще связан с партией. Но даже Хокон Шевалье знал, что Оппенгеймер никогда не подчинялся партийной дисциплине. Как раньше, так и теперь Роберт шел «своим личный курсом». Поэтому всем, кроме самого Оппенгеймера, было трудно понять, в чем на самом деле заключалась его связь с Компартией и что она для него значила. ФБР так и не смогло доказать принадлежность Оппенгеймера к партии. Тем не менее целых восемь лет Гувер и его агенты каждый год выдавали по 1000 страниц пояснительных записок, докладов о наблюдении и расшифровок подслушанных разговоров, связанных с Оппенгеймером, – все для того, чтобы дискредитировать своевольного мыслителя. 8 мая 1946 года было начато прослушивание его домашнего телефона в Игл-Хилл.

Гувер без каких-либо угрызений совести управлял расследованием лично. В начале марта 1946 года для того, чтобы привлечь бывшую секретаршу Оппи в Лос-Аламосе Энн Уилсон в осведомители, ФБР воспользовалось услугами католического священника. Отец Джон О’Брайен, пастор из Балтимора, заявил, что знает Уилсон как «католичку», и предположил, что сможет убедить ее сотрудничать с ФБР «в целях разработки информации о контактах и действиях Оппенгеймера, особенно относительно возможного разглашения секретов ядерной бомбы». Гувер дал добро на попытку, нацарапав на заявке: «Хорошо, но только если святой отец не будет болтать об этом деле».

После этого отец О’Брайен запросил компрометирующую информацию на Оппенгеймера, которая позволила бы «поговорить по душам» с девушкой. Куратор из ФБР сказал, что такая тактика ненадежна – по крайней мере, пока они не прощупают Уилсон. Пастор встретился с Уилсон вечером 26 марта 1946 года. На следующее утро он позвонил в ФБР и отрапортовал, что «девушку не удалось склонить к сотрудничеству ввиду ее религиозных убеждений и патриотизма…» Верная, смелая Уилсон сказала пастору, что «ни капли не сомневается в чистоте помыслов Оппенгеймера». Хотя Уилсон была знакома со священником – высоким, светловолосым, красивым мужчиной, ее бывшим школьным учителем и близким другом семьи, девушка отказалась передавать какую-либо информацию. Она «высказала возмущение тем, что органы безопасности» следят за Оппенгеймером. Уилсон сообщила, что Оппенгеймер раньше говорил ей о наблюдении за ним, и ее это возмутило.

Слежка раздражала Оппи. Однажды в Беркли, разговаривая с бывшим учеником Джо Вайнбергом, он вдруг указал на латунную пластину на стене и спросил: «А это что, черт возьми?» Вайнберг попытался объяснить, что университет снял старый домофон и заделал дыру в стене пластиной. Однако Оппи перебил его: «Это скрытый микрофон, и он там был всегда». После чего выскочил из кабинета, хлопнув дверью.

Надо признать, что Оппенгеймер был не единственной мишенью Гувера. Весной 1946 года ФБР вело расследование действий десятков высокопоставленных чиновников в администрации Трумэна и распространяло бредовые подозрения. Основываясь на показаниях так называемых «надежных информаторов», Бюро ставило под сомнение благонадежность многих госслужащих, связанных с выработкой политики в области атомной энергии, в том числе Джона Дж. Макклоя, Герберта Маркса, Эдварда У. Кондона и Дина Ачесона.

Расследования, которые Гувер вел против Оппенгеймера и членов администрации Трумэна в 1946 году, послужили прелюдией к политике антикоммунизма. Для устранения политических оппонентов или затыкания ртов стало использоваться предъявление им обвинений как «коммунистам», «симпатизирующим коммунизму» и «коммунистическим попутчикам». По сути, эта тактика была не нова – на государственном уровне такие обвинения били наповал уже в конце в 1930-х годов. Однако растущая трещина в отношениях между США и СССР позволяла легче доказывать необходимость защиты «атомных секретов», а эта необходимость, в свою очередь, оправдывала плотную слежку за всеми, кто был связан с ядерными исследованиями. Гувер подозревал любого, кто отклонялся от самых консервативных взглядов по ядерным вопросам, и ни один человек, работавший в области атомной энергии, не вызывал у него больше подозрений, чем Оппенгеймер.

Однажды под вечер в студеную рождественскую неделю 1945 года Роберт приехал к Исидору Раби в его нью-йоркскую квартиру на Риверсайд-драйв. Друзья наблюдали из окна гостиной закат и плывущие по Гудзону желтые и розовые от лучей заходящего солнца льдины. После этого сидели в сгущающейся темноте, курили трубки и обсуждали угрозу атомной гонки вооружений. Раби потом утверждал, что это он «родил» идею международного контроля, а Оппи ее «продавал». Разумеется, Оппенгеймер обдумывал этот вопрос со времени своих бесед с Бором в Лос-Аламосе. Хотя допустимо, что эта вечерняя беседа побудила Оппи уточнить идею и выработать конкретный план. «Мне пришло в голову, – вспоминал Раби, – что здесь есть два момента: она [бомба] должна находиться под международным контролем, потому что, если она будет находиться под национальным контролем, начнется соперничество; [во-вторых] мы поверили в ядерную энергию, от которой зависело продолжение индустриальной эпохи». Поэтому Раби и Оппенгеймер предлагали создать международный орган с настоящими полномочиями, который контролировал бы и атомную бомбу, и мирное применение атомной энергии. Наказанием для потенциальных нарушителей в случае, если они тайком завладевали ядерным оружием, могло быть принудительное закрытие электростанций.

Четыре недели спустя, в конце января 1946 года, Оппенгеймер воспрянул духом, услышав, что несколькими месяцами раньше между Советским Союзом, Соединенными Штатами Америки и другими странами начались переговоры и было заключено соглашение о создании Комиссии ООН по атомной энергии. В ответ Трумэн назначил специальный комитет для выработки конкретных предложений о международном контроле над ядерными вооружениями. Комитет должен был возглавить Дин Ачесон, прочими членами являлись такие светила американской внешней политики, как заместитель военного министра Джон Дж. Макклой, Ванневар Буш, Джеймс Конант и генерал Лесли Гровс. Ачесон посетовал личному секретарю Герберту Марксу, что ничего не смыслит в атомной энергии, и тот предложил сформировать консультативный совет. Блестящий, общительный молодой юрист Маркс когда-то работал под началом председателя администрации долины Теннесси Дэвида Лилиенталя и теперь предложил привлечь его к разработке толкового плана. Не будучи ученым, Лилиенталь, либерал и сторонник «Нового курса», имел богатый административный опыт работы с сотнями инженеров и технологов. Он умел придать их наметкам солидность. Лилиенталь быстро согласился стать председателем консультативного совета, в который набрали еще четырех человек: президента «Нью-Джерси белл телефон компани» Честера И. Барнарда, вице-президента «Монсанто кемикл компани» доктора Чарльза А. Томаса, вице-президента «Дженерал электрик компани» Гарри А. Уинни и… Оппенгеймера.

Роберт страшно обрадовался назначению. Он наконец дождался возможности заняться решением крупных проблем, связанных с контролем атомной бомбы. Комитет Ачесона и комиссия экспертов начали встречаться без четкого графика, намечая предварительный план действий. Будучи единственным экспертом по физике, Оппенгеймер неизбежно доминировал на обсуждениях и произвел на этих волевых мужчин большое впечатление четкостью мысли и дальновидностью. Он жаждал единодушия и был полон решимости достигать его. Оппи с самого начала очаровал Лилиенталя.

Их первая встреча состоялась в номере Оппенгеймера в отеле «Шорхэм». «Он расхаживал туда-сюда, – писал в своем дневнике Лилиенталь, – произнося невнятное “хы” между фразами и глядя в пол – довольно странная привычка. Очень выразительно… Я ушел со встречи с симпатией и под большим впечатлением от яркого ума Оппенгеймера, но смущенный потоком его слов». Позже, проведя в компании Оппи больше времени, Лилиенталь осыпал его комплиментами: «Стоит прожить жизнь только ради того, чтобы знать, что человечество способно породить такого сына…»

Генерал Гровс не раз наблюдал умение Оппи располагать к себе людей и на этот раз решил, что тот перегибает палку: «Все перед ним преклонялись. Дошло до того, что Лилиенталь мог спросить у Оппи, какой галстук надеть сегодня утром». Джек Макклой тоже поддался чарам. Макклой встречался с Оппи в первые годы войны и считал его человеком широкой культуры, обладателем «тонкого, почти музыкального ума» и интеллектуалом, наделенным «величайшим обаянием».

«Все участники, я думаю, сходились во мнении, – писал потом Ачесон в своих мемуарах, – что наиболее побудительным и творческим умом среди нас обладал Роберт Оппенгеймер. Он относился к исполнению обязанностей конструктивно и с величайшим тактом. Роберт в прошлом бывал неуступчив, резок и подчас педантичен, но с нами таких проблем не возникало».

Ачесон восхищался сообразительностью, четкостью мысли и даже острым языком Оппенгеймера. В начальный период Оппи частенько бывал у Ачесона дома в Джорджтауне. После коктейлей и ужина он занимал место у маленькой доски с мелком в руке и объяснял хозяину дома и Макклою премудрости атома. Чтобы подчеркнуть свои мысли, он рисовал маленькие фигурки из палочек, представлявшие собой электроны, нейтроны и протоны, гонявшиеся друг за другом, но чаще ведущие себя непредсказуемым образом. «Наши недоуменные вопросы, похоже, вызвали у него досаду, – писал потом Ачесон. – Он с некоторым раздражением отложил в сторону мел и воскликнул: “Это безнадежно! Мне кажется, вы действительно поверили, будто нейтроны и электроны – маленькие человечки!”».

К началу марта 1946 года консультативный совет подготовил доклад объемом в 34 000 слов, написанный Оппенгеймером и отредактированный Марксом и Лилиенталем. В середине марта величавый вашингтонский особняк Думбартон-Оукс, украшенный произведениями искусства византийской эпохи, на десять дней стал местом проведения четырех длившихся весь день совещаний. На стенах высотой в три этажа висели величественные гобелены, в углу купалась в солнечных лучах картина Эль Греко «Встреча Марии и Елизаветы». Под стеклянным колпаком стояла византийская скульптура кошки из черного дерева. Ближе к концу дискуссии Ачесон, Оппенгеймер и другие члены совета по очереди зачитывали вслух черновые отрывки доклада. Когда они закончили, Ачесон снял очки для чтения и объявил: «Это – блестящий, глубокий документ».

Оппенгеймер убедил других экспертов пойти на создание отчаянно смелого и исчерпывающего плана. Полумерами, уверял он, не обойтись. Простого запрета атомного оружия было мало при отсутствии у других народов уверенности, что запрет будет соблюдаться. Режима международных инспекций тоже было недостаточно. Чтобы наблюдать хотя бы за одним газодиффузионным заводом в Оук-Ридже, потребовалось бы 300 инспекторов. А что инспекционный режим мог поделать со странами, объявившими, что они исследуют лишь мирное применение ядерной энергии? Оппенгеймер объяснил, что инспекторам было бы крайне трудно обнаружить переброску обогащенного урана или плутония с гражданских ядерных электростанций на военные объекты. Мирное использование атомной энергии было неразрывно связано с технической возможностью производства атомной бомбы.

Обрисовав проблему, Оппенгеймер в очередной раз указал, что выход из положения дает международное братство современных ученых. Он предложил учредить международную организацию, полностью контролирующую все аспекты атомной энергии и распределяющую выгоды от нее в качестве поощрения между отдельными странами. Такая организация контролировала бы разработку технологии исключительно в мирных целях. Оппенгеймер считал, что в перспективе «без всемирного правительства не может быть постоянного мира, а без мира неизбежно начнется ядерная война». Вопрос о всемирном правительстве пока явно не стоял, поэтому Оппенгеймер предлагал всем странам пойти в области атомной энергии на «частичный отказ» от суверенитета. Согласно его плану, Агентство по ядерным разработкам получило бы суверенные права владения всеми урановыми рудниками, атомными электростанциями и лабораториями. Производить атомные бомбы не должна ни одна страна, в то же время ученым повсеместно разрешалось бы использовать атом для мирных целей. В начале апреля он объяснил свой замысел в следующих словах: «То, что здесь предлагается, есть частичный отказ – достаточный, но не более того – для создания Агентства по ядерным разработкам, исполнения им функций разработки, использования и контроля, защиты мира от применения атомного оружия и направления ядерной энергии на пользу всего мира».

Полная прозрачность должна была воспрепятствовать накоплению любой страной мощного индустриального, технического и материального потенциала, необходимого для тайного создания атомного оружия. Оппенгеймер понимал, что изобретение ядерного оружия уже не отменить, оно перестало быть тайной. Но еще можно было создать прозрачную систему, при которой в случае появления такого оружия у преступного режима цивилизованный мир мог хотя бы получить заблаговременное предупреждение. В одном вопросе политический интерес Оппенгеймера возобладал над суждением ученого. Он предложил безвозвратно «денатурировать» или загрязнять расщепляющиеся материалы, чтобы сделать производство бомбы невозможным. Однако вскоре выяснилось, что процесс денатурации урана и плутония вполне обратим. «Оппенгеймер дал маху, – говорил Раби, – предположив, что уран можно испортить или денатурировать, брякнул совершенную глупость. <…> Это был такой прокол, что я даже не стал его укорять».

Ощущение назревшей необходимости, разделяемое практически всеми членами совета, выразилось в поддержке плана такими лицами, как бизнесмен Чарльз Томас из «Монсанто» и юрист-республиканец Джон Дж. Макклой с Уолл-стрит. Герберт Маркс позднее заметил: «Лишь такая страшная вещь, как бомба, могла подвинуть Томаса на поддержку передачи рудников под международное управление. Не забывайте: он вице-президент фирмы стоимостью сто двадцать миллионов долларов».

Вскоре доклад Оппенгеймера, получивший название доклада Ачесона – Лилиенталя, был передан в Белый дом. Оппенгеймер был доволен – теперь-то уж президент точно поймет насущную необходимость контроля над атомом.

Его оптимизм не оправдался. Хотя госсекретарь Бирнс для виду сказал, что «приятно удивлен», на самом деле размах рекомендаций его шокировал. Днем позже Бирнс убедил Трумэна назначить своего (то есть Бирнса) давнишнего делового партнера, финансиста с Уолл-стрит Бернарда Баруха, чтобы тот «перевел» предложения администрации на язык, понятный Организации Объединенных Наций. Ачесон пришел в ужас. Лилиенталь написал в дневнике: «Прочитав вчера вечером новости, я почувствовал тошноту. <…> Нам нужен молодой, энергичный, не тщеславный человек, чтобы русские не подумали, будто мы пытаемся выкопать им яму, на самом деле плюя на международное сотрудничество. Барух лишен всех этих качеств». Когда Оппенгеймер узнал о назначении, он сказал другу по Лос-Аламосу Уильяму Хигинботэму, ставшему председателем недавно созданной Федерации ученых-ядерщиков: «Мы проиграли».

Барух немедленно повел кулуарные разговоры о «больших возражениях» против рекомендаций доклада Ачесона – Лилиенталя. Он обратился за советом к двум консервативным банкирам, Фердинанду Эберштадту и Джону Хэнкоку (старшему партнеру «Леман бразерс»), а также близкому другу, горному инженеру Фреду Сирлсу-младшему. И Барух, и госсекретарь Бирнс являлись членами правления и инвесторами «Ньюмонт майнинг корпорейшн», крупной компании с большим долевым участием в урановых рудниках. Сирлс был генеральным директором «Ньюмонта». Естественно, перспектива передачи рудников из частного владения «Ньюмонта» международному Агентству по ядерным разработкам не на шутку их всполошила. Ни один из них не воспринимал интернационализацию нарождающейся ядерной промышленности всерьез. А что касалось американской бомбы, Барух считал ее «оружием победы».

Репутация Оппенгеймера была так высока, что Барух, готовясь выпустить кишки докладу Ачесона – Лилиенталя, попытался привлечь Роберта в свои научные советники. Они встретились в Нью-Йорке для обсуждения возможного сотрудничества в начале апреля 1946 года. С точки зрения Оппи, встреча закончилась полным провалом. Под нажимом он был вынужден признать, что его план был несовместим с существующей в СССР системой государственного управления. Тем не менее он настаивал, что Америка «должна выдвинуть честное предложение и таким образом выяснить наличие у Советов воли к сотрудничеству». Барух с советниками возражал, требуя внести в рекомендации несколько коренных изменений: ООН должна позволить США содержать арсенал ядерных вооружений как средство сдерживания, будущее Агентство по ядерным разработкам не должно управлять урановыми рудниками и, наконец, агентство не должно иметь права накладывать вето на дальнейшее развитие ядерной энергии. Обмен мнениями привел Оппенгеймера к выводу, что Баруху поручили подготовить «американский народ к отказу со стороны России».

После беседы Барух проводил Оппенгеймера до лифта и попытался его успокоить: «Пусть мои соратники вас не тревожат. Хэнкок довольно “правый”, но я [Барух подмигнул] за ним присмотрю. Сирлс чертовски умен, хотя и видит красных под каждой кроватью».

Что и говорить, встреча с Барухом не обнадежила Оппи. Роберт ушел с нее убежденным, что Барух – старый дурак, а своему другу Раби сказал, что «презирает» его. Вскоре Оппенгеймер передал Баруху, что отказывается работать у него научным советником. Раби посчитал это решение ошибкой: «Он сделал то, что нелегко простить, – отказался работать в команде. И вместо него взяли бедного старого Ричарда Толмена». Толмен, больной и слабый, не имел душевных сил противостоять человеку калибра Баруха. А об Оппенгеймере Барух сказал Лилиенталю: «Жаль, что не получилось с этим молодым человеком. Он подавал такие большие надежды. Однако сотрудничать не захотел. Он еще пожалеет о своем отношении».

Барух оказался прав: Оппенгеймер засомневался. Всего через несколько часов после отказа он позвонил Джиму Конанту и признался, что совершил глупость. Может быть, Конант передаст, что Оппи передумал? Конант сказал, что момент упущен и Барух Оппенгеймеру больше не верит.

Оппенгеймер, Ачесон и Лилиенталь еще несколько недель изо всех сил пытались отстоять план Ачесона – Лилиенталя, лоббируя его среди бюрократов и в прессе. В ответ Барух пожаловался Ачесону на действия у него за спиной. Все еще надеясь повлиять на Баруха, Ачесон созвал всех на встречу в Блэр-Хаус на Пенсильвания-авеню в пятницу после обеда 17 мая 1946 года.

В то время, как Ачесон пытался сдержать атомного джинна, другие пытались сдержать или опорочить Оппенгеймера. На этой же неделе Дж. Эдгар Гувер потребовал от агентов ФБР усилить слежку за ученым. Не имея ни малейших доказательств, Гувер распустил слух, будто Оппенгеймер собирается перебежать в Советский Союз. Решив, что Оппенгеймер симпатизирует Советам, директор ФБР рассудил, что «он был бы более ценен для них как советник по строительству ядерных предприятий, чем в качестве нерегулярного информатора в Соединенных Штатах». Гувер распорядился «внимательно отслеживать деятельность и контакты Оппенгеймера…».

За неделю до встречи с Барухом Оппенгеймер в телефонном звонке Китти сказал, что это будет «попыткой заблокировать старика [Баруха]. <…> Ситуация не из лучших». И добавил: «Мне от них ничего не нужно. Для меня лучший подход – апеллировать к его совести. В остальном от меня мало толку». Китти предложила мужу хорошенько разобраться в том, чего хочет «старик». Оппи согласился. Услышав, как оператор щелкает ключом, он спросил Китти: «Ты еще на проводе? Интересно, кто нас подслушивает?» «ФБР, мой милый», – ответила Китти. «Это они? ФБР? – переспросил Роберт и пошутил: – В ФБР, видимо, повесили трубку». Китти хихикнула, и они продолжили разговор.

Китти попала в точку. За два дня до этого звонка ФБР организовало прослушивание телефонных разговоров в доме Оппенгеймера (Гувер отправил расшифровку разговора госсекретарю Бирнсу «как материал, возможно, представляющий интерес для вас и президента»). Директор ФБР также отправил агентов следить за Оппенгеймером во время его поездок по стране.

Дошел ли пренебрежительный отзыв Оппенгеймера до Баруха, неизвестно. В любом случае встреча в Блэр-Хаус не увенчалась успехом. Барух и его люди дали четко понять, что не принимают принцип международного имущественного контроля над урановыми рудниками как таковой. А вопрос о «штрафных санкциях» окончательно завел дискуссию в тупик. Почему, вопрошал Барух, не предусмотрено никаких наказаний за нарушение соглашения? Что делать со странами, попавшимися на создании атомного оружия? Барух предлагал накопить отдельный запас ядерного оружия и автоматически применять его против любой страны, нарушившей соглашение. Он называл этот акт «заслуженной карой». Герберт Маркс заметил, что такое положение полностью противоречит духу плана Ачесона – Лилиенталя. Кроме того, указал Маркс, создание атомного оружия заняло бы у страны-изгоя не меньше года, что давало международному сообществу достаточно времени на реагирование. Ачесон попытался вразумить оппонентов: члены совета сами мучились этим вопросом и в итоге решили, что «в случае нарушения договора или демонстрации силы крупной державой, какие бы слова и положения ни содержались в договоре, это означало бы, что международная организация не выполнила своей задачи…».

Барух по-прежнему настаивал, что закон без наказания за его нарушение это не закон. Вопреки мнению большинства ученых, он самолично решил, что Советы не смогут разработать ядерное оружие по меньшей мере еще двадцать лет. Поэтому, рассуждал он, нет никакого смысла так рано отказываться от американской монополии на ядерное оружие. Как следствие, в план, который он собирался представить на рассмотрение ООН, были внесены существенные поправки, скорее даже фундаментальные изменения, если сравнивать его с предложениями Ачесона – Лилиенталя. Советам предлагалось отказаться от права вето в Совете Безопасности ООН в отношении любых действий нового атомного агентства, любая страна, его нарушившая, должна была немедленно подвергнута ядерной бомбардировке, а прежде, чем передавать Советам какие-либо секреты, связанные с мирным использованием атомной энергии, они должны были разрешить инспекцию всех своих урановых запасов.

Ачесон и Макклой бурно протестовали против акцента на штрафных мерах. Такие санкции и тот факт, что Барух явно намеревался сохранить – хотя бы на несколько лет – американскую монополию на атомное оружие, обрекали план на провал. Советы ни за что не пошли бы на такие условия, особенно в то время, когда Соединенные Штаты продолжали производить и испытывать ядерное оружие. Барух предлагал не совместный контроль над ядерной энергией, а ядерный пакт, призванный продлить монополию США. Макклой раздраженно бросил, что абсолютной безопасности не бывает и что предлагать столь жесткие, автоматические меры наказания – «чистой воды высокомерие». На следующий день судья Феликс Франкфуртер написал Макклою: «Мне говорили, что у вас там произошел настоящий бой быков и что господин по другую сторону настолько вас вывел из себя, что вы не на шутку раскипятились».

Если республиканец Джон Макклой был просто зол, то Оппенгеймера гнев ввергнул в депрессию. Когда все закончилось, он написал Лиленталю, что у него «по-прежнему тяжело на сердце». В который раз продемонстрировав политическую прозорливость, Оппенгеймер предсказал – как потом оказалось, точно – дальнейшее течение всего процесса: «Америка будет настроена на то, чтобы тянуть время и не торопить события. Затем доклад 10–2 поступит в [Совет безопасности], и Россия наложит вето на дальнейшие действия. Этот шаг у нас будет воспринят как демонстрация воинственных намерений со стороны России. И это прекрасно укладывается в планы растущего числа людей, желающих столкнуть нашу страну на тропу войны – сначала психологически, потом реально. Исследованиями в стране будут заправлять военные, начнется охота на красных, все профсоюзы, в первую очередь CIO, приравняют к коммунистам, то есть к предателям, и так далее…» Как писал Лиленталь в своем дневнике, Оппенгеймер в своей характерной манере стремительно расхаживал туда-сюда по комнате и произносил свой монолог «душераздирающим тоном».

Оппи сообщил Лилиенталю о своем разговоре в Сан-Франциско с советским ученым, техническим консультантом министра иностранных дел СССР Андрея Громыко, настаивавшим, что предложение Баруха будет означать закрепление ядерной монополии за Америкой. «Американское предложение, – сказал советский ученый, – нацелено на то, чтобы позволить США практически бесконечно сохранять свои бомбы и заводы – тридцать лет, пятьдесят лет, сколько заблагорассудится, – в то время как от России потребуют немедленно передать под контроль Агентства по ядерным разработкам ее уран и, следовательно, способность производить материалы».

Одиннадцатого июня 1946 года ФБР подслушало разговор Оппенгеймера с Лилиенталем о предложениях Баруха ввести «заслуженную кару».

– Они чертовски меня тревожат, – сказал Оппи Лилиенталю.

– Да, скверное дело, – согласился Лилиенталь. – Даже с точки зрения краткосрочного действия они…

– …сведут на нет все удовольствие, – перебил его Оппенгеймер. – Однако они видят это по-другому и никогда не отступят. Они никогда не жили в реальном мире.

– Они живут в искусственном мире, – согласился Лилиенталь. – Их мир – это цифры, статистика, облигации. Я не могу понять их, а они – нас.

Двумя днями позже Оппенгеймер вынес вопрос на суд общественности – «Нью-Йорк таймс мэгэзин» опубликовал длинное эссе, доступным языком объясняющее план создания международного Агентства по ядерным разработкам:

Он предлагает учредить мировое правительство в области атомной энергии. В этой области должен произойти отказ от суверенитета. В этой области не должно быть юридического права вето. В этой области должно действовать международное право. Как это можно устроить в мире суверенных наций? Есть только два пути. Один – захват, уничтожающий суверенитет. Второй – частичный добровольный отказ от суверенитета. То, что здесь предлагается, есть частичный отказ – достаточный, но не более того – от суверенитета для создания Агентства по ядерным разработкам, исполнения им функций разработки, применения и контроля ради обеспечения его жизни и роста, защиты мира от применения атомного оружия, извлечения из ядерной энергии пользы для всего мира.

В начале лета Оппенгеймер случайно встретил бывшего ученика Джо Вайнберга, все еще преподававшего физику в Беркли. Когда Вайнберг спросил: «Что мы будем делать, если попытка международного контроля окажется безуспешной?», Оппи указал на окно и ответил: «Ну, мы будем любоваться видом из окна, пока он еще существует».

Четырнадцатого июня 1946 года Барух представил свой план Организации Объединенных Наций, выспренно предложив миру сделать библейский выбор между «живыми и мертвыми». Как и предсказывал Оппенгеймер, а также все, кто был связан с планом Ачесона – Лилиенталя, СССР немедленно отклонил предложение Баруха. Вместо него московские дипломаты предложили заключить простой договор о запрете производства и применения ядерного оружия. Советский проект договора, как Оппенгеймер сказал Китти на следующий день во время разговора по телефону, был «не так уж плох». Возражения Советского Союза против выдвинутых Барухом условий ни для кого не стали неожиданностью. Оппи в разговоре с женой заметил, что Барух, громко выражая горькое сожаление, «прекрасно понимал, что ведет себя чертовски глупо».

Как и предсказывал Оппи, администрация Трумэна с ходу отвергла советское предложение. Переговоры шли в беспорядочном режиме много месяцев, но ни к чему не привели. Первоначальный шанс воспользоваться кредитом доверия для предотвращения бесконтрольной гонки ядерных вооружений между двумя мировыми державами был упущен. И только после ужаса Карибского ракетного кризиса 1962 года и последовавшего за ним мощного наращивания ядерного потенциала СССР американская администрация в 1970-х годах предложила серьезное, приемлемое соглашение по контролю над вооружениями. К этому времени обе стороны произвели тысячи ядерных боеголовок. Оппенгеймер и многие его коллеги всегда обвиняли Баруха в потере этого шанса. Ачесон язвительно писал: «Мяч оказался на его [Баруха] половине, и он запорол момент. <…> По факту он все испортил». Раби был не менее прямолинеен: «То, что произошло, – настоящий идиотизм».

Многие годы критики Оппенгеймера и сделанного им в 1946 году предложения о введении международного контроля упрекали ученого в политической наивности. Сталин, утверждали они, никогда не пошел бы на международные инспекции. Это слабое место не прошло мимо внимания Оппенгеймера. «Я не могу сказать, – писал он много лет позже, – и, пожалуй, никто не может сказать, изменили бы ход истории ранние шаги, сделанные в направлении, предложенном Бором. В поведении Сталина, насколько мне известно, не было ничего такого, что давало бы хотя бы клочок надежды в этом плане. Однако Бор понимал, что такие действия были нужны, чтобы сдвинуть положение с мертвой точки. Он больше не предлагал, кроме как в шутку, еще одно “экспериментальное соглашение”, но все-таки не отказывался от этой мысли совсем. Я думаю, если бы мы стали мудро, понятно и осторожно действовать в соответствии с его взглядами, мы могли бы избавиться от подленького чувства всемогущества, заблуждений насчет эффективности режима секретности и развернуть наше общество в сторону более здравого представления о будущем, ради которого стоит жить».

Позднее тем же летом Лилиенталь приехал к Оппенгеймеру в номер вашингтонского отеля, и они допоздна говорили о случившемся. «Со всей его привлекательностью и блестящим умом, – писал Лилиенталь в своем дневнике, – он представляет собой воистину трагический образ. Когда я уходил, он был сильно расстроен. “Я готов куда угодно идти и что угодно делать [сказал Оппи], но я банкрот в плане новых мыслей. И мне кажется, что физика и преподавание физики, суть всей моей жизни, теперь потеряли всякое значение”. От последних слов у меня буквально сжалось сердце».

Душевная боль Оппенгеймера была непритворна и глубока. Он чувствовал личную ответственность за последствия своей работы в Лос-Аламосе. Газеты ежедневно предоставляли все новые доказательства того, что мир в очередной раз вступает на тропу войны. «Любому американцу понятно, – писал Роберт в “Бюллетене ученых-ядерщиков” 1 июня 1946 года, – что, если разразится новая война, в ней будет использовано ядерное оружие…» По словам Оппенгеймера, настоящая задача поэтому состояла в том, чтобы уничтожить войну как таковую. «Мы знаем об этом, потому что на последней войне две страны, которые мы считали наиболее просвещенными и гуманными в мире, Великобритания и Соединенные Штаты Америки, использовали ядерное оружие против практически побежденного противника».

Он говорил это и раньше в своей речи в Лос-Аламосе, однако для 1946 года публикация такого взгляда в прессе означала неординарную откровенность. Со времени событий в августе 1945-го не прошло и года, а человек, инструктировавший пилотов бомбардировщика, как поточнее сбросить атомные бомбы в самом центре двух японских городов, пришел к выводу, что поддерживал использование атомных бомб «против практически побежденного противника». Это осознание давило на Роберта страшным грузом.

Оппи тревожила не только перспектива большой войны, его также волновал ядерный терроризм. Когда его спросили на закрытом слушании в сенате, «способны ли три-четыре человека тайно ввезти [атомную] бомбу частями в Нью-Йорк и взорвать весь город», Оппенгеймер четко ответил: «Разумеется, это можно сделать, и люди могут разрушить Нью-Йорк». На вопрос озадаченного сенатора, «какой инструмент нужен, чтобы обнаружить атомную бомбу, спрятанную в городе», Оппенгеймер съязвил: «Отвертка [чтобы вскрыть каждый ящик и каждый чемодан]». Защита от ядерного терроризма отсутствовала и, как подозревал Оппенгеймер, не могла существовать в принципе.

Международный контроль над бомбой, как позже говорил Оппенгеймер на встрече с сотрудниками дипслужбы и офицерами вооруженных сил, «это единственный способ, позволяющий нашей стране сохранять уровень безопасности таким, каким он был до войны. Это – единственный режим, при котором мы способны жить, мирясь с плохими правительствами, новыми открытиями, безответственными государствами, которые возникнут в ближайшие сто лет, не испытывая постоянный страх перед неожиданным применением этого оружия».

В девять часов и тридцать четыре секунды утра 1 июля 1946 года четвертый в истории взрыв атомной бомбы произошел в лагуне атолла Бикини, части Маршалловых островов в акватории Тихого океана. Целый флот списанных судов ВМС всех форм и размеров либо был потоплен, либо подвергся воздействию убийственной радиации. Демонстрацию оружия наблюдала большая группа конгрессменов, журналистов и дипломатов из многих стран, в том числе из Советского Союза. Оппенгеймер, как и другие ученые, получил приглашение, но демонстративно не приехал.

За два месяца до испытаний Оппенгеймер, ощущая нарастающее раздражение, решил не ехать на атолл Бикини. 3 мая 1946 года он направил президенту Трумэну письмо – якобы с целью объяснить мотивы отказа. На самом деле Роберт хотел показать президенту сомнительность его позиции. Он начал с описания «дурных предчувствий», которые разделяли «пусть не все, но очень многие» ученые. После чего с убийственной логикой не оставил от замысла испытаний камня на камне. Если испытания имели своей целью уточнить эффективность атомного оружия в морском бою, то ответ напрашивался сам собой: «Достаточно сбросить атомную бомбу близко к кораблю, даже самому устойчивому, и он будет потоплен». Следовательно, требовалось лишь определить, на каком расстоянии от корабля ее сбрасывать. Ответ на это способны дать элементарные математические расчеты. Испытание запросто могло обойтись в сотню миллионов долларов. «Более полезную информацию можно было бы получить, – объяснил Оппенгеймер, – потратив меньше одного процента от этой суммы».

Если же испытания преследовали цель сбора научных данных о воздействии радиации на морское снаряжение, продукты питания и животных, то эти сведения тоже можно было собрать куда более дешевыми и точными «элементарными методами в лаборатории». Сторонники испытания утверждают, писал Оппенгеймер, что «мы должны быть готовы к вероятной ядерной войне». Если такова настоящая задача испытания, то всем понятно, что «подавляющая эффективность атомного оружия заключается в бомбардировке городов». По сравнению с ней «подробный разбор эффекта поражения ядерным оружием морских судов выглядит мелочным». Наконец, и это было самым горячим контраргументом Оппенгеймера, ученый подверг сомнению «уместность чисто военного испытания атомного оружия в период, когда наши планы по его эффективному удалению из национальных арсеналов делают лишь первые шаги». (Испытание на атолле Бикини проводилось практически одновременно с выступлением Баруха в ООН.)

В конце письма Оппенгеймер написал, что мог бы остаться в составе президентской комиссии для наблюдения за испытаниями на атолле Бикини, но президенту, вероятно, «не понравилось бы, если бы я представил после испытания отчет», критикующий всю затею в принципе. В таких обстоятельствах, говорил Оппенгеймер, для него лучше быть полезным для президента в другой роли.

Если Оппенгеймер надеялся убедить Трумэна отложить или отменить испытания на атолле Бикини, то он ошибся. Вместо того чтобы вникнуть в суть возражений Оппенгеймера, президент вспомнил свою первую встречу с ученым. Оскорбившись, Трумэн отправил письмо исполняющему обязанности госсекретаря Дину Ачесону с краткой резолюцией, в которой назвал Оппенгеймера «ученым-плаксой», жаловавшимся, что его руки испачканы кровью. «Мне кажется, что в этом письме он придумал для себя алиби». Трумэн ничего не понял. На самом деле письмо Оппи было декларацией личной независимости, и это непонимание еще больше восстановило его против президента Соединенных Штатов.

Глава двадцать шестая. «У Оппи была красная сыпь, но теперь он приобрел иммунитет»

Он [Оппенгеймер] думает, что он Бог.

Филип Моррисон

Оппенгеймер преподавал физику в Калтехе, но сердце не лежало к работе. «Я действительно прочитал курс, – потом говорил он, – но даже не могу вспомнить, как это получилось. <…> После большой перемены в виде войны преподавание потеряло свою привлекательность. <…> Меня постоянно окликали и отвлекали от мыслей, потому что я думал не о том». Он и Китти так и не переехали в Пасадену. Китти осталась в Игл-Хилл, Роберт ездил из Беркли в Пасадену и обратно, ночуя раз или два в неделю в гостевом коттедже за домом старых друзей Ричарда и Рут Толмен. Однако звонки из Вашингтона не прекращались, и через несколько месяцев положение стало невыносимым. В конце весны 1946 года в разгар «кочевых» переговоров в Вашингтоне, Нью-Йорке и Лос-Аламосе Оппенгеймер объявил, что осенью возвращается на должность преподавателя в Беркли.

Павшие духом после морального и интеллектуального фиаско с «планом Баруха», Оппенгеймер и Лилиенталь тем не менее продолжали совместную работу. 23 октября ФБР подслушало их обсуждение о том, кого выдвинуть в Комиссию по атомной энергии (КАЭ), учрежденную 1 августа Законом Макмахона. Оппенгеймер сказал новому другу: «Я обязан сделать признание, которое считал неуместным до сегодняшнего вечера: в очень зловещем мире с тех пор, как я встретил вас, я не поддавался печали. Я не могу выразить, Дэйв, насколько я восхищен тем, что вы делаете и насколько ваши действия изменили мой взгляд на весь мир».

Лилиенталь поблагодарил и заметил: «Я думаю, мы еще поборемся за эту чертовину».

Осенью того же года президент Трумэн назначил Лилиенталя председателем Комиссии по атомной энергии, и тот, выполняя требование конгресса, учредил консультативный комитет по общим вопросам, оказывающий поддержку членам комиссии. Несмотря на неприязнь Трумэна к Оппенгеймеру, «отца атомной бомбы» вряд ли можно было отстранить от работы в комитете. Поэтому, прислушавшись к рекомендациям множества советников, Трумэн назначил членами комитета Оппенгеймера, И. А. Раби, Гленна Сиборга, Энрико Ферми, Джеймса Конанта, Сирила С. Смита, Хартли Роу (консультанта из Лос-Аламоса), Худа Уортингтона (служащего компании «Дюпон») и недавно назначенного ректором Калтеха Ли Дюбриджа. Трумэн позволил этой группе самим выбрать председателя комитета. Когда газеты ошибочно сообщили об избрании на этот пост Конанта, Китти обиженно спросила Роберта, почему выбрали не его. Роберт заверил жену, что это «не главное». В действительности же Дюбридж и Раби потихоньку склоняли других к выбору председателем Оппенгеймера. Когда комитет собрался на свое первое официальное заседание в начале января 1947 года, все было уже решено. Оппенгеймера задержала снежная буря, и он лишь с опозданием узнал, что коллеги единогласно избрали его председателем комитета.

К этому времени Оппи растерял иллюзии относительно и американской, и советской позиции. Обе страны, похоже, ничего не собирались предпринимать для предотвращения гонки ядерных вооружений. Под давлением нарастающего отчаяния и новых обязанностей он начал менять свои взгляды. В январе в Беркли приехал Ханс Бете, и Оппи в ходе нескольких пространных бесед с ним признался, что «потерял всякую надежду на то, что русские согласятся с планом». Позиция СССР оставалась негибкой, их предложение о запрете бомбы, похоже, было нацелено на то, чтобы «немедленно лишить нас единственного оружия, способного остановить продвижение русских в Западную Европу». Бете высказал такое же мнение.

Весной 1947 года Оппенгеймер воспользовался своим влиянием как председатель комитета для ужесточения американской позиции на переговорах. В марте он вылетел в Вашингтон, где Ачесон познакомил его с доктриной Трумэна, о которой вскоре должны были объявить всему миру. «Он хотел, чтобы я четко уяснил, – свидетельствовал впоследствии Оппенгеймер, – мы вступаем во враждебные отношения с Советами и должны это учитывать во всех наших действиях во время атомных переговоров». Оппенгеймер исполнил указание практически без промедления и быстро встретился с Фредериком Осборном, занявшим место Бернарда Баруха на переговорах об атомной энергии в ООН. К удивлению Осборна, Оппенгеймер предложил, чтобы США покинули переговоры. Советы, считал Роберт, никогда не поддержат реально работающий план.

Отношение Оппенгеймера к Советскому Союзу укладывалось в общую канву нараставшей холодной войны. По собственным словам Роберта, его отход с позиций восторженного левацкого интернационализма начался еще в годы войны. Его также встревожила речь Сталина 9 февраля 1946 года. Вслед за большинством обозревателей на Западе Оппи охарактеризовал ее как отражение советских страхов перед «окружением и потребности в бдительности и перевооружении». Вдобавок он ощущал досаду из-за вскрывшихся случаев советского шпионажа в годы войны. Согласно показаниям осведомителя ФБР под кодовым именем Т-1, административного сотрудника кампуса в Беркли, Оппенгеймер вернулся с инструктажа в Вашингтоне «ужасно подавленным». «Т-1 сообщил, что некий неназванный государственный служащий познакомил Оппенгеймера с “реалиями” коммунистического заговора, в результате чего Оппенгеймер полностью утратил иллюзии насчет коммунизма».

Инструктаж проводился по вопросу о шпионском скандале в Канаде, разразившемся после допроса советского перебежчика, шифровальщика Игоря Гузенко, и ареста Алана Нанна Мэя, английского физика, работавшего в Монреале и шпионившего на Советы. Оппенгеймера не на шутку потрясли доказательства «предательства» со стороны коллеги-ученого. В том же году, когда ФБР вызвало его на допрос по делу Шевалье, ученый «высказал мнение, что коммунистов во многих странах за пределами Советского Союза часто вводили в такое положение, в котором они сознательно или неосознанно действовали в роли шпионов Советского Союза». Он не мог «совместить вероломство [Советов] в международных отношениях с высокими целями и демократическими устремлениями, приписываемыми Советам местными [американскими] коммунистами».

Крах плана Баруха только усугубил положение. Мечту о международном контроле пришлось отложить до изменения геополитической ситуации. Оппенгеймер понял, что идеологические разногласия между США и Советским Союзом будут преодолены не скоро. Выступая перед дипломатами и военными в сентябре 1947 года, он сказал: «Ясно, что даже для Соединенных Штатов предложения такого рода [международный контроль] подразумевают вполне реальное самоотречение. Среди прочего они подразумевают более или менее окончательный отказ от всякой надежды на то, что США смогут жить в относительной изоляции от остального мира».

Оппенгеймер слышал, что дипломаты многих стран «вытаращили глаза», ознакомившись с его далеко идущими предложениями о введении международного контроля. Их странам предлагалось пойти на большие жертвы и частично отказаться от суверенитета. Теперь он понял, что от СССР потребовались бы жертвы совершенно иного свойства. В проницательном разборе обстановки он указывал: «Все это оттого, что характер [международного] контроля находится в вопиющем конфликте с характером государственной власти в России. Столь глубокая и близкая кооперация, какую предлагал наш план контроля над атомной энергией, требовала отречения от идеологической подпорки этой власти – веры в неизбежность конфликта России и капиталистического мира. То есть мы предлагали русским пойти на радикальный отказ и пересмотр основ их государственной власти…»

Оппенгеймер понимал, что от Советов не следовало ждать «столь решительного нырка». Он не отказывался от надежды, что однажды в далеком будущем международный контроль станет реальностью. В настоящем же неохотно признавал, что США должны вооружаться. Это подвигнуло его сделать вывод, что главная задача Комиссии по атомной энергии состоит в том, чтобы «поставлять ядерное оружие, качественное ядерное оружие, много ядерного оружия». Выступая в 1946 году за международный контроль и открытость, в 1947-м Оппенгеймер смирился с мыслью об укреплении обороны, опирающейся на различные виды ядерных вооружений.

По всем внешним признакам Оппенгеймер стал пользоваться у американского истеблишмента хорошей репутацией. Он был председателем консультативного комитета по общим вопросам КАЭ, обладателем престижного секретного доступа категории Q (к атомным секретам), руководителем Американского физического общества и членом попечительского совета Гарвардского университета. Оппенгеймер вращался в кругу таких авторитетных лиц, как поэт Арчибальд Маклиш, судья Чарльз Вызански-младший и журналист Джозеф Олсоп. Теплым солнечным летним днем 1947 года Гарвард присвоил Оппенгеймеру почетную ученую степень. Во время церемонии награждения его друг генерал Джордж К. Маршалл обнародовал план администрации Трумэна вложить миллиарды долларов в программу экономического восстановления Европы, которую вскоре стали называть планом Маршалла.

Особенно близкие отношения у Оппенгеймера установились с Маклишем. Поэт присылал Оппи сонеты, они часто переписывались. Их связывали одинаковые либеральные ценности, которые, как оба считали, испытывали натиск с двух сторон – коммунистов слева и радикалов справа. В августе 1949 года Маклиш опубликовал в «Атлантик мансли» поразительно горькое эссе «Захват Америки», в котором раскритиковал послевоенное сползание страны в антиутопию. Несмотря на то что Америка была самой могущественной страной на земном шаре, американцев, похоже, охватило безумное стремление смотреть на себя исключительно под углом советской угрозы. В этом смысле, как саркастически констатировал Маклиш, Америка была «захвачена» Советами, ныне диктующими американцам, как себя вести. «Что бы ни делали русские, мы поступаем ровно наоборот», – писал поэт. Он жестоко критиковал советский деспотизм и в то же время горько сожалел, что многие американцы готовы во имя антикоммунизма принести в жертву свои гражданские свободы.

Маклиш попросил Оппенгеймера высказать свое мнение об эссе. Ответ Роберта позволяет судить об эволюции его собственных политических взглядов. Он назвал мастерским описание Маклишем «нынешнего состояния дел». Однако не согласился с предложенным поэтом рецептом – «новой декларацией революции индивидуальности». Знаменитая проповедь индивидуализма Джефферсона вряд ли была свежа и уместна. «Человек есть одновременно и цель, и средство достижения цели», – писал Оппенгеймер. Он напомнил Маклишу о «важнейшей роли, которую культура и общество непосредственно играют в формировании человеческих ценностей, спасении человека и его освобождении». Поэтому «я считаю, что требуется нечто более тонкое, чем эмансипация индивидуума от общества. Это нечто подразумевает элементарную зависимость человека от ближних, все острее проявлявшую себя последние сто пятьдесят лет».

Роберт рассказал Маклишу, как в начале года они с Нильсом Бором гуляли по заснеженным дорожкам и беседовали о дальнейшем развитии философии открытости и комплементарности. На взгляд Оппи, «без новых выводов Бора о сути отношений индивидуума и общества невозможно дать эффективный ответ ни коммунистам, ни охранителям старого, ни на наше замешательство». Маклиш лестно отозвался о письме Роберта: «Чрезвычайно мило с вашей стороны написать мне так обстоятельно. Вопрос, который вы поднимаете, разумеется, стоит в центре всего».

Некоторых друзей с левыми воззрениями трансформация взглядов Оппенгеймера застала врасплох. У тех, кто всегда считал Оппенгеймера демократом Народного фронта, не было оснований полагать, что он поменял политическую окраску. Другой стала сама постановка вопроса: после победы над фашизмом (за исключением Франко в Испании) и преодоления депрессии Коммунистическая партия перестала служить магнитом для политически активной интеллигенции. В глазах друзей-либералов, не связанных с коммунистами, Роберта Уилсона, Ханса Бете и И. А. Раби Оппи и мотивы его поступков не изменились.

А вот преображение Фрэнка Оппенгеймера происходило не так резко. Перестав быть коммунистом, Фрэнк все еще не считал, что от русских исходит угроза Америке. По этому вопросу между братьями вспыхивали серьезные политические дебаты. Роберт убеждал брата, что «русские не остановятся на достигнутом, если им дать такую возможность». Он стал сторонником жесткой линии Трумэна по отношению к Советам, а когда Фрэнк пытался спорить, «Роберт говорил, что ему известны вещи, о которых он не может рассказывать, убедившие его в том, что от русских нельзя ожидать сотрудничества».

Во время их первой встречи после войны Хокон Шевалье тоже заметил перемену во взглядах Оппи. В мае 1946 года Оппи и Китти приехали в гости к чете Шевалье в их новый дом на берегу океана в Стинсон-Бич. Оппи дал четко понять, что его политические пристрастия – по мнению Шевалье – «заметно поправели». Шевалье был шокирован некоторыми «очень нелестными» высказываниями друга об американской Компартии и Советском Союзе. «Хокон, – сказал Оппи, – поверь, я серьезно говорю. У меня есть на то причины, хотя я не могу их тебе назвать, но уверяю – у меня есть настоящая причина иначе смотреть на Россию. Они не те, за кого ты их принимаешь. Тебе не следует идти на поводу и слепо доверять политике СССР».

До Шевалье доходили слухи, еще больше подтверждавшие его собственные наблюдения. Однажды вечером в Нью-Йорке он столкнулся на улице с Филипом Моррисоном, и они разговорились о событиях, происходивших после начала войны. Шевалье считал Моррисона бывшим соратником по партии. Он также знал Моррисона как одного из близких довоенных друзей Оппи, последовавших за ним в Лос-Аламос.

«Как там Оппи?» – спросил Шевалье.

«Я его теперь редко вижу, – ответил Моррисон. – Мы перестали говорить на одном языке. <…> Он вращается в других кругах». Моррисон рассказал о разговоре с Оппи, в котором тот то и дело упоминал какого-то Джорджа. Наконец Моррисон перебил друга, спросив, кто этот Джордж. «Понимаешь ли, – сказал Моррисон Шевалье, – для меня генерал [Джордж К.] Маршалл – это генерал Маршалл или госсекретарь, но никак не Джордж. Это так на него похоже…» Оппенгеймер действительно переменился. Моррисон заметил: «Он думает, что он Бог».

После последней встречи с Оппенгеймером весной 1943 года Шевалье не раз постигало разочарование. Его попытки получить работу, связанную с военным сектором, потерпели неудачу в январе 1944 года, когда государственные органы отказали ему в секретном допуске для поступления в Управление военной информации. Знакомый, работавший в управлении, обмолвился, что досье ФБР на Шевалье содержало «невероятные» утверждения: «У кого-то на тебя явно есть зуб». Озадаченный такой новостью Шевалье остался в Нью-Йорке, где нашел подработку на вольных хлебах переводчиком и автором статей для журналов. Весной 1945 года он вернулся на свою прежнюю преподавательскую должность в Беркли. Однако вскоре после окончания войны военное министерство привлекло его в качестве переводчика для работы на Нюрнбергском военном трибунале. Шевалье вылетел в Европу в октябре 1945 года и вернулся в Калифорнию только в мае 1946 года. По возвращении в Беркли ему отказали в постоянной должности профессора. Удрученный крахом академической карьеры Шевалье решил писать роман, договор на который заключил с издателем Альфредом А. Кнопфом.

Двадцать шестого июня 1946 года, через шесть недель после первой послевоенной встречи с Оппи, Шевалье работал дома над романом, как вдруг в дверь постучали агенты ФБР. Фэбээровцы настояли на том, чтобы он поехал с ними в местное управление Бюро, находившееся в деловом центре Сан-Франциско. Тем же летним днем и примерно в тот же час агенты ФБР пришли на дом к Джорджу Элтентону и пригласили его в свой оперативный отдел в Окленде. Шевалье и Элтентона допрашивали одновременно примерно шесть часов. В ходе последующих допросов обоим стало ясно, что ФБР желает установить содержание разговора, который они вели об Оппенгеймере в начале зимы 1943 года.

Хотя каждый из них не знал о допросе другого, оба дали схожие показания. Элтентон признал, что в конце 1942 года, когда Советы едва сдерживали натиск нацистов, на него вышел сотрудник советского консульства Петр Иванов. Он спросил, знает ли Элтентон профессора Эрнеста Лоуренса и Роберта Оппенгеймера, а также еще одного человека, чье имя допрашиваемый не смог вспомнить, – вероятно, Альвареса. Элтентон ответил, что знает только Оппенгеймера, причем не очень хорошо. Однако он сказал, что у него есть знакомый, приходящийся Оппенгеймеру близким другом. После чего Иванов спросил, согласится ли его знакомый попросить Оппенгеймера поделиться информацией с советскими учеными. Элтентон передал Шевалье просьбу и намек, что его русский друг готов «устроить надежную передачу информации по каналам, включающим в себя фоторепродукцию…». Через несколько дней, как показал Элтентон, Шевалье приехал к нему домой и сообщил, что получить какие-либо данные от Оппенгеймера нет никакой возможности, потому что ученый не одобрил затею. Элтентон уверял, что ни на кого другого он не выходил.

Шевалье в общих чертах подтвердил показания Элтентона. К его удивлению, агенты ФБР выспрашивали у него подробности выхода на трех других ученых. Шевалье отрицал контакты с кем-либо, кроме Оппенгеймера. После почти восьмичасового допроса Шевалье неохотно согласился подписать заявление: «Желаю заявить, что я, насколько знаю и помню, не вступал в контакт ни с кем, помимо Оппенгеймера, чтобы запросить информацию о работе радиационной лаборатории». Но тут же сделал осторожную оговорку: «Я, возможно, мимоходом упоминал о желательности получения такой информации Россией ряду лиц. Я уверен, что не делал каких-либо конкретных предложений в этой связи». В своих мемуарах Шевалье потом написал, что вышел из офиса ФБР, ломая голову, как они узнали о его беседах с Элтентоном и Оппенгеймером. А еще он не мог понять, почему его подозревали в наведении контактов с тремя другими учеными.

Через некоторое время – возможно, в июле или августе 1946 года – Шевалье и Элтентон случайно встретились на обеде у общего друга в Беркли. Они увиделись впервые после 1943 года. Шевалье рассказал о своем июньском вызове в ФБР. Поделившись воспоминаниями, оба поняли, что их допрашивали в один и тот же день. Как ФБР, поражались они, пронюхало про их беседу?

Несколькими неделями позже Оппенгеймер пригласил супругов Шевалье на коктейль в Игл-Хилл. По просьбе хозяина они приехали пораньше, чтобы поговорить как старые друзья до появления остальных гостей. Согласно мемуарам Шевалье, как только он упомянул недавний вызов в ФБР, «лицо Опье сразу же омрачилось».

«Давайте выйдем», – предложил Роберт. Хок принял слова Оппи за намек, что его дом прослушивается. Они вышли в сад позади дома. Пока они шли, Шевалье подробно рассказал о допросе. «Опье, конечно же, очень расстроился, – писал Шевалье в 1965 году. – Он задавал множество вопросов». Когда Шевалье объяснил, что не хотел признаваться ФБР в беседе с Элтентоном, Оппенгеймер заверил его, что он поступил правильно. «Знаешь ли, я был обязан сообщить об этом разговоре», – признался Оппенгеймер.

«Да, – ответил Шевалье, хотя вовсе не был уверен в такой необходимости. – А как насчет этих трех ученых и повторных попыток выудить секретную информацию, в которых меня подозревают?»

Оппенгеймер, по словам Шевалье, оставил этот критический вопрос без ответа.

Стоя в саду около дома и пытаясь восстановить в памяти то, что он сказал Пашу в 1943 году, Роберт все больше и больше приходил в возбуждение. Он показался Шевалье «невероятно нервным и натянутым».

Наконец, Китти позвала: «Дорогой, гости приехали, тебе лучше вернуться в дом». Оппи резко ответил, что будет через минуту, но продолжал расхаживать туда-сюда, попросив Шевалье повторить историю. Через несколько минут Китти вышла еще раз, попросив его немедленно вернуться. Оппи огрызнулся, Китти настаивала на своем. «И тут к моему ужасу, – писал Шевроле, – Опье разразился потоком ругательств, всячески обзывая Китти, крикнул ей, чтобы она не лезла не в свое дело и… убиралась к черту».

Шевалье никогда прежде не видел своего друга таким несдержанным. Но и после этого Роберт не пожелал закончить разговор. «Его что-то явно тревожило, – писал Шевалье, – но он не обмолвился даже намеком».

Пятого сентября 1946 года вскоре после этого напряженного разговора агенты ФБР нанесли визит в кабинет Оппенгеймера в Беркли. Он не удивился, когда они потребовали рассказать о разговоре с Шевалье в 1943 году. Любезным тоном Роберт объяснил, что Шевалье информировал его о замысле Элтентона, который он с ходу отверг. Он припомнил свое замечание, что «подобные действия являются изменой или пахнут изменой». Роберт опроверг предположение, что Шевалье пытался выведать сведения о проекте бомбы. В ответ на дальнейшие вопросы «Оппенгеймер сказал, что из-за давности лет он слабо помнит, какие именно слова произносил в ходе беседы с Шевалье и любая попытка восстановить ее была бы гаданием на кофейной гуще, хотя он совершенно точно помнит, что произносил такие слова, как “измена” или “предательство”».

Когда агенты ФБР попытались нажать на него в связи с упомянутыми тремя другими учеными, связанными с Манхэттенским проектом, Оппенгеймер ответил, что «выдумал» эту часть истории, чтобы не раскрывать личность Шевалье. «Оппенгеймер сказал, что, давая показания по этому вопросу МИО [Манхэттенскому инженерному округу], он стремился скрыть личность Шевалье с помощью “совершенно выдуманной истории”, которую потом назвал “затейливой сказкой про белого бычка”, о том, как с подачи Элтентона кто-то выходил с предложением выдать информацию еще на трех ученых».

Зачем Оппенгеймер это говорил? Почему признался во лжи, сказанной в 1943 году? Одно очевидное объяснение – его история правдива. Когда Паш надавил на него в 1943 году, он немного потерялся и приукрасил свои показания тремя выдуманными учеными, чтобы подчеркнуть важность дела и отвлечь от себя внимание. Другое объяснение: во время разговора в саду Роберт впервые понял, что Шевалье не выходил на трех других ученых. В конце концов, Элтентон называл в разговоре с Шевалье Оппенгеймера, Лоуренса и, возможно, Альвареса в качестве потенциальных объектов, и Шевалье вполне мог передать его слова Оппенгеймеру во время разговора на кухне. Третий вариант: Оппенгеймер говорил правду в 1943 году, но теперь счел нужным поменять историю, чтобы вывести из-под удара Шевалье и других ученых. Враги Оппенгеймера будут утверждать на слушании по вопросу об отмене секретного доступа в 1954 году, что именно последний вариант и есть правда, однако он представляется наименее вероятным из трех возможных. Роберт давно выдал Шевалье, а Лоуренс и Альварес вряд ли нуждались в его защите. Единственный, кто в ней нуждался, был сам Оппенгеймер, однако признание, сделанное ФБР в 1946 году, в том, что тремя годами раньше он солгал военной разведке, не лучший способ защитить себя и других, если только его показания не были неприукрашенной правдой. Все эти объяснения снова всплывут и вызовут серьезные вопросы через восемь лет на дисциплинарном слушании по отмене секретного допуска. Нестыковки этих двух версий возымеют для Оппенгеймера катастрофические последствия.

В конце 1946 года в Сан-Франциско прилетел Льюис Стросс, назначенец Трумэна на пост председателя Комиссии по атомной энергии. В аэропорту нового начальника встречали Эрнест Лоуренс и Оппенгеймер. Прежде чем приступить к обсуждению вопросов КАЭ, Стросс отвел Оппенгеймера в сторону, сказав, что хотел бы поговорить об одном деле. Стросс и Оппенгеймер до этого встречались всего один раз – в конце войны. Расхаживая по бетонному покрытию аэропорта, Стросс сообщил, что является попечителем Института перспективных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси. На тот момент он возглавлял комитет попечителей, созданный для поиска кандидатуры на пост директора института. Фамилия Оппенгеймера находилась в первой пятерке кандидатов, поэтому попечители поручили Строссу предложить должность Роберту. Оппенгеймера идея заинтересовала, но он попросил дать ему время на размышления.

Примерно через месяц в конце января 1947 года Оппенгеймер вылетел в Вашингтон, где за завтраком Стросс долго расхваливал новую должность. В тот же день Оппенгеймер позвонил Китти и сказал, что пока не принял окончательное решение, но предложение ему «по душе». Стросс якобы высказал интересные мысли о будущем института, хотя и не очень реалистичные. Оппи заметил, что в институте «ни один ученый не занимается наукой», однако он «мог бы быстро изменить это положение».

Институт больше всего был известен как обитель и интеллектуальный приют Альберта Эйнштейна. Когда Стросс попросил Эйнштейна дать описание идеального кандидата на должность директора, тот ответил: «А-а, с радостью. Вам следует найти спокойного человека, который не будет мешать людям думать». Со своей стороны Оппенгеймер не считал институт местом, где велись серьезные исследования. После первого посещения института в 1934 году он саркастически написал брату: «Принстон – это дом сумасшедших, где в пустоте блистают эгоистические светила, разобщенные и беспомощные». Теперь он переменил свое мнение. «Для хорошей работы потребуются кое-какие мысли и заботы, – сказал он Китти, – но такие вещи даются мне естественным путем». В случае переезда в Принстон Оппенгеймер пообещал жене сохранить дом в Игл-Хилл, чтобы проводить лето в Беркли. Кроме того, ему надоели длительные поездки в Вашингтон. «Не могу же я все время жить, как прожил последнюю зиму, – в самолетах». За год он совершил пятнадцать трансконтинентальных перелетов из Калифорнии в Вашингтон и обратно.

Все еще колеблясь, Оппенгеймер посоветовался с новым вашингтонским другом, судьей Феликсом Франкфуртером, который сам одно время был попечителем института. Франкфуртер выразил сомнение: «У вас не будет свободы заниматься творческой работой. Почему бы вам не переехать в Гарвард?» Когда Оппи жестко ответил, что прекрасно знает, почему не хочет ехать в Гарвард, Франкфуртер направил его к еще одному приятелю, хорошо знакомому с Принстоном. По мнению этого человека, «Принстон был странным местом, но если есть четкая идея, во что его превратить, то можно попробовать».

Оппенгеймер склонялся к тому, чтобы принять новый вызов. Должность соответствовала его административным талантам, обещала оставлять достаточно времени для государственных дел помимо основной работы, местоположение выглядело идеальным – на коротком расстоянии по железной дороге и от Вашингтона, и от Нью-Йорка. Он все еще раздумывал, пока, согласно одному очевидцу, не услышал в машине радиосообщение о том, что Роберт Оппенгеймер назначен директором Института перспективных исследований. «Что ж, – сказал Роберт Китти, – вопрос, похоже, снят».

«Нью-Йорк геральд трибьюн» приветствовала в редакционной статье выбор нового директора института как «удивительно подходящий». «Его имя – доктор Дж. Роберт Оппенгеймер, но друзья называют его Оппи». Авторы передовиц рассыпались в комплиментах, называя Роберта «удивительным человеком», «лучшим среди ученых», «не лишенным остроумия практиком». Один из попечителей института Джон Ф. Фултон был приглашен на обед в дом Роберта и Китти и записал впечатления в своем дневнике: «Внешне он сухощав и скорее слаб, однако его глаза невозмутимо пронизывают тебя насквозь; его находчивость в беседе дает ему большую силу, он сразу же завоевывает уважение любой компании. Ему сорок три года, и, несмотря на увлечение ядерной физикой, он не забывает латынь и греческий, имеет обширные познания в истории и коллекционирует картины. В нем самым невероятным образом сочетаются и точные, и гуманитарные науки».

Льюиса Стросса, однако, раздражала медлительность, с которой Оппенгеймер принимал решение. Стросс, самостоятельно добившийся богатства миллионер, несмотря на университетское образование, начинал коммивояжером и продавцом обуви. В 1917 году в возрасте всего двадцати одного года он получил работу помощника у Герберта Гувера, инженера и начинающего политика с репутацией «прогрессивного» республиканца в духе Тедди Рузвельта. В это время Гувер руководил программой продовольственной помощи Вудро Вильсона для беженцев в объятой войной Европе. Работая бок о бок с другими протеже Гувера, например Харви Банди, молодым умным элитным адвокатом из Бостона, Стросс воспользовался должностью заведующего программой как плацдармом для проникновения на Уолл-стрит. После войны Гувер помог Строссу получить вожделенную должность в нью-йоркском инвестиционном банке «Кун, Леб и Ко». Работящий и угодливый, Стросс вскоре женился на Элис Ханауэр, дочери одного из товарищей Куна и Леба. К 1929 году он и сам приобрел статус полного товарища, делая больше миллиона долларов в год. Крах 1929 года Стросс пережил без особых потрясений. В 1930-е годы он стал злостным противником «Нового курса», что не помешало ему убедить администрацию Рузвельта взять его на работу в главное управление вооружений Министерства ВМС за девять месяцев до Перл-Харбора. Позже он служил помощником по особым поручениям у министра ВМС Джеймса Форрестола, закончив войну в почетном звании контр-адмирала. В 1945 году Стросс воспользовался связями на Уолл-стрит и в Вашингтоне, чтобы выкроить для себя в послевоенном истеблишменте еще одну влиятельную должность. Следующие двадцать лет такое влияние будет пагубно сказываться на жизни Оппенгеймера.

ФБР перехватило первый отзыв Оппенгеймера о Строссе: «Что касается Стросса, я его немного знаю. <…> Не очень культурен, но он не будет мешать». Лилиенталь в разговоре с Оппи сказал, что Стросс «активно мыслящий человек, определенно консерватор, очевидно, не так уж плох». И тот и другой недооценили Стросса. Нового председателя КАЭ отличали патологическая амбициозность, крепкая хватка и невероятная вспыльчивость, сочетание, делавшее его крайне опасным соперником в бюрократических войнах. Один из коллег по КАЭ так описывал его: «Если вы не согласились с Льюисом один раз, он посчитает вас дураком. Но если вы продолжаете не соглашаться, он быстро запишет вас в предатели». Журнал «Форчун» нарисовал его портрет как человека с «совиным лицом», оппоненты считали его «обидчивым, интеллектуально высокомерным и безжалостным в схватках». Стросс несколько лет оставался главным раввином манхэттенского храма Эману-Эль, той самой синагоги, из которой Феликс Адлер ушел в 1876 году, чтобы основать Общество этической культуры. Стросс гордился и своим еврейским наследием, и происхождением из южных штатов, он настаивал, чтобы его фамилию произносили на южный манер – Стровз. Ханжа до мозга костей, Стросс фиксировал каждую обиду, тщательно внося ее в бесконечный список под одной и той же рубрикой – «приложение к делу». Он, как писали братья Олсоп, был человеком «с отчаянной потребностью в демонстрации другим своей важности».

Китти приветствовала решение мужа о переезде на восток. ФБР подслушало, как она сказала какому-то торговцу, что семья «уезжает ненадолго, всего на 15–20 лет». Оппи сообщил, что их новый дом в Принстоне, особняк Олден-Мэнор, состоит из десяти спален, пяти ванных комнат и «славного сада». Неудивительно, что коллеги Оппенгеймера по Беркли приуныли. Заведующий кафедрой физики назвал его отъезд «величайшим потрясением из когда-либо пережитых факультетом». Эрнест Лоуренс был обижен, что узнал о бегстве Оппи из радионовостей. С другой стороны, друзья Оппенгеймера на Восточном побережье были очень рады. Исидор Раби писал: «Я ужасно доволен, что ты приезжаешь. <…> Для тебя это резкий разрыв с прошлым, и время для этого самое подходящее». Бывшая хозяйка квартиры и личный друг Мэри Эллен Уошберн закатила для него прощальную вечеринку.

Оппи оставил позади много старых друзей и старую любовь. Он всегда высоко ценил дружбу с доктором Рут Толмен. Во время войны близко сотрудничал с мужем Рут Ричардом, служившим в Вашингтоне научным советником генерала Гровса. Именно Ричард приложил больше всего усилий, чтобы убедить Оппи вернуться преподавателем в Калтех после войны. Оппенгеймер причислял Толмена и его жену к самым близким друзьям. Он впервые встретился с ними в Пасадене весной 1928 года и неизменно любил обоих. «Его по праву очень уважали, – говорил Оппенгеймер о Ричарде Толмене много лет спустя. – Его мудрость и широкие интересы как в физике, так и во многом другом, его любезность, его невероятно умная и милая жена превратили для меня Южную Калифорнию в райский остров… между нами сложилась очень близкая дружба». В 1954 году Оппенгеймер еще раз подтвердил, что Ричард Толмен был для него очень близким и дорогим другом. Фрэнк Оппенгеймер позже сказал: «Роберт любил Толменов, особенно Рут».

Во время войны, а может быть, сразу после возвращения из Лос-Аламоса Оппи и Рут вступили в любовную связь. Рут работала клиническим психологом и была почти на одиннадцать лет старше Роберта. Возраст не мешал ей оставаться элегантной, привлекательной женщиной. Другой друг, психолог Джером Брунер, назвал ее «идеальной наперсницей, мудрой женщиной… она умела найти личный подход к любому, с кем вступала в контакт». Рут Шерман родилась в штате Индиана и в 1917 году окончила Калифорнийский университет. В 1924 году она вышла замуж за Ричарда Чейза Толмена и продолжила психологическое образование. Ричард к тому времени стал выдающимся химиком и математиком. Он был на двенадцать лет старше жены. Хотя у пары не было детей, друзья считали, что они «совершенно подходят друг другу». Рут пробудила у Роберта интерес к психологии и особенно к влиянию науки на общество.

Оппенгеймер делил с Рут и свое увлечение психиатрией. Докторская диссертация Рут была посвящена психологическим различиям между двумя категориями взрослых преступников. В конце 1930-х годов она работала старшим психологическим экспертом в уголовно-исполнительной инспекции округа Лос-Анджелес. А во время войны служила клиническим психологом в Управлении стратегических служб. В начале 1946 года она поступила на работу старшим клиническим психологом в Управление по делам ветеранов войны.

Как деловая женщина, доктор Рут Толмен обладала выдающимся интеллектом. По всеобщим отзывам, она в то же время была добрым, отзывчивым и внимательным наблюдателем человеческой природы. Похоже, она видела те части характера Оппи, которые другие редко замечали: «Помнишь, как нам обоим было тошно заглядывать вперед дальше, чем на неделю?»

Готовясь к переезду в Принстон летом 1947 года, Оппенгеймер во время отпуска на «Лос-Пиньос» написал Рут письмо, в котором жаловался, что «измотан» и «боится будущего». Рут ответила: «Мое сердце переполняет много, много невысказанного. Как и ты, я благодарна возможности писать письма. Как и у тебя, моя душа не принимает того, что наши ежемесячные встречи после того, как летние перебои закончатся, прекратятся. От Ричарда не добьешься, как у тебя идут дела, он лишь продолжает говорить, что ты постоянно выглядишь уставшим». Рут приглашала Роберта приехать к ней в Детройт, где она участвовала в конференции, а если не получится, то в Пасадену: «Приезжай к нам, когда сможешь, Роберт. Гостевой дом всегда в твоем полном распоряжении».

До нас дошло мало писем Оппенгеймера Рут Толмен, почти все они были уничтожены после ее смерти. Зато ее любовные письма дышат нежностью и близостью. «Я оглядываюсь на чудесную неделю вдвоем, – писала она в одном письме без даты, – с благодарностью в сердце, мой милый. Это невозможно забыть. Я бы многое отдала, чтобы провести хоть еще один такой день. А пока шлю тебе любовь и нежность». В еще одном письме Рут строит планы на то, чтобы вместе провести уик-энд, обещает встретить Роберта в аэропорту и «весь день провести у моря». Она пишет, что недавно проезжала вдоль «длинного пляжа, на котором играли кулики и чайки. Ох, Роберт, Роберт. Я скоро тебя увижу. Мы оба знаем, какая это будет встреча». После вожделенной прогулки по берегу моря Оппенгеймер писал: «Рут, сердце мое… я пишу во славу дня, что мы провели вместе, он так много для меня значит. Я знал, что ты встретишь меня присутствием духа и мудростью, но одно дело знать, а другое наблюдать это вблизи. <…> Как здорово было тебя увидеть». Письмо заканчивалось словами: «Моя любовь Рут – навсегда».

Китти, несомненно, знала о длительной дружбе, связывающей Роберта с Толменами. Каждый месяц он ездил в Пасадену преподавать в Калтехе и останавливался в гостевом коттедже Толменов. Роберт нередко приглашал их, а иногда и Бэчеров в свой любимый мексиканский ресторан. Китти часто звонила ему из Беркли. «Мне кажется, Китти страшно возмутилась бы, если бы какая-то другая женщина вступила в отношения с Робертом», – вспоминала Джин Бэчер. Китти была по своей природе собственницей, однако ничто не указывало на то, что она знала о любовной интриге мужа.

И вот субботним вечером в середине августа 1948 года у Ричарда Толмена в разгар вечеринки, которую он и Рут устроили у себя дома, случается внезапный сердечный приступ. К нему вызвали бывшего мужа Китти доктора Стюарта Харрисона, и тот сумел доставить Ричарда в больницу всего за полчаса. Три недели спустя Ричард умер. Рут была убита горем. Она очень любила мужа, с которым прожила двадцать четыре года. Однако некоторые из друзей воспользовались трагедией, чтобы очернить Роберта. Эрнест Лоуренс, чье отношение к Оппенгеймеру к тому времени стало откровенно враждебным, высказал догадку, что Ричард свалился с сердечным приступом из-за того, что узнал об адюльтере жены. Лоуренс потом заявил Льюису Строссу, что «доктор Оппенгеймер вызвал у него [Лоуренса] антипатию еще много лет назад, соблазнив жену профессора Толмена в Калтехе». Лоуренс утверждал, что «неблаговидная связь продолжалась достаточно долго, чтобы доктор Толмен узнал о ней и умер от горя».

Рут и Роберт продолжали видеться и после смерти Ричарда. Четырьмя годами позже после одной из таких встреч Рут писала Роберту: «Никогда не забуду два волшебных кресла на пристани, воду, огни и самолеты над головой. Ты, наверно, догадался: я не решилась упомянуть, что этот день – четвертая годовщина смерти Ричарда, что память об ужасных днях августа 1948-го и многих днях счастья после переполнила меня до отказа. Я была очень благодарна, что ты находился рядом со мной в этот вечер». В другом письме без даты Рут писала: «Дорогой Роберт, у меня не выходят из головы драгоценные дни, проведенные с тобой на прошлой и позапрошлой неделе, я думаю о них снова и снова, ощущая благодарность и смутную надежду на большее. Я благодарна, мой милый, но, как ты знаешь, все еще голодна». Далее Рут предлагает дату новой встречи: «Как насчет того, чтобы сказать, что ты должен встретиться с кем-то из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и мы провели бы вместе весь день, к вечеру вернувшись на прием? <…> Давай подумаем». Рут и Роберт, вне всяких сомнений, любили друг друга, однако оба не собирались жертвовать ради любовной связи своим браком. Все эти годы Рут умудрялась поддерживать дружеские отношения с Китти и детьми Оппенгеймеров. Она была одной из старейших подруг семьи и в то же время – наперсницей Роберта.

Прежде чем принять предложение работы в Принстоне, Оппенгеймер первым объявил Льюису о том, что на него имеется «порочащая информация». Вначале Стросс отмахнулся от предупреждения. Однако, согласно недавно принятому Закону Макмахона, ФБР начало пересмотр секретных допусков всех сотрудников Комиссии по атомной энергии, и поэтому все члены комиссии были обязаны прочитать досье Оппенгеймера. По выражению одного из помощников Дж. Эдгара Гувера, это давало Бюро возможность «проводить расследование дела Оппенгеймера широко и открыто, потому что нам больше не требовалось таиться и осторожничать…». К Оппенгеймеру приставили агентов внешнего наблюдения, на беседы вызвали больше двадцати его коллег, в том числе Роберта Спраула и Эрнеста Лоуренса. Все они подтвердили благонадежность ученого. По свидетельству Спраула, Оппенгеймер в разговоре с ним заявил, что ему «стыдно» за свое левацкое прошлое. Лоуренс сказал, что у Оппи «была красная сыпь, но теперь он приобрел иммунитет».

Несмотря на уверения в благонадежности Оппенгеймера, ФБР вскоре дало понять Строссу и другим членам комиссии, что выдача нового секретного допуска Оппенгеймеру отнюдь не простой вопрос. В конце февраля 1947 года Гувер отправил в Белый дом выписку из личного дела Оппенгеймера на двенадцати страницах, перечисляющую связи физика с коммунистами. В субботу 8 мая 1947 года копия доклада была направлена главному юрисконсульту КАЭ Джозефу Вольпе. Вольпе запомнил, что Стросс был «заметно потрясен» прочитанным. Они вдвоем проштудировали документ. Наконец, Стросс спросил Вольпе: «Джо, что вы об этом думаете?»

«Ну, – ответил Вольпе, – если кто-то опубликует все, что есть в этой папке, и заявит, что это имеет касательство к ведущему гражданскому советнику Комиссии по атомной энергии, поднимется жуткий шум. Его биография просто ужасна. Вы сами должны определить, представляет ли этот человек угрозу безопасности в настоящее время. За исключением инцидента с Шевалье я не вижу в его досье ничего такого, что это доказывало бы».

В понедельник члены КАЭ собрались для обсуждения вопроса. Все понимали: лишение Оппенгеймера секретного доступа повлечет за собой серьезные политические последствия. Джеймс Конант и Ванневар Буш сообщили членам комиссии, что утверждения ФБР были рассмотрены и опровергнуты много лет назад. При этом они понимали, что выдача Оппенгеймеру секретного допуска требовала согласия ФБР. 25 марта Лилиенталь отправился на прием к директору Бюро. Гувера по-прежнему тревожило то, что Оппенгеймер долго медлил, прежде чем сообщить о разговоре с Шевалье. Тем не менее он неохотно признал: «Хотя Оппенгеймер какое-то время колебался на грани коммунизма, свидетельства говорят, что он уже давно и стабильно отходит от этих позиций». Услышав, что собственная служба безопасности КАЭ не считает улики достаточными для отказа Оппенгеймеру в секретном допуске, Гувер дал понять, что не будет противиться его выдаче. Он даже счел удобным переложить решение вопроса на бюрократов из КАЭ с тем, чтобы развязать ФБР руки для продолжения внутреннего расследования. Гувер, однако, предупредил, что Фрэнк Оппенгеймер – совсем другой случай и что он не даст разрешения на возобновление допуска для Фрэнка.

После этого Стросс заявил Оппенгеймеру, что «внимательно изучил» досье ФБР, но не нашел в нем ничего, что препятствовало бы назначению Роберта директором Института перспективных исследований. Официальное разрешение со стороны членов комиссии, естественно, заняло больше времени. Допуск к совершенно секретной информации категории Q был выдан Оппенгеймеру только 11 августа 1947 года. Комиссия проголосовала единогласно. Даже Стросс, самый консервативный из членов комиссии, проголосовал «за».

Первую послевоенную проверку Оппенгеймер выдержал. Однако у него сохранялись все основания полагать, что о нем не забыли. Гувер продолжал вести подкоп, хотя и объявил Лилиенталю о прекращении дела. В апреле 1947 года, всего через месяц после того, как члены КАЭ решили обновить секретный доступ Оппи, директор ФБР направил новую справку «с конкретными доказательствами фактов существенных пожертвований средств братьями Оппенгеймерами Коммунистической партии Сан-Франциско вплоть до 1942 года». Новая информация была добыта ФБР путем кражи со взломом финансовых документов из офиса КП в Сан-Франциско.

Чтобы не дать делу затухнуть, Гувер приказал агентам собирать любой компромат, какой только получится найти. Например, осенью 1947 года отдел ФБР в Сан-Франциско направил Гуверу и заместителю директора Бюро Д. М. Лэдду конфиденциальную записку с непристойными подробностями сексуальных увлечений Оппенгеймера и некоторых его близких друзей. Гуверу доложили, что некое неназванное «очень надежное лицо», работающее в Калифорнийском университете, добровольно вызвалось стать регулярным «секретным осведомителем по месту работы». Этот имярек якобы был знаком с несколькими друзьями Оппенгеймера в Беркли с 1927 года. Осведомитель ФБР описывал одну из замужних знакомых Оппи как «сексуально озабоченную особу» с замашками человека богемы. Источник утверждал, что «в кампусе все знают об этой супружеской паре как об участвующей в обмене супругами с другим работником факультета и его женой…». Очевидно, решив добавить своей записке еще больше фривольности, доносчик сообщил, что эта женщина, помимо множества внебрачных связей, в 1935 году на факультетской вечеринке напилась вдрызг и у всех на глазах ушла со студентом-математиком Харви Холлом. В качестве постскриптума информатор сообщал, что на тот момент Холл проживал на одной квартире с Оппенгеймером. Источник также утверждал, что, «как всем известно», до вступления в брак в 1940 году Оппенгеймер «проявлял гомосексуальные наклонности» и поддерживал половые отношения с Холлом.

В действительности Оппенгеймер и Холл никогда не проживали вместе, как и нет никаких свидетельств, что Оппенгеймер когда-либо прерывал свою активную гетеросексуальную жизнь и вступал в половые отношения с мужчиной. Источник ФБР вполне правильно сам называл сведения об этих сексуальных похождениях «слухами». Однако это не помешало Гуверу включить «изюминку» о предполагаемой любовной связи с Холлом в некоторые из многих характеристик Оппенгеймера, приобщенных к делу. Эти характеристики в итоге дошли до Стросса и других вашингтонских воротил. Информация позабавила многих чиновников и в то же время многих убедила, что сведения, которые им присылают на Оппенгеймера, нельзя принимать всерьез. Лилиенталь, например, узнал, что одним из анонимных источников являлся двенадцатилетний мальчик. Он сделал вывод, что по большей части компромат представлял собой не что иное, как злобные сплетни людей, большинство из которых не знали Оппенгеймера лично. Эта оценка правильно отражала характер почти всей негативной информации, включенной в фэбээровское досье Оппенгеймера, однако она не учитывала пагубный эффект, который непроверенная информация в своей совокупности могла оказать на читателей, не желающих Оппенгеймеру добра.

Глава двадцать седьмая. «Интеллектуальный отель»

В примитивном смысле, который до конца не затмевают ни упрощения, ни шутки, ни громкие слова, физики познали, что есть грех. И однажды познав, уже не способны утратить это знание.

Роберт Оппенгеймер

Оппенгеймеры прибыли в Принстон в середине июля 1947 года, лето выдалось необычно жарким и влажным. Должность директора института, незыблемо закрепленная последние пятнадцать лет за Альбертом Эйнштейном, служила для Оппенгеймера престижной платформой и давала легкий доступ к растущему числу вашингтонских комитетов, связанных с ядерной энергией. Институт платил щедрую зарплату – 20 000 долларов в год и безвозмездно предоставил новому директору особняк Олден-Мэнор в комплекте с поваром и завхозом, следившим за домом и обширным садом. Институт также позволял Оппи свободно разъезжать, куда и когда он пожелает. Официально Оппенгеймер приступил к исполнению обязанностей только в октябре, а первое заседание в качестве директора провел и того позже – в декабре. Ему, Китти и детям – шестилетнему Питеру и трехлетней Тони – выпали три месяца отдыха. Роберту было всего сорок три года.

Китти моментально влюбилась в Олден-Мэнор, просторный трехэтажный белый особняк в колониальном стиле, который окружали 265 акров пышных зеленых насаждений и лужаек. За домом располагались большой сарай и загон для животных. Роберт и Китти завели двух лошадей, назвав их Топпер и Степ-Ап.

Часть поместья была основана в 1696 году, когда Олдены, одна из первых принстонских семей переселенцев, начала возделывать здесь землю. Западный флигель был пристроен в 1720 году. Во время сражения при Принстоне в начале 1777 года дом служил генералу Вашингтону полевым госпиталем. Поколения Олденов достраивали новые части особняка, и к концу XIX века он насчитывал восемнадцать комнат. Семья владельцев жила в особняке до 1930-х годов, когда дом был выкуплен институтом.

Покрашенный белой краской и внутри, и снаружи, особняк создавал атмосферу легкости и простора. Главная прихожая проходила через всю постройку насквозь от парадного входа до заднего арочного портала, ведущего на крытую шиферной плиткой террасу. Парадная столовая соединялась с L-образной сельской кухней. Свет поступал в гостиную через восемь окон. На другой стороне главного коридора находилась гостиная поменьше, так называемая музыкальная комната. За ней – библиотека с массивным кирпичным камином. Оппенгеймеры обнаружили, что почти все стены в доме были покрыты книжными полками. Роберт почти все их сломал, оставив только достающий до самого потолка стеллаж в библиотеке. Половицы из легкого дуба повсеместно издавали тихий скрип. Второй этаж был полон странных закоулков и потайных кладовок, вниз на кухню вела черная лестница. Панель с пронумерованными звонками позволяла вызывать повара практически из любого помещения.

Сразу же после заселения Роберт распорядился, чтобы позади дома, рядом с кухней, построили большую оранжерею. Это был его подарок на день рождения Китти, которая не замедлила наполнить оранжерею множеством орхидей. Дом окружали обширные сады и ухоженный цветник, огороженный четырьмя каменными стенами – остатками фундамента старого сарая. Китти, изучавшая ботанику, любила возиться с растениями и с годами превратилась, по выражению одной подруги, в «мастера древнего волшебства под названием садоводство».

«Когда мы заселились, – рассказал Оппенгеймер репортеру, – я думал, что ни за что не привыкну жить в таком большом доме, но теперь, окружив себя приятным беспорядком, я его очень полюбил». Роберт повесил в гостиной над белым камином один из шедевров отцовской коллекции, «Огороженное поле с восходящим солнцем» Винсента Ван Гога (Сен-Реми, 1889). В столовой висел Дерен, в музыкальной комнате – Вюйар. Хотя дом был полностью обставлен мебелью, он никогда не казался захламленным и неряшливым. Китти строго следила за порядком. Аскетичный кабинет Оппи с белыми стенами без картин напомнил одному из друзей дом Оппенгеймеров в Лос-Аламосе.

С задней террасы Олден-Мэнора открывался вид на широкое поле и территорию института. Всего в четверти мили от него находился Фулд-холл, четырехэтажное здание из красного кирпича с двумя флигелями и внушительным, наподобие церковного, шпилем. В этом здании, построенном в 1939 году за 520 000 долларов, располагались скромные кабинеты целого ряда ученых, обшитая деревянными панелями библиотека и профессорская с мягкими кожаными креслами. Кафетерий и конференц-зал занимали верхний четвертый этаж. В 1947 году угловой кабинет Эйнштейна под номером 225 располагался на втором этаже. Нильс Бор и Поль Дирак работали в соседних помещениях третьего этажа. Оппенгеймер занял расположенный на первом этаже кабинет № 113 с видом на лес и луга. Прежний хозяин кабинета Фрэнк Эйделотт, исследователь литературы Елизаветинской эпохи, украсил стены романтическими гравюрами Оксфорда в рамках. Оппенгеймер убрал их и поставил грифельную доску шириной во всю стену. Ему по наследству достались две секретарши – миссис Элеанор Лири, прежде работавшая с судьей Феликсом Франкфуртером, и миссис Кэтрин Расселл, расторопная молодая женщина двадцати с лишним лет. Сразу за дверями кабинета стоял «гигантский сейф» для секретных документов, связанных с работой Оппенгеймера на посту председателя консультативного совета по общим вопросам Комиссии по атомной энергии. Запертый сейф круглые сутки охраняли вооруженные часовые.

Посетители Фулд-холла видели перед собой человека, «объятого пламенем власти». То и дело звонил телефон, секретарша стучала в дверь и объявляла: «Доктор Оппенгеймер, генерал [Джордж К.] Маршалл на линии». По наблюдениям коллег, такие звонки оказывали на Роберта «электризующее» воздействие. Он явно наслаждался ролью, которую ему выделила история, и делал все, чтобы ей соответствовать. В то время как большинство постоянных научных сотрудников института разгуливали в пиджаках спортивного покроя, а Эйнштейн – в мятом свитере, Оппенгеймер часто надевал на работу дорогие костюмы из английской шерсти, сшитые для него по мерке в «Лангроксе», компании портных, обслуживающей сливки принстонского общества. (Хотя, бывало, являлся на вечеринку в пиджаке, «выглядящем так, будто его грызли мыши».) Большинство ученых ездили на работу на велосипедах. Оппи – в роскошном голубом открытом «кадиллаке». Если раньше он отпускал волосы, то теперь «подстригал их чуть ли не наголо, как монах». В свои сорок три года он выглядел хрупким, даже болезненным. На самом деле Роберт был полон сил и энергии. «Он был очень худым, нервным, дерганым, – вспоминал Фримен Дайсон, – постоянно находился в движении, не мог усидеть на месте и пяти секунд, оставляя впечатление человека не в ладах с собой. Все время курил».

Принстон представлял собой совершенно другой мир по сравнению с вольнодумной, либеральной, богемной атмосферой Беркли и Сан-Франциско, не говоря уже о стиле жизни и раздолье Лос-Аламоса. В 1947 году Принстон, пригород с населением 25 000 жителей, имел один-единственный светофор на перекрестке Нассау-стрит и Уизерспун-стрит при полном отсутствии общественного транспорта, за исключением трамвая «Динки», до сих пор ежедневно доставляющего на железнодорожный вокзал сотни пассажиров. На этом вокзале банкиры, юристы и биржевые маклеры в деловых костюмах садились в поезд и через пятьдесят минут выходили на Манхэттене. В отличие от множества маленьких городов Америки Принстон отличался богатой историей и элитарным духом. Однако, по определению одного из долгожителей, «город имел норов, но не имел души».

Роберт вознамерился превратить институт в оживленную международную площадку междисциплинарных научных связей. Учреждение основал в 1930 году Луис Бамбергер с сестрой Джули Кэрри Фулд; первый благотворительный взнос составил пять миллионов долларов. Бамбергер и его сестра буквально накануне биржевого краха 1929 года продали универмаг Бамбергера компании «Р. Х. Мейси и Ко», выручив кругленькую сумму 11 миллионов долларов. Увлеченный идеей основания высшего учебного заведения, Бамбергер назначил первым директором института педагога и распорядителя фонда Абрахама Флекснера. Флекснер обещал, что институт не будет ни учебным заведением, ни научно-исследовательским центром в чистом виде: «Его можно представить себе как нечто среднее – небольшой университет с ограниченным объемом преподавания и значительным объемом исследований». Флекснер объяснил Бамбергерам, что желает взять пример с европейских оазисов мысли – оксфордского Колледжа всех душ, парижского Коллеж де Франс или германской альма-матер Оппенгеймера, Геттингена. Институт, по его словам, должен стать «раем для ученых».

В 1933 году Флекснер резко поднял репутацию института, приняв на работу Альберта Эйнштейна, назначив ему годовую зарплату в 15 000 долларов. Другим ученым платили не менее щедро. Флекснер горел желанием привлечь лучших из лучших, он хотел сделать так, чтобы никто из ученых не ощущал нужды пополнять свой заработок «написанием никчемных учебников или какой-нибудь другой халтурой». У работников науки «не было обязательств, были одни лишь возможности». В 1930-е годы Флекснер привлек таких блестящих мыслителей, как Джона фон Неймана, Курта Гёделя, Германа Вейля, Дина Монтгомери, Бориса Подольского, Освальда Веблена, Джеймса Александера и Натана Розена. Флекснер прославлял «полезность бесполезных знаний». Однако к 1940-м годам институт рисковал приобрести репутацию питомника для блестящих умов, не оправдывающих надежд. Один из ученых назвал его «местом, где наука цветет, не принося плодов».

Оппенгеймер вознамерился все это изменить. Он надеялся превратить институт в центр теоретической физики мирового класса, как сделал это в 1930-х годах с Беркли. Роберт сознавал, что война остановила развитие всех по-настоящему оригинальных замыслов. Однако положение быстро менялось. «Сегодня, – говорил он, выступая в МТИ осенью 1947 года, – всего через два года после прекращения боевых действий, физика вновь переживает расцвет».

В начале апреля 1947 года Абрахаму Пайсу, блестящему молодому физику, временно стажирующемуся в институте, позвонили из Беркли, штат Калифорния. «Говорит Роберт Оппенгеймер, – услышал озадаченный Пайс. – Я только что согласился стать директором Института перспективных исследований и отчаянно надеюсь, что вы останетесь в нем до следующего года, чтобы мы могли начать восстановление теоретической физики». Польщенный Пайс немедленно отбросил планы совместной работы с Бором в Дании и согласился. Он проработает в институте целых шестнадцать лет и станет одним из ближайших соратников Оппенгеймера.

Вскоре Пайсу представилась возможность увидеть Оппенгеймера в действии. В июне 1947 года на трехдневную конференцию в отеле «Баранья голова», эксклюзивном курортном комплексе на острове Шелтер-Айленд у восточной оконечности Лонг-Айленда, собрались двадцать три ведущих физика-теоретика США. Среди прочих на обсуждение «Основ квантовой механики» прибыли Ханс Бете, И. А. Раби, Ричард Фейнман, Виктор Вайскопф, Эдвард Теллер, Джордж Уленбек, Джулиан Швингер, Дэвид Бом, Роберт Маршак, Уиллис Лэмб и Хендрик Крамерс. После окончания войны физики-теоретики наконец-то получили возможность снова заняться фундаментальной наукой. Один из аспирантов Оппенгеймера Уиллис Лэмб сделал первое в ряду многих замечательных выступлений, рассказав о новом явлении, которое вошло в науку под названием «лэмбовского сдвига энергетических уровней атома водорода», что, в свою очередь, заложило основы теории квантовой электродинамики. (За работу по этой теме Лэмб получит Нобелевскую премию 1955 года.) Раби поделился сведениями о прорыве в области ядерного магнитного резонанса.

Хотя роль официального председателя конференции играл секретарь Физического общества Карл Дэрроу, в действительности тон задавал Оппенгеймер. «По мере продолжения конференции, – писал Дэрроу в своем дневнике, – главенство Оппенгеймера проявлялось все отчетливее – его (иногда едкие) разборы каждой дискуссии, его прекрасный английский язык, ни разу не споткнувшийся в поисках нужного слова (я никогда не слышал, чтобы кто-то использовал слово ”катарсис” применительно к физике или словечко “ мезоносный”, видимо, изобретенное самим Оппенгеймером), его сухой юмор, периодические замечания, что та или иная мысль (включая некоторые из его собственных) явным образом не верна, и уважение, с которым его слушали». На Пайса произвел неизгладимое впечатление «жреческий стиль» выступлений Оппенгеймера: «Как если бы он желал посвятить аудиторию в божественные таинства природы».

В последний день конференции Оппенгеймер возглавил обсуждение парадоксального поведения мезонов, которое исследовал вместе с Робертом Сербером накануне войны. Пайс запомнил «мастерское» выступление Оппенгеймера, включавшее в себя паузы, расставленные в нужных местах, наводящие вопросы, подведение итогов и призывы к поиску решений. «Я сидел рядом с Маршаком, – писал потом Пайс, – и до сих пор помню, как тот вдруг густо покраснел, вскочил и сказал: “А что, если мезоны бывают двух типов? Один тип возникает в большом количестве, но потом распадается на мезоны другого типа, которые поглощаются намного медленнее”». По мнению Пайса, выступление Оппенгеймера способствовало рождению у Маршака оригинальной гипотезы двух мезонов, прорыва, за который английский физик Сесил Пауэлл в 1950 году получит Нобелевскую премию. Конференция на Шелтер-Айленде помогла Фейнману и Швингеру разработать «метод перенормировки массы», элегантный новый метод расчета взаимодействий электрона со своим собственным или чужим электромагнитным полем. Оппенгеймер не был автором всех этих открытий, однако соратники считали себя обязанными его организационному таланту.

Выступлениям Оппенгеймера аплодировали не все. Дэвид Бом запомнил, что Оппи слишком много говорил. «Он очень гладко пользовался словами, – свидетельствовал Бом, – однако стоящая за ними мысль не оправдывала такого обилия слов». Бому показалось, что его наставник начал терять проницательность ума, возможно, просто потому, что много лет не делал в области физики ничего существенного. «Он [Оппенгеймер] безучастно отнесся к тому, чем я занимался в физике, – вспоминал Бом. – Я подвергал сомнению основы, а он предлагал продолжать работу, пользуясь существующей теорией, выжимая из нее все что можно и пытаясь обрабатывать полученные выжимки». В прежние годы Бом питал невероятное уважение к Оппенгеймеру, однако со временем стал разделять точку зрения своего друга Милтона Плессета, работавшего с Оппенгеймером, заявившего, что Оппи «не умеет выдвигать оригинальные идеи, зато способен хорошо понимать идеи других людей и предвидеть их последствия».

После окончания конференции Оппенгеймер зафрахтовал частный гидросамолет, доставивший его в Бостон на церемонию вручения почетной ученой степени Гарвардского университета. Виктор Вайскопф и еще несколько ученых, возвращавшихся в Кембридж, приняли приглашение Оппи лететь вместе с ним. По дороге они попали в бурю, и пилот решил совершить посадку на базе ВМС в Нью-Лондоне, штат Коннектикут. Гражданским самолетам не разрешалось садиться на этом аэродроме, поэтому, когда гидросамолет подрулил к ангару, к ним подбежал взбешенный капитан 1-го ранга ВМС. Оппенгеймер предложил пилоту: «Позвольте мне решить этот вопрос». Выйдя из самолета, он представился: «Меня зовут Оппенгеймер». Офицер ВМС остолбенел: «Тот самый Оппенгеймер?» Не моргнув глазом, Роберт ответил: «Нет, копия». Оробевший в присутствии знаменитого физика, офицер изо всех сил старался угодить, организовал для Оппенгеймера и его друзей чай с печеньем и отправил ученых в Бостон на флотском автобусе.

Самый знаменитый физик Соединенных Штатов действительно мало занимался физикой, и это притом, что он убедил попечителей назначить его на уникальную двойную должность – директора института и «профессора физики». Осенью 1946 года Оппи нашел время, чтобы в соавторстве с Хансом Бете опубликовать в «Физикл ревью» статью о рассеянии электронов. В том же году его выдвинули на Нобелевскую премию, однако Нобелевский комитет не решился вручить премию человеку, чье имя напрямую ассоциировалось с бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. За последующие четыре года Оппенгеймер опубликовал еще три короткие научные работы и одну работу по биофизике. После 1950 года у него больше не было публикаций. «Ему не хватало Sitzfleisch, – говорил Марри Гелл-Ман, физик, работавший в институте по приглашению в 1951 году, – усидчивости. Так немцы называют мозоль от долгого сидения на стуле. Насколько мне известно, он не написал ни одной длинной работы, не произвел ни одного длинного расчета, ничего в этом духе. Ему не хватает терпения. Его собственные труды состоят из aperçus – коротких, хотя и блестящих рефератов. Зато он вдохновлял на свершения других, оказывая на них фантастическое влияние».

В Лос-Аламосе Оппенгеймер руководил тысячами подчиненных и тратил доллары миллионами. Теперь же возглавлял учреждение с сотней сотрудников и бюджетом 825 000 долларов. Лос-Аламос полностью находился на иждивении федерального правительства. Попечители института, напротив, запрещали директору изыскивать федеральные фонды. Институт славился своей исключительной независимостью. Он не поддерживал официальных отношений с соседним Принстонским университетом. К 1948 году к двум «факультетам» – математики и истории – были прикреплены около 180 ученых. Институт не имел лабораторий, циклотронов и каких-либо приборов сложнее классной доски. Здесь не читали лекций и не учили студентов, в институте работали лишь состоявшиеся научные сотрудники – в основном математики, немного физиков, а также горстка экономистов и гуманитариев. В институте существовал настолько сильный перекос в сторону математики, что назначение Оппенгеймера многие восприняли как признак того, что отныне институт будет заниматься только математикой/физикой и ничем иным.

И действительно, первые назначения Оппенгеймера вроде бы указывали на трансформацию института в крупный центр теоретической физики. В качестве временных сотрудников он привез с собой из Беркли пятерых исследователей. Уговорив Пайса остаться, Оппенгеймер привлек на постоянную работу еще одного подающего надежды молодого английского физика – Фримена Дайсона. Кроме того, Роберт убедил проводить в институте летние месяцы и творческие отпуска Нильса Бора, Поля Дирака, Вольфганга Паули, Хидэки Юкаву, Джорджа Уленбека, Георга Плачека, Синъитиро Томонагу и многих других молодых физиков. В 1949 году привлек Янг Чжэньнина, блестящего двадцатисемилетнего физика, который в 1957 году получит Нобелевскую премию по физике вместе с другим ученым китайского происхождения Ли Чжэндао, принятым Оппенгеймером в институт. «Это – невероятное место, – писал в своем дневнике Пайс в 1948 году. – Ко мне в кабинет заходит поболтать Бор. Из окна я вижу идущего домой с ассистентом Эйнштейна. В двух дверях от меня сидит Дирак. На нижнем этаже – Оппенгеймер…» Такой концентрации научных дарований не существовало нигде в мире. Кроме, конечно, Лос-Аламоса.

В июне 1946 года, задолго до прибытия в институт Оппенгеймера, Джонни фон Нейман начал конструировать в подвальной кочегарке Фулд-холла высокоскоростную вычислительную машину. За всю историю института в его стенах не происходило ничего практичнее этого проекта. И ничего более дорогостоящего. На начало работ попечители выделили Нейману 100 000 долларов. Затем, в качестве редкого исключения из правил, институт позволил ему получить дополнительное финансирование от Американской радиотехнической корпорации (RCA), Сухопутных войск США, Научно-исследовательского управления ВМС и Комиссии по атомной энергии. В 1947 году в нескольких сотнях метров от Фулд-холла для компьютера, задуманного фон Нейманом, было построено отдельное небольшое кирпичное здание.

Идея строительства вычислительной машины посеяла рознь среди ученых, считавших, что их работа – думать. «Мы никогда не испытывали большой потребности в машинных расчетах», – сетовал математик Дин Монтгомери. У Оппенгеймера компьютер фон Неймана тоже вызывал сомнения. Как и многие другие, он считал, что институт не должен превращаться в лабораторию, финансируемую военным ведомством. Однако на этот раз дело обстояло иначе. Фон Нейман создавал прибор, способный произвести революцию в научных исследованиях. Поэтому Оппенгеймер поддержал проект. Фон Нейман согласился не патентовать свое изобретение, которое вскоре стало шаблоном для целого поколения коммерческих компьютеров.

Оппенгеймер и фон Нейман официально презентовали компьютер в июне 1952 года. На тот момент в мире не существовало более скоростного электронного интеллекта, чем этот. Его появление дало старт компьютерной революции конца двадцатого века. Однако, когда в конце 1950-х годов появились другие компьютеры, работавшие лучше и быстрее, постоянные члены института собрались в гостиной Оппенгеймера и проголосовали за полное прекращение проекта. Они также утвердили предложение впредь никогда не позволять размещение подобного оборудования на территории института.

В 1948 году Оппи перетащил в институт своего старого друга по Беркли, ведущего эксперта страны по Платону и Аристотелю, классициста Гарольда Ф. Черниса. В этом же году убедил совет попечителей основать «директорский фонд» в размере 120 000 долларов, позволявший ему по личному усмотрению приглашать ученых на короткий срок. С помощью этого фонда он привлек в институт друга детства Фрэнсиса Фергюссона. Фергюссон воспользовался стипендией для написания книги «Идея театра». По наущению Рут Толмен Оппи создал экспертный совет по вопросам изучения психологии. Один-два раза в год Рут приезжала в институт вместе со своим деверем Эдвардом Толменом, Джорджем Миллером, Полом Милом, Эрнестом Хилгардом и Джеромом Брунером. (Эд Толмен и Хилгард вместе с Оппенгеймером были членами ежемесячного кружка Зигфрида Бернфельда, собиравшимися в Сан-Франциско с 1938 по 1942 год.) Сидя в кабинете Оппенгеймера, известные психологи знакомили его с «глубинными вопросами» своей области и всячески «держали в курсе». Вскоре Оппенгеймер заключил краткосрочные контракты с Миллером, Брунером и выдающимся детским психологом Дэвидом Леви. Роберт обожал рассуждения на тему психологии. Брунер находил его «блестящим мыслителем, непоследовательным в своих интересах, по-царски нетерпимым, готовым развивать любую тему в любом направлении, чрезвычайно симпатичным. <…> Мы говорили почти что обо всем, но совершенно не могли устоять перед психологией и философией физики».

Вскоре в институте появились другие гуманитарии, в том числе археолог Гомер Томпсон, поэт Т. С. Элиот, историк Арнольд Тойнби, философ и историк идей Исайя Берлин, а позднее – дипломат и историк Джордж Ф. Кеннан. Оппенгеймер всегда восхищался «Бесплодной землей» Элиота и очень радовался, когда поэт в 1948 году согласился провести в институте один семестр. Затея вышла боком. Присутствие поэта раздражало математиков. Некоторые из них бойкотировали Элиота даже после того, как он получил в том же году Нобелевскую премию по литературе. Элиот со своей стороны держался особняком и проводил больше времени в университете, чем в институте. Оппенгеймер расстроился. «Я пригласил сюда Элиота, – сказал он Фримену Дайсону, – в надежде, что он выдаст новый шедевр, а он вместо этого работал над “Коктейлем”, худшей из своих вещей».

Тем не менее Оппенгеймер твердо считал, что институт должен одновременно служить пристанищем и точных, и гуманитарных наук. В своих речах он постоянно подчеркивал, что точные науки нуждаются в гуманитарных, чтобы лучше понимать свой характер и следствия. С ним соглашалась только часть старших математиков, постоянно работавших в институте, однако их поддержка оказалась решающей. Джонни фон Нейман интересовался историей Древнего Рима не меньше своей области знаний. Другие разделяли любовь Оппенгеймера к поэзии. Он надеялся превратить институт в рай для ученых, включая обществоведов и гуманитариев, заинтересованных в междисциплинарном изучении человека. Ему представилась соблазнительная возможность объединить оба мира – точных и гуманитарных наук, одинаково увлекавшие его в молодости. В этом плане Принстон должен был стать антитезой, а возможно, и психологическим противоядием Лос-Аламосу.

Насколько в Лос-Аламосе царили спартанские условия, настолько же они были идиллическими и мягкими в Принстоне. Для пожизненных членов институт был платоновским раем. «Смысл этого места в том, – однажды сказал Оппенгеймер, – чтобы не иметь никаких оправданий безделью, отсутствию хорошей работы». Посторонним институт иногда казался чем-то вроде пасторального приюта для записных чудаков. Знаменитый логик Курт Гёдель страдал болезненной застенчивостью и нелюдимостью. У него был лишь один настоящий друг – Эйнштейн, их часто видели идущими из города вдвоем. В перерывах между приступами тяжелой параноидной депрессии – он был убежден, что его пища отравлена, и страдал от хронического недоедания – Гёдель годами бился над решением проблемы континуума, математической головоломки, включающей в себя вопрос о бесконечностях. Он так и не нашел ее решение. С подачи Эйнштейна Гёдель также занимался общей теорией относительности и в 1949 году опубликовал научную работу с описанием «вращающейся вселенной», в которой существовала теоретическая возможность «путешествовать в любую точку прошлого, настоящего и будущего и возвращаться обратно». Десятилетия, проведенные в институте, Гёдель оставался одинокой, похожей на призрак фигурой в потрепанном черном зимнем пальто, заполнявшей немецкой скорописью целые вороха записных книжек.

Дирак был почти таким же странным типом. В детстве отец приказал Дираку разговаривать с ним исключительно по-французски. Таким образом, надеялся отец, мальчик быстро выучит иностранный язык. «С того момента, когда я понял, что не умею изъясняться по-французски, – объяснял Дирак, – мне проще было помалкивать, чем говорить по-английски. Поэтому на время я вообще перестал разговаривать». Дирака часто видели в резиновых сапогах, топором прорубающим дорогу в окрестных лесах. Это занятие служило для него физическим развлечением, с годами оно стало институтским хобби. Дирак раздражал коллег своим буквализмом. Однажды ему позвонил репортер по вопросу лекции, которую ученый должен был прочитать в Нью-Йорке. Оппенгеймер давно распорядился убрать телефонные аппараты из кабинетов, чтобы подопечные не отвлекались на звонки. Дираку пришлось идти отвечать на звонок в коридор. Когда репортер попросил выслать ему копию выступления, Дирак положил трубку и пошел советоваться с Джереми Бернстейном. Поль выразил опасение, что репортер неправильно его процитирует. Оказавшийся поблизости Абрахам Пайс посоветовал написать на копии речи «не публиковать в любом виде». Дирак задумался над этим простым советом на несколько минут, после чего сказал: «Вам не кажется, что “в любом виде” лишние слова в этом предложении?»

Фон Нейман тоже слыл чудаком. Подобно Оппенгеймеру, он знал несколько иностранных языков и вдобавок интересовался католицизмом. А также любил устраивать попойки, длящиеся до раннего утра. Как и Эдвард Теллер, фон Нейман был ярым антикоммунистом. Однажды на вечеринке, когда речь зашла о начале холодной войны, фон Нейман спокойно заявил, что США должны нанести превентивный удар и уничтожить Советский Союз своим атомным арсеналом. «Я полагаю, что конфликт между США и СССР, – писал он в 1951 году Льюису Строссу, – с большой вероятностью приведет к “тотальному” вооруженному столкновению, и поэтому требуется произвести максимальное количество оружия». Оппи приходил в ужас от таких заявлений, но не позволял своим политическим воззрениям влиять на решения, затрагивающие постоянных сотрудников.

Широта интересов Оппенгеймера неизменно приводила в восторг ученых самых разных дисциплин. Однажды управляющий Фонда Содружества Лансинг В. Хаммонд попросил совета Оппенгеймера в связи с заявками на стипендии от шестидесяти молодых британцев. Стипендии позволяли учиться аспирантам из Англии в американских университетах. Сферы обучения включали в себя как гуманитарные, так и естественные науки. Хаммонд, профессор английской литературы, надеялся получить совет относительно нескольких соискателей в области математики и физики. Оппенгеймер с порога озадачил Хаммонда: «Вы защитили докторскую по английской литературе XVIII века, эпохе Джонсона. Кто был вашим научным руководителем, Тинкер или Поттл?» За десять минут Хаммонд получил всю необходимую информацию, чтобы пристроить английских аспирантов-физиков в нужные университеты Америки. Когда он собрался уходить, не желая больше отнимать время у занятого директора института, Оппенгеймер сказал: «Если у вас есть в запасе пара минут, я бы хотел взглянуть на другие заявки тоже…» В течение следующего часа Роберт подробно расписал сильные и слабые стороны местных магистратур и докторантур. «А-а… музыка американских индейцев… лучшего, чем Рой Харрис, вам не найти. Социальная психология… Я бы предложил Вандербильт, там меньше студентов, вашему кандидату будет легче получить то, что ему нужно… Для вашей сферы, английской литературы XVIII века, самый очевидный выбор – Йельский университет, но нельзя сбрасывать со счетов и Бэйтский колледж или Гарвард». Хаммонд до этого даже не слышал о Бэйтском колледже. Он ушел потрясенным. «Ни до, ни после, – писал он впоследствии, – мне не приходилось говорить с подобным знатоком».

* * *

Отношения Оппенгеймера с самым знаменитым сотрудником института, Эйнштейном, всегда были настороженными. «Мы были близкими коллегами, – позже писал Роберт, – и временами дружили». Эйнштейна он скорее рассматривал как святого – покровителя физики, а не действующего ученого. (В институте некоторые подозревали, что именно Оппенгеймер стоял за утверждением журнала «Тайм»: «Эйнштейн не маяк, а достопримечательность».) Сам Эйнштейн питал к Оппенгеймеру такие же двойственные чувства. Когда в 1945 году кандидатуру Оппенгеймера впервые предложили на место постоянного профессора института, Эйнштейн и математик Герман Вейль направили руководству факультета записку, рекомендующую отдать предпочтение физику-теоретику Вольфгангу Паули. В это время Эйнштейн был хорошо знаком с Паули, а Оппенгеймера знал только мимоходом. По иронии судьбы Вейль очень старался привлечь Оппенгеймера в институт еще в 1934 году, но Оппенгеймер наотрез отказался, заявив: «От меня в таком месте совершенно не будет проку». Текущие заслуги Оппенгеймера как физика недотягивали до Паули: «Очевидно, что Оппенгеймер не внес такого фундаментального вклада в физику, как это сделал Паули с его принципом исключения и анализом спина электрона…» Эйнштейн и Вейль тем не менее признавали, что Оппенгеймер «основал крупнейшую школу теоретической физики в этой стране». Упомянув, что студенты хвалят его как учителя, они все же предостерегали: «Есть вероятность, что он излишне давит на учеников своим авторитетом и что они превращаются в уменьшенную копию его самого». Прислушавшись к этой рекомендации, институт в 1945 году предложил место Паули, но тот отказался.

В конце концов Эйнштейн скрепя сердце отдал Оппенгеймеру должное, назвав его «необычайно способным человеком с разносторонним образованием». И все же Оппенгеймер вызывал у него уважение только как личность, но не как физик. Эйнштейн никогда не причислял директора института к своим близким друзьям, «отчасти, возможно, потому, что наши научные воззрения были диаметрально противоположны». В 1930-е годы Оппи за упрямый отказ Эйнштейна признать квантовую теорию назвал его «совершенно рехнувшимся». Все молодые физики, которых Оппенгеймер призвал в Принстон, были полностью убеждены в правильности квантовой теории Бора, их не интересовали каверзные вопросы, которые задавал Эйнштейн. Они не могли взять в толк, почему великий ученый без устали работал над «единой теорией поля», призванной разрешить противоречия квантовой теории. Эйнштейн был одинок в своих усилиях, но все еще находил удовлетворение в защите собственной критики принципа неопределенности Гейзенберга – основы квантовой физики, утверждая, что «Бог не играет в кости». Он был не против того, чтобы большинство коллег по Принстону видели в нем «еретика и реакционера, чье время закончилось».

Оппенгеймер питал глубокое уважение к «выдающейся оригинальности» создателя общей теории относительности – «небывалого слияния геометрии и силы тяжести». В то же время он полагал, что Эйнштейн привнес в «оригинальный труд глубокие элементы традиционности». И твердо верил, что на склоне лет именно «традиционность» уводила Эйнштейна с верного пути. К «удрученности» Оппенгеймера, Эйнштейн провел весь принстонский период в попытках доказать, что квантовая теория ущербна ввиду наличия существенных противоречий. «Никто не мог с ним сравниться, – писал Оппенгеймер, – по части придумывания неожиданных умных примеров. На деле же оказалось, что никаких противоречий не было и в помине, причем объяснение их отсутствия нередко можно было найти в ранних работах самого Эйнштейна». Больше всего в квантовой теории Эйнштейна смущала концепция неопределенности. При этом именно его работы по теории относительности дали толчок некоторым идеям Бора. Оппенгеймер видел в этом большую иронию: «Он благородно и яростно воевал с Бором, воевал с теорией, которую сам же породил, но потом возненавидел. В истории науки такое случалось не один раз».

Несмотря на разногласия, Оппенгеймер любил находиться в компании Эйнштейна. Однажды вечером в начале 1948 года он принимал Дэвида Лилиенталя и Эйнштейна в Олден-Мэноре. Лилиенталь сидел рядом с Эйнштейном и «наблюдал, как тот слушает (с мрачной внимательностью, иногда усмехаясь и щурясь) описания Робертом Оппенгеймером нейтрино как прекрасные создания физики». Роберт по-прежнему любил делать роскошные подарки. Зная любовь Эйнштейна к классической музыке и то, что радиоприемник старика не принимал передачи концертов из нью-йоркского Карнеги-холла, Оппенгеймер организовал установку на крыше скромного дома Эйнштейна по адресу Мерсер-стрит № 112 мощной антенны. Это было сделано без ведома хозяина дома. На день рождения Эйнштейна Роберт явился к нему на порог с новым радиоприемником и предложил прослушать намеченный концерт. Эйнштейн был очень доволен.

В 1949 году в Принстон приехал Бор. Он согласился написать статью для памятного издания по случаю семидесятилетия Эйнштейна. Они прекрасно проводили время вместе, однако, как и Оппенгеймер, Бор не мог взять в толк, почему Эйнштейн видит в квантовой теории чуть ли не демона. Когда Эйнштейну показали рукопись памятного издания, он заметил, что статья содержит не меньшую дозу шпилек, чем похвал. «Это не юбилейное издание в мою честь, – сказал он. – Это – обвинение». В день рождения гения, 14 марта, в актовом зале Принстонского университета послушать хвалебные речи Оппенгеймера, И. А. Раби, Юджина Вигнера и Германа Вейля собрались 250 выдающихся ученых. Как бы ни были сильны расхождения между стариком и его коллегами, зал, когда Эйнштейн вошел в него, вибрировал от предвкушения момента. После мгновения внезапной тишины все вскочили с мест и встретили величайшего физика XX века бурными аплодисментами.

Как физики Оппенгеймер и Эйнштейн стояли на разных позициях. Но как гуманисты они были союзниками. На повороте истории, во время холодной войны, когда профессия ученого оказалась в плену у сети военных лабораторий и все больше зависящих от оборонных контрактов университетов, опутанных системой национальной безопасности, Оппенгеймер выбрал другой путь. Хотя он «присутствовал при рождении» милитаризации науки, Оппенгеймер ушел из Лос-Аламоса, и Эйнштейн уважал его за попытки сдерживать своим авторитетом гонку вооружений. В то же время он видел, что Оппенгеймер осторожничает с использованием своего влияния. Эйнштейна озадачило, когда весной 1947 года Оппенгеймер отказался принять его приглашение выступить с речью на открытом ужине недавно учрежденного Чрезвычайного комитета ученых-атомщиков. Оппенгеймер отговорился тем, что «на данный момент не готов делать публичные выступления по вопросам атомной энергии, не будучи уверенным, что результаты будут соответствовать нашим надеждам».

Старик явно не понимал, почему Оппенгеймер так дорожит сохранением причастности к вашингтонскому истеблишменту. Эйнштейн в такие игры не играл. Ему бы никогда не пришло в голову выпрашивать у правительства доступ к секретной информации. Эйнштейн инстинктивно недолюбливал политиков, генералов и лиц, наделенных властью. По замечанию Оппенгеймера, «он не умел запросто и естественно разговаривать с государственными деятелями и власть имущими…». В то время как Оппенгеймеру, похоже, нравилось иметь дело с влиятельными людьми, Эйнштейн не любил лести. Однажды вечером в марте 1950 года после 71-го дня рождения Эйнштейна Оппенгеймер провожал его до дома на Мерсер-стрит. «Знаете ли, – заметил Эйнштейн, – когда человеку выпадает совершить нечто значительное, его последующая жизнь становится чудно́й». Оппенгеймер понял его как никто другой.

Как и в Лос-Аламосе, Оппенгеймер невероятно хорошо умел убеждать. Пайс запомнил, как однажды из кабинета вышел один из старших научных сотрудников. «Со мной произошла странная вещь, – признался профессор. – Я пришел к Оппенгеймеру с определенным вопросом, по которому у меня имелось твердое мнение. Уходя, я обнаружил, что согласился с противоположной точкой зрения».

Силу своего обаяния Оппенгеймер пытался распространить – с переменным успехом – и на попечительский совет. В конце 1940-х годов в противоборстве между либеральной и консервативной фракцией совета нередко возникала патовая ситуация. Консерваторов возглавлял вице-председатель Льюис Стросс. Другим приходилось с ним соглашаться – отчасти потому, что он был единственным членом совета, имеющим солидное личное состояние. В то же время его архиконсерватизм отталкивал многих либеральных членов совета. Один из них пожаловался, что совету не нужен «гуверовский республиканец, мыслящий категориями прошлого века». Хотя Оппенгеймер перед приездом в Принстон встретился со Строссом только мимоходом, он хорошо знал о его политических взглядах и ненавязчиво давал понять, что не одобряет выдвижение Стросса на пост председателя совета.

Поначалу личные отношения между Оппенгеймером и Строссом оставались корректными и приветливыми. Однако семена жестокой вражды были посеяны именно в этот период. Когда Стросс бывал в Принстоне, его часто принимали в Олден-Мэноре. Как-то раз после такого ужина он отправил Роберту и Китти ящик хорошего вина. Однако всем окружающим было ясно, что Оппенгеймер и Стросс рвались к власти и не брезговали использовать ее друг против друга. Однажды Абрахам Пайс стоял перед Фулд-холлом, наблюдая, как на широкую лужайку, отделяющую институт от Олден-Мэнора, садится вертолет. Из него вышел Стросс. «Меня поразила его внешность, – писал потом Пайс, – лощеная, гладкая, и я сразу же подумал: того, что скрывается за манерами этого господина, следует беречься».

Оппенгеймер быстро понял, что Стросс вознамерился стать кем-то вроде «содиректора». В 1948 году он сообщил Оппенгеймеру, что намерен купить расположенный на территории института дом бывшего сотрудника факультета. Оппенгеймер, не таясь, упредил этот замысел, купил дом на деньги института и тут же сдал его в аренду другому ученому. Стросс, конечно, все понял. Как указано в неопубликованной истории института, «этот эпизод явным образом до поры положил конец надеждам мистера Стросса на управление институтом с близкого расстояния». Он также положил начало натянутости и взаимному недоверию, которые не ограничивались институтскими делами. Несмотря на неудачу, Стросс оказывал влияние на институт через близкие связи с председателем совета попечителей Гербертом Маасом и профессором математики Освальдом Вебленом, единственным членом совета из числа профессуры.

Стросса раздражало, что Оппенгеймер иногда принимал политически щекотливые решения, не заручившись одобрением попечителей. В конце 1950 года Стросс временно заблокировал назначение Оппенгеймером ученого-медиевиста Эрнста Х. Канторовича, потому что тот отказался принести клятву верности совету попечителей Калифорнийского университета. Стросс отступился, лишь когда понял, что все остальные проголосовали «за». Когда конгресс принял закон, требующий секретного допуска ФБР для всех ученых, получающих финансирование от КАЭ, Оппенгеймер направил в КАЭ гневное письмо. Институт, писал он, полностью откажется от таких грантов на том основании, что подобные проверки на благонадежность противоречат его «традициям». О своем поступке Оппенгеймер оповестил попечителей с месячным опозданием. Согласно протоколу заседания, некоторые попечители выразили озабоченность, что институт может оказаться втянут в «политический конфликт», в том числе с ФБР. Оппенгеймеру на будущее порекомендовали перед принятием подобных решений советоваться с правлением.

Весной 1948 года Оппенгеймер дал интервью репортеру «Нью-Йорк таймс», в котором свободно изложил свой взгляд на будущее института. Он выразил желание приглашать на короткое время – на один семестр или год – еще больше ученых и даже неакадемических специалистов с опытом бизнеса или политики. «Оппенгеймер планирует сократить число пожизненных сотрудников института», – написала газета. После этого репортер дал свое собственное поверхностное описание подхода Оппенгеймера к работе: «Представьте себе, что в вашем распоряжении находятся фонды, основу которых составляет безвозмездный дар в размере 21 000 000 долларов. <…> Представьте себе, что у вас есть возможность тратить эти деньги на приглашение лучших ученых и художников-творцов со всего мира – вашего любимого поэта, автора книги, которая вас заинтересовала, европейского физика, с которым можно вместе обмозговать кое-какие гипотезы о природе вселенной. Именно такая система нравится Оппенгеймеру. У него есть возможность потакать любому проявлению интереса и любопытства…»

Что и говорить, некоторых пожизненных членов института передернуло от таких слов. Других возмутила мысль, что директору позволено управлять институтом по своей интеллектуальной прихоти. Еще одну бестактность Оппенгеймер совершил в 1948 году, когда пошутил в интервью журналу «Тайм»: хотя институт считается местом, где ученые «сидят и думают», уверенно можно сказать, лишь что они там «сидят». Он добавил, что институт имеет «ореол средневекового монастыря». И ненароком оскорбил чувства постоянных сотрудников, назвав институт «интеллектуальным отелем». «Тайм» назвал институт «местом, где мыслители останавливаются проездом, чтобы отдохнуть, восстановить силы и освежиться, прежде чем продолжить свое путешествие». Как следствие, сотрудники заявили Оппенгеймеру, что, по их «очень твердому мнению», подобное паблисити является «нежелательным».

Грандиозные планы Оппенгеймера нередко натыкались на сопротивление, особенно со стороны математиков, поначалу думавших, что он поддержит их новыми назначениями и деньгами из институтского бюджета. Ссоры подчас бывали чрезвычайно мелочными. «Институт – занятный райский уголок, – сообщала наблюдательная секретарша Роберта Верна Хобсон. – Однако в идеальном обществе, если удалить из него все повседневные трения, их место занимают новые, гораздо более безжалостные». Ссоры в основном вспыхивали по поводу назначений. Как-то раз Оппенгеймер проводил совещание, как вдруг в помещение ворвался Освальд Веблен и потребовал принять участие в обсуждении. Оппенгеймер попросил его удалиться, а когда математик отказался, перенес совещание на другое время и в другое место. «Они ссорились, как мальчишки», – вспоминала Хобсон.

Веблен часто устраивал Оппенгеймеру неприятности. Будучи попечителем, он играл в институте роль закулисного агента влияния. Многие математики ожидали, что директором назначат Веблена. Но вместо этого, по выражению одного институтского профессора, «прислали этого выскочку Оппенгеймера». Против назначения Оппенгеймера директором активно выступал фон Нейман. «Гениальность Оппенгеймера несомненна», – писал он Строссу, выражая в то же время сомнение относительно разумности его назначения директором. Фон Нейман и многие другие математики выступали за «отмену поста директора и создание вместо него факультетского комитета с чередованием председателя каждые год или два». А получили полную противоположность – волевого директора с далеко идущими, неоднозначными планами.

Оппи проявлял в руководстве институтом все те же выдержку и энергичность, что характеризовали его стиль руководства в Лос-Аламосе. Несмотря на это, его отношения с математиками складывались, по словам Дайсона, «катастрофически». Математическая школа института считалось первоклассной, и Оппенгеймер всячески старался не вмешиваться в ее дела. Более того, за первый год после его назначения число сотрудников математической школы увеличилось на 60 процентов. Вместо ответной поддержки математики постоянно выступали против назначений в нематематической сфере. Расстроившись и разозлившись, Оппенгеймер однажды назвал тридцативосьмилетнего математика Дина Монтгомери «самым высокомерным, упертым сукиным сыном, какого мне приходилось встречать».

Страсти кипели и приводили к безрассудным вспышкам. «Он [Оппенгеймер] пришел унижать математиков, – заявил великий французский математик Андре Вейль (1906–1998), проработавший в институте несколько десятилетий. – Оппенгеймер постоянно находился в раздражении, находил удовольствие в том, чтобы стравливать людей друг с другом. Я сам это видел. Ему нравилось, когда люди в институте ссорились. Главным образом, его раздражение вызывало то, что он хотел быть Нильсом Бором или Альбертом Эйнштейном, в то же время понимая, что ему до них далеко». Вейль представлял собой типичный пример непомерного эго, с которым Оппенгеймеру пришлось иметь дело в институте. Это была не молодежь, которую он увлекал за собой в Лос-Аламосе личным авторитетом. Вейль вел себя заносчиво, ехидно, придирчиво. Он получал иезуитское удовольствие от устрашения других и бесился от того, что ему не удавалось запугать Оппенгеймера.

Отношения в академической среде нередко бывают мелочно злобными, однако Роберт столкнулся с несколькими парадоксами, характерными только для института. Природа математики такова, что ее адепты неизменно совершают свои лучшие интуитивные открытия в возрасте двадцати-тридцати лет, в то время как историки и обществоведы тратят многие годы на упорную подготовку, прежде чем становятся способны к по-настоящему творческой работе. Поэтому институт умел легко выявить и привлечь блестящих молодых математиков, но историков приглашал только с опытом. И если молодой математик был в состоянии прочитать работу историка и составить о ней собственное мнение, ни один историк не мог сделать то же самое в отношении будущего члена институтской математической школы. В этом заключался самый досадный парадокс: так как по своей природе математики быстро отцветали, а также потому, что они не были заняты преподаванием, с наступлением среднего возраста многие из них посвящали себя другим делам. Если их не отвлекать, они превращали любое назначение в скандал. В противоположность им нематематики были старше и стояли на пороге самого плодотворного периода своей карьеры, а потому не желали ввязываться в академические распри. К неудовольствию математиков, они столкнулись в лице Оппенгеймера с директором, который, хоть и был физиком, твердо решил установить в институтской культуре равновесие между точными и гуманитарными науками. К их негодованию, он приглашал психологов, литературных критиков и даже поэтов.

Временами, устав от территориальных стычек, Оппенгеймер изливал досаду на тех, кто его поддерживал. Когда Оппи застал Фримена Дайсона за распространением сплетен о назначении другого физика, Роберт немедленно вызвал коллегу в свой кабинет. «Он буквально прошелся по мне катком, – вспоминал Дайсон. – Я его таким гневным никогда не видел. Кошмар. Я почувствовал себя червяком. Он убедил меня, что я обманул его доверие. <…> Таков был его подход. Он все делал по-своему. Институт был его маленькой личной империей».

Жесткость в характере Оппенгеймера, которая редко давала о себе знать в Лос-Аламосе, иногда проявлялась в Принстоне с такой силой, что пугала даже близких друзей. Как правило, Роберт очаровывал людей остроумием и элегантными манерами. Но временами был неспособен сдержать язвительное высокомерие. Абрахам Пайс запомнил несколько случаев, когда излишне резкие замечания Оппенгеймера доводили молодых ученых до слез.

Редкому преподавателю удавалось устоять перед вмешательством Оппенгеймера, однако у Реса Йоста это получалось. Йост, швейцарский физик и математик, как-то раз проводил семинар. Оппенгеймер перебил его, попросив подробнее объяснить один из тезисов. Йост посмотрел на него, сказал «да» и продолжил выступление. Оппенгеймер опять остановил его и спросил: «Я имел в виду, не объясните ли вы то-то и то-то?» На этот раз Йост ответил «нет». На вопрос Оппенгеймера почему, Йост заявил: «Потому что вы не поймете моего объяснения, начнете задавать новые вопросы и отберете у меня целый час». Остаток лекции Роберт просидел молча.

Одновременно неугомонный, гениальный и эмоционально отстраненный Оппенгеймер оставался загадкой для тех, кто наблюдал его вблизи. Пайс, видевший директора института практически ежедневно, считал его невероятно замкнутым человеком, «не склонным показывать свои чувства». Глубина эмоций Оппенгеймера лишь изредка прорывалась наружу. Однажды Пайс пошел в кинотеатр посмотреть «Великую иллюзию» Жана Ренуара, классический антивоенный фильм 1937 года о товариществе, классовых различиях и предательстве среди солдат Первой мировой войны. Когда зажегся свет, Пайс заметил на заднем ряду Роберта и Китти. Роберт плакал.

Еще один раз, в 1949 году, Пайс пригласил Роберта и Китти на вечеринку в свою маленькую квартиру на Дикинсон-стрит. По ходу дела Пайс зажегся, достал гитару и призвал всех сесть на пол и петь народные песни. Роберт подчинился, но «с надменным видом, явно дающим понять, что считает ситуацию абсурдной». Однако, когда гости спели несколько песен, Пайс взглянул на Роберта еще раз и был «тронут, заметив, что его высокомерие исчезло; вместо этого он выглядел как сентиментальный человек, изголодавшийся по простым товарищеским отношениям».

Жизнь в институте текла размеренно и цивилизованно. Каждый день с трех до четырех пополудни в общем зале на первом этаже Фулд-холла подавали чай. «Чаепитие, – однажды сказал Оппенгеймер, – это то время, когда мы рассказываем друг другу, в чем мы не разобрались». Два-три раза в неделю Оппенгеймер устраивал оживленный семинар – нередко по физике, но и по другим дисциплинам тоже. «Информацию лучше всего пересылать, – говорил он, – в упаковке из одного человека». В идеале обмен идеями требовал обстановки фейерверка. «Молодые физики, – заметил экономист Уолтер У. Стюарт, – несомненно, самая шумливая, самая разнузданная, наиболее активная и интеллектуально внимательная группа. <…> Несколько дней назад я спросил одного из них, выскочившего с семинара: “Ну как?” “Чудесно, – ответил он. – Все, что мы знали о физике неделю назад, неправда!”»

Временами так называемая оппенгеймеровская проработка действовала приглашенным лекторам на нервы. Дайсон жаловался в письме родителям, жившим в Англии: «Я внимательно следил за его поведением на семинарах. Когда кто-нибудь ради пользы для аудитории говорил то, о чем он и так знал, Роберт начинал нетерпеливо подгонять, а когда говорили что-то незнакомое или то, с чем он был не согласен, перебивал, не позволяя довести объяснение до конца, высказывая резкую, иногда уничижительную критику… постоянно нервно ерзал, беспрерывно курил – мне кажется, что он совершенно не умеет контролировать свою нетерпеливость». Других раздражала привычка Оппенгеймера покусывать кончик большого пальца и периодически щелкать зубами.

Осенью 1950 года Оппенгеймер организовал выступление Гарольда У. Льюиса с рефератом научной работы о множественном рождении мезонов, которую он, Льюис и З. А. Вотхюйзен опубликовали в «Физикл ревью». Статья основывалась на результатах последних исследований, выполненных Оппенгеймером накануне назначения директором института, и ему, разумеется, не терпелось вступить в серьезное обсуждение своей работы. Вместо этого собравшиеся физики отклонились от темы и начали обсуждать необъяснимый феномен шаровой молнии. Пока они спорили, как объяснить такое явление, Оппенгеймер бурлил от гнева. Наконец он вскочил и выбежал вон, бормоча: «Шаровые молнии!»

Дайсон запомнил, как Оппенгеймер обрушил на него «тонну кирпичей», когда он в лекции осмелился похвалить новую работу Дика Фейнмана по квантовой электродинамике. Впрочем, после лекции Роберт подошел к Дайсону и извинился за свое поведение. На тот момент Оппенгеймер считал подход Фейнмана, основанный на максимуме интуиции и минимуме математических расчетов, принципиально неверным и не захотел даже выслушать доводы Дайсона в его защиту. Оппенгеймер пересмотрел свои взгляды только после того, как из Корнелла приехал Ханс Бете и прочитал лекцию в поддержку теорий Фейнмана. На следующей лекции Дайсона Оппенгеймер вел себя непривычно тихо. После ее окончания Дайсон нашел в почтовом ящике короткую записку: «Nolo contendere[25]. Р. О.».

Контакты с Оппенгеймером вызывали у Дайсона бурные эмоции. Бете говорил, что ему следует учиться у Оппи, потому что он «намного глубже других». Однако как физик Оппенгеймер разочаровал Дайсона. Оппи, на его взгляд, не находил времени для серьезной работы и расчетов, без которых физик-теоретик не мог состояться. «Он, возможно, был глубже других, – вспоминал Дайсон, – но все равно не видел, что происходило вокруг него!» Как человек, Оппенгеймер тоже нередко приводил молодого ученого в недоумение сочетанием философской отстраненности и неуемного честолюбия. Дайсон считал Оппи личностью, прельщенной желанием «победить Дьявола и спасти человечество».

Дайсон также обвинял Оппенгеймера в «претенциозности». Временами он просто не понимал дельфийские пророчества наставника и невольно думал, что «невразумительность может легко сойти за глубину». И все же, несмотря ни на что, Дайсона тянуло к Оппенгеймеру.

В начале 1948 года журнал «Тайм» опубликовал короткую заметку об эссе, которое Оппенгеймер написал для «Текнолоджи ревью». Доктор Дж. Роберт Оппенгеймер «на прошлой неделе честно признал, что ученые чувствуют себя виноватыми», сообщил «Тайм» и процитировал бывшего руководителя лос-аламосской лаборатории: «В примитивном смысле, который до конца не затмевают ни упрощения, ни шутки, ни громкие слова, физики познали, что есть грех. И, однажды познав, уже не способны утратить это знание».

Оппенгеймер не мог не понимать, что такое высказывание, особенно исходящее от него, вызовет полемику. Даже близкий друг Оппи Исидор Раби упрекнул его в неудачном выборе слов: «Такую фигню мы никогда подобным образом не обсуждали. Он ощутил, что грешен. Видимо, забыл, кто он». Этот эпизод побудил Раби объявить, что его друг «слишком увлекся гуманитарными науками». Раби слишком хорошо знал Оппенгеймера, чтобы злиться на него, и помнил, что одна из слабостей друга заключалась в склонности «всему придавать налет мистицизма». Бывший преподаватель Оппенгеймера в Гарварде, профессор Перси Бриджмен, в интервью репортеру сказал: «Ученые не в ответе за факты, существующие в природе. <…> Если кому-то и следует считать себя грешником, то Богу. Ведь это Он создал факты».

Разумеется, Оппенгеймер был не единственным ученым, кого одолевали подобные мысли. В том же году его бывший преподаватель в Кембридже Патрик М. С. Блэкетт (персонаж истории с «отравленным яблоком») опубликовал книгу «Военные и политические последствия атомной энергии», первую полномасштабную критику решения сбросить атомную бомбу на Японию. К августу 1945 года, утверждал Блэкетт, японцы были фактически побеждены, и атомные бомбы были использованы, чтобы помешать Советам получить оккупационную зону в послевоенной Японии. «Остается только вообразить, – писал Блэкетт, – ту спешку, с какой единственные на тот момент две бомбы были переправлены через Тихий океан и сброшены на Хиросиму и Нагасаки – лишь бы вовремя заставить японское правительство капитулировать только перед американцами». Атомная бомбардировка явилась «не столько последним актом Второй мировой войны, сколько первой крупной операцией холодной дипломатической войны, идущей сейчас с Россией».

На взгляд Блэкетта, многие американцы знали, что атомная дипломатия была одним из решающих факторов бомбардировки, и это породило «сильнейший внутренний психологический конфликт в умах многих американцев и англичан, знавших о реальных фактах или подозревавших о них. Этот конфликт был особенно силен в умах ученых-атомщиков, по праву чувствовавших глубокую ответственность за то, что их блестящие научные достижения использовали таким образом». Описание Блэкетта в полной мере отражало душевные терзания его бывшего ученика. Автор даже процитировал речь Оппенгеймера в МТИ от 1 июня 1946 года, где тот без обиняков заявил, что США «использовали атомное оружие против фактически побежденного противника».

Когда книга Блэкетта через год вышла в Америке, она произвела фурор. Раби раскритиковал ее на страницах «Атлантик мансли»: «Скулеж по поводу Хиросимы не вызывал отклика в самой Японии». Город был «законной целью», возражал Раби. Однако сам Оппенгеймер никогда не критиковал сочинение Блэкетта, а когда его бывший учитель в том же году получил Нобелевскую премию по физике, от всей души его поздравил. Более того, несколько лет спустя Блэкетт опубликовал еще одну книгу, критически отзывающуюся о решении Америки использовать атомную бомбу, «Атомное оружие и отношения между Востоком и Западом», после чего Оппенгеймер в своем письме сказал, что, хотя некоторые моменты, на его взгляд, «не совсем точны», с «главным посылом» он согласен.

Весной новый ежемесячный журнал «Физикс тудэй» на обложке первого номера поместил черно-белую фотографию «поркпая» Оппи, надвинутого на металлическую трубку, без какой-либо подписи. Кто хозяин знаменитой шляпы, было понятно и без подписи. Оппенгеймер, вероятно, являлся самым известным ученым страны после Эйнштейна, причем в то время, когда ученые вдруг стали считаться идеалом мудрости. Совета Оппенгеймера искали как государственные, так и частные организации. Иногда казалось, что его влияние проникло повсюду. «Он хотел быть на короткой ноге с генералами из Вашингтона, – заметил Дайсон, – и в то же время выглядеть спасителем человечества».

Глава двадцать восьмая. «Он не мог понять, зачем это сделал»

Он сказал мне, что у него в тот момент сдали нервы. <…> У него есть склонность совершать иррациональные поступки, когда становится невмоготу.

Дэвид Бом

Осенью 1948 года Роберт посетил Европу, где не был девятнадцать лет. Во время первого визита он был молодым ученым, подающим большие надежды. А вернулся самым известным физиком своего поколения, основателем наиболее выдающейся школы теоретической физики Америки, «отцом атомной бомбы». Он посетил Париж, Копенгаген, Лондон и Брюссель. В каждом городе Оппенгеймер либо выступал с речами, либо участвовал в научных конференциях. Своей интеллектуальной зрелости Роберт достиг в Геттингене, Цюрихе и Лейдене и потому с нетерпением ожидал поездки. В конце сентября он, однако, написал брату, что несколько разочарован увиденным. «Путешествие по Европе, – сообщал он, – как и в прежние дни, есть время для переоценки. <…> Конференции по физике были хороши, но повсюду – в Копенгагене, Англии, Париже и даже здесь [в Брюсселе] – все повторяют одно и то же: “Видите ли, мы тут немного отстали…”» Почти с некоторым сожалением Роберт делает вывод: «Главное, я теперь понимаю, что именно Америка в основном будет решать, в каком мире нам жить».

После такого вступления Роберт переходит к главной теме письма – настоятельной просьбе к брату найти «отраду, силу и совет, которые дает хороший адвокат». Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (КРАД) проводила летом этого года слушания, и Роберт беспокоился о брате, а возможно, и о себе тоже. «С тех пор как мы начали следить за работой комиссии [Д. Парнелла] Томаса, – писал он Фрэнку, – настали трудные времена. <…> Даже история Хисса показалась мне угрожающим предзнаменованием».

В августе редактор журнала «Тайм», бывший коммунист Уиттекер Чемберс, показал под присягой на заседании КРАД, что Элджер Хисс, юрист, сторонник «Нового курса» и бывший высокопоставленный служащий Госдепартамента, состоял в тайной коммунистической ячейке Вашингтона. Обвинения Чемберса в адрес Хисса быстро стали лейтмотивом утверждений республиканцев о том, что «Новый курс» Рузвельта позволил коммунистам проникнуть, подобно червям, в самую сердцевину органов американской внешней политики. В сентябре 1948 года Хисс подал на Чемберса в суд за клевету, однако к концу года в лжесвидетельстве был обвинен сам Хисс.

Оппенгеймер не случайно видел в деле Хисса угрожающее предзнаменование. Если КРАД сумела низложить такую заметную фигуру, как Хисс, то что она могла сделать с Фрэнком, чьи связи с коммунистами были хорошо известны? Роберт помнил, что в марте 1947 года «Вашингтон таймс-геральд» опубликовала статью, обвинявшую Фрэнка в том, что он состоял членом Компартии. Фрэнк необдуманно опроверг это утверждение, хотя оно было правдой. Роберт уклончиво заметил, что Фрэнк «много думал об этом последние годы». Именно в этой связи он мягко посоветовал брату обзавестись адвокатом – и не просто хорошим. Фрэнку требовался адвокат, «вхожий в вашингтонские офисы, конгресс… и главное – редакции газет. Почему бы не остановиться на Герберте Марксе, обладающем всеми вышеназванными качествами?» Роберт надеялся, что охота на ведьм обойдет Фрэнка стороной, но явно считал, что брату на всякий случай следовало подготовиться.

Фрэнку шел тридцать седьмой год, он стоял на пороге блестящей карьеры и проводил революционные эксперименты в области физики элементарных частиц – сначала в Университете Рочестера, потом в Университете Миннесоты. К 1949 году он снискал среди коллег-физиков репутацию одного из ведущих экспериментаторов с высокоэнергетическими частицами (космическим излучением) на больших высотах. В начале года на борту авианосца «Сайпан» Фрэнк отправился в Карибское море, где вместе со своей командой запускал наполненные гелием воздушные шары, несущие специальную капсулу с камерой Вильсона, содержащей пластины с фотоэмульсией, чувствительной к излучению. Поднятые на очень большую высоту пластины регистрировали следы присутствия группы тяжелых ядер. Полученные данные позволили связать происхождение космического излучения со взрывами звезд. После того как шар опускался на землю, металлические капсулы приходилось разыскивать. Фрэнк однажды отправился в поход по джунглям Сьерры-Маэстры на Кубе, где, ликуя, обнаружил одну из капсул на макушке амарантового дерева. Когда еще одна капсула утонула в море, Фрэнк с мелодраматическим пафосом написал, что «совершенно пал духом». На самом деле он любил приключения и свою работу. Если до 1945 года Фрэнк следовал по стопам брата, то теперь шел собственным путем передового экспериментатора.

Как бы Роберт ни тревожился за брата, в душе, очевидно, рассчитывал на то, что его собственное левацкое прошлое отступило в тень под лучами нынешней славы. В ноябре 1948 года портрет Оппенгеймера вышел на обложке журнала «Тайм» вкупе со льстивым очерком о его жизни и карьере. Редакция убеждала миллионы американцев, что Оппенгеймер, отец-основатель ядерной эпохи, «настоящий герой нашего времени». Во время интервью журналу «Тайм» ученый не пытался скрывать свое радикальное прошлое. Оппенгеймер без стеснений объяснил, что до 1936 года определенно был «одним из самых аполитичных людей в мире». Но тут же признался, что страдания безработных молодых ученых и бегство от нацистов его немецких родственников открыли ему глаза на политику. «Я очнулся, поняв, что политика – часть жизни. Я стал настоящим леваком, вступил в профсоюз преподавателей, у меня было много друзей среди коммунистов. Такими вещами большинство людей занимаются в колледже или в старших классах. Комиссии Томаса [КРАД] это не понравится, но я не стыжусь прошлого. Мне скорее стыдно, что я так долго оставался в стороне. Почти все, во что я тогда верил, сегодня выглядит как полная чушь, однако этот период был важен для моего окончательного становления. Если бы не этот запоздалый необходимый урок, я бы не смог работать в Лос-Аламосе».

Вскоре после публикации очерка в «Тайм» старый друг Оппи, иногда оказывавший ему услуги адвоката, Герберт Маркс прислал ему письмо с поздравлениями по поводу «удачной статьи». Маркс, вероятно, имея в виду рассказ Оппи о прокоммунистическом прошлом, заметил: «Ваш “досудебный” пассаж – блестящая идея». Роберт ответил: «Единственное, что мне понравилось, – это выбранное вами место о том, как я заметил возможность, которую давно искал, но не мог найти». Жена Герберта Энн Уилсон (бывшая секретарша Оппи) беспокоилась, что публикация вызовет жесткую критику. Сам Оппенгеймер не мог решить, что об этом думать. «Я страдал от критики, – писал он Герберту, – очень остро одну-две недели, но в итоге пришел к ироничному выводу, что она только пойдет мне на пользу».

Как Оппенгеймер ни надеялся уберечь себя от внимания следственной комиссии, весной 1949 года КРАД начала обширное расследование шпионажа в радиационной лаборатории Беркли. Потенциальной мишенью был не только Фрэнк, но и сам Роберт. Четверо бывших учеников Оппенгеймера – Дэвид Бом, Росси Ломаниц, Макс Фридман и Джозеф Вайнберг – получили повестки, обязывавшие их выступить в качестве свидетелей. Следователи КРАД знали, что разговор Вайнберга со Стивом Нельсоном о ядерной бомбе в 1943 году был тайно подслушан. Хотя улики вроде бы изобличали Вайнберга в шпионаже, юрисконсульт комиссии понимал, что материалы несанкционированного прослушивания суд не примет. 26 апреля 1949 года КРАД устроила Вайнбергу очную ставку с Нельсоном. Вайнберг с ходу заявил, что ни разу с ним не встречался. Юристы КРАД понимали, что Вайнберг лжесвидетельствует, но ничего не могли доказать. Тогда они решили построить обвинение на свидетельских показаниях Бома, Фридмана и Ломаница.

Бом никак не мог решить, согласиться принять вызов и давать ли показания на друзей. Эйнштейн уговаривал его отказаться от дачи показаний, даже если за это посадят в тюрьму. «Возможно, придется некоторое время посидеть», – говорил великий ученый. Бом не хотел прикрываться пятой поправкой к конституции. Он рассудил, что членство в Коммунистической партии не находилось под запретом и поэтому ему нечего предъявить. Интуиция подсказывала ему честно рассказать о своей собственной политической деятельности, но воздержаться от показаний против других. Зная, что Ломаниц тоже получил повестку, Бом связался со старым другом, который в это время преподавал в Нашвилле. Ломаницу пришлось после войны несладко – стоило ему найти приличную работу, как ФБР всякий раз сообщало работодателю, что Ломаниц коммунист, и его увольняли. Будущее не обещало ему ничего хорошего, однако он изыскал средства на поездку к Бому в Принстон.

Двое друзей гуляли по Нассау-стрит, как вдруг из парикмахерской вышел Оппенгеймер. Роберт несколько лет не виделся с Ломаницем, хотя и поддерживал с ним контакт. Осенью 1945 года он написал Ломаницу: «Дорогой Росси! Я был рад получить твое длинное, но очень меланхоличное письмо. Когда вернешься в Штаты и освободишься, приезжай ко мне. <…> Времена сейчас трудные, особенно для тебя, но ты держись – трудности не будут продолжаться вечно. С горячими пожеланиями, Опье». Обменявшись любезностями, Бом и Ломаниц рассказали Оппи о своих злоключениях. По воспоминаниям Ломаница, Оппенгеймер разволновался и неожиданно воскликнул: «О боже! Все пропало. В комиссию по расследованию антиамериканской деятельности включен фэбээровец». Ломаницу это показалось проявлением паранойи.

И все же у Оппенгеймера имелись веские основания для тревоги. Ему тоже доставили повестку из КРАД, и он установил, что один из членов комиссии, конгрессмен от штата Иллинойс Гарольд Вельде, в прошлом действительно был агентом ФБР и в годы войны проводил расследование в радиационной лаборатории Беркли.

Позднее Оппенгеймер отзывался о встрече с бывшими учениками как о разговоре, длившемся не более двух минут. Он якобы просто посоветовал им «говорить правду», и они ответили: «Мы не станем лгать». Бом выступил свидетелем на слушаниях КРАД в мае и июне 1949 года. По совету адвоката, знаменитого защитника гражданских прав Клиффорда Дурра, он отказался сотрудничать со следствием, сославшись на первую и пятую поправки к конституции. Принстонский университет, где преподавал Бом, сделал официальное заявление в его поддержку.

Черед Оппенгеймера явиться на особое заседание КРАД за закрытыми дверями наступил 7 июня 1949 года. На допрос прибыли шесть конгрессменов, в том числе Ричард М. Никсон (депутат нижней палаты конгресса от штата Калифорния). Считалось, что Оппенгеймера вызывают в роли председателя консультативного комитета КАЭ по общим вопросам. Однако искушенные конгрессмены не собирались расспрашивать его о политике в области ядерных вооружений, их интересовали охотившиеся за атомными секретами шпионы. Предчувствуя недоброе, Оппенгеймер все же решил явиться без адвоката, потому что не хотел выглядеть виноватым. Вместо адвоката он прихватил с собой Джозефа Вольпе, которого заранее представил как старшего юрисконсульта КАЭ. В течение двух часов Роберт демонстрировал дружелюбие и сговорчивость.

Юрист КРАД вначале заявил, что комиссия не намерена ставить Оппенгеймера в неловкое положение. Однако первым же вопросом было: «Вам известен факт, не так ли, что определенные ученые лаборатории радиации являлись членами коммунистической ячейки?» Оппенгеймер ответил отрицательно. После этого его попросили рассказать о политической деятельности и взглядах его бывших учеников. Роберт отрицал, что еще до войны знал о членстве Вайнберга в Компартии. «Он приехал в Беркли после войны, – уточнил Оппенгеймер, – и взгляды, которые он выражал в это время, отнюдь не были коммунистическими».

Юрист КРАД спросил Оппенгеймера о другом бывшем ученике, докторе Бернарде Питерсе. В ответе Роберта отразилась его типичная наивность. Он полагал, что раз свидетельствует на закрытом слушании, его слова не будут преданы огласке. Правда ли, спросил юрист КРАД, что Оппенгеймер сообщил офицерам службы безопасности Манхэттенского проекта, будто Питерс «опасный человек и наверняка красный»? Оппенгеймер признал, что говорил нечто в этом роде капитану Пиру де Сильве, отвечавшему за соблюдение секретности в Лос-Аламосе. В ответ на просьбу привести подробности Оппенгеймер объяснил, что Питерс состоял в Коммунистической партии Германии и участвовал в уличных битвах с нацистами. Потом его отправили в концлагерь, откуда он чудом сбежал, прибегнув к хитрости. Роберт также добавил, что, прибыв в Калифорнию, Питерс «яростно критиковал» Коммунистическую партию как «недостаточно преданную делу свержения правительства [США] насильственным путем». На вопрос, откуда он знает, что Питерс был членом КПГ, Оппенгеймер ответил: «Помимо всего прочего, он сам мне об этом говорил».

По-видимому, Питерс вызывал у Оппенгеймера неприязнь. В мае, за месяц до слушания, когда Роберт участвовал в конференции Физического общества, о Питерсе спросил старый друг Оппи Сэмюэл Гаудсмит. В качестве консультанта КАЭ Гаудсмит иногда проверял дела, связанные с вопросами безопасности. Питерс попросил его узнать, почему его задвигают, поэтому Гаудсмит поднял досье на Питерса и прочитал слова Оппенгеймера об «опасном человеке», сказанные де Сильве. Когда Гаудсмит спросил Оппи, не изменил ли он своего мнения о Питерсе, тот озадачил его, ответив: «Да вы на него сами посмотрите. Разве такому можно доверять?»

Оппенгеймера расспрашивали и о других знакомых. Когда его спросили, являлся ли членом Компартии его старый друг Хокон Шевалье, он охарактеризовал его «как образчик розового кабинетного радикала», заметив, что не имеет точных сведений о его членстве в Компартии. Относительно «дела Шевалье» Роберт повторил версию, которую рассказал ФБР в 1946 году: растерянный, смущенный Шевалье передал ему высказанную Элтентоном мысль о «передаче информации советскому правительству», а он (Оппенгеймер) во весь голос и «в крепких выражениях потребовал не теряться и не связываться с этим делом». Шевалье ничего не знал об атомной бомбе, добавил Оппенгеймер, пока ее не сбросили на Хиросиму. Комиссия не стала уточнять насчет выхода на трех других ученых, упомянутых в версии событий, которую Оппенгеймер поведал Пашу в 1943 году. Роберт попросту сказал, что по поводу информации о ядерных секретах к нему больше никто не обращался.

Оппенгеймер также вкратце отметил, что Росси Ломаниц был уволен из лаборатории и призван в армию из-за «невероятно опрометчивого проступка». Роберт признал, что Джо Вайнберг и Ломаниц были его друзьями и что еще один бывший аспирант, доктор Ирвинг Дэвид Фокс, участвовал в попытке создания профсоюза в лаборатории радиации. Отвечая на вопрос о Кеннете Мэе, Оппенгеймер назвал его «откровенным коммунистом».

Оппенгеймер очень старался угодить. Называл, где можно, конкретные имена. Но когда его спросили о членстве в партии его брата, Роберт ответил: «Господин председатель, я отвечу на заданные мне вопросы. Однако прошу вас воздержаться от вопросов о моем брате. Если они для вас так важны, вы можете задать их непосредственно Фрэнку. Если вы все же решите задать их мне, я отвечу, но я прошу вас этого не делать».

Проявив редкостную предупредительность, юрист КРАД отозвал вопрос о брате Оппенгеймера. Перед перерывом конгрессмен Никсон заявил, что ответы Оппенгеймера произвели на него «потрясающее впечатление» и что он «невероятно рад видеть его на важном посту нашей программы». Хладнокровное выступление Оппенгеймера понравилось и Джо Вольпе: «Роберт, похоже, решил околдовать конгрессменов своим обаянием». После заседания все шесть членов КРАД по очереди пожали знаменитому ученому руку. Неудивительно, что Роберт по-прежнему полагался на свою славу как на защитный барьер.

Оппенгеймер пережил заседание комиссии без малейшего ущерба для себя, но его бывшим ученикам повезло меньше. Через день после заслушивания Оппенгеймера Бернард Питерс предстал перед комиссией всего на какие-то двадцать минут. Питерс отрицал свою причастность к КП в Германии или США, как и то, что его жена, доктор Ханна Питерс, состояла в партии и что он был знаком со Стивом Нельсоном.

Питерс терялся в догадках о том, что Оппенгеймер мог рассказать комиссии днем раньше, поэтому по пути в Рочестер остановился в Принстоне и заглянул к наставнику. Оппи пошутил: «Сам Бог направлял их вопросы так, что мне не пришлось говорить ничего предосудительного». Однако неделей позже свидетельские показания Роберта на закрытом заседании просочились в «Рочестер таймс-юнион». Заголовок вопил: «Доктор Оппенгеймер однажды назвал Питерса “наверняка красным”». Коллеги Питерса прочитали, что он бежал из Дахау с помощью «хитрости» и отзывался о Коммунистической партии как недостаточно преданной делу вооруженного восстания.

Питерс немедленно понял, что может потерять работу. Не далее как годом раньше кто-то из КРАД слил еще одно свидетельское показание, и после того, как «Рочестер таймс-юнион» опубликовала статью под заголовком «Ученый РУ подозревается в шпионаже», Питерс подал на газету в суд. Тяжба завершилась мировым соглашением и символической компенсацией в один доллар. Когда вышла вторая статья, Питерс сразу понял, чем грозит возобновление подозрений. Он немедленно опроверг показания Оппенгеймера, заявив «Рочестер таймс-юнион»: «Я никогда не говорил доктору Оппенгеймеру либо кому-нибудь другому, что состоял в Коммунистической партии, потому что я в ней никогда не состоял. Однако я действительно говорил, что меня восхищает мужественная борьба этой партии против нацизма… и восхищают герои, погибшие в концлагере Дахау». Питер признал, что его политические взгляды по сей день остаются «неортодоксальными», приведя в пример свое твердое неприятие расовой дискриминации и веру в «желательность социализма». Но коммунистом он не был.

В тот же день Питерс написал Оппенгеймеру письмо, вложив в него вырезку с газетной статьей, в котором просил прояснить, говорил ли Роберт подобные вещи на заседании КРАД. «Вы правы в том, что я призывал к “прямым акциям” против фашистских диктатур. Но можете ли вы припомнить хотя бы один случай, когда я призывал бы к таким действиям в стране, где большинство народа поддерживает правительство, которое оно выбрало?» Питерс далее спрашивал: «Откуда вы взяли драматическую историю о моем участии в уличных побоищах? Хотел бы я, чтобы так оно и было». Питерс был настолько взбешен, что спросил у адвоката, хватит ли ему улик, чтобы подать на Роберта в суд за клевету.

Через пять дней, 20 июня, Оппенгеймер позвонил адвокату Питерса Солу Линовитцу и передал сообщение для Ханны Питерс: он выражает «крайнее возмущение» газетной статьей и настаивает, что его слова на слушании были переданы в искаженном виде. Роберт сообщил, что с нетерпением желает поговорить с Бернардом.

Вскоре после этого Фрэнк Оппенгеймер, Ханс Бете и Виктор Вайскопф хором выразили болезненное удивление, что Оппи мог оговорить коллегу подобным образом. Вайскопф и Бете написали, что у них не укладывается в голове, как он мог сказать подобные вещи о Питерсе. Они потребовали «разъяснить недоразумение и сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить увольнение Питерса с работы». Бете написал: «Я помню, что вы отзывались о семействе Питерсов в самых лестных выражениях, и они определенно считали вас другом. Как можно было представить побег Питерса из Дахау в качестве свидетельства его склонности к “прямым акциям”, а не стремления избегнуть смертельной опасности?»

Эдвард Кондон, друг Оппи по Геттингену и одно время его заместитель в Лос-Аламосе, был разгневан и «неописуемо шокирован». Кондон, занимавший теперь должность директора Бюро стандартов США, и сам бывал мишенью для нападок правых с Капитолийского холма. 23 июня 1949 года он писал своей жене Эмилии: «Я убежден, что Роберт Оппенгеймер теряет рассудок. <…> Если Оппи по-настоящему выйдет из равновесия, это ввиду его положения и авторства отчета Ачесона – Лилиенталя о международном контроле над атомной энергией может возыметь крайне тяжелые последствия. <…> Если он сломается, это будет настоящая трагедия. Я всего лишь надеюсь, что он не утащит за собой многих других. Питерс говорит, что показания, которые дал на него Оппи, содержат массу откровенной лжи, несмотря на то что правда определенно была ему известна».

Кондон в разговоре с женой сообщил, что слышал от людей в Принстоне, будто «Оппи пребывал последние недели в состоянии крайне высокого напряжения… и, похоже, пережил срыв из опасения, что сам подвергнется нападкам. Разумеется, он понимает, что сам был замешан в левой деятельности в Беркли не меньше других, кого в ней обвиняют. <…> Такое впечатление, что он пытается купить собственную неприкосновенность, став доносчиком…»

Расстроенный Кондон отправил Оппи резкое письмо: «Я долго мучился бессонницей, пытаясь понять, как вы могли говорить подобным образом о человеке, с которым были знакомы так долго и который, как вам известно, является хорошим физиком и гражданином. В голову невольно приходит подозрение, что вы решили бездумно купить свою неприкосновенность, сделавшись доносчиком. Надеюсь, что это не так. Вы прекрасно знаете, что, если эти люди поднимут ваше собственное досье и обнародуют его, то оно затмит все предыдущие “разоблачения”».

Через несколько дней Фрэнк Оппенгеймер привез Питерса на встречу с приехавшим в Беркли братом. Питерс описал их встречу в письме Вайскопфу: «Разговор с Робертом вышел тягостным. Сначала он упирался и не желал говорить, правду или ложь написали в газете». Когда Питерс потребовал рассказать правду, Оппи подтвердил, что его показания воспроизведены правильно. «Он сказал, что совершил ужасную ошибку», – писал Питерс. Оппи пытался объяснить, что не подготовился к такого рода вопросам и понял всю пагубность своих слов, только прочитав их в печатном виде. На вопрос, почему Роберт обманул его во время их встречи в Принстоне, Оппенгеймер «сильно покраснел» и ответил, что не может это ничем объяснить. Питерс все еще настаивал, что Оппи неправильно его понял: хотя он действительно посещал уличные митинги германских коммунистов, членом партии он никогда не был.

Роберт согласился написать редактору газеты письмо с поправками и извинениями. В письме, опубликованном 6 июля 1949 года, Оппенгеймер объяснил, что доктор Питерс «убедительно опроверг» информацию о том, что когда-либо являлся членом Коммунистической партии или выступал за насильственное свержение правительства США. «Я верю его заявлению», – писал Оппенгеймер. Он решительно выступил в защиту свободы слова: «Политические взгляды, какими бы радикальными они ни были и как свободно бы ни выражались, не должны лишать ученого права на карьеру в науке…»

Питерс счел письмо «не очень удачным актом лицемерия». И все-таки оно помогло спасти его должность в Рочестерском университете. Он вскоре понял: без доступа к засекреченным исследованиям и государственным исследовательским проектам его карьера в Америке не сдвинется с мертвой точки. В конце 1949 года, когда Питерс высказал намерение уехать в Индию, Госдеп отказал ему в паспорте. В следующем году Госдеп сменил гнев на милость, и Питерс поступил на должность преподавателя бомбейского Института фундаментальных исследований Тата. В 1955 году после того, как Госдепартамент отказал ему в обмене паспорта, Питерс принял гражданство Германии. В 1959 году он и Ханна переехали в Копенгаген в Институт Нильса Бора, где и закончили свою карьеру.

По сравнению с Бомом и Ломаницем Питерс еще легко отделался. Прошло чуть больше года, и обоим предъявили обвинение в неуважении к конгрессу. После ареста Бома 4 декабря 1950 года (он был отпущен под залог в 1500 долларов) Принстон освободил его от обязанностей преподавателя и даже запретил появляться на территории кампуса. Через полгода Бом был оправдан судом. Принстон, однако, решил не продлевать с ним контракт, истекший в июне того же года.

Ломаницу выпала еще более тяжкая участь. После заслушивания в КРАД его уволили из Университета Фиска, после чего он два года работал поденщиком – смолил крыши, ворочал мешки, обрезал деревья. В июне 1951 года Ломаниц предстал перед судом по обвинению в неуважении к конгрессу. Даже будучи оправданным, Ломаниц не мог найти никакой другой работы, кроме ремонта железнодорожного полотна по ставке 1,35 доллара в час. Его не принимали на преподавательскую работу до 1959 года. Как ни удивительно, Ломаниц не держал обиды на Оппенгеймера. Он не винил Роберта за то, как с ним обошлись ФБР и политическая культура эпохи. Однако смутное недовольство все же сохранилось. В прошлом Ломаниц «почти боготворил» Оппенгеймера и не считал его «злонамеренным» человеком. По прошествии многих лет он, однако, сказал, что «сожалеет о слабости Оппенгеймера».

Хотя Оппенгеймер не мог защитить бывших учеников, сам он иногда вел себя так, словно боялся быть заподозренным в близких с ними отношениях. Эти люди представляли собой связующее звено с его политическим прошлым и тем самым – угрозу его политическому будущему. Он явно испытывал страх. Когда Бом потерял работу в Принстонском университете, Эйнштейн предложил взять его в Институт перспективных исследований своим ассистентом. Великий ученый все еще не отказывался от мысли о пересмотре квантовой теории и говорил, что «если кто и способен это сделать, то только Бом». Оппенгеймер зарубил идею. Бом мог обернуться для института политической обузой. По рассказу одного свидетеля, Оппенгеймер даже приказал Элеанор Лири не пускать Бома в институт. Лири объявила сотрудникам института: «Доктор Оппенгеймер не принимает Дэвида Бома. Не принимает».

С точки зрения целесообразности у Оппенгеймера имелись все основания держаться от Бома подальше. Но, с другой стороны, когда Бом узнал о месте преподавателя в Бразилии, Оппенгеймер написал твердое рекомендательное письмо. Бом провел остаток карьеры за границей, сначала в Бразилии, потом в Израиле и, наконец, в Англии. Когда-то он глубоко уважал Оппенгеймера, и, хотя со временем эти чувства стали двойственными, Бом не винил Оппи в своем изгнании из Америки. «Мне кажется, что он, насколько мог, поступал со мной честно», – говорил Бом.

Бом понимал, что Оппенгеймер испытывает большие душевные мучения. Вскоре после газетных сообщений о свидетельстве Оппи против Питерса на заседании КРАД Бом вызвал бывшего учителя на честный разговор. Он напрямую спросил, почему тот оговорил товарища. «Он сказал мне, что у него в тот момент сдали нервы, – вспоминал Бом. – Ему стало невмоготу. <…> Я не запомнил его слова в точности, но смысл был именно такой. У него есть склонность совершать иррациональные поступки, когда ему становится невмоготу. Он сказал, что сам не понял, зачем это сделал». Разумеется, это случилось с ним не впервые. Так было на беседе с Пашем в 1943 году, во время аудиенции у Трумэна в 1945 году и еще случится во время слушаний по вопросу об отзыве секретного допуска в 1954 году. Бернард как-то заметил в разговоре с Вайскопфом: «Он [Оппенгеймер] явно до слез боится слушаний, но это – плохое объяснение. <…> Очень печально видеть человека, которого я так высоко ценил, в состоянии столь низкого морального падения».

Всего через шесть дней после дачи свидетельских показаний КРАД, в начале июня 1949 года, Оппенгеймер был вызван в Вашингтон под свет юпитеров на открытое заседание Объединенной комиссии конгресса по ядерной энергии. На заседании обсуждался вопрос экспорта радиоизотопов, предназначенных для научных исследований в зарубежных лабораториях. Единственный член комиссии, выступивший против, Льюис Стросс, был убежден, что экспорт таких материалов опасен, потому что радиоизотопы могли найти применение в производстве атомной энергии. Незадолго до заседания, пытаясь добиться отмены постановления КАЭ, Стросс выступил против экспорта изотопов на слушании в Объединенной комиссии.

Когда Оппенгеймер явился в зал заседаний сената, он уже знал о позиции Стросса. Роберт не разделял ее и четко дал понять, что считает такое отношение глупостью. «Никто не заставит меня отрицать, – заявил Оппенгеймер, – что изотопы могут использоваться в производстве атомной энергии. Лопата тоже может. И бутылка пива может». В аудитории послышались смешки. В зале в тот день оказался молодой репортер Филип Стерн. Стерн понятия не имел, в кого целил ученый, однако сразу понял, что «Оппенгеймер кого-то поднимал на смех».

Зато Джо Вольпе прекрасно знал, кого поднимал на смех Оппенгеймер. Сидя рядом со Льюисом Строссом, он покосился на соседа и не удивился, когда лицо члена КАЭ побагровело, как свекла. Следующая фраза Оппенгеймера вызвала еще больше смеха: «Согласно моей собственной оценке важности изотопов, они занимают на этой шкале место где-то посредине между электронными приборами и витаминами».

После заседания Оппенгеймер непринужденно спросил Вольпе: «Ну как я выступил?» Юрист озабоченно ответил: «Чересчур хорошо, Роберт. Чересчур». Возможно, Оппенгеймер не намеревался унизить Стросса из-за пустячного, как он считал, разногласия. Увы, снисходительный тон нередко прорывался наружу в поведении Оппи. «Нередко» не то слово, как сказали бы многие друзья. Такой тон был частью его преподавательского стиля. «Роберт умел заставить взрослого человека почувствовать себя нашкодившим школяром, – говорил один из его друзей, – а гиганта – букашкой». Однако Стросс не был учеником Роберта. Он был влиятельным, обидчивым и мстительным человеком, не прощающим оскорблений. В тот день он покинул зал заседаний в лютом гневе. «Я хорошо помню ужасное выражение на лице Льюиса, – через много лет рассказывал другой член КАЭ Гордон Дин. – Столько ненависти редко увидишь на чьем-то лице».

Отношения между Оппенгеймером и Строссом постепенно ухудшались с начала 1948 года, когда Оппи дал понять, что не допустит вмешательства в свои директорские полномочия. До памятного заседания они не раз вступали в разногласия по другим связанным с КАЭ вопросам. Теперь же Оппенгеймер приобрел опасного врага, имевшего власть и влиятельность во всех сферах профессиональной жизни.

После коллизии на заседании Объединенной комиссии один из попечителей Института перспективных исследований, доктор Джон Ф. Фултон, заявил, что ожидает от Стросса подачи заявления на выход из совета попечителей. «Мне кажется, Роберт Оппенгеймер никогда не будет чувствовать себя уютно на посту директора Института перспективных исследований, – писал Фултон другому попечителю, – пока в совете попечителей продолжает находиться мистер Стросс». Однако у Стросса имелись союзники, которые помогли ему избраться на пост председателя совета попечителей института, и он сразу дал понять, что не собирается уходить лишь потому, что имел «наглость… не согласиться с доктором Оппенгеймером по научному вопросу». Стросс был зол и вынашивал злобу, пока не свел счеты.

На следующий день, 14 июня 1949 года, свидетелем на слушании КРАД выступил Фрэнк Оппенгеймер. За два года до этого в интервью репортеру газеты он отрицал, что когда-либо состоял в Коммунистической партии. Он не собирался делать из своего членства в партии тайны, но однажды поздно вечером ему позвонил репортер «Вашингтон таймс-геральд» и объяснил, что утром в газете выйдет некая статья. Зачитав по телефону ее содержание, репортер спросил, что о ней думает Фрэнк. «Статья содержала много всякого рода лживых утверждений, – рассказал Фрэнк. – Информация о моем членстве в партии накануне войны была единственной правдой. Они попросили меня высказаться, и я заявил, поступив совершенно глупо, что вся статья – ложь от начала до конца. Мне не надо было вообще ничего говорить». Когда статью опубликовали, власти Университета Миннесоты потребовали от Фрэнка дать письменное опровержение. Опасаясь потерять работу, Фрэнк с помощью юриста составил заявление, в котором поклялся, что никогда не состоял в Коммунистической партии.

Но теперь, поговорив с Джеки, Фрэнк решил рассказать правду. Утром на слушании он показал, что они с Джеки были членами Компартии три с половиной года с начала 1937-го до конца 1940-го или начала 1941 года. Он признал, что носил в это время партийный позывной Фрэнк Фолсом. По рекомендации адвоката Клиффорда Дурра Фрэнк отказался давать показания о чужих политических взглядах. «Я не могу говорить о моих друзьях», – заявил он. Юрист КРАД и конгрессмены по очереди давили на Фрэнка, требуя назвать имена. В ответ на многократные просьбы бывшего агента ФБР, конгрессмена Вельде назвать причину, по которой он отказывался отвечать на вопросы комиссии, Фрэнк заявил, что не станет говорить о политических связях друзей, «потому что люди, с которыми я встречался по жизни, имели достойный образ мыслей и действовали из лучших побуждений. Мне не известен ни один случай, когда они замышляли, обсуждали или говорили что-либо противоречащее целям конституции и законам Соединенных Штатов Америки». В отличие от брата Фрэнк не сдал позиции и не назвал ни одного имени.

Слушание произвело на Фрэнка и Джеки впечатление сюрреалистического спектакля. Джеки пылала праведным гневом. Сидя в приемной комиссии палаты представителей в ожидании своей очереди давать показания, она посмотрела в окно и поразилась контрасту между мраморными зданиями на Капитолийском холме, окруженными ухоженными лужайками, и рядами ветхих лачуг, в которых обитало негритянское население. Рядом играли босые, оборванные дети. «Все они страдали от рахита и недоедания. Игрушками им служила всякая дрянь, подобранная на улице. Я сидела, читала, прислушивалась и смотрела в окно, то задаваясь вопросом, что со мной сделает комиссия, то все больше кипя от гнева, что какой-то тип смеет подозревать меня в антиамериканской деятельности».

Позже Фрэнк заявил репортерам, что вступил в партию в 1937 году «в поисках решения проблем безработицы и нужды в самой богатой и производительной стране мира».

Оба, растеряв иллюзии, покинули партийные ряды в 1940 году. Фрэнк заявил, что ничего не знал о шпионаже в Лос-Аламосе или радиационной лаборатории Беркли: «Я не слышал ни о какой коммунистической деятельности, меня никто не просил передавать информацию, и я никому ее не передавал. Я трудился с полной отдачей сил и считаю, что внес ценный вклад». Не прошло и часа, как репортеры сообщили Фрэнку, что Университет Миннесоты принял решение о его увольнении с должности доцента кафедры физики. Два года назад он сказал неправду, и этого в глазах университетского руководства было достаточно, чтобы отстранить его от преподавательской работы. Фрэнк всего три месяца недотянул до пожизненного контракта. После встречи с ректором университета, однако, стало ясно, что надеяться не на что. Он покинул кабинет ректора в слезах.

Фрэнк был убит горем. Всю тяжесть случившегося он осознал, лишь попытавшись вернуться в Беркли. Фрэнк наивно полагал, что Лоуренс примет его под свое крыло, однако Эрнест ответил отказом.

Дорогой Лоуренс!

Что происходит? Два с половиной года назад ты меня обнимал и желал удачи. Предлагал вернуться на работу, когда захочу. А теперь говоришь, что я больше не угоден. Кто стал другим, ты или я? Разве я предал нашу страну или твою лабораторию? Нет, конечно. Я не сделал ничего подобного. <…> Ты не согласен с моими политическими взглядами, но ты с ними и раньше не соглашался… поэтому мне кажется, ты потерял голову настолько, что больше не переносишь никого, кто бы тебе в чем-то перечил. <…> Твои действия по-настоящему удивляют и ранят меня.

Искренне твой

Фрэнк

Годом раньше Фрэнк и Джеки купили высоко в горах Колорадо близ Пагоса-Спрингс скотоводческое ранчо с участком площадью 800 акров. Они планировали использовать его как летнюю резиденцию. Осенью 1949 года неожиданно для многих друзей пара уехала туда в добровольную, по-спартански суровую ссылку. «Мне никто не предложил работу, – написал Фрэнк Бернарду Питерсу, – поэтому мы определенно проведем здесь всю зиму. Господи, как здесь красиво! Только тот, кто здесь побывал, поймет наше решение остаться». Ранчо располагалось на высоте 2500 метров, зимой в этом краю стоял невыносимый холод. «Джеки сидела в хижине с биноклем, – вспоминал Филип Моррисон, – и наблюдала за телящимися на снегу коровами. Приходилось выбегать и спасать новорожденных телят от замерзания».

Следующие десять лет милый и умный брат Роберта Оппенгеймера пробивался скотоводством. От ближайшего городка его отделяли двадцать миль. Агенты ФБР, словно в напоминание о себе, регулярно приезжали и опрашивали соседей. Иногда они заглядывали на ранчо и предлагали Фрэнку рассказать о других членах КП. Однажды агент спросил его: «Хотите вернуть себе работу в университете? Если хотите, сотрудничайте с нами». Фрэнк неизменно отвечал отказом. В 1950 году он написал: «Наконец-то по прошествии многих лет я понял: ФБР не пытается расследовать мое дело, оно пытается отравить среду, в которой я живу, покарать меня за левые убеждения, настраивая против меня друзей, соседей, коллег и вызывая у них подозрения ко мне».

Роберт приезжал на ранчо почти каждое лето. Хотя Фрэнк смирился со своим положением, Роберту не давала покоя мысль, что его брат живет такой жизнью. «Я действительно почувствовал себя как хозяин ранчо, – говорил Фрэнк. – Я им и был. Брат, однако, не верил, что я могу быть скотоводом, и очень хотел, чтобы я вернулся в мир науки, хотя и ничего не мог для этого сделать». В течение следующего года Фрэнк получил запросы с предложением преподавать физику за границей – в Бразилии, Мексике, Индии и Англии, однако Госдепартамент упорно отказывал ему в паспорте. В Америке работу никто не предлагал, он был внесен в черный список. Через несколько лет Фрэнк был вынужден продать одну из картин – «Первые шаги» (по Милле) Ван Гога, выручив 40 000 долларов.

Крайне раздосадованный судьбой брата Роберт обсуждал с судьей Верховного суда Феликсом Франкфуртером, попечителем Гарварда Гренвилем Кларком и другими учеными-законниками возможности института по организации продуманной критики программ обеспечения благонадежности и безопасности, с помощью которых администрация Трумэна оправдывала карательные меры против Фрэнка и учеников Оппи. Он сказал Кларку, что, на его взгляд, президентский исполнительный приказ о благонадежности, процедуры оформления секретного доступа в КАЭ и разбирательства КРАД «создают во многих отдельных случаях необоснованные преграды и аннулируют свободу научных исследований, мнений и слова». Вскоре после этого Оппенгеймер пригласил старого друга, доктора Макса Рэдина, декана кафедры права Калифорнийского университета Беркли, провести в институте сезон 1949–1950 года и написать эссе о противоречиях в клятве верности штату Калифорния.

* * *

Все эти годы Оппенгеймер был убежден, что его телефоны прослушиваются. Как-то раз в 1948 году коллега по Лос-Аламосу, физик Ральф Лэпп, пришел в кабинет Оппи обсудить просветительскую работу по вопросам контроля над вооружениями. Лэпп опешил, когда Оппенгеймер вдруг поднялся и вывел его за дверь, бормоча: «Здесь даже у стен есть уши». Роберт подозревал, что за ним ведут слежку. «Он всегда помнил о слежке, – вспоминал доктор Луис Хемпельман, физик и друг Оппи по Лос-Аламосу, ставший частым гостем в Олден-Мэноре. – Роберт производил такое впечатление, будто за ним действительно ходили по пятам».

Телефоны Оппенгеймера прослушивались в Лос-Аламосе, а в 1946–1947 годы ФБР установило подслушивающие устройства у него дома в Беркли. Когда Роберт переехал в Принстон, оперативный отдел ФБР в Ньюарке, штат Нью-Джерси, получил приказ следить за его деятельностью, однако электронное наблюдение было признано нецелесообразным. Тем не менее предписывалось «предпринять все усилия по разработке конфиденциальных скрытых источников информации в ближайшем окружении Оппенгеймера». К 1949 году Бюро завербовало как минимум одного тайного осведомителя – женщину, знакомую с Оппенгеймером неформально по работе в университете. Весной 1949 года отдел в Ньюарке доложил Дж. Эдгару Гуверу: «Дальнейшей информации, которая свидетельствовала бы о неблагонадежности доктора Оппенгеймера, не получено». Через несколько лет Оппенгеймер с иронией заметил: «Правительство потратило больше денег на подслушивание моих разговоров, чем на мою зарплату в Лос-Аламосе».

Глава двадцать девятая. «Я уверена, что она именно поэтому бросала в него вещами»

Его семейные отношения казались просто ужасными. Но Роберт не обмолвился бы вам о них и словом.

Присцилла Даффилд

Пока Фрэнк и Джеки с трудом налаживали хозяйство на скотоводческом ранчо в Колорадо, Роберт управлял своей вотчиной в Принстоне. Директорские обязанности не поглощали его энергию полностью. Примерно треть своего времени Оппи тратил на институтские дела, треть – на физику и другие интеллектуальные занятия, а еще одну треть – на поездки, выступления и присутствие на закрытых заседаниях в Вашингтоне. Старый друг Гарольд Чернис упрекнул его: «Настало время, Роберт, отказаться от политической жизни и вернуться к физике». Роберт промолчал, очевидно, взвешивая ответ, и Чернис продолжил: «Не чувствуешь ли ты себя человеком, схватившим тигра за хвост?» На что Роберт наконец ответил: «Да».

Иногда поездки позволяли ему отдохнуть от Принстона и жены. В глазах читателей «Лайф», «Тайм» и других журналов семейная жизнь Роберта выглядела идиллией. На фотографиях отец с трубкой в зубах читал книгу двум маленьким детям, из-за плеча смотрела красавица-жена, у ног лежала любимица семьи, немецкая овчарка по кличке Бадди. «Он добр и ласков с женой и детьми, – писал автор главной статьи о семье Оппенгеймеров в журнале “Лайф”. – Дети накормлены, очень его любят и крайне вежливы со всеми вокруг…» Если верить журналу, Оппенгеймер каждый день приходил с работы в 18.30 и играл с детьми. Каждое воскресенье родители брали с собой Питера и Тони на поиски талисмана удачи – четырехлистных ростков клевера. «Миссис Оппенгеймер – практичная женщина, она не разрешает держать найденные ростки клевера в доме и заставляет детей жевать их на месте».

Однако люди, хорошо знакомые с Оппенгеймером, понимали, что жизнь в Олден-Мэноре была не сахар. «Его семейные отношения казались просто ужасными, – говорила бывшая секретарша Роберта в Лос-Аламосе Присцилла Даффилд. – Но Роберт не обмолвился бы вам о них и словом».

Семейная жизнь Оппенгеймера протекала мучительно сложно. Роберт во многом полагался на Китти. «Она была его главным доверенным лицом и советчицей, – говорила Верна Хобсон. – Он ничего от нее не скрывал. <…> Жутко от нее зависел». Роберт нередко брал на дом институтскую работу, и жена часто помогала принимать решения. «Она его очень любила, а он ее», – убежденно свидетельствовала Хобсон. В то же время Верна и другие близкие друзья по Принстону знали о горячечной неуемности Китти, вызывавшей стресс у всех окружающих. «Какая странная личность. Ярость, болезненная обида, сметливость и остроумие – все в одном человеке. Ее постоянно что-то грызло. Она всегда была какая-то напряженная».

Хобсон знала Роберта и Китти как мало кто другой. Верна и ее муж Уайлдер Хобсон впервые встретились с Оппенгеймерами в 1952 году на новогоднем ужине у общего друга, новеллиста Джона О’Хары. Вскоре после первой встречи Хобсон поступила на работу к Роберту и проработала у него долгие тринадцать лет. «Он был чрезвычайно требователен к сотрудникам, а Китти предъявляла к секретаршам не меньше требований, чем ее муж. Так что приходилось работать на двух требовательных начальников сразу, они впустили меня в свою жизнь, и я половину времени проводила у них дома».

Китти, заложница привычки, каждый понедельник после обеда устраивала в Олден-Мэноре женские посиделки. Ее гостьи обменивались сплетнями, некоторые пили до самого вечера. Китти называла эти собрания своим «клубом». Жена одного из физиков Принстона окрестила группу «стаей птиц-подранков». «Китти окружала себя проблемными женщинами, почти все они в некотором роде страдали алкоголизмом». Китти еще в Лос-Аламосе налегала на мартини. Теперь же пьянки иногда заканчивались жуткими сценами. Хобсон, употреблявшая алкоголь в умеренных дозах, вспоминала: «Иногда она напивалась до такой степени, что не держалась на ногах и не могла связать двух слов. А иногда отключалась полностью. В то же время я много раз видела, как она брала себя в руки в ситуациях, когда это не казалось возможным».

Одной из постоянных собутыльниц Китти была Пат Шерр, подруга по Лос-Аламосу, три месяца ухаживавшая за новорожденной Тони. Чета Шерр переехала в Принстон в 1946 году, и, как только Оппенгеймеры обосновались в Олден-Мэноре, Китти завела привычку навещать подругу по два-три раза в неделю. Китти явно тяготилась одиночеством. «Она приезжала в одиннадцать утра, – вспоминала Шерр, – и не уходила до четырех пополудни», поглощая в процессе изрядное количество скотча из запасов подруги. Однажды Пат призналась, что у нее не осталось денег на покупку выпивки. «Ох, какая я дура, – сказала Китти. – Я принесу свою бутылку и оставлю ее у тебя».

Дружеские связи Китти были одновременно интенсивны и мимолетны. Она вдруг прилеплялась к кому-нибудь и в потоке откровения изливала душу. Шерр не раз наблюдала такие сцены. Китти без утайки рассказывала новым знакомым все подробности своей жизни, в том числе интимные. «Она все время испытывала нужду постоянную говорить о подобных вещах», – вспоминала Шерр. Китти умела быть хорошей подругой, но всегда стремилась это выпячивать. В конце концов наступал момент, когда она набрасывалась на подругу и публично ее унижала. «Китти испытывала определенную тягу к оскорблению других людей», – говорила Хобсон.

С Китти часто случались всякие недоразумения, и пьянство только усиливало эту тенденцию. В Принстоне она периодически попадала в мелкие автоаварии. Почти каждый вечер засыпала в постели с зажженной сигаретой. Постельное белье изобиловало прожженными сигаретами дырками. Однажды ее разбудил пожар в комнате. Она потушила его, схватив предусмотрительно оставленный Робертом в спальне огнетушитель. Как ни странно, Роберт почти никогда не вмешивался и реагировал на безалаберные выходки жены со стоическим смирением. «Он знал о повадках Китти, – заметил Фрэнк Оппенгеймер, – но не хотел этого показывать все по той же причине – не мог себе позволить признать поражение».

Как-то раз Абрахам Пайс разговаривал с Оппенгеймером в его кабинете, как вдруг оба они увидели на лужайке перед Олден-Мэнором явно нетрезвую Китти. Когда она проходила мимо двери кабинета, Роберт попросил: «Не выходите». В такие моменты, писал Пайс, «мне становилось его жалко». Однако при всей жалости к другу Пайс не мог взять в толк, почему его друг терпит такую женщину. «Совершенно независимо от пьянства, – писал Пайс, – я считал Китти самой отвратительной из всех знакомых мне женщин – по причине ее жестокости».

Хобсон видела в Китти не только пороки и понимала, почему Роберт любил жену. Он принимал ее такой, какой она была, и отдавал себе отчет в ее неисправимости. Роберт однажды признался Хобсон, что до приезда в Принстон консультировался насчет Китти с психиатром. Невероятно, но он признался секретарше, что психиатр предложил на время поместить Китти в психлечебницу. На это Роберт не мог пойти. Поэтому ему самому пришлось играть для Китти роль «и врача, и медсестры, и психиатра». Он сообщил Хобсон, что принял это решение «с открытыми глазами и готов примириться с вытекающими из него последствиями».

Фримен Дайсон сделал похожие наблюдения: «Роберту Китти нравилась такой, какой она была, он пытался навязать ей другой образ жизни так же мало, как это пыталась делать она. <…> Я бы сказал, что Оппенгеймер целиком и полностью зависел от жены, она служила ему твердой опорой. Рассматривать ее поведение как клинический случай и пытаться исправить его, мне кажется, было не в его характере и не в ее тоже». Еще один принстонский знакомый, журналист Роберт Странски, тоже подтвердил: «Роберт был предан ей как никто другой. Он реально прежде всего стремился защитить ее. <…> Не терпел, когда ее кто-то критиковал».

Роберт понимал, что выпивкой Китти пыталась заглушить душевную боль и что эта боль никогда не пройдет. Он не делал попыток отвадить ее от пьянства и не отказывался от своего вечернего коктейльного ритуала. Его мартини отличались большой крепостью, и он пил их с большим удовольствием. В отличие от Китти Роберт поглощал алкоголь медленно и размеренно. Пайс, считавший час коктейлей «варварским обычаем», все же говорил, что Роберт «всегда был устойчив к алкоголю». Тем не менее тот факт, что Роберт пьет вместе с женой-алкоголичкой, не оставался без внимания. «Он всех потчевал самыми вкусными, самыми холодными мартини, – говорила Шерр. – Оппи совершенно намеренно спаивал своих гостей». Роберт собственноручно смешивал джин с мартини, добавляя в джин лишь немного вермута, и разливал смесь по охлажденным в морозилке бокалам на тонких ножках. Один из сотрудников факультета назвал особняк Оппенгеймеров «Бурбон-Мэнором».

Некоторым пассивное отношение Роберта к пьянству жены казалось странным. Что бы она ни вытворяла с ним или с собой, он не покидал ее до конца жизни. Старого друга Оппи по Лос-Аламосу, доктора Луиса Хемпельмана, восхищало бережное отношение Роберта к жене. Луис и Элинор Хемпельман приезжали к Оппенгеймерам два-три раза в год и считали, что хорошо знают эту семью. Роберт никогда не просил у друга советов как у профессионала, а попросту спокойно и деловито описывал ситуацию. «Он воистину проявлял ангельское терпение, – вспоминал Хемпельман. – Всегда сочувствовал, никогда не раздражался. Очень хорошо с ней ладил. Чудесный муж».

Однажды Роберту все-таки пришлось вмешаться. Китти не только пила, но и часто принимала снотворное от бессонницы. В один из вечеров она превысила дозу, и ее пришлось срочно везти в больницу. После этого случая Оппенгеймер попросил секретаршу купить запирающуюся шкатулку. В будущем, сказал он, Китти будет получать таблетки только от него. Такой порядок держался некоторое время, но постепенно сошел на нет. Много лет спустя Роберт Сербер утверждал, что Китти «никогда не пила слишком много для обычного человека». Он считал, что поведение Китти объяснялось трудноизлечимой болезнью: «Китти страдала от панкреатита… ей приходилось принимать сильные болеутоляющие средства, после которых она выглядела как пьяная. Я сам не раз это наблюдал, когда бывал у Оппенгеймеров». Готовясь к мероприятию, Китти, по словам Сербера, «в последнюю минуту брала себя в руки и принимала таблетку демерола, чтобы продержаться весь вечер, отчего казалась пьяной. Однако она была отнюдь не пьяна».

Источник недовольства Китти определенно коренился в ее душе. Обязанность играть роль «жены начальника» только усугубляла положение. На приемах, когда от нее как от хозяйки требовалось стоять и приветствовать вереницу гостей, она нередко просила побыть рядом Пат Шерр. Последняя однажды спросила ее, зачем это нужно, и Китти ответила: «Я хочу, чтобы ты была наготове и поддержала меня, если я начну падать». Шерр подумала, что подруга «нервничает и не уверена в себе». Китти устрашающе действовала на тех, кто ее не знал. В другое время казалась живой и веселой. И то и другое было притворством. Когда Китти просили принять участие в лицедействе, она, как полагала Шерр, «до смерти пугалась».

Свободомыслящая и эксцентричная Китти плохо подходила к чопорному и провинциальному высшему обществу Принстона. Один коллега Абрахама Пайса как-то сказал: «Если ты одиночка, то сойдешь там с ума. А если женат, то с ума сойдет твоя жена». Принстон сводил Китти с ума.

Оппенгеймеры не искали сближения с принстонским обществом. «Люди присылали им приглашения, но они никому не наносили визитов, – вспоминала Милдред Голдбергер. – Им почему-то никогда не было дела до этой части жизни Принстона, которая, по нашему опыту, представляла собой ее самую лучшую часть». У Голдбергеров возникла стойкая антипатия к Оппенгеймерам. Милдред вслух называла Китти «нечестивой» женщиной, полной «безотчетной злобы». Муж Милдред, физик Марвин Голдбергер, который потом станет ректором Калтеха, считал Роберта «чрезвычайно надменным и сложным человеком. Он был очень едок и высокомерен… а Китти и вовсе была невыносима».

Китти чувствовала себя в Принстоне, как тигрица в клетке. Когда местных жителей приглашали в дом Оппенгеймеров на ужин, они со временем усвоили, что на солидную еду нечего рассчитывать. Качество ужина напрямую зависело от настроения Китти. Роберт встречал гостей с кувшином своего знаменитого коктейля. «Мы сидели на кухне, – вспоминала Джеки Оппенгеймер, – пили и болтали, и никакой еды. Потом часов в десять вечера Китти жарила яичницу с чили – вот и вся закуска». Ни Роберт, ни Китти, казалось, никогда не бывали голодны. Однажды летним вечером они пригласили на ужин Пайса и помимо обычных мартини подали лишь чашку супа вишисуаз. Суп действительно был вкусный. Роберт и Китти «рассыпались в экстравагантных похвалах о его качестве». Однако никаких других блюд не последовало. Выждав приличествующее время, голодный Пайс вежливо извинился и поехал в Принстон, где купил два гамбургера.

В море неудовлетворенности брак служил Китти единственной надежной гаванью. Она полностью зависела от Роберта. Китти изо всех сил старалась играть роль образцовой хозяйки дома, «прибегая по первому зову, делая все, чтобы ему угодить». Однажды вечером, когда Оппенгеймер стоял в углу гостиной, беседуя с группой гостей, Китти вдруг выпалила: «Я тебя люблю». Явно смущенный Оппенгеймер только кивнул в ответ. «Было видно, – вспоминала Пат Шерр, – что он не обрадовался. Не стал сюсюкать в ответ. Китти иногда вытворяла такие вещи неожиданно для всех».

Шерр была знакома с Оппенгеймерами в Лос-Аламосе и в первые годы их жизни в Принстоне, вероятно, была лучшей подругой Китти. Последняя, похоже, делилась с ней супружескими секретами. «Она его обожала, – говорила Шерр. – Вне всяких сомнений». Правда, на суровый взгляд Шерр, Роберт не отвечал взаимностью. «Я уверена, что он бы на ней никогда не женился, если бы она не забеременела. <…> Мне кажется, он не отвечал на ее любовь и вообще был неспособен ответить на чью-то любовь». В противоположность Шерр, Верна Хобсон всегда утверждала, что Роберт любил Китти. «Мне кажется, он очень крепко за нее держался, – говорила Хобсон. – Не всегда ее слушал, но уважал ее политические взгляды и ум». Хобсон смотрела на брак Роберта его глазами. И Шерр, и Хобсон подозревали, что проблемы коренились в несходстве темпераментов. Китти в своих увлечениях доходила до крайности, Роберт же на удивление подчас вел себя отстраненно. Китти не могла не выражать свои эмоции или гнев вслух. Роберт не подставлял плечо и не реагировал на ее эмоции. «Я уверена, что она именно поэтому бросала в него вещами», – говорила Хобсон.

Китти рассказывала Шерр, что спала со многими мужчинами, но ни разу не изменяла Роберту. Разумеется, то же самое нельзя было сказать о самом Роберте. Хотя жена, скорее всего, не знала о его любовной связи с Рут Толмен, она жестоко ревновала его к тем, к кому он проявлял симпатию. Еще одна лос-аламосская знакомая Джин Бэчер считала, что Китти раздражал любой, кто сближался с Робертом. Хобсон припомнила, как Роберт однажды пожаловался ей, что проблема Китти отчасти заключалась в ее «безумной [к нему] ревности. Китти терпеть не могла, когда его хвалили либо ругали, потому что и то и другое ставило его в центр внимания… она ему завидовала».

Китти жаловалась Шерр, что «Оппи не умеет играть и веселиться». По ее словам, муж был «слишком привередлив». Китти, разумеется, не ошибалась, считая Роберта безумно надменным и отчужденным. Он никогда не давал волю эмоциям. Муж и жена выглядели полярными противоположностями друг друга. В то же время непохожесть вызывала взаимное притяжение. Хотя их брак нельзя было назвать удачным, после десяти лет и рождения двух детей Оппенгеймеров связали прочные узы взаимозависимости.

Вскоре после переезда в Принстон Шерр была приглашена в Олден-Мэнор на пикник. После пикника горничная принесла трехлетнюю Тони из детской спальни. Шерр с тех пор, как Оппи предложил ей удочерить Тони в Лос-Аламосе, больше не видела ребенка. «Очень милая девочка, – вспоминала Шерр. – Высокие, как у Китти, скулы, черные глаза и черные волосы, но кое-что от Оппи в ней тоже было». Тони подбежала к отцу и взобралась ему на колени. «Она положила голову ему на грудь, – сказала Шерр, – он обнял ее. И, посмотрев на меня, кивнул». Шерр, чуть не прослезившись, поняла, что он хотел сказать. «Он молча говорил мне: ты была права, я ее очень люблю».

И все же Оппенгеймерам недоставало жизненной энергии для выполнения родительских обязательств. «Мне кажется, быть ребенком Роберта и Китти Оппенгеймер, – заметил сосед по Принстону Роберт Странски, – величайшее несчастье». «Чисто внешне, – говорила Шерр, – он был очень мил с детьми. Я ни разу не видела, чтобы он вышел из себя». Однако с годами ее отношение радикально изменилось. Шерр заметила, что шестилетний Питер вел себя тихо и стеснительно, и, чтобы расшевелить мальчика, посоветовала Китти показать его детскому психиатру. Однако, поговорив с мужем, Китти сообщила, что тот не хочет подвергать ребенка психотерапии, которую Роберт сам с отвращением перенес в детстве. Это возмутило Шерр, она приняла Роберта за одного из тех отцов, кто «не допускает мысли, что его сын может нуждаться в помощи». Он «разонравился ей как человек». «Чем больше я за ним наблюдала… чем чаще его видела, тем меньше он мне нравился, интуиция подсказывала мне, что он ужасный отец».

Шерр судила Роберта слишком строго. И он, и Китти пытались поддерживать контакт с сыном. Когда Питеру было шесть или семь лет, Китти помогла ему смастерить электрическую игрушку – квадратную дощечку со множеством лампочек, звонков, предохранителей и переключателей. Питер называл ее «моя диковина» и продолжал играть с ней целых два года. Однажды вечером 1949 года Дэвид Лилиенталь заглянул к Оппенгеймерам и застал Китти сидящей на полу и терпеливо пытающейся починить «диковину». Через час, когда она ушла на кухню готовить ужин, Роберт «с видом любящего свое чадо родителя занял место на полу, где его жена пыталась разобраться с путаницей проводов». Пока Роберт сидел с сигаретой в зубах и возился с проводами, Питер прибежал на кухню и громко спросил Китти: «Мама, а папа не сломает “диковину”?» Все присутствующие рассмеялись при мысли о том, что человек, управлявший созданием «штучки», мог не справиться с детской игрушкой.

Несмотря на подобные сцены семейной идиллии, Роберт, вероятно, слишком часто отвлекался, чтобы быть заботливым отцом. Однажды Фримен Дайсон спросил его, не трудно ли Питеру и Тони иметь отцом «такого проблематичного человека». Роберт с привычной беспечностью ответил: «О, с ними все в порядке. У них нет воображения». Дайсон позже заметил, что Роберт был способен «в чувствах к окружающим на быстрые, непредсказуемые переходы от теплоты к холодности». Детям приходилось нелегко. «Постороннему вроде меня, – рассказал впоследствии Пайс, – семья Оппенгеймера казалась адом на Земле. Но самое худшее было то, что страдать неизбежно приходилось двум детям».

Несмотря на «диковину» и прочие подарки, между Китти и Питером так и не возникло настоящей близости, их отношения оставались довольно натянутыми. Роберт видел причину в Китти. «Роберт считал, – говорила Хобсон, – что из-за эмоциональной вспышки их любовной страсти Питер родился слишком рано и что Китти никогда это не простила». К одиннадцатилетнему возрасту Питер стал пухленьким, и Китти непрерывно придиралась к нему из-за лишнего веса. С едой в доме и без того было не густо, а Китти вдобавок посадила Питера на строгую диету. Между матерью и сыном часто возникали стычки. «Она превращала жизнь мальчика в ад», – свидетельствовала Хобсон. Шерр соглашалась с ней: «Китти была с ним очень и очень нетерпелива. Она была напрочь лишена интуитивного понимания детей». Роберт безучастно стоял в стороне, а когда на него нажимали, в споре всегда принимал сторону Китти. «Он [Роберт] относился к детям с любовью, – вспоминал доктор Хемпельман. – Никогда их не наказывал. Это всегда делала Китти».

По всеобщим отзывам, Питер был обычным непоседливым ребенком. В раннем детском возрасте он, как и большинство мальчишек, шумел, был очень активен и плохо слушался. Однако Китти видела в поведении сына отклонение от нормы. Она однажды призналась Бобу Серберу, что отношения с Питером оставались хорошими до семилетнего возраста, потом вдруг изменились, и она не могла понять, по какой причине. Питер был великим созидателем. Подобно его дяде Фрэнку, умел мастерить своими руками удивительные вещи, разбирать и снова собирать различные устройства. Увы, мальчик не блистал в школе, что Китти считала недопустимым. «Питер был жутко чувствительным ребенком, – говорил Гарольд Чернис, – и ему очень трудно приходилось в школе. <…> Но это не имело отношения к недостатку способностей». В ответ на материнские придирки Питер замыкался в себе. Сербер запомнил, что в возрасте пяти-шести лет Питер, «похоже, испытывал голод по любви». Однако тинейджером он вел себя очень сдержанно. «Заглянешь на кухню Оппенгеймеров, – говорил Сербер, – а Питер там, как тень… старается никому не попадаться на глаза».

К дочери Китти относилась совершенно иначе. «Ее преданность Тони была глубока, – вспоминала Хобсон, – и выражала настоящую любовь и восхищение. <…> Тони мать желала добра и счастья, а с Питером обращалась просто ужасно». В детстве дочь Оппенгеймеров всегда выглядела безмятежным и спокойным ребенком. «С шести- или семилетнего возраста Тони, – делилась наблюдениями Хобсон, – неизменно оставалась благоразумной и невозмутимой, радуя своих родителей. <…> Тони никогда никому не доставляла забот».

В конце 1951 года врачи обнаружили у семилетней девочки легкую форму полиомиелита и посоветовали родителям увезти ее в места с теплым, влажным климатом. На Рождество Оппенгеймеры арендовали двухмачтовый кеч «Команч» длиной двадцать два метра и две недели ходили под парусом вокруг острова Санта-Крус, входящего в состав американских Виргинских островов. Хозяин и шкипер «Команча» Тед Дейл, радушный, компанейский человек, быстро завоевал симпатию Роберта. Дейл привел судно к острову Сент-Джон – крохотной жемчужине с девственными белыми пляжами и бирюзовой водой. Бросив якорь в бухте Транк-Бей, они высадились на берег и отправились в экспедицию. Очарованный Роберт написал Рут Толмен письмо с описанием острова. Рут ответила: «Очевидно, теплые воды, красочные рыбы и пассаты пошли на пользу и восстановили здоровье». Сент-Джон произвел на Оппенгеймеров неизгладимое впечатление. Тони преодолела вспышку полиомиелита. Через много лет она вернется сюда и сделает райский остров своим постоянным местом жительства.

Необщительность и отстраненность Роберта помогали ему переносить неприятные моменты в семейной жизни, возникавшие по вине Китти. Он сознательно решил не расторгать брак, и надо отдать Китти должное – она вполне умела контролировать свое поведение, когда это требовалось. Пьяная ли, трезвая ли, эта женщина обладала железной волей. Однажды, когда у Дайсонов случилась семейная размолвка, Китти прибежала на помощь, как была – в голубых джинсах, с грязными от работы в саду руками. «Она была оплотом силы и для нас, и для Роберта, – свидетельствовал Фримен Дайсон. – Китти была во многом сильнее Роберта и в некотором роде надежнее. Она никогда не оставляла впечатления, что нуждается в помощи. Иногда она напивалась – что правда, то правда, однако я никогда не думал о ней, как о потерявшей контроль над собой алкоголичке».

И если у Китти были враги, то друзья тоже были. «Нам всегда так весело с тобой, мы любим бывать у тебя в гостях», – писала Элинор Хемпельман после очередного визита в Олден-Мэнор. Когда в особняк приехали погостить друзья Оппенгеймеров по Лос-Аламосу Дики и Марта Парсонсы, Китти часто вывозила их на пикники и потчевала яичницей, черной икрой и сыром на ржаных тостах с шампанским. Парсонс, консерватор и карьерист, ставший к тому времени адмиралом ВМС, очень любил вступать с Оппенгеймерами в пространные философские дебаты. «Дорогой Оппи, – писал он после одного из таких визитов в сентябре 1950 года, – по обыкновению уик-энд, проведенный с вами и Китти, стал для нас главным событием сезона. В такой атмосфере легче решать наши маленькие и даже мировые проблемы».

Китти умела быть как несносной, так и обворожительной и грамотной. Она обладала озорным чувством юмора. Однажды вечером, прощаясь с гостями после ужина, Китти окинула взглядом полную фигуру Чарли Тафта и заявила: «Я очень рада, что вы не похожи на своего брата [крайне худого сенатора Роберта Тафта]». Роберт, вскинув руки, воскликнул: «Китти!» На что та под смех окружающих ответила: «Я то же самое сказала Аллену Даллесу». Как и Роберт, Китти умела хорошо сыграть свою роль. И хотя искусственная наигранность за ней тоже водилась, они на пару с Робертом не раз успешно выступали как образцовая интеллигентная супружеская пара.

«Еще один обед состоялся, – писала Урсула Нибур, супруга доктора Рейнгольда Нибура, стипендиата, приехавшего в институт на один год, – в доме Оппенгеймеров в прекрасный весенний день. Китти украсила дом массой желтых нарциссов». Там же присутствовали Джордж Кеннан с женой. «Роберт вел себя как самый обаятельный, гостеприимный хозяин». После обеда гости спустились в нижние жилые покои пить кофе. В ходе беседы Роберт выяснил, что Кеннан не знаком с творчеством поэта XVII века Джорджа Герберта. Герберт был одним из любимых поэтов Оппи, он достал с полки старое издание и начал читать вслух «своим проникновенным голосом» стихотворение Герберта «Шкив», посвященное человеческой неугомонности – черте, которой был сполна наделен и сам Оппенгеймер.

Создав Адама, Бог

Сосуд с благами взял…

Стихотворение заканчивалось следующими строками:

Так спрячем эту суть,

Чтобы душа Адамова металась,

Ища покоя… Чтоб когда-нибудь,

Пусть не любовь познав, так хоть усталость,

Он пал бы мне на грудь!..[26]

Глава тридцатая. «Он держал свое мнение при себе»

Наша атомная монополия подобна тающему на солнце торту из мороженого…

Роберт Оппенгеймер, журнал «Тайм», 8 ноября 1948 года

Двадцать девятого августа 1949 года на спецполигоне в Казахстане Советский Союз провел тайное испытание атомной бомбы. Через девять суток американский самолет атмосферной разведки В-29 в северном регионе Тихого океана с помощью бумажного фильтра, специально предназначенного для этой цели, засек взрыв по его радиоактивному следу. 9 сентября новость доложили высокопоставленным чиновникам в администрации Трумэна. Все отказывались в нее поверить, да и сам Трумэн выразил сомнения. Чтобы прийти к окончательному выводу, улики поручили проанализировать группе экспертов. Как и следовало ожидать, министерство обороны назначило старшим группы Ванневара Буша. Во время телефонного разговора он предположил, что ввиду технического характера вопроса старшим лучше было бы назначить доктора Оппенгеймера. Генерал ВВС заявил, что военные предпочитают Буша.

Буш согласился, но настоял, чтобы Оппенгеймера тоже включили в группу. Звонок Буша застал Оппенгеймера сразу же после возвращения из «Перро Калиенте». Группа экспертов собралась утром 19 сентября и заседала пять часов. Хотя заседание вел Буш, многие вопросы ставил Оппенгеймер. К обеду все согласились, что улики неопровержимы: «Джо-1» действительно представлял собой испытание атомной бомбы, причем близкой родственницы плутониевой бомбы, созданной в рамках Манхэттенского проекта.

На следующий день Лилиенталь доложил президенту о выводах экспертной группы и попросил его немедленно выступить с заявлением. Лилиенталь упомянул в своем дневнике, что Трумэн «не соглашался, пока не перебрал все контрдоводы». Президент упирался, не веря, что Советы могли создать настоящую бомбу. Он сказал Лилиенталю, что хочет взять несколько дней на размышление. Услышав об этом, Оппенгеймер не поверил своим ушам и пришел в негодование. Он был уверен, что Америка упускает возможность захватить инициативу.

Наконец тремя днями позже все еще сомневающийся Трумэн неохотно выступил с заявлением об атомном взрыве на территории Советского Союза. Президент подчеркнуто не упомянул, что речь идет об атомной бомбе. «И что теперь? – лаконично отреагировал Оппенгеймер. – Главное, не кипятиться».

«Операцию “Джо” можно было предсказать», – спокойно заявил Оппенгеймер репортеру журнала «Лайф» осенью того же года. Он всегда считал, что американская монополия на ядерное оружие долго не продержится. Годом раньше в интервью журналу «Тайм» Оппенгеймер предупредил: «Наша атомная монополия подобна тающему на солнце торту из мороженого…» Теперь Роберт высказал надежду, что появление бомбы у Советов убедит Трумэна сменить курс и возобновить прерванные в 1946 году усилия по установлению международного контроля над ядерными технологиями. В то же время он боялся, что администрация сгоряча наломает дров, – до него доходили слухи о планах превентивного удара. Дэвид Лилиенталь застал друга в «исступленном, нервическом состоянии». Оппи сказал Лилиенталю: «На этот раз мы должны не упустить шанс и покончить с тлетворным влиянием секретности».

Оппенгеймер считал одержимость администрации Трумэна секретностью иррациональной и контрпродуктивной. Он и Лилиенталь весь год пытались подтолкнуть президента и его советников к большей открытости в ядерных вопросах. Теперь, когда у Советов появилась своя бомба, рассудили они, чрезмерная секретность окончательно потеряла смысл. На заседании консультативного комитета КАЭ по общим вопросам Оппенгеймер выразил надежду, что достигнутый в СССР успех подвигнет США к принятию «более рациональной политики безопасности».

В то время как Оппенгеймер предостерегал от резких ответных шагов, законодатели в конгрессе уже начали обсуждать меры реагирования на действия Советского Союза. В считаные дни Трумэн утвердил предложение Объединенного комитета начальников штабов по наращиванию производства ядерного оружия. Ядерный арсенал США, состоявший в июне 1948 года из 50 бомб, к июню 1950 года быстро дорос до 300. И это было только начало. Член КАЭ Льюис Стросс разослал служебную записку, в которой утверждал, что военное превосходство США над Советами вот-вот сократится. Воспользовавшись термином из области физики, Стросс заявил, что Америка должна вернуть себе абсолютное преимущество за счет «квантового скачка» в технологиях. Стране, говорил он, нужна экстренная программа разработки термоядерного супероружия.

До октября 1949 года Трумэн даже не слышал о супероружии. Узнав о нем, президент немедленно заинтересовался. Оппенгеймер всегда был настроен скептически. «Я не уверен, что эта дрянь сработает, – писал он Конанту, – или что ее можно доставить к цели чем-то еще, кроме упряжки волов». Он намекал, что такая бомба будет слишком тяжела для доставки по воздуху. Глубоко расстроенный этическими последствиями создания оружия в тысячи раз более разрушительного, чем атомная бомба, Оппенгеймер искренне надеялся, что проект окажется технически неосуществимым. Супербомба, основанная на принципе ядерного синтеза, намного превосходившая атомную бомбу, созданную на основе деления ядер, гарантированно раскручивала маховик гонки ядерных вооружений. Физика термоядерного синтеза имитировала реакции, происходящие внутри Солнца, что означало: у взрыва на основе синтеза нет физического предела. Мощность взрыва можно было легко увеличить за счет дополнительного количества тяжелого водорода. Самолет с супербомбами на борту мог за несколько минут уничтожить миллионы человек. Такое оружие было слишком велико для любой военной цели, оно предназначалось для массового неизбирательного истребления всего живого. Вероятность создания водородной бомбы пугала Оппенгеймера в такой же мере, в какой восхищала различных генералов ВВС, их сторонников в конгрессе и ученых, поддерживавших Эдварда Теллера и его план создания супероружия.

Еще в сентябре 1945 года Оппенгеймер составил секретный отчет особой научной экспертной группы, в состав которой помимо него вошли Артур Комптон, Эрнест Лоуренс и Энрико Ферми. Отчет рекомендовал «не предпринимать усилий [по созданию водородной бомбы] в настоящее время…» Однако о вероятности разработки такого оружия тоже «не следовало забывать». Отчет не ставил вопрос ребром. Официально Оппенгеймер не выдвинул каких-либо нравственных соображений. В то же время Комптон от своего имени, а также от имени Оппенгеймера, Лоуренса и Ферми письменно объяснил Генри Уоллесу: «Мы считаем, что разработка [водородной бомбы] не должна осуществляться главным образом потому, что мы скорее предпочли бы проиграть войну, чем победить, устроив огромную катастрофу для всего человечества, которую неизбежно вызвало бы решительное применение этого оружия». (Курсив наш.)

За четыре года многое изменилось. Отношения с Советским Союзом ухудшились, ядерное оружие стало краеугольным камнем новой американской политики сдерживания, ядерный арсенал США разросся до 100 единиц, причем на вооружение поступали все более мощные бомбы. Возник вопрос: какой эффект возымеет новое оружие гигантской силы, если оно будет создано, для национальной безопасности США?

Девятого октября 1949 года Оппенгеймер отправился в Кембридж, штат Массачусетс, на заседание комитета попечителей Гарварда, в который его избрали весной того же года. Он остановился в доме Конанта на Квинси-стрит. Между Робертом и ректором Гарварда «состоялась длительная серьезная дискуссия, не имевшая, правда, никакой связи с Гарвардом». Оба знали, что в том же месяце им предстоит выступить с рекомендациями относительно супероружия на заседании консультативного комитета КАЭ по общим вопросам. Поэтому они, естественно, дали волю своим опасениям, и Конант заявил, что скорее умрет, чем допустит создание водородной бомбы. Конанта возмущало, что цивилизованная страна вообще могла рассматривать изготовление столь мерзкого, смертоносного оружия. Он считал его инструментом геноцида.

Двадцать первого октября, получив сведения о ходе термоядерных исследований, Оппи написал длинное письмо Конанту. Он признал, что на момент их последней встречи «я склонялся к тому, что супербомба может сыграть свою роль». Он был по-прежнему уверен, что «в техническом плане она ненамного отличалась от того, что мы обсуждали больше семи лет назад: это оружие не имеет четко определенной конструкции, сметы, способов доставки и военной пользы». Единственное, что изменилось в стране за семь лет, так это общественный климат. Оппенгеймер указывал, что за работу взялись «два опытных пропагандиста – Эрнест Лоуренс и Эдвард Теллер. Проект много лет был любимым детищем Теллера, а Эрнест был убежден, что нам следует извлечь уроки из операции «Джо» [ядерных испытаний в СССР] и что русские вскоре сами создадут супербомбу, так что было бы лучше успеть раньше них».

Оппенгеймер и остальные члены консультативного комитета по-прежнему считали, что создание водородной бомбы столкнется с большими техническими преградами. В то же время Роберта и Конанта глубоко заботили политические последствия появления супероружия. «Меня по-настоящему беспокоит то, – писал Оппенгеймер Конанту, – что эта вещь захватила воображение депутатов конгресса и военных как единственный ответ на проблему продвижения русских [в области разработки атомного оружия]. Выступать против разработки такого оружия было бы глупо. Мы всегда знали, что его придется создавать. <…> Однако то, что мы полагаемся на него как на средство спасения страны и мира, представляется мне крайне опасным».

Отметив, что экстренная программа создания водородной бомбы уже получила поддержку Объединенного комитета начальников штабов, Оппи встревоженно указал на то, что «настроения в среде физиков тоже начали меняться». Ходили слухи, что даже Ханс Бете собирался вернуться в Лос-Аламос и на постоянной основе подключиться к работам над супероружием.

На самом деле Бете пока еще не принял окончательного решения, его прибытие в Принстон ожидалось после обеда того же дня. Он прибыл вместе с Эдвардом Теллером, ездившим по стране и набиравшим физиков в свою команду в Лос-Аламосе. Теллер утверждал, что Бете якобы уже согласился. Бете отрицал и говорил, что приехал в Принстон посоветоваться с Оппенгеймером. Увы, он застал Оппи «таким же неуверенным, как и он сам, и таким же растерянным относительно того, что следовало предпринять. Я не получил от него ожидаемого совета».

Не открывая своих собственных взглядов на супероружие, Оппи тем не менее ознакомил Бете и Теллера с отрицательным отношением Конанта к экстренной программе. Теллер, приехавший в Принстон с убеждением, что Оппи выступит против нового оружия, был даже рад, что великий ученый занял нерешительную позицию. Теллер всем говорил, что теперь уж Бете точно присоединится к нему в Лос-Аламосе.

Однако Бете в выходные дни обсудил водородную бомбу со своим другом Виктором Вайскопфом, заявившим, что война с применением термоядерного оружия будет чистым самоубийством. «Мы оба согласились, – сказал Бете, – что после такой войны, даже если мы ее выиграем, мир прекратит свое существование… тот самый мир, который мы тщились сохранить. Мы потеряем то, за что боролись. Разговор получился очень длинным и очень сложным для нас обоих». Через несколько дней Бете позвонил Теллеру и сообщил о своем решении. «Он был разочарован, – вспоминал Бете, – я же почувствовал облегчение». Несмотря на то что главную роль сыграл Вайскопф, Теллер был убежден, что Бете отговорил Оппенгеймер.

Тем временем Роберт вел свои собственные серьезные разговоры, мучительно пытаясь, несмотря на научные, политические и нравственные сомнения, прийти к окончательному решению. Ответственность как председателя консультативного комитета КАЭ заставляла его обуздывать свои инстинкты и естественные побуждения. Он старался меньше говорить и больше слушать. Конант, однако, не был связан такими условностями. Он дал резкий ответ на письмо Оппенгеймера от 21 октября, сообщив Оппи – возможно, по телефону, – что в случае обсуждения вопроса о супероружии в комитете «определенно выступит против этой безумной авантюры».

В пятницу 28 октября 1949 года в два часа дня Оппенгеймер объявил открытым восемнадцатое (с января 1947 года) совещание консультативного комитета КАЭ по общим вопросам, проходившее в конференц-зале на Конститьюшн-авеню. В течение трех дней Исидор Раби, Энрико Ферми, Джеймс Конант, Оливер Бакли (руководитель лабораторий телефонной компании «Белл»), Ли Дюбридж, Хартли Роу (директор «Юнайтед фрут компани») и Сирил Смит заслушивали выступления таких экспертов, как Джордж Кеннан и генерал Омар Брэдли, а также подробно обсуждали достоинства и недостатки супербомбы. Члены КАЭ Льюис Стросс, Гордон Дин и Дэвид Лилиенталь тоже иногда участвовали в заседаниях. Все присутствующие понимали, что от администрации Трумэна требовался твердый, конкретный ответ на советские испытания. За сутки до заседания Лилиенталь отметил в своем дневнике, что Эрнест Лоуренс и прочие поборники супербомбы «пускали слюнки, почуяв запах крови». Эти люди, писал он, считали, что «тут нечего и думать…». Перед официальным открытием совещания Оппенгеймер показал собравшимся письмо отсутствующего члена комитета, химика Гленна Сиборга. В 1954 году критики Оппенгеймера утверждали, будто он умолчал о наличии письма, однако один из членов комитета, Сирил Смит, запомнил, как Оппи показал его всем присутствующим еще перед началом совещания. Сиборг неохотно признал, что водородная бомба нужна Америке. «Хотя я сожалею о невероятных усилиях, которые придется приложить нашей стране, – писал он, – должен признать, что не вижу, как их можно избежать. <…> Чтобы набраться храбрости и рекомендовать отказаться от такой программы, я должен сначала услышать солидные аргументы против».

Оппенгеймер нарочно не стал высказывать свое отношение, пока все не выговорятся. «Он держал свое мнение при себе, – вспоминал Дюбридж. – Мы все выходили, огибая стол, и высказывали свое мнение, оно у всех было негативным». Лилиенталь расслышал, как Конант, «настолько побледневший, что кожа, казалось, стала прозрачной», пробормотал: «Мы уже создали одного Франкенштейна», как если бы желал сказать – зачем создавать еще одного? Раби вспоминал, что во время обсуждения в субботу и воскресенье «Оппенгеймер шел в фарватере Конанта». По словам Дина, «очень подробно обсуждались нравственные последствия». Лилиенталь в субботу вечером записал в дневнике, что Конант «резко выступил против [водородной бомбы] по моральным соображениям». Когда Бакли заявил, что между атомной бомбой и супероружием нет моральной разницы, по свидетельству Лилиенталя, «Конант не согласился: мораль имеет разные степени важности». А когда Стросс заметил, что окончательное решение все равно будет приниматься в Вашингтоне, а не всенародным голосованием, Конант ответил: «Но приживется ли оно, будет зависеть от того, как страна посмотрит на нравственную сторону вопроса». Конант даже спросил: «Нельзя ли это рассекретить? Я имею в виду тот факт, что такой вопрос вообще рассматривается?..»

Раби попал в точку, предсказав, что Вашингтон, несомненно, начнет осуществление проекта и что разница лишь в том, «кто готов к нему присоединиться, а кто нет». На субботнем заседании, длившемся весь день, Ферми поначалу предложил «провести исследование и сделать супербомбу», заметив, что техническая реализуемость «не снимает вопроса: стоит ли ее применять?». Лилиенталь тоже определился: супероружие «не укрепит оборону в целом, оно может принести вред, уменьшив перспективы успеха в другом направлении – движении к миру».

К воскресенью среди восьми присутствующих членов комитета сложился консенсус: они решили выступить против экстренной программы разработки супербомбы по научным, техническим и нравственным соображениям. Раби и Ферми сформулировали свое особое мнение, назвав новое оружие «злом, под каким углом его ни рассматривать» и предложив американскому правительству «призвать все страны мира присоединиться к нашему торжественному обещанию» отказаться от его создания. Оппенгеймер колебался, не подписаться ли под особым мнением Раби и Ферми, но в конце концов он и большинство членов комитета попросту выступили против ускоренной программы строительства водородной бомбы на том основании, что в таком оружии не было необходимости как в сдерживающем факторе, как не было и пользы для американского общества.

Оппенгеймер предлагал включить в отчет еще и практический анализ, «будет ли термоядерная бомба дешевле или дороже в изготовлении, чем атомная», однако комитет и без того четко заявил, что политика в области ядерного оружия не может осуществляться в нравственном вакууме. Выразив убеждение, что научно-техническим работам по созданию супероружия успех гарантирован в лучшем случае процентов на пятьдесят, члены комитета в первую очередь подробно объяснили, почему экстренная программа подорвет безопасность Америки.

Ограничивать вопрос технической или политической стороной дела было, по их мнению, не только безответственностью, но и нарушением служебного долга. В конце концов, об этом заявляли ветераны Манхэттенского проекта, те самые люди, которые вложили свои научные знания в создание атомной бомбы. Они выполнили эту задачу с патриотическим энтузиазмом, откликнулись на призыв правительства создать новое оружие для войны. Оппенгеймер сам сдерживал ученых вроде Силарда и Роберта Уилсона, с нравственных позиций выступавших против применения атомной бомбы против Японии. Однако эти споры происходили в условиях тотальной войны в то время, когда атомная бомба была новинкой, а ее создатели не имели большого опыта в вопросах государственной политики.

В 1949 году положение было совершенно иным. Америка не вела войну, советский успех привел к новому опасному витку гонки ядерных вооружений, а члены консультативного комитета считались наиболее хорошо информированными и опытными учеными-атомщиками Америки. Все они пришли к единому мнению: оружие, способное уничтожить на планете все живое, нельзя обсуждать в военно-политическом вакууме. Моральные соображения были не менее важны, чем технический анализ.

«Применение такого оружия приведет к гибели бесчисленного количества людей, – писал Оппенгеймер. – Это оружие не предназначено для разрушения военных или полувоенных объектов. Поэтому оно выводит политику истребления гражданского населения далеко за рамки обычной атомной бомбы».

Оппенгеймер опасался, что супербомба окажется слишком мощным оружием или, выражаясь иначе, любая военная цель окажется «слишком мала» для термоядерной бомбы. Если бомба, сброшенная на Хиросиму, имела мощность 15 000 тонн в тротиловом эквиваленте, то взрыв термоядерной бомбы, если бы ее удалось создать, имел бы эквивалент в сто миллионов тонн тротила. Супероружие было слишком велико даже для уничтожения городов. Оно легко могло истребить все живое на площади от 150 до 1000 квадратных миль. Отчет консультативного комитета КАЭ делал вывод: «супербомба может легко превратиться в орудие геноцида». Даже если ее не использовать, сам факт, что США имеют на своем вооружении орудие геноцида, в конечном счете был бы вреден для безопасности страны. «Наличие такого оружия в нашем арсенале, – сообщал отчет, подписанный большинством членов комитета, – возымеет далеко идущие последствия для международного имиджа США». Трезвомыслящие люди планеты могли подумать, что Америка решила устроить армагеддон. «Поэтому мы считаем, что психологический эффект наличия такого оружия в наших руках нанес бы ущерб нашим интересам».

Подобно Конанту, Раби и другим ученым, Оппенгеймер надеялся, что супербомбу никогда не создадут и что отказ от ее производства позволит начать переговоры с русскими о контроле над вооружениями. «Мы считаем, что супербомбу не следует создавать, – написал Оппенгеймер, выражая мнение большинства. – Человечество вполне обойдется без демонстрации того, что такое оружие может быть создано…»

Как впоследствии заметил Макджордж Банди, авторы отчета, по сути, убедительно обосновали необходимость договоров о контроле над вооружениями, которые были заключены в 1970-е годы. Но как быть, если мирное предложение США отвергнут? Что, если Советы первыми сделают супербомбу? В таком случае русским пришлось бы ее испытать – водородную бомбу невозможно изготовить без испытаний, которые невозможно утаить. «На довод относительно того, что русские могут разработать такое же оружие, мы отвечаем: наша затея их не остановит. А если они применят это оружие против нас, нашего запаса атомных бомб хватит для ответного удара, сравнимого по мощности с супероружием».

Так как супербомба являлась неудобным с военной точки зрения оружием ввиду нехватки больших целей, Оппенгеймер и прочие участники комитета, подписавшие отчет, утверждали, что было бы экономичнее и в военном смысле эффективнее ускорить производство небольших тактических атомных боеприпасов из расщепляющихся материалов. Вместе с наращиванием в Западной Европе обычных вооруженных сил ядерное оружие поля боя обеспечило бы Западу намного более эффективное и правдоподобное сдерживающее противодействие вероятному советскому вторжению. Это было первое предложение из области ядерной «достаточности», стратегической концепции, предлагавшей формировать ядерный арсенал для конкретной задачи, а не на основе бессмысленной накопительной гонки вооружений.

Оппенгеймер был доволен выводами, сделанными комитетом. Личный секретарь Кэтрин Расселл не разделяла оптимизма своего шефа. Закончив печатать отчет комитета, она предсказала: «Вас ждут большие неприятности». Тем не менее Оппи был рад слышать, что 9 ноября 1949 года члены КАЭ тремя голосами к двум поддержали рекомендации консультативного комитета. Члены комиссии Лилиенталь, Пайк и Смит проголосовали против экстренной программы создания супероружия, Стросс и Дин – за.

Оппенгеймер наивно полагал, что битва против супероружия выиграна. Вскоре, однако, выяснилось, что Теллер, Стросс и другие сторонники водородной бомбы не собирались отступать. Сенатор Брайен Макмахон сказал Теллеру, что его «тошнит от отчета консультативного комитета». Макмахон считал, что война с Советами «неизбежна». Шокированному Лилиенталю сенатор заявил, что США должны «побыстрее смести Советы с лица земли, пока те не сделали то же самое с нами…». Адмирал Сидни Соерс предупреждал: «Или мы ее [водородную бомбу] сделаем, или русские сбросят ее на нас без предупреждения». Многие вашингтонские чиновники высказывали похожие апокалиптические пророчества. Дебаты о супероружии разожгли тлеющие истерические настроения периода холодной войны и поделили ответственных лиц и политиков на два враждующих лагеря – сторонников гонки вооружений и приверженцев контроля над вооружениями.

Под давлением лоббистов Трумэн попросил председателя КАЭ Лилиенталя, министра обороны Луиса Джонсона и госсекретаря Дина Ачесона еще раз рассмотреть вопрос и представить окончательные рекомендации. Лилиенталь, разумеется, был настроен решительно против разработки супероружия. Джонсон выступал «за». Ачесон пока не определился. Обладая острым политическим чутьем, он хорошо понимал, чего хотят в Белом доме. После того как Оппенгеймер ввел его в курс дела, госсекретарь перевел детальные объяснения Оппи в упрощенную форму. «Я выслушал его предельно внимательно, – сообщил Ачесон коллеге, – но так и не понял, что пытался сказать Оппи. Как можно “на собственном примере” убедить враждебно настроенного параноика разоружиться?»

Неприкрытый скептицизм Ачесона показал Оппенгеймеру, как мало у него союзников в администрации президента. Правда, один твердый союзник у него был – Джордж Кеннан, готовившийся покинуть той осенью пост начальника отдела политического планирования Госдепартамента. Хотя Ачесон прежде очень ценил советы Кеннана, теперь они редко могли найти общий язык по главным политическим вопросам. Архитектор американской политики сдерживания был недоволен степенью ее милитаризации. Он окончательно лишился иллюзий, когда администрация Трумэна в ответ на неуступчивость Советов разорвала соглашение с СССР и учредила автономное правительство в Западной Германии. Поэтому в конце сентября 1949 года расстроенный, попавший в опалу Кеннан объявил о своем намерении полностью уйти с государственной службы.

Кеннан впервые повстречался с Оппенгеймером в 1946 году на лекции в военном колледже. «Он был одет в обычный коричневый костюм со слишком длинными брюками, – описал встречу Кеннан. – Роберт был больше похож на студента-выпускника факультета физики, чем на знаменитость. Он подошел к краю постамента и говорил, насколько я помню, без бумажки, 40 или 45 минут с такой поразительной безупречностью и ясностью, что никто не решался о чем-то спрашивать».

В 1949–1950 годах между Кеннаном и Оппенгеймером на основе взаимного уважения и образованности сложились близкие дружеские отношения. Оппи пригласил Кеннана в Принстон на секретный семинар по ядерному оружию. Кроме того, Кеннан имел много дел с Оппенгеймером по вопросу доступа Великобритании и Канады к урану. «Он держал уровень очень высоко, – отзывался Кеннан об этих встречах, – был очень подвижен в интеллектуальном плане, точен и проницателен. [На этих встречах] никто не желал заниматься пустяками, все стремились проявить свой интеллект с наилучшей стороны».

Кеннан еще раз приехал в Принстон 16 ноября 1949 года в разгар дебатов о супероружии. Он долго беседовал с Оппенгеймером о «нынешнем состоянии атомной проблемы». Оппи визит друга «вдохновил». Взгляды Кеннана показались ему «не догматичными» и «близкими по духу». На тот момент Кеннан предполагал, что в ответ на появление бомбы у Советов президент мог бы объявить мораторий на создание супероружия. «Ваши предложения, – написал Оппенгеймер Кеннану на следующий день, – показались мне вразумительными…» В то же время он предупредил, что «в нынешнем общественном климате» их не воспримут в Вашингтоне те, чья идея безопасности «приобрела застывший, окончательный вид». О том, насколько окрепло политическое чутье Оппенгеймера, свидетельствует следующее предупреждение: «Мы должны быть готовы встретить и преодолеть возражения тех, кто сочтет ваше предложение слишком опасным».

Получив это предостережение, Кеннан попробовал составить президентское заявление о решении «пока» не создавать водородную бомбу. Он выразительным языком изложил три емкие причины отказа от оружия «практически безграничной разрушительной силы». Его доводы отражали выводы, сделанные консультативным комитетом КАЭ. Во-первых, «это оружие не может ограничиваться чисто военным применением». Во-вторых, «абсолютной безопасности не бывает…», а ядерный арсенал США накопил достаточную мощь, чтобы сдержать любого противника. И в-третьих, «если мы встанем на этот путь, то и других невозможно будет удержать от вступления на него». Скорее наоборот – создание супербомбы почти наверняка подтолкнуло бы другие страны к таким же действиям.

Президент так и не выступил с этим заявлением. Тем не менее через полтора месяца Кеннан развил эти тезисы и включил их в восьмидесятистраничный доклад, освещающий проблему ядерных вооружений в целом. Он показал черновик доклада Оппенгеймеру, который нашел его «совершенно восхитительным». Этот провидческий доклад меньше известен, чем знаменитое эссе Кеннана, написанное в 1947 году для журнала «Форин афферс», в котором он выдвинул идею политики сдерживания, но тем не менее считается одним из знаковых документов начального периода холодной войны. Кеннан сам называл его «одним из важнейших, если не самым важным документом, подготовленным мной на государственной службе». Понимая, что доклад вызовет противоречия, Кеннан 20 января 1950 года отправил его Ачесону в качестве «личной записки».

Этот документ под названием «Меморандум о международном контроле над атомной энергией» предлагал пересмотреть базовые предпосылки, на которых основывался подход администрации Трумэна к бомбе и Советскому Союзу. Разделявший взгляды Оппенгеймера Кеннан указывал на опасность переоценки важности бомбы как панацеи от советской угрозы. Повторяя мнение Оппи, он писал, что «военные люди» ухватились за супероружие как ответ на появление атомной бомбы у русских: «Боюсь, что атомная бомба с ее расплывчатым и крайне опасным посулом “окончательных” результатов… простого решения глубинных проблем человечества будет мешать пониманию моментов, которое необходимо для проведения отчетливой и понятной политики, и уведет нас в сторону злоупотребления и разбазаривания национальной мощи».

Кеннан уговаривал Ачесона не поддерживать создание еще более ужасного оружия массового поражения – супербомбы, не попытавшись сначала договориться с Советами о всеобъемлющем контроле над вооружениями, как это предлагал сделать Оппенгеймер. Даже в случае неудачи переговоров, убеждал Кеннан, США не должны превращать атомное оружие в центральный элемент национальной обороны. Вместо этого американские официальные лица должны объяснить русским, что считают атомное оружие «избыточным элементом нашего основного военного потенциала, средством, которое приходится иметь под рукой на случай, если его используют наши противники». Чтобы удержать Советский Союз от бомбардировки Запада, достаточно, писал Кеннан, небольшого количества такого оружия.

До этого момента меморандум Кеннана следовал логике рекомендаций консультативного комитета КАЭ от 30 октября 1949 года. Его автор, однако, включил в документ еще одну мысль, незадолго до этого высказанную Оппенгеймером. Вместо того чтобы полагаться на большой арсенал атомных бомб, Вашингтону следовало существенно увеличить обычные вооружения, размещенные в Западной Европе. Советы, говорил Кеннан, должны видеть, что Запад готов выставить в Европе достаточное для сдерживания вероятного вторжения количество войск и вооружений. Подобное сдерживание обычными средствами позволило бы Вашингтону придерживаться политики «неприменения ядерного оружия первыми». Америка, утверждал Кеннан, должна «как можно быстрее двигаться в сторону исключения [атомного оружия] из национальных арсеналов вооружений, не требуя глубоких перемен в недрах советской системы».

Кеннан с отвращением относился к сталинскому режиму как к тирании, но не считал самого Сталина безрассудным политиком. Советский диктатор, естественно, был полон решимости защищать свою империю, однако это не означало, что он замышлял военную агрессию против западных союзников. Такая война неизбежно поколебала бы устои его собственного режима. Сталин понимал, что война с Западом могла закончиться гибелью Советского Союза. «Я был твердо убежден, – позднее говорил Кеннан, – что им до чертиков надоело воевать. Сталин не желал новой большой войны».

Другими словами, Кеннан считал, что Советы от вторжения в Западную Европу в 1945–1949 годах удерживала не атомная монополия Америки, а стратегический расчет. Теперь, когда Советы обзавелись собственной атомной бомбой, для Соединенных Штатов, по мнению Кеннана, не было никакого смысла влезать в гонку ядерных вооружений. Подобно Оппенгеймеру, Кеннан считал, что атомная бомба в конечном счете является оружием самоубийства, а потому бесполезна и опасна. Кроме того, он был уверен, что Советский Союз политически и экономически слабее США и что в перспективе Америка способна измотать советскую систему средствами дипломатии и «вдумчивым использованием нашей силы для предотвращения мирового конфликта…».

«Личная записка» на восьмидесяти двух страницах выглядела так, будто к ее созданию приложил руку сам Оппенгеймер, – настолько хорошо она отражала образ мыслей Роберта. Реакция на меморандум стала своеобразным политическим барометром, предвещавшим жестокую бурю. Документ разослали ответственным сотрудникам Госдепа, и все, кто его прочитал, негласно, но твердо его отвергли. Ачесон вызвал Кеннана к себе в кабинет и заявил: «Джордж, если ты будешь настаивать на своих взглядах по этому вопросу, то тебе лучше уволиться из внешнеполитического ведомства, уйти в монахи, встать на углу с жестяной кружкой и вещать: “Грядет конец света, грядет конец света”».

Ачесон и не подумал показывать документ президенту Трумэну. К этому моменту Оппенгеймер хорошо понимал, в какую сторону дует ветер. Эдвард Теллер был близок к победе. Оппи все еще полагал, что термоядерное устройство невозможно создать из-за непреодолимых технических проблем. «Пусть Теллер и [Джон] Уилер рвутся вперед, – по свидетельству очевидцев, сказал Оппенгеймер. – Не мешайте им сесть в лужу». 29 января 1950 года Роберт случайно встретил Теллера на конференции Американского физического общества в Нью-Йорке и признался в своих сомнениях, что Трумэн прислушается к его рекомендациям. Раз так, спросил Теллер, не согласится ли он приехать в Лос-Аламос и подключиться к проекту? «Ни в коем случае», – отрезал Оппи.

Приехав днем позже в Вашингтон на заседание консультативного комитета КАЭ, он решил посетить особое совещание объединенной комиссии конгресса по атомной энергии, созванное сенатором Брайеном Макмахоном для обсуждения вопроса о супербомбе. Оппенгеймер знал, что Макмахон изо всех сил добивался утверждения экстренной программы президентом, и понимал, что его мнение придется не ко двору. Но все равно приехал и заявил сенатору и прочим законодателям: «Я посчитал, что не приехать было бы малодушием с моей стороны, поэтому, если вы считаете, что мы упустили что-то важное, высказывайте ваше несогласие и задавайте вопросы». Он вел себя с вежливым смирением. На вопрос, что будет, если русские сделают супербомбу, а США нет, Роберт ответил: «Если у русских будет это оружие, а у нас нет, это плохо для нас. Но если оружие будет и у нас, и у русских, это для нас так же плохо». Вся суть в том, объяснил Оппенгеймер, что, «ступив на этот путь первыми, мы сделаем шаг, который лишь ускорит разработку их собственной супербомбы». Когда один из конгрессменов спросил, будет ли Земля пригодна для жизни людей после войны с использованием водородных бомб, Оппи ответил: «Вы имеете в виду заражение?» Его больше заботило, сказал он, «нравственное выживание». Он совершенно здраво изложил свою позицию и, хотя никто не подверг сомнению логику его доводов, покинул совещание с полным пониманием, что ни один его участник не изменит своего мнения.

На следующий день, 31 января 1950 года, Лиленталь, Ачесон и министр обороны Луис Джонсон явились в Белый дом, который находился через дорогу от старого здания Госдепа, на совещание с президентом о супероружии. Лилиенталь по-прежнему горячо выступал против экстренной программы. Ачесон в душе соглашался со многими возражениями Лилиенталя, но полагал, что внутриполитические соображения все равно побудят Трумэна одобрить запуск программы: «Американский народ просто не потерпит промедления с ядерными исследованиями по такому жизненно важному вопросу…» Джонсон согласился с ним и сказал Лилиенталю: «Нам надо защитить президента». Вот к чему все свелось. Настоящие вопросы, связанные с безопасностью нации, потеряли всякую значимость из-за упрощенчества, навязанного внутренней политикой.

Коллеги тем не менее согласились, что Лилиенталь имеет полное право высказать свое мнение в Белом доме. Однако, едва тот открыл рот, как Трумэн перебил его вопросом: «Русские могут ее сделать?» Все трое кивнули. «Тогда у нас нет выбора, – отрезал Трумэн. – Мы будем действовать». Лилиенталь заметил в дневнике, что Трумэн «явно решил, как поступит, еще до того как мы перешагнули через порог». Несколькими месяцами раньше Лилиенталь предупреждал Трумэна, что демагоги в конгрессе попытаются повлиять на него в вопросе супербомбы. «Меня трудно склонить к скоропалительным решениям», – заявил Трумэн. На выходе из Белого дома Лилиенталь взглянул на часы. Якобы не склонный к скоропалительным решениям президент уделил им всего семь минут. По выражению Лилиенталя, с таким же успехом можно было говорить «нет» бульдозеру.

Тем же вечером, выступая с радиообращением, Трумэн объявил о начале программы изучения «технических возможностей создания термоядерного оружия». Одновременно он распорядился предпринять общий пересмотр стратегических планов США. В результате появился сверхсекретный документ NSC-68, подготовленный преемником Кеннана на посту начальника отдела планирования Госдепа Полом Нитце. Нитце, поборник идеи большого ядерного арсенала, представил Советский Союз стремящимся к мировому господству. Он призывал к «быстрому и устойчивому наращиванию политической, экономической и военной мощи свободного мира». Доклад NSC-68 был разослан в апреле 1950 года. Он, в частности, отвергал предложение Кеннана не использовать ядерное оружие первыми. Наоборот – фундаментом оборонительной стратегии США должен был стать большой арсенал ядерных вооружений. С этой целью Трумэн утвердил промышленную программу расширения производства ядерных боеголовок всех конфигураций.

За десять лет американские запасы ядерного оружия подскочат с 300 до почти 18 000 боеголовок. За последующие пять десятилетий США произведут более 70 000 единиц ядерных вооружений, потратив 5,5 триллиона долларов. Оглядываясь назад, да и с точки зрения современников, можно сказать, что решение о создании водородной бомбы стало поворотной точкой в стремительной гонке вооружений холодной войны. Кеннан, как и Оппенгеймер, «испытывал настоящее омерзение». И. А. Раби был взбешен. «Я не простил этого Трумэну», – говорил он.

После скоротечной встречи с президентом Дэвид Лилиенталь сообщил Оппенгеймеру о призыве Трумэна ко всем ученым воздержаться от публичного обсуждения его решения: «Мы как будто попали на похороны, и вдобавок нам заткнули рты». Страшно расстроенный Оппенгеймер подумывал об уходе с поста председателя консультативного комитета КАЭ. Ачесон, опасаясь, что Оппенгеймер и Конант выступят с публичной критикой, попросил ректора Гарварда: «Ради всего святого, не вносите смуту».

Конант передал Оппенгеймеру предупреждение Ачесона о том, что публичное обсуждение «противоречило бы национальным интересам». Оппи в который раз проявил себя как лояльный гражданин. Позднее в своих показаниях он сообщил, что счел заявление об увольнении по собственному желанию и «продолжение дебатов по уже решенному вопросу» безответственным шагом. Конант в письме другу упоминал, что они с Оппенгеймером «не уволились (по крайней мере, я не уволился), потому что не хотели выглядеть плохими солдатами…». Впоследствии он пожалел о своем решении и о том, что они оба не покинули свои посты.

Пойди Оппенгеймер на такой шаг, его жизнь сложилась бы иначе, лучше. Но он, как и Конант, в который раз подчинился генеральной линии. В то же время Роберт не мог скрыть своей неприязни к тем, кто продавил это решение. Вечером, когда Трумэн выступил с заявлением, Оппенгеймер был вынужден присутствовать в отеле «Шорхэм» на дне рождения Стросса, которому исполнилось пятьдесят четыре года. Репортер заметил, что Оппенгеймер стоял один в углу, и заметил: «У вас не очень праздничный вид». Оппенгеймер пробормотал в ответ: «Пир во время чумы». Когда Стросс попытался представить знаменитому физику своего сына и его жену, Оппенгеймер небрежно подал руку через плечо и, не говоря ни слова, отвернулся. Этот жест, естественно, привел Стросса в ярость.

Решение о создании водородной бомбы принималось келейно, без публичного обсуждения и, по мнению Оппенгеймера, без честной оценки последствий. Скрытность стала служанкой безграмотных политиков, поэтому Оппенгеймер решил выступить против скрытности как таковой. 12 февраля 1950 года Оппенгеймер принял участие в телепремьере воскресного утреннего ток-шоу Элеоноры Рузвельт и открыто подверг сомнению манеру принятия решения, касавшегося водородной бомбы, что страшно разозлило Стросса. «Эти технические вопросы очень сложны, – сказал телезрителям Оппенгеймер, – однако они затрагивают самые основы нашей нравственности. То, что такие решения принимаются на основании фактов, которые держат в секрете, является для нас серьезной угрозой». В глазах Стросса выступление Оппенгеймера означало открытое неповиновение президенту, и Стросс позаботился, чтобы Белый дом получил расшифровку выступления.

Летом того же года Оппенгеймер в «Бюллетене ученых-атомщиков» повторил, что «решения принимались на основании фактов, которые держат от нас в секрете». На его взгляд, это было неумно и неуместно: «Имеющие отношение к делу факты не принесут пользы противнику, но незаменимы для понимания вопросов политики». В администрации президента его не поддержали. Тяга к скрытности только усугубилась.

Оппенгеймер почти пять лет пытался использовать свой престиж и статус знаменитого ученого, чтобы изнутри повлиять на вашингтонский истеблишмент, сложившийся вокруг вопросов национальной безопасности. Старые друзья с левыми взглядами, Фил Моррисон, Боб Сербер и его собственный брат предупреждали, что это пустая затея. Роберт потерпел первую неудачу, когда в 1946 году Трумэн назначением Бернарда Баруха сорвал план Ачесона – Лилиенталя по международному контролю над атомными бомбами. И теперь опять не смог убедить президента и членов администрации отказаться от, выражаясь словами Конанта, «этого гнилого дела». Администрация поддержала план создания бомбы, которая была в 1000 раз смертоноснее сброшенной на Хиросиму. Тем не менее Оппенгеймер не стал «вносить смуту», хотя, оставаясь инсайдером, вел себя все более прямолинейно и выглядел все более неблагонадежным.

Глава тридцать первая. «Недобрые слова об Оппи»

Какое непотребство! Однако ваше твердое положение в жизни Америки эти нападки поколеблют не больше, чем дуновение ветерка гибралтарскую скалу.

Дэвид Лилиенталь Роберту Оппенгеймеру 10 мая 1950 года

После «нашего большого, плохо организованного выпада против супероружия», как его назвал Оппенгеймер, глубоко уязвленный Оппи ретировался в Принстон. Весной того же года Джордж Кеннан прислал ему письмо: «Вы, пожалуй, даже не подозреваете, до какой степени вы стали моей интеллектуальной совестью». Дебаты о супербомбе выковали единство этих двух выдающихся умов, вытекающее из сходства внутренних побуждений и ментальности, направленных против оборонной стратегии, стержень которой составляла угроза развязывания ядерной войны.

«Когда я думаю об этих днях, – свидетельствовал позже Кеннан, – то мне на ум сразу приходит, с какой настойчивостью он выступал за целесообразность открытости». Оппенгеймер утверждал, что сокрытие информации о бомбе только усиливает опасность появления недоразумений. Кеннан запомнил доводы Оппи: «С ними [Советами] необходимо провести абсолютно честные переговоры о проблемах будущего и применения оружия». Кеннан соглашался с Оппенгеймером в том, что ядерное оружие по своей природе означает зло и геноцид: «Люди уже в то время должны были понимать, что это оружие никому не принесет выигрыша. <…> Мысль о том, что разработка такого оружия могла дать что-то положительное, с самого начала казалась мне абсурдной».

В личном плане Кеннан до конца жизни оставался благодарен Оппенгеймеру за то, что тот принял его в институт и позволил начать новую карьеру выдающегося ученого-историка. «Я обязан вашей уверенности и поддержке возможностью стать, несмотря на средний возраст, ученым и всегда буду перед вами в долгу». Тем не менее прием Кеннана в институт вызвал массу нареканий. Некоторые ставили под сомнение его карьеру во внешнеполитическом ведомстве и полное отсутствие опубликованных работ, которые можно было бы назвать научными. Джонни фон Нейман проголосовал против назначения и написал Оппенгеймеру, что Кеннан «пока что еще не историк» и не написал ни одной работы «особого характера». Большинство штатных математиков, как всегда возглавляемые Освальдом Вебленом, выступили против, утверждая, что Кеннан всего лишь друг Оппи и никакой не ученый. «Они восприняли Кеннана в штыки, – вспоминал Фримен Дайсон, – и воспользовались этим случаем для нападок на самого Оппенгеймера». Однако Роберт, преклонявшийся перед умом Кеннана, продавил назначение через попечительский совет, пообещав выплачивать стипендию в размере 15 000 долларов из директорского фонда.

Кеннан провел в Принстоне полтора года, пока весной 1952 года с большой неохотой не уступил давлению Трумэна и Ачесона и не занял должность посла США в Москве. Через полгода он написал Роберту, что его работа в Москве, возможно, скоро закончится. Так оно и вышло: всего десятью днями позже его отозвали после того, как он заявил журналисту, что жизнь в советской России напоминает ему время, проведенное в фашистской Германии. Советские власти тут же объявили его персоной нон грата. А после победы Эйзенхауэра на президентских выборах быстро выяснилось, что республиканцам, получившим власть под девизом стратегии «выдавливания», автор доктрины сдерживания больше не нужен. В марте 1953 года Кеннан написал Оппенгеймеру о своей встрече с госсекретарем Джоном Фостером Даллесом, который проинформировал его, что не видит на данный момент «ниши» для Кеннана в госаппарате, так как он был запятнан «сдерживанием». Кеннан вышел в отставку и немедленно вернулся в Принстон, «кессонную камеру» Оппи для интеллектуалов. За исключением несколько более продолжительного периода службы послом в Югославии в начале 1960-х годов, почти всю свою оставшуюся жизнь Кеннан провел в стенах института. Он был соседом и преданным другом Оппенгеймера, считавшим, что Роберт создал «обстановку, в которой работа ума могла происходить в своей высшей форме – элегантно, щедро, с исключительной добросовестностью и ответственностью».

Водородная бомба была не единственным фактором, вызывавшим у Оппенгеймера протест против накопления вооружений в период холодной войны. Он отчаялся добиться прогресса в деле ядерного разоружения еще в 1949 году, хотя по-прежнему считал, что идея глобальной открытости Бора давала человечеству единственный шанс на спасение в ядерном веке. События после начала холодной войны показали, что переговоры в ООН о контроле над ядерным оружием зашли в тупик. Взамен Оппенгеймер попытался воспользоваться своим влиянием и остудить растущие надежды правительства и общества на ядерную энергию, как средство для решения всех проблем. Летом пресса процитировала его высказывание: «Ядерная энергия для авиации и боевого флота – совершенная чепуха». На заседаниях консультативного комитета КАЭ по общим вопросам он и другие ученые раскритиковали проект ВВС «Лексингтон», программу создания бомбардировщика с ядерной силовой установкой. Оппенгеймер также указывал на потенциальную опасность, исходящую от гражданских ядерных электростанций. Подобные заявления не способствовали его популярности у оборонного истеблишмента и воротил энергетической отрасли, выступавших за развитие ядерных технологий.

Стычки с военными бонзами по вопросам планирования производства ядерного оружия оставили неприятный осадок у всех членов консультативного комитета КАЭ. «Я знаю, – вспоминал Ли Дюбридж, – как часто обсуждались цели на территории Советского Союза и количество бомб, которое понадобится для уничтожения крупных промышленных центров. <…> В то время мы считали, что пятидесяти бомб хватит, чтобы стереть с лица земли все важные объекты СССР». Дюбридж всегда считал эту оценку довольно точной. Однако со временем представители Пентагона находили для увеличения количества бомб все новые поводы. Дюбридж вспоминал: «У нас иногда вызывало улыбку, что они, похоже, были не в состоянии найти достаточно целей для того количества бомб, которое собирались выпустить через год или два. Военные подгоняли число целей под планы производства».

Выступления Оппенгеймера на заседаниях комитета, как правило, отличались безупречной объективностью. Он редко выказывал эмоции. Исключение составляет один случай, когда вице-адмирал Хайман Риковер ознакомил комитет с планами ВМС по ускоренной разработке атомных подводных лодок. Риковер пожаловался, что КАЭ затягивает работу над ядерным реактором. Он бросил вызов Оппенгеймеру, спросив, откладывал ли тот создание атомной бомбы до момента, когда прояснятся все факты. Роберт наградил адмирала своим фирменным ледяным взглядом и ответил «да». Хотя Риковер вел себя крайне вызывающе, Оппенгеймер удержал себя в руках. И только после его ухода подошел к столу, на котором адмирал оставил маленькую деревянную модель подводной лодки, спокойно раздавил ее в кулаке и вышел вон.

Круг политических врагов Оппенгеймера постоянно ширился. Его старый друг Гарольд Чернис еще за много лет до этого говорил, что Оппи иногда отпускал «очень жестокие» замечания. Роберт вел себя мягко и тактично с подчиненными, однако с коллегами нередко бывал очень резок.

Наиболее опасным политическим противником Оппенгеймера оставался Льюис Стросс. Он не забыл, как Оппенгеймер поднял на смех его рекомендации на слушании конгресса летом предыдущего года. «Для меня наступили несчастливые дни», – написал Стросс другу в июле 1949 года. Встретив сопротивление в КАЭ по многим вопросам, Стросс вынужденно перешел в оборону. В частной беседе он пожаловался на Оппенгеймера и его друзей: «В их глазах я виноват в lèse majesté[27], потому что осмелился не согласиться с коллегами». Стросс подозревал, что близкие друзья Оппенгеймера Герберт Маркс и Энн Уилсон Маркс распространяют лживые истории о его «изоляционизме». Как-то раз друг Стросса заметил, что люди считают «какие-либо возражения доктору Оппенгеймеру по научным вопросам наглостью». Стросс внес в свою заветную папку, посвященную теме «всезнайства», записку, в которой отметил, что Оппенгеймер однажды предложил «денатурировать» уран, что, как потом выяснилось, было неосуществимо на практике.

Стросс уверовал, что Оппенгеймер сознательно пытается затормозить работу над водородной бомбой. Он видел в Оппенгеймере «генерала, уклоняющегося от сражения. От такого нечего ждать победы». В начале 1951 года Стросс, к тому времени уже не являвшийся членом КАЭ, пришел к председателю комиссии Гордону Дину и, читая по заранее написанной бумажке, обвинил Оппенгеймера в «саботировании проекта». Он предложил предпринять «какой-нибудь радикальный шаг», явно намекая на увольнение Оппенгеймера. Словно подчеркивая, чем рискует, выступая против Оппенгеймера, Стросс театрально бросил бумажку с заготовленной речью в горящий камин. Осознанно или нет, этот жест был символическим – мол, безопасность страны требует превращения авторитета Оппенгеймера в пепел.

Осенью 1949 года, когда внутренние дебаты о супербомбе еще набирали силу, Стросс получил доступ к секретной информации, которая еще больше разожгла его подозрения. В середине октября ФБР информировало Стросса о дешифровке советских секретных сообщений, показавших, что в Лос-Аламосе действовал советский шпион. Улики указывали на английского физика Клауса Фукса, прибывшего в Лос-Аламос в 1944 году в составе британской научной миссии. Еще через несколько недель выяснилось, что Фукс имел широкий доступ к засекреченной информации как об атомной, так и о водородной бомбе.

Пока ФБР и англичане вели следствие по делу Фукса, Стросс начал свое собственное расследование деятельности Оппенгеймера. Он позвонил генералу Гровсу и, сославшись на сведения в фэбээровском досье Оппенгеймера, попросил его рассказать об истории с Шевалье. Гровс написал два пространных письма, пытаясь объяснить, что именно случилось в 1943 году и почему он поверил объяснению Оппенгеймера. В первом письме Гровс решительно заявил, что считает Оппенгеймера лояльным американцем. Во втором попытался объяснить запутанность дела Шевалье.

Гровс четко дал понять, что не видит в поведении Оппенгеймера состава преступления. «Нужно понимать, – написал он Строссу, – что, если бы он немедленно отстранил каждого, у кого в прошлом имелись связи с друзьями, одно время симпатизировавшими коммунистам или русским, то потерял бы многих способных ученых».

Не удовлетворенный защитой Оппенгеймера со стороны Гровса, Стросс продолжал искать компромат. В начале декабря он связался с бывшим порученцем Гровса полковником Кеннетом Николсом, который терпеть не мог Оппенгеймера. Николс на много лет станет помощником и доверенным лицом Стросса. Их объединила ненависть к Оппенгеймеру. Николс с радостью предоставил Строссу копию письма Артура Комптона Генри Уоллесу, датированного сентябрем 1945 года, в котором Комптон, явно выступая от имени Оппенгеймера, Лоуренса и Ферми, заявил, что они «скорее предпочли бы проиграть войну», чем победить с помощью такого оружия геноцида, как супербомба. Стросс пришел в негодование, он узрел в письме Комптона еще один образчик тлетворного влияния Оппенгеймера. Тот факт, что письмо написал Комптон и что автора письма, помимо Оппенгеймера, поддержали Лоуренс и Ферми, Стросс оставил без внимания.

Во второй половине дня 1 февраля 1950 года, на следующий день после утверждения Трумэном плана создания супербомбы, Строссу позвонил Дж. Эдгар Гувер. Директор ФБР сообщил, что Фукс сознался в шпионаже. Хотя Оппенгеймер не имел отношения к переводу Фукса в Лос-Аламос, Стросс все равно вменял Оппенгеймеру в вину то, что шпионаж совершался, когда он стоял у руля. На следующий день Стросс написал Трумэну, что дело Фукса «лишь подкрепляет мудрость вашего решения [о супербомбе]». В сознании Стросса дело Фукса оправдывало его собственную одержимость секретностью и сопротивление передаче ядерной технологии и исследовательских изотопов англичанам или кому-либо еще. И Стросс, и Гувер считали, что разоблачение Фукса требовало еще раз внимательно присмотреться к левому прошлому Оппенгеймера.

Оппенгеймер впервые услышал о разоблачении Фукса в тот день, когда встретился с Энн Уилсон Маркс для обеда в популярном баре «Устрица» на Центральном вокзале Нью-Йорка. «Вы слышали о Фуксе?» – спросил он бывшую секретаршу. Оба запомнили Фукса как тихого, нелюдимого и где-то даже жалкого человека. «Новость ошарашила Роберта», – вспоминала Уилсон. С другой стороны, Роберт подозревал, что осведомленность Фукса о супероружии ограничивалась непрактичной моделью, рассчитанной на «воловью упряжку». На той же неделе Оппенгеймер в шутку сказал Абрахаму Пайсу, что было бы здорово, если Фукс рассказал русским все, что знал о супербомбе, так как это «отбросило бы их назад на несколько лет».

Всего за несколько дней до опубликования признания Фукса в шпионаже Оппенгеймер выступил свидетелем на закрытом заседании Объединенной комиссии по атомной энергии. На конкретный вопрос о его политических связях в 1930-х годах Оппенгеймер спокойно ответил, что наивно полагал, будто у коммунистов имелось решение проблем, с которыми страна столкнулась в период Великой депрессии. В Америке его ученики не могли найти работу, из-за границы угрожал Гитлер. Отрицая собственное членство в партии, Оппенгеймер признал, что в военные годы поддерживал связи с друзьями-коммунистами. Однако со временем он увидел у Коммунистической партии «дефицит честности и принципиальности». К концу войны, по его словам, он превратился в «непоколебимого антикоммуниста, для кого прежние симпатии к коммунистическим идеям служили иммунитетом от повторного заражения». Он жестоко критиковал коммунизм за «мерзкую фальшь» и «проявления скрытности и догматизма».

После заседания младший сотрудник комиссии Уильям Лискам Борден прислал Оппенгеймеру вежливое письмо, в котором поблагодарил его за выступление: «Я… полагаю, что вы правильно сделали, приехав на заседание комиссии, и что это принесло много пользы».

Борден, выпускник английской частной школы в Сент-Олбансе и юридического факультета Йеля, умный и энергичный молодой человек, был одержим идеей советской угрозы. Однажды во время войны во время ночного вылета бомбардировщика В-24, который он пилотировал, мимо самолета в направлении к Лондону пролетела немецкая «Фау-2». «Она была похожа на метеор, – писал потом Борден. – Рассыпая красные искры, ракета промелькнула так быстро, как будто самолет висел в воздухе без движения. Я пришел к убеждению, что прямая, трансатлантическая ракетная атака против США не более чем вопрос времени». В 1946 году он написал пессимистическую книгу о будущем риске «ядерного Перл-Харбора» под названием «Времени никто не даст: революция в стратегии». Борден предсказал, что в будущем у врагов Америки появится большое количество межконтинентальных ракет с ядерный начинкой. Во время учебы в Йеле он и еще несколько консервативно настроенных студентов выкупили газетное объявление, призывающее Трумэна объявить Советскому Союзу ядерный ультиматум: «Пусть Сталин решит, что лучше – атомная война или атомный мир». Заметив этот подстрекательский призыв, сенатор Брайен Макмахон взял двадцативосьмилетнего Бордена на работу своим референтом в Объединенную комиссию по атомной энергии. «Он походил на нового пса в округе – лаял громче и старательнее старых псов, – писал о нем принстонский физик Джон Уилер, встретивший Бордена в 1952 году. – Куда бы он ни посмотрел, везде видел заговоры, тормозящие или срывающие разработку оружия в США».

Первая встреча Бордена с Оппенгеймером состоялась на заседании консультативного комитета КАЭ в апреле 1949 года. Молодой человек молча слушал, как Оппи камня на камне не оставляет от проекта ВВС «Лексингтон» по созданию ядерного бомбардировщика. Оппи вдобавок раскритиковал планы КАЭ по началу программы ускоренного строительства гражданских ядерных электростанций, назвав его «опасной инженерной затеей». Бордена аргументы Оппенгеймера не убедили, он ушел, считая его «прирожденным лидером и манипулятором».

В свете разоблачения Фукса Борден, однако, начал подозревать, не стоит ли за поведением Оппенгеймера нечто большее. Льюис Стросс подливал масла в огонь его сомнений. К 1949 году Стросс и Борден уже называли друг друга на «ты». Покинувший КАЭ Стросс работал теперь в роли начальника канцелярии сенатского комитета, надзиравшего за деятельностью КАЭ. Оба быстро поняли, что их одинаково тревожит степень влияния Оппенгеймера.

Шестого февраля 1950 года Борден присутствовал на заседании Объединенного комитета при даче свидетельских показаний директором ФБР Эдгаром Гувером. Официально Гувер прибыл на заседание, чтобы ознакомить комитет с делом Фукса, но при этом не преминул подробно поговорить об Оппенгеймере. В тот день в заседании также участвовали сенатор Макмахон и конгрессмен Генри Джексон.

В избирательном округе Джексона в штате Вашингтон находился Хэнфордский комплекс по производству радиоактивных материалов. Это был бескомпромиссный антикоммунист и ярый поборник ядерного оружия. Сенатор впервые встретился с Оппенгеймером осенью предыдущего года в ходе дебатов о супероружии и пригласил ученого на ужин в отеле «Карлтон» в Вашингтоне, где, к удивлению Джексона, Оппенгеймер заявил, что водородная бомба лишь раскрутит гонку вооружений и сделает Америку более уязвимой. «Я думаю, он страдал от комплекса вины из-за своей роли в Манхэттенском проекте», – сказал много лет спустя Джексон.

Джексон и Макмахон впервые услышали от Гувера, что Хокон Шевалье в 1943 году выходил на Оппенгеймера с предложением поделиться научной информацией с СССР. Гувер уточнил, что Оппенгеймер не поддался на зондаж, однако в подозрительном уме Бордена рассказ об инциденте посеял новые сомнения – не объясняется ли сопротивление Оппенгеймера созданию супербомбы скрытной приверженностью коммунистическим убеждениям?

Месяцем позже Эдвард Теллер рассказал Бордену, что Оппенгеймер намеревался закрыть Лос-Аламос после окончания войны. Оппи якобы заявил: «Давайте вернем поселок индейцам». Историк Присцилла Д. Макмиллан собрала документы, показывающие, что Теллер старательно раздувал подозрения Бордена в адрес Оппенгеймера. По словам Макмиллана, Теллер, бывая в Вашингтоне, не упускал ни одной возможности для встреч с Борденом. Теллер льстил молодому человеку в переписке и «разжигал сомнения Бордена, неустанно повторяя, что термоядерная программа запаздывает и виной тому Оппенгеймер». Борден также узнал, что офицер контрразведки в Лос-Аламосе однажды назвал Оппенгеймера «коммунистическим философом». Наконец, до Бордена дошли сведения о том, что первый муж Китти Оппенгеймер был коммунистом и погиб на войне в Испании.

Борден, Макмахон и Джексон пришли в ужас, узнав, что Оппенгеймер использовал свой авторитет для защиты концепции тактического ядерного оружия поля боя. ВВС и их союзники в конгрессе узрели в инициативе Оппенгеймера плохо завуалированную попытку подрыва главенствующей роли стратегического авиационного командования (САК). Джексон и его коллеги считали главным козырем Америки способность САК к нанесению сокрушительного ядерного удара. «До сих пор, – заявил Джексон, выступая с речью, – наше атомное превосходство держало Кремль в узде. <…> Отставание в соревновании атомных вооружений равносильно национальному самоубийству. Последние испытания в России означают, что Сталин бросил на атомную энергию все силы. Пора и нам это сделать». Джексон считал, что Америка должна обладать абсолютным военным превосходством над любым вероятным противником. Поэтому, если водородная бомба может быть создана, то первыми ее должны создать США. Биограф Джексона Роберт Кауфман писал: «он навсегда запомнил, как благонамеренные, но слишком наивные ученые выступали против создания водородной бомбы…»[28]

Если конгрессмены вроде Джексона считали Оппенгеймера наивным и недалеким, то Борден, как говорилось выше, начал подозревать нечто более серьезное. 10 мая 1950 года Борден прочитал в «Вашингтон пост» свидетельские показания двух бывших членов Компартии Пола и Сильвии Крауч о том, как Оппенгеймер однажды устроил партийное собрание у себя дома в Беркли. Давая показания перед сенатской комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, Краучи заявили, что в июле 1941 года Кеннет Мэй привез их на машине к Оппенгеймеру по адресу Кенилуорт-корт, дом № 10. Незадолго до этого Гитлер вторгся в Советский Союз, и Пол Крауч как председатель партийной организации округа Аламида должен был разъяснить изменившуюся позицию партии по отношению к войне. На собрании присутствовали от двадцати до двадцати пяти человек. Сильвия Крауч охарактеризовала собрание в доме Оппенгеймера как «встречу элитной группы коммунистов, известной как особая ячейка такой важности, что ее состав держали в тайне от простых коммунистов». Она утверждала, что ни ее, ни мужа не представили присутствующим. То, что хозяином дома был Оппенгеймер, она поняла, лишь увидев его в кинохронике в 1949 году. Краучи также заявили, что на показанных агентами ФБР фотографиях смогли опознать среди участников собрания Дэвида Бома, Джорджа Элтентона и Джозефа Вайнберга. Сильвия назвала Вайнберга «ученым Икс», кого комиссия палаты представителей конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности обвинила в передаче во время войны секретных материалов по атомной бомбе шпиону коммунистов. Калифорнийские газеты превратили эти непроверенные утверждения в сенсацию. Пола Крауча пресса окрестила «Уиттекером Чемберсом Западного побережья» – по аналогии с редактором журнала «Тайм», бывшим коммунистом, чьи свидетельские показания 21 января 1950 года привели к осуждению Элджера Хисса за лжесвидетельство.

Оппенгеймер немедленно письменно опроверг инсинуации: «Я никогда не был членом Коммунистической партии. Я никогда не собирал группу из названных лиц с названной целью у себя дома или где-либо еще». Оппенгеймер сказал, что фамилия Крауч ему незнакома, добавив: «Я никогда не скрывал тот факт, что однажды знал многих людей в левых кругах и различных левых организациях. Госорганы имели на этот счет подробные сведения с того момента, как я начал работу над проектом атомной бомбы». Опровержение широко освещалось прессой, и страсти как будто улеглись. Друзья гарантировали честность Оппи. Прочитав о «гадости», опубликованной калифорнийскими газетами, Дэвид Лилиенталь написал Оппенгеймеру: «Какое непотребство! Однако ваше твердое положение в жизни Америки эти нападки поколеблют не больше, чем дуновение ветерка гибралтарскую скалу».

При этом Лилиенталь понимал, какой эффект показания свидетелей окажут на умы менее доброжелательных людей. Уильям Борден составил служебную записку, в которой заявил, что считает утверждения Краучей «безусловно достоверными». Пола и Сильвию Крауч накануне выступления перед комиссией в мае 1950 года несколько недель тщательно допрашивали в ФБР. Они успели стать платными осведомителями на службе у министерства юстиции и регулярно свидетельствовали против мнимых коммунистов на судебных процессах по всей стране.

Пол Крауч, сын баптистского священника из Северной Каролины, вступил в Коммунистическую партию в 1925 году. В том же году, будучи призванным на службу в армию, он написал руководству КП хвастливое письмо, утверждая, что «основал как прикрытие для революционной деятельности ассоциацию по изучению эсперанто». Армейское руководство перехватило письмо и сделало вывод, что Крауч организовал коммунистическую ячейку на военной базе им. Скофилда на Гавайских островах. Военный трибунал предъявил Краучу обвинение в «побуждении к революции» и вынес чрезвычайно суровый приговор – сорок лет тюремного заключения. На суде Крауч показал: «У меня есть привычка писать письма друзьям и воображаемым лицам, иногда королям и другим иностранным деятелям, в которых я делаю вид, будто занимаю высокое положение».

Отбыв в Алькатрасе всего три из сорока положенных лет, Крауч неожиданно был помилован президентом Калвином Кулиджем. Случилось ли это, потому что Крауч стал двойным агентом, на что намекает его дальнейшее поведение, или ему просто невероятно повезло, сказать трудно. Как бы то ни было, после его освобождения из заключения Коммунистическая партия объявила его «пролетарским героем». Некоторое время Крауч был соратником Уиттекера Чемберса и работал помощником редактора газеты «Дейли уоркер». В 1928 году партия отправила его на учебу в Москву, где, как утверждал Крауч, он преподавал в школе им. Ленина и получил почетное звание полковника Красной армии. Он также заявил, что встречался с советским маршалом М. Н. Тухачевским, который якобы передал ему планы «инфильтрации в американские вооруженные силы». В реальности советские хозяева сочли поведение Крауча настолько неуравновешенным, что досрочно отправили его восвояси. В Америке Компартия тем не менее отрядила его читать цикл лекций в южных штатах, откуда он был родом, где Крауч пел дифирамбы социалистическому государству и товарищу Сталину. Осев во Флориде, он нашел работу газетного репортера и партийного организатора.

По неизвестной причине Крауч однажды проник сквозь ряды пикетчиков вокруг редакции газеты в Майами и стал штрейкбрехером. Когда его поступок обнаружили товарищи по партии, Крауч бежал в Калифорнию, где к 1941 году дослужился до секретаря парторганизации округа Аламида. Крауч показал себя ненадежным товарищем и некомпетентным руководителем. «Он кучу времени в одиночку сидел и пил в барах», – писал Стив Нельсон. В декабре 1941 года или самое позднее в январе 1942 года, когда Крауч предложил порядок действий на уличных митингах, способный привести к вспышкам насилия, члены партии потребовали его смещения. Переквалифицировался ли Крауч из двойных агентов в провокаторы? Не исключено, однако в любом случае партийной карьере настал конец, и в конце 1940-х годов Крауч с женой совершили пируэт, всплыв в роли ключевых свидетелей по делам бывших соратников по партии. К 1950 году Крауч стал самым высокооплачиваемым «консультантом» министерства юстиции и заработал за следующие два года 9 675 долларов.

Несмотря на причуды биографии, свидетельские показания Пола Крауча против Оппенгеймера поначалу вызывали доверие. Крауч сумел описать внутреннюю планировку дома Оппенгеймера на Кенилуорт-корт. Он заявил ФБР, что человек, в котором Крауч потом узнал Оппенгеймера, задал ему несколько вопросов, а после окончания официальной части они еще минут десять говорили в частном порядке. Когда Крауч и Кеннет Мэй ехали с собрания домой, Мэй якобы сказал, что Крауч «только что говорил с одним из ведущих ученых страны». Показания Крауча содержали достаточно подробностей, чтобы выглядеть правдоподобно. И нанести большой вред.

Однако у Оппенгеймера имелось алиби, доказывавшее, что он не мог проводить собрание Компартии, как это описывал Крауч. Во время беседы с агентами ФБР 29 апреля и 2 мая 1950 года он объяснил, что они с Китти в это время находились на ранчо «Перро Калиенте» в штате Нью-Мексико за 1187 миль от Беркли. Это было тем летом, когда он и Китти уехали в Нью-Мексико, оставив новорожденного сына Питера на попечение супругов Шевалье. Оппенгеймер предъявил доказательства, что 24 июля 1941 года его лягнула лошадь и на следующий день он приехал в больницу Санта-Фе, чтобы сделать рентген. В это время у него гостил Ханс Бете, который хорошо запомнил происшествие. Двумя днями позже, 26 июля, Роберт написал письмо со штампом «Коулз, Н-М». Наконец, имелся протокол о столкновении автомобиля Оппенгеймеров (за рулем сидела Китти) с пикапом компании «Рыба и дичь» на дороге в Пекос 28 июля. Все это доказывало, что Оппенгеймеры безотлучно находились в Нью-Мексико, по крайней мере, с 12 июля и до 11 или 13 августа. Утверждая, что видел Роберта на партийном собрании на Кенилуорт-корт в конце июля, Крауч либо ошибался, либо фантазировал, либо сознательно лгал.

Со временем стало ясно, что свидетельским показаниям Крауча нельзя верить. В 1953 году сотрудник авиакомпании и профсоюзный руководитель Арманд Скала выиграл иск о клевете против одной из газет Херста, опубликовавшей нелепые утверждения Крауча. Бывший «товарищ» также стоял за одним из самых возмутительных обвинений сенатора Джозефа Маккарти – утверждением, что работавшие в Госдепартаменте коммунисты похищали бланки американских паспортов и передавали их агентам советских секретных служб. Впоследствии свидетельские показания Крауча настолько подорвали позиции министерства юстиции на одном крупном судебном процессе против руководителей Коммунистической партии, что Верховный суд был вынужден в 1956 году прекратить производство по их делу.

В конце концов Крауч пал жертвой собственного вранья и притворства. Когда независимые колумнисты Джозеф и Стюарт Олсопы поймали Крауча на лжесвидетельстве во время процесса над коммунистами из Филадельфии, генеральный прокурор президента Эйзенхауэра Герберт Браунелл неохотно пообещал «расследовать» дело Крауча. Тот в ответ подал иск против братьев Олсоп на миллион долларов и предостерег Браунелла: «Если моя репутация будет уничтожена, 31 коммунистический лидер, возможно, добьется пересмотра дела…» Крауч тут же попросил Дж. Эдгара Гувера проверить благонадежность референтов Браунелла. Это побудило «Нью-Йорк таймс» заявить со ссылкой на источники в Вашингтоне, что министерству юстиции трудно будет в дальнейшем прибегать к услугам мистера Крауча. В конце 1954 года Крауч бежал на Гавайи, где написал мемуары «Жертва красной клеветы». Книгу никто так и не издал. Сам Крауч умер еще до начала судебного процесса по иску против братьев Олсоп.

Несмотря на все это, Уильям Лискам Борден считал, что Крауч заслуживает доверия. Если показания Крауча были правдивы, то загадка Оппенгеймера разрешалась и его действительно можно было считать сторонником коммунистов. В июне 1951 года Борден отправил одного из своих помощников Д. Кеннета Мансфилда поговорить с Оппенгеймером. Мансфилд доложил, что застал Оппенгеймера в состоянии «чрезвычайной неопределенности» относительно быстрого роста ядерного арсенала Америки. Оппенгеймер объяснил, что, на его взгляд, стратегическое ядерное оружие – «убийца городов» – имеет единственное предназначение: удерживать Советы от нападения на Соединенные Штаты. Удвоение арсенала, предлагаемое Трумэном, качества сдерживания не улучшало.

Тактические ядерные боеголовки – совсем другое дело. В 1946 году в письме Трумэну Оппенгеймер отзывался о таком оружии пренебрежительно. Однако после советских испытаний атомной бомбы 1949 года он и его коллеги по консультативному комитету КАЭ призвали администрацию президента в качестве альтернативы супербомбе выпускать больше оружия поля боя. Оппенгеймер растолковал Мансфилду, что полезность ядерного арсенала больше зависела от «мудрости военного планирования и организации доставки, чем от количества бомб». Тем временем американские войска уже вели настоящую войну на Корейском полуострове. Оппенгеймер не выступал за применение атомного оружия в Корее, хотя и считал, что существует «явная потребность» в малых тактических ядерных боеприпасах, которые могли бы применяться на поле боя. «Атомная бомба лишь тогда станет реальным подспорьем на войне, – писал он в “Бюллетене ученых-атомщиков” в феврале 1951 года, – когда будет признана полезной в качестве неотъемлемой части военных операций».

«У меня сложилось впечатление, – сообщил Мансфилд Бордену, – что Оппенгеймер считает войну [с Советским Союзом] немыслимой авантюрой, игрой, не стоящей свеч».

Мне показалось, что именно поэтому он не хочет додумывать до конца последствия своей политики умеренности и сдержанности. Я также подозреваю, что его придирчивый ум находит концепцию стратегической бомбардировки неуклюжей и грубой. Для него такой подход – кувалда, а не скальпель хирурга, и не требует большого воображения или искусности. Если увязать это с его моральной разборчивостью, которой в особенности отличаются ученые, прибавить его глубокую убежденность в том, что русский народ, по сути, лишь жертва деспотического… правления, смешать все это с его отвращением к убийству некомбатантов, то станет более понятно, почему он постоянно подчеркивает важность тактического использования ядерного оружия.

Датированная июнем 1951 года записка Мансфилда точно ухватила дух и логику мышления Оппенгеймера. Однако Борден, похоже, заранее решил, что политические рекомендации Оппенгеймера не поддаются объяснению с точки зрения логики. Он был уверен, что Оппенгеймер руководствуется иными, скрытыми мотивами, и видел, что другие разделяют его мнение. Тем же летом Борден и Стросс встретились, чтобы обсудить свои подозрения насчет Оппенгеймера. Протокол беседы свидетельствует, что Стросс «посвятил большую часть разговора выражению своих страхов и озабоченности по поводу Оппенгеймера». Они долго обсуждали показания Крауча о том, что Оппенгеймер проводил у себя дома тайное собрание членов Коммунистической партии.

Невзирая на подтвержденное алиби, оба по-прежнему верили Краучу и загодя убедили себя в коварстве Оппенгеймера. Однако им пришлось неохотно признать, что историю с собранием не подтверждают даже перехваченные телефонные разговоры. Стросс сказал Бордену: «Они [Оппенгеймер и его соратники] теперь будут очень осторожны с разговорами по телефону, потому что “парикмахер”[такой псевдоним Стросс присвоил Джо Вольпе] мог знать о телефонных проверках и выдать эту информацию». Они считали, что друзья Оппенгеймера по научному сообществу в любом случае встанут на его сторону, а сам Оппи понимает, что за ним следят. Я указал Строссу, написал Борден в памятке для себя, что другие официальные лица [предположительно ФБР] испытывают такую же «фрустрацию из-за невозможности прийти к конкретному выводу».

Конспирологический настрой не позволял Бордену и Строссу увидеть в поддержке Оппенгеймером тактического ядерного оружия что-либо иное, кроме злого умысла по срыву плана создания супербомбы. Более того, Борден был убежден, что в 1950–1952 годы Оппенгеймер использовал все свое влияние, чтобы остановить разработку супероружия, хотя еще в июне 1951 года стало ясно, что Станислав Улам и Теллер разрешили конструкционные затруднения, мешавшие созданию супербомбы. Им не было дела до того, что Оппи назвал предложенную конструкцию «конфеткой» и официально признал, что заблуждался. Он и его коллеги в консультативном комитете КАЭ неоднократно отклоняли предложение Теллера построить вторую лабораторию, полностью посвященную разработке супербомбы, и этого Бордену и Строссу вполне хватало в качестве доказательства непрекращающегося сопротивления Оппенгеймера. Однако у Оппи и его коллег имелись на то резонные причины. Они считали, что распыление научных кадров между двумя военными лабораториями нанесет вред научному прогрессу.

В том же году Теллер явился в ФБР с целым списком обвинений в адрес Оппенгеймера. Лейтмотивом упреков служило утверждение, что Оппенгеймер «затормозил или пытался затормозить либо остановить разработку водородной бомбы». На собеседовании с агентами ФБР в Лос-Аламосе Теллер постарался как можно больше косвенно очернить Оппенгеймера, заявив, что «многие считают, будто он противился водородной бомбе по прямому указанию из Москвы». Ради перестраховки он оговорился, что лично не считает Оппи «неблагонадежным». Вместо прямых обвинений Теллер отнес поведение Оппенгеймера на счет личностного изъяна: «Оппенгеймер – очень сложный и в то же время выдающийся человек. В молодости он прошел через физические и психические кризисы, которые, похоже, навсегда отразились на его характере. Он питал далеко идущие амбиции в науке, но понял, что так и не стал великим физиком». В заключение Теллер сказал, что готов сделать все, что в его силах, чтобы Оппенгеймера отстранили от государственной службы.

Теллер был не единственным поборником водородной бомбы, отчаянно стремившимся нивелировать влияние Оппенгеймера. В сентябре 1951 года Дэвид Трессел Григгс, профессор геофизики Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, был назначен главным научным сотрудником американских ВВС. Работая консультантом корпорации «Рэнд», Григгс еще в 1946 году слышал слухи, что у Оппенгеймера возникли проблемы с секретным доступом, а теперь новый непосредственный начальник, министр ВВС Томас К. Финлеттер, сообщил Григгсу о «серьезных сомнениях насчет благонадежности Оппенгеймера». Ни у Финлеттера, ни у Григгса не было никаких новых доказательств, однако оба считали, что их подозрения оправданы «характерными действиями, в которых был замешан доктор Оппенгеймер».

Со своей стороны Оппенгеймер ставил под вопрос здравомыслие руководства ВВС. Кровожадные планы военных приводили его в ужас. В 1951 году ему показали стратегический план ВВС на случай войны, предусматривавший уничтожение советских городов в шокирующих масштабах. Это был воистину план преступного геноцида. «Более адской вещи я никогда не видел», – пожаловался Оппи Фримену Дайсону.

Всего через неделю после назначения подчиненным Финлеттера Григгс возглавил делегацию ВВС на совещании с группой ученых из Калтеха в Пасадене. Группу ученых, которой руководил ректор Калтеха Ли Дюбридж, попросили подготовить сверхсекретный доклад под кодовым названием проект «Виста» о роли, которую ядерное оружие могло сыграть в случае советского вторжения в Западную Европу. Григгса и других официальных представителей ВВС беспокоили слухи, что проект «Виста» пренебрежительно отзывался о концепции стратегических бомбардировок. Авторы проекта якобы обещали «вернуть бой на поле боя», отдав приоритет тактическим ядерным зарядам малой мощности перед термоядерными бомбами – убийцами городов.

Пятая глава отчета утверждала, что термоядерные бомбы нельзя использовать в реальном бою, и высказывала предположение, что интересам США пошел бы на пользу отказ Вашингтона от использования ядерного оружия первыми. Глава также предлагала сократить поставки САК драгоценного расщепляемого материала на две трети и передать его сухопутным войскам для тактического оружия поля боя. Гиггса рекомендации группы вывели из себя. И неудивительно – автором пятой главы был Роберт Оппенгеймер.

При этом Роберт даже не входил в состав группы ученых, работавших над проектом «Виста». Это Дюбридж пригласил коллегу внести ясность в выводы. В своем стиле Оппенгеймер два дня читал материалы группы, после чего быстро набросал вызвавшую споры, но безупречную с точки зрения логики пятую главу. Напуганные силой аргументов Оппенгеймера Григгс и его соратники из ВВС сделали все возможное, чтобы не дать хода докладу. Затея не удалась. Накануне Рождества 1951 года Дюбридж, Оппенгеймер и научный сотрудник Калтеха Чарльз К. Лауритсен прибыли в Париж, чтобы довести выводы доклада «Виста» до верховного главнокомандующего ОВС НАТО генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра. Опытный полководец Эйзенхауэр был впечатлен степенью поражения, которое тактические ядерные боеголовки могли нанести советской бронетанковой дивизии. Оппи решил, что встреча прошла «успешно».

Узнав об этой поездке, Финлеттер «взвился на дыбы». ВВС не желали, чтобы идеи Оппенгеймера повлияли на Эйзенхауэра, тем более что его концепция закрепляла поползновения сухопутных войск на бо́льшую долю ядерного бюджета. Льюис Стросс тоже негодовал, он написал сенатору от Айовы Бурку Хикенлуперу, консерватору и члену Объединенного комитета по атомной энергии: «После прошлогодней встречи Оппенгеймера и Дюбриджа с генералом Эйзенхауэром в Париже меня тревожит, что их визит, возможно, имел своей главной целью идеологическую обработку генерала в угоду их благовидной, но обманчивой политике в области атомной энергии». Начальник штаба ВВС генерал Хойт С. Ванденберг был настолько встревожен влиянием Оппенгеймера, что потихоньку вычеркнул его из списка лиц, имеющих доступ к сверхсекретной информации ВВС.

Предпочтение, которое Оппенгеймер отдавал тактическому ядерному оружию как противоядию от стратегии геноцида, возымело неожиданные последствия. Добиваясь, чтобы «бой вернулся на поле боя», он тем самым увеличивал вероятность применения ядерного оружия. В 1946 году Оппенгеймер предостерегал, что атомное оружие это «не орудие политики, а… само по себе высшее проявление концепции тотальной войны». Однако в 1951 году в докладе «Виста» он писал: «Ясно, что оно [тактическое ядерное оружие] может использоваться лишь как придаток к военной кампании, имеющей другие составные части, чье первичное назначение – военная победа. Это не оружие тотальности или террора, но оружие, оказывающее помощь боевым частям, без которой им пришлось бы трудно». В отчаянном стремлении помешать ВВС организовать под видом разумной военной стратегии армагеддон Оппенгеймер не принимал во внимание вероятность того, что тактическое ядерное оружие могло сыграть роль детонатора и спровоцировать обмен ядерными ударами все большей мощности.

Кроме того, Григгса и Финлеттера беспокоила причастность Оппенгеймера к еще одному секретному документу – докладу ученых МТИ о национальной системе противовоздушной обороны от ядерного нападения, подготовленному в 1952 году исследовательской группой «Линкольн». ВВС, в которых тон задавало Стратегическое авиационное командование, опасались, что любые капиталовложения в противовоздушную оборону отнимут у САК ресурсы для сил возмездия. Именно это и предлагал доклад исследовательской группы «Линкольн» – превратить «основную массу бомбардировщиков В-47 Стратегического авиационного командования» в «дальние перехватчики, вооруженные управляемыми ракетами большой дальности». Оппенгеймер разумно отдавал приоритет ПВО, однако верхушка САК, сплошь состоявшая из бывших пилотов бомбардировочной авиации, считала такую позицию чистой воды пораженчеством.

В конце 1952 года Финлеттер и другие официальные лица ВВС с ужасом узнали, что кто-то передал сводный доклад исследовательской группы «Линкольн» братьям Олсоп. Считая главным виновником Оппенгеймера, «Финлеттер кипел от негодования по поводу сговора между Оппенгеймером и братьями Олсоп».

Весной того же года Григгс заявил Раби, что Оппенгеймер и консультативный комитет КАЭ препятствуют разработке супероружия. Раби возмутился и взял друга под защиту, посоветовав Григгсу прочесть протокол обсуждения вопроса консультативным комитетом, чтобы увидеть, насколько беспристрастно Оппенгеймер вел заседания. Раби также предложил устроить встречу оппонентов в Принстоне. Григгс согласился.

В 15.30 23 мая 1952 года Григгс прибыл в принстонский кабинет Оппенгеймера ради, как предполагалось, поиска взаимопонимания. Оппенгеймер немедленно достал экземпляр доклада консультативного комитета КАЭ от октября 1949 года, содержащий спорное предложение отказаться от создания водородной бомбы. С таким же успехом он мог помахать красной тряпкой перед носом быка. Оппи умел использовать шарм для убеждения несогласных с ним бюрократов, но тут не удержался. Он увидел в лице Григгса еще одного властолюбивого дурака и посредственного ученого, примкнувшего к генералам и амбициозному физику Эдварду Теллеру. Оппи не собирался объясняться перед таким человеком, и беседа быстро приняла натянутый характер. Когда Григгс спросил Оппенгеймера, не он ли распространял слухи, что министр ВВС Финлеттер хвастал, будто, имея несколько водородных бомб, США смогут править всем миром, Оппенгеймер потерял остатки терпения. Глядя на Григгса в упор, он сказал, что сам слышал эту историю и верит в ее правдивость. Григгс заявил, что находился рядом с Финлеттером во время этого разговора и тот не говорил ничего подобного. Оппи ответил, что слышал об этом от безукоризненного свидетеля, который тоже присутствовал при разговоре.

Коль речь зашла о сплетнях, Оппенгеймер спросил Григгса, считает ли он его «прорусски настроенным или просто заблуждающимся»? Григгс ответил, что и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. Оппенгеймер наивно полагал, что Григгс слишком мелкая сошка, чтобы навредить ему. Усугубляя свою ошибку, он через несколько недель повел себя точно так же во время обеда в присутствии самого Финлеттера. Референты министра ВВС решили, что для оппонентов настало время поговорить лицом к лицу и прояснить разногласия. Однако Оппенгеймер прибыл с опозданием, задержавшись на слушании в конгрессе, и просидел весь обед с каменным лицом, в то время как Финлеттер, ушлый адвокат с Уолл-стрит, пытался вызвать его на откровения. Не скрывая свое презрение, Оппенгеймер отвечал «невероятно грубо». Он воистину невзлюбил чиновников из ВВС с их жаждой создания все новых бомб и убийства миллионов людей. В его глазах они были настолько опасны, настолько морально глухи, что он, по сути, считал их политическими врагами. Через несколько недель Финлеттер и его люди заявили Объединенному комитету по атомной энергии, что считают подрывную деятельность Оппенгеймера открытым вопросом.

Обвинения Финлеттера против Оппенгеймера отражали крайности, до которых доходили дебаты о ядерном оружии. Сам Оппенгеймер тоже не избежал тлетворного влияния. В июне 1951 года он выступил с неформальной речью на заседании Комитета по существующей опасности (членом которого был) – группы частных лиц, занимавшейся лоббированием укрепления обороны обычными средствами. Говоря без бумажки, Оппи высказался в поддержку реальной защиты Западной Европы, которая «сохранила бы Европу свободной и не разрушенной [ядерными бомбами]». «В лице русских, – закончил он, – мы имеем дело с варварским, отсталым народом, едва ли хранящим верность своим правителям. Нашей конечной верховной политикой должно быть избавление от атома в качестве оружия».

Насколько со временем изменилось его мышление, показывает то, что уже в 1952 году Оппенгеймер вслух рассуждал о вероятности превентивной войны, которую с ходу отвергал всего тремя годами раньше. В январе 1952 года Оппенгеймер имел беседу с братьями Олсоп, и Джо Олсоп заметил, что «доводы Оппи, откровенно говоря, были чертовски близки к идее превентивной войны – нам нельзя сидеть без дела, в то время как противник наращивает средства нашего несомненного уничтожения».

В феврале 1953 года Оппенгеймер выступал с речью в Совете по международным отношениям, и его спросили, имеет ли идея превентивной войны какой-либо смысл в современных условиях. Он ответил: «Я думаю, что да. Мое общее впечатление таково, что Соединенные Штаты физически переживут войну, не без ущерба, но переживут, если бы она началась сейчас и не продолжалась слишком долго. <…> Это не значит, что я считаю такую войну хорошей идеей. Я считаю, что, не заглянув тигру в глаза, мы будем пребывать в опасности и в конце концов, пятясь, придем к тому же».

К 1952 году Оппенгеймер был сыт Пентагоном по горло. Трумэн столько раз игнорировал его рекомендации, что Оппи решил больше не участвовать в выработке политики. В начале мая он обедал в вашингтонском клубе «Космос» с Джеймсом Конантом и Ли Дюбриджем. Трое друзей жаловались друг другу и делились слухами о своем положении в Вашингтоне. После встречи Конант записал в дневнике: «Кое-кто из “ребят” в консультативном комитете КАЭ заточил на нас топоры. Они утверждают, что мы спускали на тормозах водородную бомбу. Недобрые слова об Оппи!» В июне, устав от десятилетней борьбы с «плохими решениями, которые грозили стать еще хуже» и зная о планах их увольнения из консультативного комитета, все трое подали заявление о выходе из этого совещательного органа. Оппенгеймер написал брату, что желает теперь посвятить себя физике: «Физика сложна, восхитительна и слишком трудна для меня, помимо роли наблюдателя. Однажды она снова станет проще, но, вероятно, нескоро».

Однако уйти из Вашингтона было не так-то легко. Даже после увольнения из консультативного комитета председатель КАЭ Гордон Дин уговорил Оппи сохранить позицию консультанта на контракте. Этот шаг автоматически продлял доступ к секретной информации категории Q еще на один год. И это было не все. В апреле Роберт принял предложение госсекретаря Дина Ачесона стать членом специальной группы консультантов Госдепартамента по разоружению. Помимо него в группу входили Ванневар Буш, ректор Дартмутского колледжа Джон Слоун Дики, заместитель директора ЦРУ Аллен Даллес и президент Фонда Карнеги для содействия всеобщему миру Джозеф Джонсон. Как и следовало ожидать, группа выбрала Оппенгеймера председателем.

На роль секретаря-протоколиста группы Ачесон привлек Макджорджа Банди, тридцатитрехлетнего профессора государственного управления из Гарварда. Мак Банди был сыном правой руки Генри Стимсона Харви Банди и был рад познакомиться с Оппенгеймером. Это был интеллигентный, воспитанный и остроумный молодой человек. В качестве младшего научного сотрудника Гарвардского университета он принял участие в написании вышедших в 1948 году мемуаров Стимсона «На действительной службе во время мира и войны». В роли «литературного негра» Банди написал вышедшую в 1947 году в популярном журнале «Харпер» статью Стимсона с оправданием атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки под названием «Решение о применении атомной бомбы». Поэтому Банди был хорошо знаком с окружавшими ядерное оружие коллизиями. Бостонский эрудит с первой же встречи пришелся Оппенгеймеру по душе. После знакомства Банди написал новому другу невероятно признательное письмо: «Не знаю, как и отблагодарить вас за терпение, с которым вы меня просвещали на прошлой неделе. Смею лишь надеяться, что я чем-то смогу быть полезен, чтобы воздать сторицей за ваши усилия». Очень скоро новые знакомые начали обмениваться рукописными записками, называя друг друга «дорогой Роберт» и «дорогой Мак», в которых обсуждали все на свете – от достоинств факультета физики в Гарварде до здоровья жен.

Банди вскоре заметил, что его нового друга по пятам преследуют скандалы. Во время одного из первых заседаний группы Оппенгеймер и другие участники согласились, что главным вопросом является «проблема выживания», ставящая США и Россию в позицию «противостояния двух скорпионов, которое могло привести, а могло и не привести к горячей войне без предварительных укусов…» Оппенгеймеру было известно, что Теллер и его коллеги осенью собирались испытать конструкцию водородной бомбы. Поэтому, когда Ванневар Буш, пока этот рубеж не был пройден, предложил, чтобы Вашингтон и Москва ввели полный запрет на испытания термоядерных устройств, Оппенгеймер заинтересовался. Такой договор не требовал проведения инспекций – любое нарушение запрета сразу становилось очевидным. А без испытаний водородную бомбу нельзя было считать надежным оружием. Гонку термоядерных вооружений можно было бы остановить еще до ее начала.

Группа Оппенгеймера продолжила обсуждение этой темы в июне на встрече, организованной Банди в его кембриджском доме, просторном особняке XIX века, от которого до Гарвардской площади можно было доехать на велосипеде. К группе в качестве неофициального гостя присоединился Джеймс Конант, который к тому времени разочаровался в ядерном оружии. Согласно записям Банди, Конант жаловался, что «обычный американец» считал бомбу оружием, которого боятся Советы, «в то время как важнее был тот факт, что сейчас и в будущем такой же удар могли нанести по США другие». Конант утверждал, что и без термоядерного оружия любой город США, кроме самых крупных, мог легко быть стерт с лица земли одной-единственной атомной бомбой. Ему никто не возразил.

Широкая публика плохо разбиралась в вопросе, но еще хуже была «позиция, занятая верхушкой американского военного истеблишмента». Генералы почти полностью полагались на ядерное оружие как «главную надежду в случае тотальной войны». Если бы страна расширила свои обычные силы, «у Соединенных Штатов появилась бы возможность избавиться от нынешней зависимости от атомных бомб». Но для того, чтобы это случилось, как считал Конант, генералов «следовало убедить, что атомное оружие в долгосрочной перспективе представляет собой угрозу для США».

Без какой-либо подсказки со стороны Оппенгеймера Конант предложил концепцию, которая через несколько десятилетий получит название политики неприменения ядерного оружия первыми. США, говорил он, должны «официально объявить, что мы не станем применять ядерное оружие первыми в новой войне». Он также поддержал предложение Ванневара о вводе молчаливого моратория на испытания термоядерной бомбы. Оппенгеймер согласился с обеими инициативами. Обсуждение группой идеи моратория особенно показательно. Члены группы сказали Ачесону:

Успешные термоядерные испытания практически неизбежно дадут Советам серьезный дополнительный стимул в этой сфере. То, что уровень советских разработок в этой области и без того высок, вероятно, соответствует истине, но, если русские поймут, что термоядерное устройство действительно можно создать и что мы знаем, как это сделать, их работы несомненно ускорятся. К тому же советские ученые по результатам испытаний [исследовав продукты распада], скорее всего, смогут определить размеры устройства.

Оппенгеймер с коллегами знал, что первое испытание термоядерного боеприпаса под кодовым названием «Майк» было намечено на осень и что попытка его остановить вызовет яростное сопротивление ВВС. Группа была убеждена в правильности своего подхода, однако не имела возможности представить его на суд общественности. Все вопросы, связанные с ядерным оружием, окутывала плотная завеса секретности, никто не мог открыто говорить о своих сомнениях, не рискуя потерять доступ к секретной информации. Поэтому группа еще раз попыталась убедить вашингтонский внешнеполитический истеблишмент в том, что существующая политика в области ядерного оружия ведет в тупик. 9 октября 1952 года совет президентский национальной безопасности наотрез отверг предложение группы Оппенгеймера по введению моратория на испытание водородной бомбы. Министр обороны Роберт Ловетт, разозлившись, сказал, что «любую подобную идею следует выбросить из головы, а сохранившиеся документы по данному вопросу уничтожить». Ловетт, влиятельный член внешнеполитического истеблишмента, опасался, что в случае утечки сведений о принципе моратория у сенатора Джозефа Маккарти будут развязаны руки для расследования деятельности Госдепартамента и группы экспертов.

Тремя неделями позже США взорвали термоядерную бомбу мощностью 10,4 мегатонны, превратив в пыль островок Элугелаб. Пессимистично настроенный Конант сообщил репортеру «Ньюсуик»: «Я больше никак не связан с атомной бомбой. Мне не с чем себя поздравить».

Через неделю после испытания Оппенгеймер угрюмо проводил заседание еще одной экспертной группы, консультативного комитета по науке при Управлении мобилизации военных ресурсов, обсуждая, стоит или не стоит распустить комитет в знак протеста. Многие ученые считали, что испытания «Майка» продемонстрировали нежелание правительства прислушиваться к их мнению. Старый друг Оппи Ли Дюбридж распространил черновик заявления о добровольном уходе. Однако в конце концов слабая надежда на то, что очередная администрация сменит курс, убедила их не торопиться с отставкой. Они понимали: шансы против них. Джеймс Р. Киллиан, ректор МТИ, наклонился к Дюбриджу и прошептал: «Кое-кто в ВВС точит зубы на Оппенгеймера. Надо узнать, кто именно, и приготовиться». Дюбридж был шокирован. Он наивно полагал, что все по-прежнему считают Оппи национальным героем.

Тем временем Оппенгеймер вместе с Маком Банди готовил последний черновик доклада группы по вопросам разоружения для Госдепартамента. Документ был передан уходившему со своей должности госсекретарю Ачесону накануне переезда Дуайта Д. Эйзенхауэра в Белый дом. На тот момент доклад, разумеется, был строго секретным и распространен среди небольшого числа чиновников президентской администрации. Появись он в 1953 году, несомненно вызвал бы целую бурю страстей. Составлял доклад Банди, однако автором многих предложений был Оппенгеймер, в частности идеи, что ядерное оружие вскоре станет угрозой для всей человеческой цивилизации. Он предсказывал, что через несколько лет Советский Союз накопит 1000 атомных бомб, а «еще через несколько – 5000». Этого было «достаточно, чтобы уничтожить всю цивилизацию и огромное количество людей вместе с ней».

Банди и Оппенгеймер пришли к выводу, что «ядерная патовая ситуация», сложившаяся между Советами и США, может породить «причудливую устойчивость», при которой обе стороны будут воздерживаться от применения самоубийственного оружия. Если так, то «столь опасный мир не будет знать покоя, а поддержание безопасности вынудит государственных деятелей воздерживаться от резких шагов не в единственном случае, а постоянно». Они заключили: «Если соревнование в области атомных вооружений каким-то образом не обуздать, всему обществу будет грозить растущая опасность самого серьезного характера».

Участники группы советовали противопоставить этой опасности «прямоту». Политика чрезмерной секретности породила среди американцев благодушие и невежество относительно ядерной угрозы. Чтобы исправить положение, новая администрация должна была «честно рассказать об атомной угрозе». Как ни удивительно, эксперты даже порекомендовали обнародовать «нормы и результаты производства атомного оружия» и «тщательно рассмотреть тот факт, что с определенного этапа мы не сможем обезопасить себя от советской угрозы одним только “опережением” русских».

Идея «прямоты» напрямую вытекала из концепции «открытости» Нильса Бора, с которой тот всегда увязывал безопасность. В этом плане Оппи все еще выступал в роли пророка Бора. Он больше не рассчитывал на успех давным-давно застопорившихся переговоров о разоружении в ООН. Однако все еще надеялся доказать новой администрации, что «прямота» способна открыть глаза американскому народу на реальную опасность, которую представляет собой ставка на ядерные вооружения, и сообщит Советам о готовности американцев не применять такое оружие первыми как средство упреждающего удара. Вдобавок группа по разоружению выступала за прямое, непрерывное общение с Советами, за то, чтобы держать Кремль в курсе примерных размеров и характера американского ядерного арсенала и серьезной готовности Вашингтона приступить к двусторонним переговорам по его сокращению.

Прими администрация Эйзенхауэра в 1953 году рекомендации группы Оппенгеймера, холодная война могла перейти в иное, менее милитаризированное русло. Эта заманчивая гипотеза была высказана Банди в эссе «Упущенный шанс запрещения водородной бомбы», опубликованном в «Нью-Йоркском книжном обозрении» в 1982 году. Появившиеся после краха советской империи документы из русских архивов заставили историков пересмотреть оценки раннего периода холодной войны. «Архивы врага», писал историк Мелвин Леффлер, продемонстрировали, что Советы «не имели заблаговременных планов распространения коммунизма на страны Восточной Европы, поддержки китайских коммунистов или войны в Корее». У Сталина не было «генерального плана» в отношении Германии, он стремился избежать военного конфликта с США. После окончания Второй мировой войны Сталин сократил численность вооруженных сил с 11 356 000 на май 1945 года до 2 874 000 человек в июне 1947 года. Это показывает, что даже при Сталине Советский Союз не имел ни способности, ни намерения вести агрессивную войну. Джордж Ф. Кеннан позже писал, что «никогда не считал, будто они [Советы] были заинтересованы покорить Западную Европу военным путем или что они вообще напали бы на этот регион, даже если бы так называемое ядерное сдерживание отсутствовало полностью».

Сталин поддерживал в СССР жестокий полицейский режим, однако в экономическом и политическом плане тоталитарное государство приходило в упадок. После смерти Сталина в марте 1953 года его преемники Георгий Маленков и Никита Хрущев запустили процесс десталинизации. Оба трезво представляли себе неустранимые риски ядерной гонки вооружений. Технократ Маленков, интересовавшийся квантовой физикой, в 1954 году ошарашил членов Политбюро, заявив, что использование водородной бомбы «означало бы уничтожение мировой цивилизации». Хрущев, сумасбродный, импульсивный руководитель, иногда пугал западную аудиторию громогласными заявлениями, однако на практике проводил внешнюю политику, которую потом стали ассоциировать с разрядкой и первыми ростками гласности. Он возобновил переговоры с Западом о контроле над вооружениями в 1955 году, а в конце 1950-х резко сократил советский военный бюджет. Впервые получив инструктаж о ядерном оружии в сентябре 1953 года, Хрущев вспоминал: «Я не мог заснуть несколько дней. В конце концов я понял: мы никогда не сможем использовать это оружие».

Для того чтобы убедить Хрущева согласиться с радикальным режимом контроля над вооружениями, который предлагала группа экспертов Оппенгеймера, потребовались бы чрезвычайные усилия. Администрация Эйзенхауэра, однако, даже не попыталась идти этим путем. Советолог и пользовавшийся большим авторитетом посол США в Москве Чарльз «Чип» Боулен потом написал в своих мемуарах, что Вашингтон упустил свой шанс, отказавшись предложить Маленкову серьезные переговоры о ядерных вооружениях.

К 1953 году холодная война окончательно заморозила политический выбор как для Вашингтона, так и для Москвы. Настойчивые попытки Оппенгеймера удержать ядерного джинна если не в самой лампе, то хотя бы недалеко от нее наталкивались на мощное противодействие враждебных политических сил. После того как президентом стал республиканец, эти силы вознамерились загнать в лампу самого Оппенгеймера и забросить сосуд подальше в океан.

Глава тридцать вторая. «Ученый Икс»

Я ему надоел, и он мне тоже.

Джо Вайнберг

К весне 1950 года у Оппенгеймера имелись все основания подозревать, что ФБР, КРАД и министерство юстиции обложили его со всех сторон. Гувер сообщил своим агентам, что Оппенгеймеру, возможно, предъявят обвинение в лжесвидетельстве, и требовал продолжать поиск улик, не жалея сил. За весну агенты ФБР дважды проводили опрос Оппенгеймера прямо у него в кабинете. Агенты рапортовали, что, не уклоняясь от вопросов, директор института в то же время «выражал большие опасения, не станут ли его бывшие связи с Коммунистической партией предметом открытого судебного разбирательства». Оппенгеймера всерьез тревожило, что его обвинят в связях с Джо Вайнбергом, которого Краучи и КРАД идентифицировали как «ученого Икс» – советского шпиона. Последний раз Оппенгеймер встречался с Вайнбергом на конференции Физического общества в 1949 году вскоре после того, как у последнего возникли неприятности с КРАД. Вайнберг почувствовал похолодание, наступившее в их отношениях. «Над нашей дружбой сгустились тучи, – вспоминал Вайнберг. – Тучи, вызванные тем, что Оппенгеймер не знал, чего от меня ожидать. Видимо, он тревожился, что оказываемое на меня давление вскоре направят и против него. <…> Он явно чувствовал: есть вещи, способные ему навредить, если меня заставят проявить слабость и рассказать, знал я о них или нет».

Вайнберг признался, что чувствовал себя «напуганным» и растерянным происходящим. Он, разумеется, сознавал свою вину в обсуждении проекта создания бомбы со Стивом Нельсоном в 1943 году, но не подозревал, что их разговор был записан. Шпионом он себя не считал. Газета «Милуоки джорнэл» опубликовала нелепую статью, утверждая, будто Вайнберг служил у Советов курьером и даже передал им образец урана-235. Боже, подумал он, это какую же цепочку связей надо выстроить, чтобы создать такую версию? Одно время ему казалось, что он не выдержит. «Я был в отчаянии, чувствовал себя совершенно одиноким, сломленным, окруженным со всех сторон. Меня буквально трясло. Бог знает, чего бы я наговорил, если бы они [ФБР] дожали меня в этот момент».

К счастью для Вайнберга, власти действовали не торопясь. Весной большое жюри федерального суда в Сан-Франциско рассмотрело вопрос о предъявлении ему обвинения в лжесвидетельстве. Однако министерство юстиции представило очень мало реальных улик. Вайнберг под присягой показал, что никогда не состоял в Коммунистической партии и даже ни разу не встречался со Стивом Нельсоном. Запись подслушанного разговора была сделана без официального разрешения и поэтому не могла служить в суде допустимым доказательством, а других свидетельств членства Вайнберга в КП не было. К апрелю 1950 года Бюро опросило восемнадцать действительных и бывших членов Компартии из района Сан-Франциско, и ни один из них не связал Вайнберга с партией. Не имея доступа к материалам перехвата, большое жюри в 1950 году отклонило обвинительный акт по делу Вайнберга.

Не смутившись неудачей, министерство юстиции созвало весной 1952 года еще одно большое жюри. Единственной новой уликой служило свидетельство Пола Крауча о том, что он якобы видел, как Вайнберг разговаривал на партийном собрании с Нельсоном. Обвинители прекрасно понимали, что на показания Крауча вряд ли можно положиться, но, очевидно, рассчитывали, что в ходе процесса всплывут новые доказательства вины Вайнберга, а может быть, и Оппенгеймера. К этому времени Вайнберг набрался мужества и решил стоять до конца. «Дураки они, – отзывался впоследствии Вайнберг о своих противниках. – Дождались, когда я воспряну духом и стану немного тверже». Отвечая на вопросы большого жюри, он не рассказал ничего нового, тем более – об Оппенгеймере. «Я не собирался вмешивать Оппи в это дело, – сказал Вайнберг. – Я скорее бы умер, чем позволил себе это сделать».

В это же время Оппенгеймера повторно опросили в связи с показаниями Крауча о партийном собрании, которое якобы состоялось в июле 1941 года в доме Роберта на Кенилуорт-корт в Беркли. На этот раз вопросы в присутствии адвоката Герберта Маркса задавали два следователя юридического комитета сената. Оппенгеймер еще раз заявил, что незнаком с Краучами, никогда не встречался с офицером советской разведки в Сан-Франциско Григорием Хейфецем и что Нельсон не выходил на него с просьбой о передаче информации о проекте бомбы.

Опрос проводился в весьма недружественной манере. Заметив, что сенатские работники тщательно все записывают, Маркс вмешался и потребовал от них предоставить копию записей. Те отказались. Маркс пригрозил прекратить беседу, если только не получит письменную расшифровку сказанного. На это следователи холодно заявили, что осенью прошлого года Оппенгеймера вызывали по повестке и его адвокат Джо Вольпе предложил, чтобы Оппенгеймера интервьюировали в «неформальной обстановке». Сенатские сотрудники намекнули, что они пришли «поговорить по-доброму». После этого опрос, продолжавшийся всего двадцать две минуты, был прерван. Подобные встречи убедили Оппенгеймера и Маркса в том, что инсинуации Крауча не забыты.

Двадцатого мая 1952 года, за три дня до предъявления обвинения Вайнбергу, Оппенгеймера вызвали в Вашингтон на еще одно собеседование. Юристы, поддерживавшие обвинение против Вайнберга, решили, что было бы неплохо устроить очную ставку Оппенгеймера с обличителем. За четыре года до этого Ричард Никсон и следователи КРАД заманили ничего не подозревавшего Элджера Хисса в номер нью-йоркского отеля «Коммодор» и свели его лицом к лицу с его обвинителем Уиттакером Чемберсом. Хисс отправился в тюрьму отбывать срок за лжесвидетельство. Поэтому следователи министерства юстиции рассудили, что тактика Никсона могла бы сработать и в случае с Оппенгеймером.

Оппенгеймер в сопровождении адвокатов явился в министерство юстиции на беседу с юристами криминального управления. На вопрос о предполагаемом собрании в июле 1941 года он еще раз опроверг версию Крауча и заявил, что находился в это время в Нью-Мексико. Он сказал, что не знаком ни с Полом, ни с Сильвией Крауч и что в указанный период времени «никто похожий на них» не приходил к нему домой обсуждать коммунизм или вторжение в Россию. Роберт подтвердил, что читал показания Крауча комиссии по расследованию антиамериканской деятельности штата Калифорния (комиссии Тенни), но заявил, что не помнит встречу, о которой говорил Крауч. Он добавил, что спрашивал свою жену и Кеннета Мэя и «они также подтвердили, что встречи не было».

После этого заявления юристы департамента юстиции объявили адвокатам Оппенгеймера Герберту Марксу и Джо Вольпе, что Пол Крауч ждет в соседней комнате. Согласны ли они позвать свидетеля, чтобы «посмотреть, узнает ли он доктора Оппенгеймера и узнает ли доктор Оппенгеймер Крауча?». Маркс и Вольпе, посоветовавшись с клиентом, согласились. Дверь открылась, Крауч подошел к Оппенгеймеру, пожал его руку и спросил: «Как дела, доктор Оппенгеймер?» После чего картинно повернулся к юристам и заявил, что человек, с кем он только что поздоровался, тот самый, кто проводил собрание в июле 1941 года у себя дома по адресу Кенилуорт-корт, дом № 10. Крауч повторил, что Оппенгеймер якобы произнес речь о «пропагандистской линии Коммунистической партии в отношении вторжения Гитлера в Россию».

Если этот перформанс и обескуражил Оппенгеймера, то записи ФБР об этом умалчивают. Они лишь упоминают: Оппенгеймер быстро ответил, что незнаком с Краучем. На предложение подробнее описать собрание, происходившее в июле 1941 года, Крауч сказал, что после речи, длившейся около часа, Оппенгеймер задал ему несколько вопросов. Оппенгеймер вмешался и пожелал знать, о чем именно он якобы спрашивал Крауча. Крауч заявил, что речь шла о философской оценке вовлеченности России в войну с «точки зрения марксистской доктрины»: «Доктор Оппенгеймер выразил понимание, почему нам следует оказывать помощь России, но подвергал сомнению помощь Великобритании, которая могла вести двойную игру». По утверждению Крауча, Оппенгеймер также ставил вопрос о том, не породило ли вторжение Германии в Россию две войны – «британско-германскую империалистическую войну» и «русско-германскую народную войну». На это Оппенгеймер ответил, что «не мог ставить вопрос подобным образом, потому что никогда не выдвигал концепцию двух войн».

Маркс и Вольпе попытались поймать Крауча на описании внешности Оппенгеймера. Выглядит ли он так же, как в 1941 году? Крауч ответил утвердительно. «А как насчет его прически?» – спросил один из адвокатов. Крауч ответил, что Роберт, возможно, носит сейчас более короткую стрижку, но в то время он не обращал внимания на его прическу. На самом деле в 1941 году Оппенгеймер отрастил копну длинных волос, в то время как в 1952 году стригся очень коротко – «под бокс». Увы, такая разница не играла большой роли.

В целом Крауч продемонстрировал способность убедительно выступить в суде как свидетель против Оппенгеймера. Он помнил планировку дома Оппенгеймеров и правдоподобно описал поведение Оппенгеймера осенью 1941 года на новоселье у Кена Мэя. Эта улика могла оказаться важной, так как Крауч настаивал, что видел Оппенгеймера увлеченным беседой с Кеном Мэем, Джозефом Вайнбергом, Стивом Нельсоном и Кларенсом Хиски, еще одним аспирантом-физиком из Беркли.

После того как свидетель покинул помещение, Оппенгеймер еще раз заявил юристам министерства юстиции, что не помнит ни одной встречи с Краучем. На этом беседа закончилась. Маркс и Вольпе гадали, каким будет следующий шаг министерства юстиции.

Через три дня, 23 мая 1952 года, они узнали о предъявлении обвинения Вайнбергу. Обвинительный акт не упоминал Крауча, Оппенгеймера или собрание на Кенилуорт-корт. Адвокаты Оппенгеймера через председателя КАЭ Гордона Дина повлияли на министерство юстиции и вынудили его исключить эпизод с собранием на Кенилуорт-корт из акта. Оппенгеймер получил передышку – но ненадолго.

Судебный процесс над Вайнбергом по делу о лжесвидетельстве наконец стартовал осенью 1952 года. Оппенгеймер почти сразу же получил от государственных органов уведомление о том, что его могут вызвать свидетелем. Герберт Маркс вновь добился исключения Оппенгеймера из списка свидетелей. Среди прочего он убедил председателя КАЭ Гордона Дина написать президенту Трумэну письмо с просьбой отдать министерству юстиции распоряжение об исключении показаний Крауча из рассмотрения дела. «Показания Оппенгеймера столкнутся с показаниями Крауча, – написал Дин президенту. – Чем бы ни закончилось дело Вайнберга, доброе имя доктора Оппенгеймера сильно пострадает, его значение для страны будет уничтожено». Трумэн ответил на следующий день: «Меня очень интересует связь Вайнберга с Оппенгеймером. Я, как и вы, считаю Оппенгеймера честным человеком. В наше время низложения авторитетов и неоправданных приемов очернительства хорошие люди вынуждены страдать без надобности». При этом Трумэн ни словом не обмолвился о своих намерениях.

В начале осени министерство юстиции представило подробный перечень материалов по делу Вайнберга. Оппенгеймер в них не упоминался. Однако после избрания в начале ноября на пост президента Дуайта Эйзенхауэра отношение к судебным процессам по вопросам безопасности ужесточилось. 18 ноября 1952 года чиновник министерства юстиции позвонил Джо Вольпе и заявил: «Оппи придется привлечь к процессу». «Сан-Франциско кроникл» и другие газеты подхватили сообщения телеграфных агентств: «…государственные обвинители сегодня заявили, что доктор Джозеф Вайнберг присутствовал на собрании Коммунистической партии в Беркли, штат Калифорния, в “доме, который, как утверждается… занимал Дж. Роберт Оппенгеймер”». На следующий день адвокат Вайнберга прислал Оппенгеймеру вызов в суд в качестве свидетеля защиты. Оппи поделился своим негодованием с Рут Толмен, она написала в ответ: «Какое гнусное дело. Роберт, я представляю, как тебя тревожит эта перспектива».

Маркс и Вольпе понимали: на таком судебном процессе, где показания одного человека противостоят показаниям другого, может произойти что угодно. Если Вайнберга осудят за лжесвидетельство, то обвинение могут предъявить и самому Оппенгеймеру. Поэтому Маркс и Вольпе еще раз напрягли все силы, чтобы исключить присутствие Оппенгеймера на судебном процессе. На встрече с государственными обвинителями адвокаты доказывали, что «ввергать Оппенгеймера в смятение и скорбь – ужасная затея… и выразили надежду на то, что найдется способ не подвергать такому испытанию столь важного для страны человека. <…> Джо Сталин не мог бы придумать лучшего способа вести свою игру, чем нагнетание подозрений к таким людям, как Оппенгеймер».

В конце января, вскоре после инаугурации Эйзенхауэра, Вольпе и Маркс еще раз спросили председателя КАЭ Дина, «не найдется ли естественный, внутренний канал, чтобы решить этот вопрос на более высоком уровне». Тем не менее, когда в конце февраля процесс наконец начался, адвокат Вайнберга объявил, что Оппенгеймер приглашен свидетелем защиты и готов подтвердить, что никакого собрания на Кенилуорт-корт не было. В своей вступительной речи защитник Вайнберга театрально провозгласил: «Это дело сводится к тому, что заслуживает большего доверия – слово преступника [Крауча] или слово выдающегося ученого и образцового американца…»

Оппенгеймеру пришлось выехать в Вашингтон, чтобы иметь возможность выступить в суде по первому требованию. Однако 27 февраля ему передали, что давать свидетельские показания, возможно, не потребуется, потому что министерство юстиции неожиданно решило отозвать часть обвинения, связанную с собранием на Кенилуорт-корт. Очевидно, на министерство юстиции нажал, защищая репутацию КАЭ, Гордон Дин. Вечером 27 февраля Оппи сел в поезд и уже ночью прибыл в Олден-Мэнор, где его встретила приехавшая из Калифорнии Рут Толмен. Рут заметила, что Роберт выглядел «изнуренным, встревоженным и вымотанным». По крайней мере, ему удалось избежать «унизительных вызовов в суд и прочего».

Так как обвинение не имело права доказывать вину Вайнберга на основании незаконной записи разговора между ним и Стивом Нельсоном, дело начало рассыпаться. 5 марта 1953 года процесс закончился оправданием Вайнберга. В явное нарушение юридических норм судья федерального окружного суда Александр Холтцофф заявил жюри, что «суд не одобряет их вердикт». Судья добавил, что показания на процессе вскрыли «поразительную, шокирующую ситуацию, существовавшую в кампусе крупного университета в 1939, 1940 и 1941 годах, где активно действовала подпольная коммунистическая организация»[29].

И все же Оппенгеймер испытал большое облегчение. Он надеялся, что дело окончательно закрыли. Узнав, что Оппенгеймера не вызовут для дачи показаний в суде, Дэвид Лилиенталь написал старому другу: «Вокруг творится много подлости и несправедливости, но даже в такое время мы заслуживаем порядочного отношения». По иронии судьбы во время очередного визита на Капитолийский холм Оппенгеймер оказался в лифте вместе с сенатором Маккарти. «Мы посмотрели друг другу в глаза, – сообщил потом другу Роберт, – и я подмигнул».

Джо Вайнбергу, которому исполнилось тридцать шесть лет, вернули свободу, но не вернули работу. Университет Миннесоты уволил его еще два года назад, когда КРАД навесил на Вайнберга ярлык «ученого Икс». Вопреки оправданию по суду, ректор университета заявил, что Вайнберга решено не восстанавливать в должности за отказ от сотрудничества с ФБР. Обращаясь к своему наставнику в последний раз, Вайнберг написал Оппи с просьбой о рекомендательном письме для поступления на работу в фирму оптики. Вайнберг заверил Роберта, что больше не станет его беспокоить. Оппенгеймер имел все основания опасаться, что ФБР пронюхает об этом, как, кстати, и случилось, но все-таки выполнил просьбу друга, и Вайнберг был принят на работу. Вайнберг был благодарен, однако несколько лет спустя, когда его попросили описать его отношения с Оппи, ответил: «Я ему надоел, и он мне тоже».

Судебный процесс по делу Вайнберга опустошил Роберта эмоционально и подорвал его финансы. 30 декабря 1952 года, еще до начала суда, Оппенгеймер заглянул в кабинет Льюиса Стросса с просьбой поговорить об одном личном деле. Адвокаты на тот случай, если от них потребуется представлять Роберта как свидетеля на процессе Вайнберга, выставили предварительный счет на 90 000 долларов. Юридические расходы оказались намного выше ожидаемых, и Роберт «не знал, что с ними делать». Оппенгеймер спросил Стросса, не согласится ли он в качестве председателя институтского попечительского совета порекомендовать, чтобы расходы на адвокатов оплатил институт. Стросс твердо заявил, что это было бы «ошибкой». На замечание Оппенгеймера, что «Корнинг гласс компани» оплатила расходы на адвокатов его другу, доктору Эду Кондону, Стросс ответил, что между этими двумя случаями нет ничего общего. Работодатели доктора Кондона, указал Стросс, знали о проблемах Кондона с КРАД еще до его приема на работу. Попечители института, холодно констатировал Стросс, «не имели ни малейшего понятия», что подобные проблемы существуют у Оппенгеймера. Это, естественно, было неправдой. В 1947 году Оппенгеймер проинформировал Стросса о своих прошлых симпатиях к левым. Тем не менее Стросс предположил, что адвокаты посчитали Роберта «довольно богатым человеком и способным потянуть такие расходы».

Оппенгеймер запальчиво ответил, что Строссу должно быть прекрасно известно его финансовое положение, потому как вся налоговая отчетность подавалась через завхоза, который находился в непосредственном подчинении Стросса. Стросс возразил: «Нет, я не в курсе ваших доходов». На это Оппенгеймер ответил, что он «не богат и помимо зарплаты в институте имеет лишь скромный дополнительный заработок». Он предположил, что некоторые люди могли принимать его за богача, потому что он собрал «коллекцию замечательных произведений искусства». Явно неблагожелательно настроенный, Стросс закончил встречу, сказав, что «в данный момент» не станет поднимать этот вопрос перед попечителями. Оппенгеймер ушел от него недовольный и униженный. С этого дня он больше не сомневался во враждебном отношении Стросса. Счет за адвокатские услуги Роберт решил направить попечителям института в обход Стросса, надеясь, что те согласятся его оплатить. Стросс позднее рассказал ФБР, что убедил «длинноволосых профессоров» в составе совета отклонить просьбу об оплате счета. К весне 1953 года вражда Стросса и Оппенгеймера стала осязаемой для всех, кто был с ними знаком.

Глава тридцать третья. «Зверь в чаще»

Нас можно сравнить с двумя скорпионами в бутылке – каждый в состоянии убить другого, но только ценой собственной жизни.

Дж. Роберт Оппенгеймер, 1953 г.

Оппенгеймера долго одолевало смутное предчувствие, что в будущем его ждет какое-то роковое и страшное событие. В конце 1940-х годов ему попался рассказ Генри Джеймса «Зверь в чаще» – история одержимости, болезненной самовлюбленности и предчувствия собственной судьбы. «Совершенно ошеломленный» Оппенгеймер немедленно позвонил Герберту Марксу. «Он очень настаивал, чтобы Герберт прочитал рассказ», – вспоминала вдова Маркса Энн Уилсон Маркс. Главный герой Джон Марчер через много лет встречает с женщину, с которой однажды виделся, и та вспоминает, как Джон по секрету признался ей в преследовавшем его дурном предчувствии: «Вы сказали, что с юных лет всеми фибрами чувствуете свою предназначенность для чего-то необыкновенного, разительного, возможно даже – ужасного, чудовищного, и что рано или поздно ваше недоброе предчувствие сбудется, в этом вы убеждены, и, быть может, то, что случится, сокрушит вас»[30].

Марчер признается, что событие, что бы он ни имел в виду, еще не произошло: «Только поймите: я вовсе не должен что-то сделать, совершить, чем-то отличиться, заслужить восхищение. Пусть я осел, но не до такой же степени». На вопрос женщины «Значит, вы должны что-то претерпеть?» Марчер отвечает: «Скажем, должен ждать, встретить лицом к лицу, увидеть, как оно вломится в мою жизнь и, кто знает, навеки уничтожит мое сознание или даже меня самого, а возможно, только все перевернет, подрубит под корень мой сегодняшний мир и предоставит мне расхлебывать последствия…»

После Хиросимы Оппенгеймер жил со странным ощущением, что однажды «зверь в чаще» тоже придет по его душу и перевернет его жизнь. Он понимал, что этот «зверь» уже несколько лет выслеживает его. И если «зверь в чаще» действительно существовал, то им, несомненно, был Льюис Стросс.

Семнадцатого февраля 1953 года, за полтора месяца до окончательного оправдания судом Джо Вайнберга, все еще чувствуя себя уязвимым, Оппенгеймер тем не менее выступил в Нью-Йорке с речью, по сути, являвшейся несекретным вариантом доклада о разоружении, который он и Банди незадолго до этого отправили Эйзенхауэру, призывая проводить политику «откровенности» в отношении ядерного оружия. Согласно историку Патрику Д. Макграту, Оппенгеймер выступил с этой речью с разрешения Эйзенхауэра, хотя и отдавал себе отчет, что она вызовет недовольство у политических недругов в Вашингтоне. Он говорил перед закрытой аудиторией, состоящей из членов Совета по международным отношениям. Совет был элитным учреждением, именно поэтому слова Оппенгеймера неизбежно вызвали громкие отголоски в вашингтонских военно-политических кругах. В тот день в зале сидели такие светила внешнеполитического истеблишмента, как молодой банкир Дэвид Рокфеллер, владелец «Вашингтон пост» Юджин Мейер, военный корреспондент «Нью-Йорк таймс» Хэнсон Болдуин и совладелец инвестиционного банка «Кун, Леб и Ко» Бенджамин Буттенвизер. А еще в тот вечер в зале находился Льюис Л. Стросс.

Представленный своим другом Дэвидом Лилиенталем, Оппи начал речь с объявления темы – «Атомное оружие и американская политика». Услышав вежливые смешки, он признал, что выбрал «претенциозное название», в то же время попросив слушателей набраться терпения: «Любой меньший сюжет не произвел бы то ощущение ясности, которое я хотел бы передать».

Ввиду того, что почти все, связанное с атомным оружием, было засекречено, он подчеркнул: «Я должен раскрыть характер этого оружия, ничего не раскрывая». После окончания войны, сказал Роберт, США пришлось иметь дело с «серьезными доказательствами советской враждебности и множащимися свидетельствами советской военной мощи». Атом играл в холодной войне простую роль – американские политики решили: «Мы не позволим сократить отрыв. Мы не позволим, чтобы противник нас опередил».

Говоря о состоянии этого соревнования, Оппенгеймер сообщил, что Советы провели три испытания ядерного оружия и выпускали значительное количество расщепляемого материала. «Я был бы рад представить свидетельства, – сказал он, – но не могу». Тем не менее он поделился личной оценкой соотношения сил между Советами и Америкой в этой области: «Я полагаю, что СССР отстает от нас примерно на четыре года». Хотя этот вывод выглядел обнадеживающе, проанализировав поражающие свойства бомбы, сброшенной на Хиросиму, Оппенгеймер пришел к выводу, что новые модели станут еще смертоноснее. Прозрачно намекая на ракетные технологии, он заявил, что технический прогресс вскоре породит «более современные, гибкие и сложные для перехвата средства доставки». «Такая работа уже ведется, – объявил он. – И, на мой взгляд, мы все должны знать, где наше место в этом вопросе – не в смысле точного количества, а в смысле качества и, главное, в смысле решений».

Для понимания проблемы необходимы факты. Однако факты были засекречены. «Я не могу о них писать, – еще раз посетовал Оппенгеймер на гнет секретности. – Могу лишь сказать: я ни разу не обсуждал эти перспективы в откровенной манере с какой-либо группой ответственных лиц, будь то ученые, государственные деятели, граждане или правительственные чиновники – с любой группой, без того, чтобы после тщательного ознакомления с этими фактами моих собеседников не охватило чувство тревоги и отрезвления». Если заглянуть на десять лет вперед, предсказал он, «то, что Советский Союз отставал от нас на четыре года, покажется слабым утешением. <…> Как минимум мы можем вывести, что наша двадцатитысячная по счету бомба… не даст глубокого стратегического преимущества перед двухтысячной бомбой противника».

Не называя цифр, Оппенгеймер отметил, что запас атомного оружия Америки быстро нарастает. «Мы с самого начала настаивали на свободе применения этого оружия. Всем известно, что его использование входит в наши планы. Всем также известно, что частью этих планов является жесткая приверженность к его использованию для первичного массированного и продолжительного по времени стратегического удара по противнику». Такова была реальная суть плана Стратегического авиационного командования – уничтожить десятки русских городов с воздуха, совершив акт геноцида.

Атомные бомбы, продолжал Оппенгеймер, это «практически единственное средство, приходящее на ум, способное не позволить превратить великую битву в Европе в затяжную, изматывающую крупномасштабную Корею». При этом европейцы «не подозревают о наличии такого оружия, его количестве, порядке его использования и последствиях его применения».

Секретность в атомной сфере, доказывал он, порождает повсеместные слухи, домыслы и откровенное невежество. «Мы плохо действуем, когда они [важные факты] известны ввиду секретности и опасений лишь немногим». Бывший президент Гарри Трумэн пренебрежительно отзывался о предостережении, что у Советов мог появиться ядерный арсенал, способный нанести удар по континентальной части Америки. Оппенгеймер резко заметил: «Вас не тревожит, что бывший президент Соединенных Штатов, полностью осведомленный о советском ядерном потенциале, публично подвергал сомнению выводы, вытекающие из фактов?» Он также поднял на смех «высокопоставленного офицера командования ПВО» за его заявление, сделанное несколько месяцев назад, – «наш подход состоит в прикрытии наших ударных сил, а не в попытке защитить всю страну, ибо эта задача слишком велика и создаст помехи нашему потенциалу возмездия». Оппенгеймер сделал вывод, что подобные «глупости могут иметь место только тогда, когда даже те, кто знаком с фактами, не могут говорить о них вслух, потому что эти факты слишком большой секрет, чтобы их обсуждать или даже думать о них».

Единственный выход, по словам Оппенгеймера, давала «откровенность». Вашингтонским чиновникам пора начать откровенный разговор с американским народом и рассказать им о гонке атомных вооружений, о которой противник и так знает.

Речь получилась глубокой и смелой. Раз за разом Оппенгеймер подчеркивал, что ему запрещено говорить о важных фактах, чтобы затем, подобно жрецу-брамину, носителю высшего знания, раскрыть самую главную тайну – ни одна страна не способна выиграть ядерную войну и при этом уцелеть. В очень близком будущем, говорил он, «может сложиться ситуация, в которой две великие державы будут способны уничтожить цивилизацию и все население противника, будучи не в состоянии уберечь от риска уничтожения свои собственные». И тихо зловеще добавил, заставив содрогнуться всех, кто расслышал его слова: «Нас можно сравнить с двумя скорпионами в бутылке – каждый в состоянии убить другого, но только ценой собственной жизни».

Более провокационное выступление трудно себе представить. Особенно, если учесть, что новый госсекретарь Джон Фостер Даллес был ярым сторонником оборонительной доктрины массового возмездия. А тут первопроходец ядерного века заявляет, что основополагающие допущения национальной военной доктрины замешены на невежестве и глупости. Самый известный ученый страны призывал правительство открыть тщательно охраняемые ядерные секреты и начать честное обсуждение последствий ядерной войны. Титулованное частное лицо, имеющее сверхсекретный доступ, осуждало секретность, окружавшую военные планы Америки. Когда слова Оппенгеймера распространились в кругах причастной к национальной безопасности вашингтонской бюрократии, многие пришли в ужас. Льюис Стросс кипел от негодования.

Зато на большинство юристов и банкиров выступление Оппенгеймера произвело сильное впечатление. Даже новый президент Соединенных Штатов Дуайт Д. Эйзенхауэр, прочитав текст речи, заинтересовался идеей откровенности. Будучи бывшим боевым офицером, Айк хорошо понимал меткое сравнение двух держав со скорпионами в бутылке. Эйзенхауэр читал доклад экспертной группы о разоружении и счел его дельным и разумным документом. Он и сам питал большие сомнения насчет ядерного оружия и сказал одному из своих главных референтов в Белом доме Ч. Д. Джексону, который до этого был правой рукой создателя журналов «Тайм» и «Лайф» Генри Люса, что «атомное оружие дает большое преимущество агрессору, атакующему вероломно. Соединенные Штаты никогда это не сделают. И позвольте заметить, что до появления на сцене атомного оружия мы никогда не испытывали панического страха ни перед одной страной». В последующие годы своего президентства Эйзенхауэр счел необходимым одернуть группу воинственно настроенных советников: «Такую войну невозможно вести. Чтобы убрать с улиц все трупы, не хватит никаких бульдозеров».

Некоторое время казалось, что взгляды Оппенгеймера положительно влияют на нового президента. Тем временем Льюис Стросс, щедро спонсировавший избирательную кампанию Эйзенхауэра, в январе 1953 года был назначен советником президента по атомной энергии. А в июле занял купленную спонсорством должность председателя Комиссии по атомной энергии.

Стросс, разумеется, был настроен категорически против предложения Оппенгеймера об информировании общественности о природе американского ядерного арсенала и публичном обсуждении ядерной стратегии. Открытость, как он считал, даст лишь один результат – избавит «Советы от усилий по ведению шпионажа». Поэтому Стросс не упускал ни одной возможности, чтобы заронить в уме Эйзенхауэра подозрение к Оппенгеймеру. Новый президент позже вспоминал, как кто-то – он полагал, что это был Стросс – еще весной сказал ему, что «доктору Оппенгеймеру нельзя верить».

Двадцать пятого мая 1953 года Стросс приехал в штаб-квартиру ФБР для разговора с Д.М. Лэддом, одним из референтов Гувера. У Стросса в тот же день на 15.30 была назначена встреча с Эйзенхауэром. Стросс заявил Лэдду, что через несколько дней должно состояться выступление Оппенгеймера перед президентом и членами Совета национальной безопасности и что он «крайне озабочен деятельностью Оппенгеймера». Стросс только что узнал, что Оппенгеймер в 1943 году принял на работу в Лос-Аламос Дэвида Хокинса, которого подозревали в связях с коммунистами. Вдобавок Оппенгеймер заявил о своей поддержке приглашения в институт блестящего молодого математика Феликса Броудера, сына бывшего главы Коммунистической партии Америки Эрла Броудера. Заявив, что он проверял рекомендательные письма Броудера из Бостонского университета и обнаружил не очень положительные отзывы, Стросс сказал Оппенгеймеру, что собирается вынести вопрос о назначении Броудера на голосование попечительского совета. В итоге шесть попечителей подали голос «против», в то время как «за» проголосовали только пятеро, однако Оппенгеймер уже успел направить Броудеру официальное приглашение. Когда Стросс потребовал отчета, Оппенгеймер заявил, что звонил секретарше Стросса и оставил сообщение, что отправит предложение о назначении Броудеру, если только попечительский совет не уведомит его об отмене решения. Стросс был возмущен самоуправством Оппенгеймера, в котором увидел стремление пристроить на тепленькую должность сынка самого известного в Америке коммуниста[31].

Наконец, Стросс поделился с Лэддом подозрениями насчет «контактов» Оппенгеймера с русскими в 1942 году, имея в виду дело Шевалье, и сказал, что «ходят разговоры, будто он тормозил разработку водородной бомбы». Ссылаясь на эти сведения, Стросс спросил, не станет ли ФБР «возражать», если он ознакомит президента во время предстоящей встречи с прошлым Оппенгеймера. Лэдд быстро заверил, что у ФБР нет возражений. Тем более, добавил он, Бюро уже отправило всю информацию генеральному прокурору, КАЭ и «другим заинтересованным государственным организациям».

Таким образом дату начала кампании Стросса по дискредитации Оппенгеймера можно установить с полной точностью. Она началась после обеда 25 мая 1953 года встречей Стросса с президентом. Айк потом вспоминал, что Стросс несколько раз возвращался к разговору о деле Оппенгеймера. На встрече Стросс заявил Эйзенхауэру, что «не сможет выполнять свою работу в КАЭ, пока Оппенгеймер хоть как-то причастен к программе».

За неделю до встречи Стросса с Эйзенхауэром Оппи позвонил в Белый дом и сообщил, что «должен срочно увидеться с президентом для короткого разговора, который не терпит отлагательства». Двумя днями позже его приняли в Овальном кабинете. После этой короткой встречи Эйзенхауэр предложил Оппенгеймеру выступить 27 мая перед Советом национальной безопасности. Оппи привел с собой Дюбриджа и пять часов говорил и отвечал на вопросы. Он продвигал достоинства открытости и, возможно, отталкиваясь от модели экспертной группы Лилиенталя 1946 года, призвал президента учредить экспертную группу по вопросам разоружения из пяти человек. По словам Ч. Д. Джексона, Оппенгеймер «всех заворожил, всех, кроме президента». Айк сердечно поблагодарил Оппенгеймера за информацию, но даже намеком не показал направления своих мыслей. Возможно, в уме Эйзенхауэра были еще свежи услышанные двумя днями раньше слова Стросса о том, что тот не сможет руководить КАЭ, пока Оппенгеймер сохраняет за собой должность консультанта. Джексон заметил, что Айк с тревогой наблюдал, как Оппенгеймер «оказывает на небольшую группу почти гипнотическое воздействие». Некоторое время спустя президент сказал Джексону, что «не полностью доверяет» физику. Первый удар Стросса попал в цель.

Имея полную информацию о встречах Оппенгеймера в Белом доме, Стросс приступил к организации травли Оппенгеймера в публичном пространстве. В течение нескольких месяцев журналы «Тайм», «Лайф» и «Форчун» – все они находились под контролем Генри Люса – опубликовали резкие выпады против Оппенгеймера и влияния ученых на политику в области обороны. Майский номер «Форчун» 1953 года поместил анонимную статью под названием «Тайная борьба за водородную бомбу: история настойчивой кампании доктора Оппенгеймера по отмене военной стратегии США». Автор статьи обвинял Оппенгеймера в том, что под его началом проект «Виста» (доклад о противовоздушной обороне, подготовленный Калтехом) превратился в попытку дискредитации «моральности стратегии атомного возмездия». Ссылаясь на министра ВВС Финлеттера, автор заявил: «Следует задать серьезный вопрос: насколько уместны попытки ученых в одиночку решать важнейшие национальные проблемы, ничем не отвечая за последствия осуществления своих планов». Прочитав статью в «Форчун», Дэвид Лилиенталь отозвался о ней в дневнике как о «еще одном примере гадких, инспирированных нападок на Роберта Оппенгеймера…».

Лилиенталь точно подвел итог: статья представляла в ложном свете то, как Оппенгеймер, Лилиенталь и Конант пытались заблокировать разработку водородной бомбы, но «Стросс спас положение и т. п. Из этого вытекало, что Дж. Р. О. [Оппенгеймер] затеял некий заговор с целью опорочить эффективность стратегического бомбардировочного соединения ВВС для обороны страны». Лилиенталь не знал, что статью для «Форчун» написал один из редакторов газеты Чарльз Д. В. Мерфи, офицер запаса ВВС, а помогал ему не кто иной, как Льюис Стросс.

Через некоторое время после публикации «Форчун» Оппенгеймер, Раби и Дюбридж встретились с Ч. Д. Джексоном в вашингтонском клубе «Космос» для обсуждения статьи. После встречи Джексон сообщил Люсу, что ученые «крайне возмущены» статьей, которую назвали «ничем не оправданным выпадом против Оппенгеймера». Джексон заявил, что пытался взять честь журнала под защиту, но «в душе чувствовал, что Мерфи и [Джеймс] Шипли [начальник корреспондентского пункта журнала «Тайм» в Вашингтоне] примкнули к безосновательному крестовому походу против Оппенгеймера».

С разрешения Белого дома речь Оппенгеймера об «откровенности» была опубликована в «Форин афферс» 19 июня 1953 года. «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» напечатали отзывы о статье, цитируя слова Оппенгеймера о том, что в отсутствие «откровенности» американскому народу «не расскажут о разумных мерах защиты». Только президент, говорил он, «имеет достаточно власти, чтобы встать над шумом и гамом, в основном состоящими из лжи, которой оброс вопрос о стратегической ситуации атомной энергии». Лжи!

Пышущий негодованием Стросс немедленно отправился к президенту. Он назвал статью Оппенгеймера «опасной, а содержащиеся в ней предложения фатальными». Стросс был немало удивлен, узнав, что Белый дом одобрил публикацию статьи. Президент лично прочитал ее, и у него не нашлось возражений против ее доводов. 8 июля на пресс-конференции Эйзенхауэр дал понять, что согласен с мыслью Оппенгеймера о необходимости большей открытости по вопросу о ядерном оружии. Стросс пожаловался президенту, что некоторые журналисты поняли его заявление как «огульное одобрение новой доктрины “откровенности” доктора Дж. Р. Оппенгеймера и предложения рассекретить информацию о запасах и темпах производства оружия, а также наших оценках вражеского потенциала».

«Глупости, – ответил Эйзенхауэр. – Вам не следует читать, что пишет эта братия. Уж я не меньше вашего забочусь о безопасности». После чего президент добавил: «Кому-то надо написать статью с поправками». Успокоившись, Стросс предложил, что сам напишет статью.

Конспект речи Оппенгеймера, опубликованный в «Форин афферс», вызвал в администрации Эйзенхауэра оживленные дебаты о том, что можно и чего нельзя рассказывать общественности о ядерном оружии. Этого Оппи и добивался. Он надеялся, что жесткое описание угрозы необузданной гонки вооружений вызовет пересмотр концепции активной ставки на ядерное оружие. Откровенность требовалась именно для того, чтобы перспектива нескончаемой гонки вооружений хорошенько напугала общество. По ходу дебатов между Эйзенхауэром и его помощниками президент осознал, что преследует противоречивые цели. «Мы не хотим перепугать страну до смерти», – сказал он Джексону, прочитав проект выступления в поддержку «откровенности». А Строссу заявил, что хочет честно заявить о риске ядерной войны, но в то же время предложить обществу «обнадеживающую альтернативу».

Стросс был не согласен, однако благоразумно промолчал. Он с растущим недовольством ощущал, что кое-какие идеи Оппенгеймера вызывают у Айка симпатию. Стросс был полон решимости освободить президента из-под их влияния. В начале августа 1953 года Стросс присутствовал на коктейль-приеме с Ч. Д. Джексоном, после чего Джексон записал в дневнике: «Очень рад получить от Стросса категорическое опровержение слухов о вражде между ним и Оппенгеймером и отказе поддержать откровенность за исключением обнародования точных данных о запасах». Стросс, ушлый бюрократ-интриган, обманул Джексона. Почти в то же время он тайно сотрудничал с Чарльзом Мерфи из «Форчун», готовя новую статью с жестокой критикой призыва Оппенгеймера к большей открытости по атомным вопросам.

Обстоятельства складывались для Стросса благоприятно. В августе газетные заголовки раструбили на всю страну: «Красные испытали водородную бомбу». Советы сумели повторить достижение американцев, испытавших свою собственную водородную бомбу всего девять месяцев назад. Представление о том, что Советы, очевидно, близки к тому, чтобы превзойти ядерный арсенал Америки, укрепило позиции Стросса в борьбе с призывами Оппенгеймера к откровенности.

В конце концов Эйзенхауэр нашел «обнадеживающую альтернативу» и представил ее в речи «Атом для мира». Он предложил США и Советскому Союзу выделить расщепляющиеся материалы в распоряжение международного органа для строительства мирных атомных электростанций. Произнесенная 8 декабря 1953 года в ООН речь поначалу имела успех у публики, однако Советы не приняли подачу. Из текста речи были исключены упоминания о размерах и природе ядерных арсеналов, как и всякая информация, способная послужить пищей для конкретных обсуждений. Взамен откровенности Эйзенхауэр подарил Америке мимолетную пропагандистскую победу.

Вместо пересмотра ядерной стратегии администрация Эйзенхауэра в последующие месяцы начала сокращать расходы на обычные вооружения и еще больше наращивать ядерный арсенал. Эйзенхауэр дал своему подходу к обороне название «Новый взгляд». Администрация приняла предлагаемую ВВС стратегию и почти полностью положилась в защите Америки на воздушные силы. Политика «массированного возмездия» представлялась недорогой, убийственной мерой. Такая политика была близорука, оправдывала геноцид и в случае осуществления грозила самоубийством. Дин Ачесон назвал ее «обманом на словах и по факту». Эдлай Стивенсон недвусмысленно спросил: «Выходит, мы оставили себе беспощадный выбор между бездействием и термоядерным холокостом?» «Новый взгляд» не тянул на звание нового политического курса и полностью перечеркнул ожидания Оппенгеймера.

Льюис Стросс победил. Режим секретности не изменился, ядерное оружие производилось в умопомрачительных количествах. Когда-то Оппенгеймер считал Стросса досадной помехой, человеком, не способным «помешать делу». Но теперь, когда администрация республиканцев взяла под контроль Вашингтон, Стросс сел за руль и до пола вдавил педаль политического акселератора.

Оппенгеймер и многие его друзья были уверены, что Стросс считает его врагом. В июле, вскоре после назначения Стросса председателем Комиссии по атомной энергии, близкому другу Оппенгеймера адвокату Герберту Марксу позвонил сотрудник КАЭ: «Скажите вашему другу Оппи, пусть задраивает люки и готовится к шторму».

«Я знал, что ему грозили неприятности, – вспоминал И. А. Раби. – Он переживал их уже несколько лет… жил в тени нависшей угрозы. <…> Знал, что на него шла охота». Раби посоветовал другу: «Роберт, напиши статью для “Сатердей ивнинг пост”, расскажи им историю своей жизни, о всех своих радикальных связях и прочем, и они от тебя отстанут». Раби считал, что, если статью напишет Роберт и она выйдет в уважаемом издании, общественность поймет и простит его. В плане пиара честное признание могло бы сделать Оппенгеймера неуязвимым для дальнейших политических нападок.

У Оппенгеймера, однако, имелись другие планы. В начале лета Роберт, Китти и двое детей поднялись на борт «Уругвая», судна, отплывающего в Рио-де-Жанейро. Оппенгеймер путешествовал по приглашению правительства Бразилии. Он должен был прочитать цикл лекций и планировал возвратиться в Принстон в середине августа. В Бразилии посольство США по указанию ФБР устроило за ним слежку.

Пока Оппенгеймер приятно проводил время в Бразилии, Стросс развил бешеную деятельность, чтобы раз и навсегда покончить с его влиянием. 22 июня 1953 года Стросс явился в штаб-квартиру ФБР для еще одной встречи с Гувером. Хорошо понимая, какую огромную власть директор ФБР имел в Вашингтоне, Стросс стремился поддерживать «близкие, сердечные отношения». «Адмирал» Стросс почти сразу же перевел разговор на Оппенгеймера. «Он знал, – писал Гувер в служебной записке, – что сенатор Маккарти замышлял расследование деятельности доктора Оппенгеймера. Считая подобное расследование полезным, адмирал в то же время надеялся, что оно не будет проводиться слишком поспешно».

Сенатор от штата Висконсин и его референт Рой Кон действительно нанесли Гуверу визит 12 мая. Маккарти интересовало, какова будет реакция Гувера, если сенатская комиссия начнет расследование деятельности Роберта Оппенгеймера. Гувер рассказал Строссу, что попытался отговорить Маккарти. Оппенгеймер, считал директор ФБР, «довольно спорная фигура» и популярен в научных кругах. Гувер предупредил Маккарти, что публичное расследование такой заметной фигуры потребует «серьезных предварительных раскопок». Маккарти понял намек и обещал до поры до времени оставить Оппенгеймера в покое. Гувер и Стросс пришли к общему мнению, что «это дело такого рода, какие не стоит преждевременно затевать ради одних громких заголовков».

Стросс «по секрету» сообщил Гуверу, что независимый колумнист Джозеф Олсоп недавно прислал в Белый дом письмо на семи страницах, призывающее администрацию Эйзенхауэра заблокировать расследование деятельности Оппенгеймера сенатором Маккарти. Стросс, разумеется, знал о дружбе Олсопа с Оппенгеймером и хотел показать Гуверу, что ученого поддерживают влиятельные люди. Это была встреча единомышленников, и Стросс покинул кабинет в убеждении, что привлек могущественного шефа ФБР на свою сторону. Задача по избавлению от Оппенгеймера была слишком важна, чтобы оставлять ее шуту-сенатору из Висконсина, гонявшемуся за дешевыми сенсациями. Такая задача требовала тщательной подготовки и искусного маневрирования.

После визита к Гуверу Стросс вернулся в свой кабинет и отправил сенатору Тафту письмо с призывом помешать Маккарти, если тот попытается начать расследование по делу Оппенгеймера. «Это было бы ошибкой, – написал он. – Во-первых, часть доказательств не пройдет. Во-вторых, комиссия Маккарти – неподходящее место для такого разбирательства, да и текущий момент не подходит». Стросс решил организовать свое собственное расследование.

Третьего июля 1953 года, по сообщению журнала «Нью рипаблик», Стросс официально вступил в должность председателя КАЭ – «как адмирал ступает на мостик боевого корабля». Обнаружив, что предыдущий председатель КАЭ Гордон Дин удовлетворил просьбу Оппенгеймера и продлил с ним контракт консультанта еще на один год (чтобы поддержать борьбу Оппи за откровенность), Стросс объявил боевую тревогу. Первым делом он попросил Гувера прислать ему особым курьером экземпляр самой свежей справки на Оппенгеймера. К этому времени фэбээровское досье включало в себя несколько тысяч страниц. Текст справки, датированной июнем 1953 года и отпечатанной через один интервал, занял шестьдесят девять страниц. Стросс приступил к ее изучению с прокурорским азартом.

В период предвыборной кампании Эйзенхауэра Стросс поддерживал тесный контакт с Уильямом Л. Борденом, начальником отдела кадров Объединенного комитета по атомной энергии, который разделял глубокие подозрения Стросса относительно Оппенгеймера. Борден был демократом и, когда республиканцы получили большинство в сенате, потерял работу. Однако лютая неприязнь к Оппенгеймеру побудила Бордена продолжать составление отчета о влиянии Оппенгеймера в Вашингтоне и настрочить шестьдесят пять страниц. Ни одно лицо в Америке, писал он, не имело более «подробных и точных сведений» о военной и внешней политике страны, чем этот ученый. Рассмотрев послевоенную деятельность Оппенгеймера, Борден постарался нарисовать образ человека, ежедневно оказывающего влияние на вашингтонских политиков.

Недавно в течение всего одной недели… доктор Оппенгеймер имел разговор об использовании атомной энергии в промышленности с главой химической корпорации «Монсанто» доктором Чарльзом Томасом, обедал с госсекретарем на его ферме в Мэриленде, обсуждая внешнюю политику, связанную с осенними испытаниями 1952 года на атолле Эниветок, встречался с министром ВВС для обсуждения среди прочего относительных преимуществ стратегических и тактических бомбардировок, принимал делегацию французских официальных лиц и обсуждал с ними международный контроль, а также имел беседу с президентом и двумя кандидатами на пост президента, генералом Эйзенхауэром и губернатором Стивенсоном. Доктор Оппенгеймер, возможно, единственный в Америке, кому доктор У. Дж. Пенни, руководитель английской военной лаборатории, эквивалента нашего Лос-Аламоса, доверил подробности разработки английской бомбы. <…> Практически все считают доктора Оппенгеймера динамичной, притягательной личностью, превосходным оратором и что он благодаря престижу, которым пользуется среди ученых, имеет тенденцию доминировать на проводимых им встречах.

В 1952 году Борден еще не мог сделать однозначные выводы, но и не мог примириться с тем, что личное дело влиятельной фигуры содержало много информации, которую Борден считал компрометирующей. Стросс, разумеется, разделял подозрения коллеги и подталкивал его к дальнейшим поискам компромата. В декабре 1952 года, за месяц до составления Борденом отчета по материалам своего расследования, Стросс отправил ему письмо на четырех страницах с перечислением причин, которые, на его взгляд, затормозили появление водородной бомбы на три года. Он не только обвинил Оппенгеймера и консультативный комитет КАЭ в проволочках, но и утверждал, что русские благодаря ядерному шпионажу получили фору. «Короче говоря, – писал Стросс, – было бы чрезвычайно опрометчиво предполагать, что у нас есть какое-то преимущество в соревновании с Россией в области термоядерного оружия». Оба не сомневались, что винить в этой опасной ситуации в основном следовало Оппенгеймера.

В конце апреля 1953 года Борден прибыл в кабинет Стросса для обсуждения взаимных опасений относительно их общего врага. По словам Присциллы Макмиллан, Борден передал Строссу какой-то загадочный документ, «возможно, перечень подозрений Бордена в отношении Оппенгеймера». Этого документа не оказалось в архивах, однако последующие действия Стросса и Бордена позволяют сделать вывод, что во время этой встречи они наметили план, скорее даже заговор, с целью лишения Оппенгеймера влияния. Борден взял на себя грязную работу, а Стросс пообещал снабжать его нужной информацией.

Через две недели после встречи Борден получил доступ к личному делу Оппенгеймера, хранившемуся в секретке КАЭ. Несмотря на то что Борден оставил свою должность в госаппарате 31 мая 1953 года, ему позволили держать у себя личное дело до 18 августа. 16 июля у Стросса состоялся телефонный разговор с Борденом, который читал личное дело, уединившись в своем загородном доме в северной части штата Нью-Йорк. Когда досье на Оппенгеймера вернули, Стросс продержал его на своем столе еще три месяца и возвратил его в секретку только 4 ноября. Всего несколькими часами позже заместитель начальника службы безопасности КАЭ и доверенное лицо Стросса Брайан Ф. Лапланте снова извлек личное дело из хранилища и держал его у себя до 1 декабря.

Последовательность изъятия и возвращения личного дела Оппенгеймера Борденом, Строссом и Лапланте, несомненно, была тщательно скоординирована. Это не похоже на случайность. Борден совершенно очевидно готовил обвинение против Оппенгеймера с ведома и поощрения Стросса. Когда Борден закончил работу и вернул досье, Стросс забрал его, чтобы самостоятельно изучить свидетельства. А изучив, поручил Лапланте проверить материалы еще раз.

Таким образом, за семь месяцев, с апреля по декабрь 1953 года, Льюис Стросс с большой помощью Уильяма Бордена произвел «серьезные предварительные раскопки», о которых он и директор ФБР Гувер договорились, как о необходимом условии успешного наступления на Оппенгеймера. Они отодвинули сенатора Маккарти в сторону, понимая, что от него не стоило ожидать серьезной проработки дела. В июле 1953 года, согласно свидетельству юриста-кадровика КАЭ Гарольда Грина, «Стросс пообещал Гуверу выгнать Оппенгеймера вон». В этом смысле председатель КАЭ оказался хозяином своего слова.

Возвратившись из Бразилии в конце августа 1953 года, Оппенгеймер позвонил Строссу и сообщил, что будет в Вашингтоне в четверг 1 сентября. Роберт спросил, не мог ли бы Стросс уделить ему время утром. Тот ответил, что освободится только во второй половине дня. Оппенгеймер ответил, что на это время у него назначена важная встреча в Белом доме. Эта новость настолько переполошила Стросса, что он немедленно позвонил в ФБР и попросил Бюро взять Оппенгеймера во время его пребывания в Вашингтоне под плотное наблюдение. «Учитывая прошлое Оппенгеймера, – сообщил один из сотрудников ФБР, – адмирал горел желанием узнать, с кем тот будет встречаться в Вашингтоне во вторник после обеда». Гувер санкционировал наблюдение, и Строссу сообщили, что Оппенгеймер не появлялся в Белом доме. Вместо этого он провел всю вторую половину дня в баре отеля «Статлер» с независимым колумнистом Маркизом Чайлдсом. С облегчением поняв, что Оппенгеймер не встречался с президентом, а всего лишь обхаживал журналиста, Стросс написал Гуверу: «Я все еще крайне озабочен влиянием Оппенгеймера на программу атомной энергии, внимательно слежу за этим вопросом и надеюсь, что в ближайшем будущем сумею полностью прекратить все контакты между КАЭ и Оппенгеймером». (Курсив наш.)

Пока Стросс и Борден готовили обвинение против Оппенгеймера, Оппи провел начало осени за написанием четырех длинных эссе о науке. За несколько месяцев до этого британская радиовещательная корпорация Би-би-си пригласила его принять участие в престижном цикле Ритовских лекций и подготовить четыре выступления, которые услышат миллионы людей по всему миру. Роберт и Китти планировали остановиться в Лондоне на три недели и в начале декабря отправиться в Париж. Приглашение Би-би-си было большой честью. Среди предыдущих Ритовских лекторов числились Бертран Рассел с его лекцией «Власть и личность» и Арнольд Тойнби, выступивший за год до Оппенгеймера с докладом «Война и Запад».

Роберт тщательно работал над лекцией, чтобы «показать, что есть в ядерной физике нового, актуального, полезного и могло бы вдохновить людей». Интеллигентская расплывчатость выступления Оппенгеймера, видимо, оказалась трудна для понимания большинства слушателей. «Его искрометное красноречие, – писал один из критиков, – обволакивало слушателей паутиной, напоминавшей не столько внимание, сколько состояние транса». От выступления Роберта отдавало мистикой. «Несмотря на все мои старания, – позже признался он, – мне сказали, что я изъяснялся невероятно туманно».

Хотя холодная война не служила темой его выступления, он коротко остановился на коммунизме: «Какая жестокая, бездушная насмешка, что ныне существующая форма современной властной тирании называет себя “коммунистической”, присваивая себе веру в общинность, коммуну, тогда как в иные времена это слово навевало воспоминания о сельской жизни, деревенских кабачках и гордящихся своими навыками ремесленниках. Кто знает, может быть, только те, кто желает зла, способны непоколебимо верить, что все общины – это одна община, что правда – одна на всех, что каждый должен жить, как все, что существует некая абсолютная истина и что все вероятное действительно. Человек не заслуживает такой судьбы, это не его путь. Навязывать его – все равно что делать человека похожим не на божественное подобие всеведущей и всемогущей силы, а на беспомощного, закованного в кандалы пленника гибнущего мира».

После заигрывания с коммунистическими идеалами в 1930-х годах Оппенгеймер к 1953 году окончательно растерял иллюзии. Как и Фрэнка, его в прошлом привлекала риторика социальной справедливости, которой славилась Коммунистическая партия. Устранение сегрегации в общественных бассейнах Пасадены, борьба за улучшение условий труда сельхозрабочих, организация профсоюза учителей – все это раскрепощало ум и сердце. Но с тех пор многое изменилось. Выступая за «новый дивный мир» иного типа, Роберт воссоздал душевные порывы и высшие ценности, которым следовал в молодости, на ином, интеллектуальном уровне. Его призыв к открытости, конечно, был вызван тревогой за опасное, отупляющее влияние секретности на американское общество. Но в не меньшей мере он был связан с идеей социальной справедливости, на благо которой Оппенгеймер работал до Хиросимы, Лос-Аламоса и Перл-Харбора. Коммунизм начал играть в Америке иную роль. Миссия Роберта как ответственного гражданина Америки тоже изменилась, но исконные личные ценности остались прежними. «Открытое общество, неограниченный доступ к знаниям, неподконтрольное, ничем не стесняемое взаимодействие людей для содействия ему, – сказал он в одной из Ритовских лекций, – вот что способно, вопреки всему, превратить огромный, сложный, постоянно растущий, постоянно меняющийся, все более технологически специализированный мир в мировое человеческое сообщество».

В Лондоне Китти и Роберт однажды вечером ужинали вместе с Линкольном Гордоном, одноклассником Фрэнка по Школе этической культуры. Роберт встречался с Гордоном в 1946 году, когда тот работал консультантом у Бернарда Баруха. Гордон навсегда запомнил беседу, которую они вели в тот вечер. Роберт пребывал в угрюмом, задумчивом расположении духа. Когда Гордон робко упомянул атомную бомбу, Оппенгеймер пустился в пространные рассуждения о ее применении. Он подтвердил, что поддержал решение временного комитета, но признался, что «по сей день не понимает, зачем понадобилось бомбить Нагасаки». В его голосе звучала не злость или ожесточение, а печаль.

После записи Ритовских лекций в Лондоне Оппенгеймеры пересекли Ла-Манш и направились в Париж, где Китти позвонила Хокону Шевалье, снимавшему квартиру на Монмартре. Оказалось, что Хок уехал в Рим на конференцию. Узнав, что его возвращение ожидалось только через несколько дней, Роберт и Китти поездом приехали в Копенгаген, где провели три дня с Нильсом Бором. Когда они вернулись в Париж, Шевалье уже был на месте. Он настоял, чтобы в свой последний вечер в городе Оппенгеймеры приехали к нему на ужин. Это приглашение возымеет роковые последствия. По запросу Стросса офицеры службы безопасности посольства США в Париже следили за передвижениями Оппенгеймера по городу и получили из его отеля список всех телефонных звонков. Посольство в Париже доложило, что «Шевалье, известный своей неблагонадежностью и подозреваемый советский агент, включен в список подозреваемых лиц полиции и секретных служб Франции».

С последней встречи Шевалье и Оппенгеймера и до 7 декабря 1953 года прошло больше трех лет. Последний раз они встречались в Олден-Мэноре осенью 1950 года, куда Хок приехал в поисках передышки после болезненного развода с Барбарой. В то же время старые друзья поддерживали сердечную переписку, частью которой стало своеобразное рекомендательное письмо, в котором Роберт по просьбе Хокона вкратце изложил то, что сообщил КРАД об инциденте с Элтентоном. Письмо не помогло Шевалье вернуть должность в Беркли, однако он в любом случае был благодарен другу за помощь. В ноябре 1950 года, после того как Госдепартамент США отказался выдать ему американский паспорт, Шевалье приехал во Францию по паспорту гражданина Франции. В Париже он постепенно встал на ноги, работал переводчиком ООН и писал беллетристику. Когда он женился на тридцатидвухлетней Кэрол Лэнсберг родом из Калифорнии, Оппенгеймеры прислали ему в подарок привезенную с Виргинских островов салатницу из красного дерева.

Оба друга предвкушали приятную встречу. Роберт и Китти прибыли к дому Шевалье по адресу Рю-дю-Мон-Сени, 19 у подножия холма с базиликой Сакре-Кер, сели в старый решетчатый лифт и поднялись на четвертый этаж. Хок и Кэрол сердечно приветствовали гостей. Не прошло и пары минут, как пары чокались бокалами в маленькой гостиной с книжными полками вдоль стен. Шевалье приготовил на ужин свои знаменитые блюда и подал великолепный салат в чаше из красного дерева. К десерту Шевалье открыл бутылку шампанского, и после нескольких тостов Оппи и Китти расписались на пробке.

Оппенгеймер вел себя непринужденно и с иронией рассказывал о своих встречах с вашингтонскими персонажами вроде Дина Ачесона. Разговор ненадолго остановился на Юлиусе и Этель Розенберг, казненных по приговору суда за атомный шпионаж. Шевалье поделился озабоченностью за сохранность своего места переводчика в ЮНЕСКО. Так как он не отказался от американского гражданства, его могли заставить пройти проверку на благонадежность по стандартам правительства США. Оппенгеймер предложил посоветоваться с Джеффрисом Вайманом, другом Роберта по Гарварду, который служил в Париже атташе американского посольства по науке.

После полуночи перед самым уходом Оппи, вдруг став малоразговорчивым, повернулся к Хокону и заявил: «В ближайшие несколько месяцев меня не ждет ничего хорошего». Возможно, он предчувствовал грядущие неприятности. Как бы то ни было, Роберт не попытался объяснить свою реплику. На пороге Шевалье заметил, что друг одет недостаточно тепло, быстро вернулся в квартиру и подарил ему итальянский шелковый шарф. Оба не подозревали, что их дружба станет предметом дисциплинарного разбирательства.

Пока Оппенгеймеры путешествовали по Европе, Борден приступил к написанию краткой записки для прокурора. В ее основу легла информация из личного дела Оппи, которое Стросс позволил Бордену взять в секретной части КАЭ. Борден был в восторге от порученной миссии и постоянно советовался со Строссом. Потеряв в мае 1953 года работу в Объединенном комитете по атомной энергии, Борден нашел новую должность в программе разработки ядерных подводных лодок компании «Вестингауз» в Питсбурге. Борден горячо благодарил Стросса за «заботу». Изучив вечерами совершенно секретное досье КАЭ на Оппенгеймера, Борден к середине октября 1953 года подготовил черновик письма, который отправил Дж. Эдгару Гуверу 7 ноября. Справка ФБР, содержавшая ту же информацию, была слишком громоздкой и невнятной. Борден сумел уместить главные пункты обвинения против Оппенгеймера на трех с половиной страницах текста, отпечатанного через один интервал, и придать им четкость. Он сделал шокирующий вывод. Упорядочив свидетельства о связях Оппенгеймера с коммунистами и проанализировав совокупность рекомендаций ученого по ядерному оружию, Борден заключил, что «Дж. Роберт Оппенгеймер, скорее всего, является агентом Советского Союза».

Когда именно Стросс узнал, что Борден закончил работу над письмом, доподлинно неизвестно. Стросса никто официально не информировал, пока Гувер не передал 27 ноября текст письма министру обороны Уилсону и президенту. Однако 9 ноября Стросс добавил в свою папку записку, свидетельствующую, что он наконец прочитал письмо Бордена. «Насколько я помню, – написал он, – в докладе ФБР от 27 ноября 1945 года о советской шпионской деятельности говорилось, что “еще в декабре 1940 года наблюдением были установлены тайные встречи группы лиц, включавшей в себя Стива Нельсона, Хокона Шевалье, секретаря коммунистической организации в Калифорнии Уильяма Шнайдермана и ДРО”. Совершенно ясно, что эта информация была добыта путем прямого наблюдения».

Тридцатого ноября, получив письмо в официальном порядке, Стросс добавил в личный архив еще одну запись, говорившую, что главной уликой против Оппенгеймера служило дело Шевалье: «Важным моментом является то, через какое время после инцидента О [Оппенгеймер] сообщил о нем Г [Гровсу] и есть ли основания подозревать, что О было известно об осведомленности Г насчет инцидента еще до того, как О доложил о нем». Вопрос в самом деле интересный, но так как никакого подтверждения, что Гровс знал о беседе Оппенгеймера с Шевалье до того, как о ней рассказал Оппи, нет, причем свидетельство об этом самого Гровса имеется в анналах ФБР, главный вопрос связан с запиской Стросса. Выходит, он заранее знал, в чем будет состоять суть дела Оппенгеймера?

* * *

Осенью 1953 года Вашингтон захлестнула охота на ведьм. Карьеры сотен госслужащих рушились из-за надуманных обвинений. Никто, даже сам президент, не желал вставать на пути сенатора Джозефа Маккарти. 24 ноября 1953 года сенатор от Висконсина выступил с яростной речью, транслируемой по радио и телевидению, в которой обвинил администрацию Эйзенхауэра в «плаксивом, бесхребетном примиренчестве». На следующий день Ч. Д. Джексон сказал репортеру «Нью-Йорк таймс» Джеймсу Рестону, что, на его взгляд, «Маккарти объявил войну президенту». Когда колонка Рестона на следующее утро процитировала слова Джексона со ссылкой на анонимный источник в Белом доме, референт Эйзенхауэра открыто отчитал Джексона, утверждая, что подобные разговоры «еще больше отталкивают Маккарти и его союзников от голосования за президентскую программу». Джексон был возмущен «катастрофическим примиренчеством» перед лицом агрессивных нападок Маккарти. «Смутные ощущения недовольства “отсутствием лидерства”, – написал Джексон в своем дневнике, – которые я много месяцев испытывал и неизменно подавлял, резко заявили о себе на этой неделе, и это меня очень пугает». В разговоре с главой президентской администрации Шерманом Адамсом он предположил, что «скандальное поведение Маккарти заставит прозреть некоторых советников президента, похоже, считающих сенатора добродушным парнем».

В этой ядовитой атмосфере министр обороны Уилсон 2 декабря 1953 года позвонил Эйзенхауэру и спросил, читал ли он последнее донесение Дж. Эдгара Гувера о докторе Оппенгеймере. Айк ответил, что не читал. Уилсон заметил, что новое донесение «самое худшее из всех». Накануне вечером, сообщил Уилсон, ему звонил Стросс и предупредил, что «Маккарти знает об этом документе и может использовать его против нас». Эйзенхауэр ответил, что его не волнуют возможные действия Маккарти. Тем не менее, сказал он, дело Оппенгеймера следует довести до сведения генерального прокурора Герберта Браунелла. «Репутация [Оппенгеймера] не пострадает, – заявил президент Уилсону, – если только не найдутся существенные улики». Уилсон (ошибочно) заявил, что «и брат, и жена Оппенгеймера являются коммунистами. Этот факт и прежние связи делают его крайне ненадежным, если у нас возникнут проблемы с коммунистами».

Закончив телефонный звонок с Уилсоном и еще не прочитав документ, Эйзенхауэр отметил в своем дневнике, что донесение ФБР «выдвигает очень серьезные обвинения, некоторые из них – нового характера». Хотя предъявление обвинительного акта было прерогативой генерального прокурора, Айк написал: «Я очень сомневаюсь, что у них есть такие улики». В то же время он решил прервать все контакты Оппенгеймера с официальными лицами правительства. «Печальный факт состоит в том, что, если обвинения правдивы, то в самом центре наших атомных разработок с первых же дней сидел человек, который… разумеется, доктор Оппенгеймер – один из тех, кто настойчиво призывал больше делиться ядерной информацией с миром», – написал в дневнике Эйзенхауэр, забыв добавить, что сам же и одобрил это назначение.

Рано утром на следующий день Эйзенхауэр встретился с секретарем по национальной безопасности Робертом Катлером, который посоветовал принять немедленные меры против Оппенгеймера. В десять утра Эйзенхауэр вызвал в Овальный кабинет Стросса и спросил, читал ли он последнюю справку ФБР на Оппенгеймера. Стросс, разумеется, читал и ее, и письмо Бордена, на котором она основывалась. После непродолжительной беседы президент распорядился немедленно ввести «полный запрет» на «доступ этого лица [Оппенгеймера] к любой закрытой или секретной информации».

В течение дня Эйзенхауэр написал в дневнике, что за «короткое время», которое у него заняло чтение «так называемых “новых” обвинений», он быстро понял – «в них ровным счетом нет ничего, кроме ссылки на письмо некого Бордена». После чего дал точную оценку его содержания: «Это письмо представляет мало новых доказательств». Президенту, по его собственному признанию, уже докладывали: «основная масса» этой информации «постоянно пересматривалась и перепроверялась много лет, и все проверки заканчивались одним и тем же выводом – ничего подразумевающего нелояльность со стороны доктора Оппенгеймера не обнаружено. Однако это не означает, что риска для безопасности не существует».

Эйзенхауэр понимал, что Оппенгеймер, возможно, был жертвой клеветнических инсинуаций. Однако, дав распоряжение начать расследование, он уже не мог его отозвать. Такой шаг подставил бы его под обвинения со стороны Маккарти в укрывательстве человека, представляющего собой потенциальную угрозу для национальной безопасности. Поэтому президент направил генеральному прокурору официальную записку, приказав отгородить Оппенгеймера от засекреченных материалов «глухой стеной».

Вашингтон – большая деревня. Поэтому неудивительно, что уже 4 декабря 1953 года о президентской директиве насчет «глухой стены» узнал старый друг Оппи по Лос-Аламосу, адмирал Уильям «Дики» Парсонс. Парсонс был в курсе знакомств Оппи с левыми активистами и не придавал им значения. Осенью того же года Парсонс написал «дорогому Оппи» письмо, в котором заметил: «Пик антиинтеллектуальности последних месяцев, возможно, позади». Теперь он понял, насколько ошибался. После обеда адмирал встретился с женой Мартой на коктейль-парти, и она обратила внимание на то, что муж был «крайне расстроен». Сообщив ей новость, Парсонс сказал: «Я должен это прекратить. Айк должен знать, что происходит на самом деле». Вечером, вернувшись домой, Парсонс сказал жене: «Это – самая большая ошибка, которую Соединенные Штаты могли бы сделать!» Когда он заявил о намерении встретиться на следующий день с министром ВМС, Марта спросила: «Дики, ты ведь адмирал. Разве ты не можешь пойти сразу к президенту?»

«Нет, – ответил он жене. – Министр ВМС – мой начальник. Я не имею права действовать через его голову».

В тот же вечер Парсонс почувствовал боль в груди. На следующее утро он был так бледен, что жена привезла его в госпиталь ВМС в Бетесде. Адмирал умер в тот же день от сердечного приступа. Марта всю оставшуюся жизнь связывала его смерть с известием о преследовании Оппи.

Четвертого декабря президент отправился в пятидневную поездку на Бермуды, взяв с собой Стросса. После возвращения Стросс начал расписывать очередные шаги в деле правительства США против Оппенгеймера. Он даже подготовил несколько вариантов беседы с Оппенгеймером, чье возвращение из Европы и появление в Принстоне ожидалось 13 декабря. На следующий день после обеда Оппенгеймер позвонил Строссу. Они обменялись дежурными фразами. Стросс небрежно обронил, что «было бы желательно», если Оппенгеймер заехал к нему через два дня. Оппенгеймер согласился, заметив, что ему нечего рассказать: «Не ожидайте от меня чего-то особенного».

Выяснилось, однако, что ФБР еще не закончило анализ письма Бордена. Поначалу Гувер не воспринял его всерьез. Обвинения Бордена, как заметил один агент после получения письма, «извращены и пересказаны своими словами, чтобы сделать их весомее, чем может показаться на основании реальных фактов». ФБР пришлось наверстывать упущенное, и Бюро попросило Стросса отложить предъявление обвинения Оппенгеймеру. Стросс послал Оппенгеймеру телеграмму и перенес встречу на понедельник 21 декабря.

Восемнадцатого декабря Стросс прибыл в Овальный кабинет для обсуждения плана действий по делу Оппенгеймера. На беседе присутствовали вице-президент Ричард Никсон, Уильям Роджерс, помощники президента Ч. Д. Джексон и Роберт Катлер, а также директор ЦРУ Аллен Даллес. Эйзенхауэра в кабинете не было, он совещался с лидерами конгресса. Роджерс предложил сделать то же самое, что Трумэн сделал с Гарри Декстером Уайтом – вызвать Оппенгеймера на открытое заседание комиссии конгресса и допросить его о компрометирующей информации, содержащейся в его досье. Уайт после такой проработки свалился замертво с сердечным приступом. Тем не менее Джексон и все остальные подхватили идею. Несмотря на это, «Роджерс с улыбкой снял свое предложение». В итоге собравшиеся склонились к идее Стросса назначить административную комиссию по пересмотру секретного допуска Оппенгеймера. Расследование такой комиссии не являлось бы формальным судебным процессом. Ученый получил бы возможность выбора: уйти подобру-поздорову или попытаться защититься от обвинений в назначенной Строссом комиссии.

Двадцать первого декабря 1953 года в 11.30 утра Стросс, готовившийся к послеобеденной встрече с Оппенгеймером, вдруг услышал за дверью голос Герберта Маркса. Стросс не верил в совпадения. Почему друг и адвокат Оппенгеймера пришел к нему именно в этот день? Когда Маркса впустили в кабинет, адвокат немедленно объявил, что пришел поговорить об Оппенгеймере. Стросс прервал его и сказал, что Оппенгеймер должен явиться после обеда, и предложил Марксу дождаться его прихода. Маркс отказался и сообщил, что печально известный сенатский подкомитет Дженнера по вопросам внутренней безопасности предложил расследовать деятельность Оппенгеймера. Достав вырезку со статьей «Нью-Йорк таймс» от 11 мая 1950 года, Маркс зачитал заголовок – «Никсон грудью встал на защиту доктора Оппенгеймера» – и предположил, что вице-президент попадет в крайне неловкое положение, если комитет Дженнера выставит Оппенгеймера в невыгодном свете. Стросс невозмутимо поинтересовался, есть ли у адвоката что-либо еще сказать. Маркс ответил «нет». Адвокат не говорил с Оппенгеймером после его отъезда в Европу. Маркс вскоре ушел, оставив у Стросса подозрение в попытке «вежливого шантажа».

Оппенгеймер прибыл около трех часов дня. На месте его ждали Стросс и Кеннет Д. Николс, бывший порученец генерала Лесли Гровса и нынешний главный управляющий КАЭ. После кратких соболезнований по случаю внезапной смерти адмирала Парсонса Стросс рассказал об утренней встрече с Гербертом Марксом. Оппенгеймер выразил недоумение, он ничего не слышал о планах комитета Дженнера.

После этого Стросс перешел к серьезным делам. Он сообщил Оппенгеймеру: «Мы столкнулись со сложной проблемой, связанной с вашим секретным доступом». Президент издал указ, требующий перепроверки всех лиц, в досье которых имелась «компрометирующая информация». Когда Стросс заметил, что досье Оппенгеймера содержало «много компрометирующей информации», Оппенгеймер не стал возражать, что его дело рано или поздно могло потребовать пересмотра. Стросс проинформировал Оппенгеймера, что бывший государственный служащий (Борден) написал письмо, подвергающее сомнению предоставление Оппенгеймеру допуска к секретной информации. Как следствие, президент распорядился немедленно провести расследование. До этой минуты Оппенгеймер не проявлял видимого беспокойства. Однако тут Стросс объявил, что «первым шагом» пересмотра является немедленное приостановление секретного допуска. И добавил, что КАЭ подготовила письмо с перечислением всех обвинений. Письмо, с нажимом сказал Стросс, готово вчерне, но пока еще не подписано.

Оппенгеймеру позволили прочитать черновик письма. Пробегая строку за строкой, он комментировал: «Здесь много такого, что можно отрицать, кое-что неправильно, но многое правильно». Очевидно, как и раньше, письмо представляло собой смесь правды, полуправды и откровенной лжи.

Согласно протоколу встречи, который вел Николс, Оппенгеймер первым упомянул вероятность своего увольнения еще до проведения расследования. На этот вариант его, похоже, натолкнуло сообщение Стросса о том, что письмо пока еще не подписано, а значит официальные обвинения пока не предъявлены. Размышляя вслух, Оппенгеймер сначала вроде бы склонился к такой возможности, но тут же опомнился – если комитет Дженнера все равно начнет расследование, то добровольная отставка «могла стать плохим шагом в глазах общественности».

На вопрос Роберта, сколько у него есть времени для ответа, Стросс сказал, что будет ждать его звонка дома после восьми вечера, но в любом случае не может откладывать дело дольше, чем на сутки. Просьбу о копии письма с обвинениями Стросс отклонил, заявив, что сможет передать ее только после того, как примет решение о дальнейших шагах. Оппенгеймер спросил, знают ли об этом «на холме [в конгрессе]». Стросс ответил, что, по его сведениям, не знают, хотя «такие вещи невозможно скрывать бесконечно».

Строссу наконец-то удалось поставить Оппенгеймера в желаемое положение. Тем не менее Оппи реагировал спокойно и задавал разумные вопросы, пытаясь взвесить свои шансы. Через тридцать пять минут он поднялся, заявив, что должен проконсультироваться с Гербертом Марксом. Стросс предложил ему свой «кадиллак» с шофером, и расстроенный (вопреки внешней выдержке) Оппенгеймер необдуманно принял услугу.

Вместо того чтобы ехать к Марксу, он попросил водителя доставить его в офис Джо Вольпе, бывшего юрисконсульта КАЭ, который вместе с Марксом помогал ему во время судебного процесса Вайнберга. Вскоре подъехал сам Маркс, и они втроем потратили час на обсуждение вариантов действий. Их разговор записывал потайной микрофон. Предвидя, что Оппенгеймер поедет за советом к Вольпе и наплевав на юридическую неприкосновенность отношений между адвокатом и клиентом, Стросс заранее установил в кабинете Вольпе подслушивающее устройство[32].

Микрофоны, спрятанные в кабинете Вольпе, позволили Строссу – с помощью распечаток беседы – установить, что собирался предпринять Оппенгеймер – расторгнуть свой контракт на консультационные услуги или же защищаться от обвинений на официальном слушании. В конце дня Энн Уилсон Маркс увезла Роберта и своего мужа к себе домой в Джорджтаун. По дороге Оппенгеймер сказал: «Не могу поверить в то, что со мной происходит». Тем же вечером Роберт поездом вернулся в Принстон, чтобы поговорить с Китти.

Стросс рассчитывал услышать решение Оппенгеймера в тот же день. Так и не дождавшись звонка, он попросил Николса позвонить Роберту в полдень следующего дня. Оппенгеймер сказал, что ему требуется дополнительное время. Николс бесцеремонно ответил, что «больше времени ему не дадут», и выдвинул трехчасовой ультиматум. Оппенгеймер вроде бы согласился, но часом позже позвонил Николсу и заявил, что желает лично приехать в Вашингтон. Он обещал сесть на послеобеденный поезд и встретиться со Строссом в девять утра.

Оставив Питера и Тони на попечение секретарши Верны Хобсон, Роберт и Китти выехали поездом из Трентона и к вечеру прибыли в Вашингтон. Запланировав переночевать у Марксов в Джорджтауне, они провели вечер с Марксом и Вольпе, продолжая обсуждать, стоит ли Роберту обороняться от обвинений.

«Он пребывал все в том же отчаянии», – вспоминала Энн. После часового обсуждения юристы подготовили «дорогому Льюису» письмо. Оппенгеймер сделал вывод, что Стросс предпочел бы, чтобы он уволился по собственному желанию: «Вы назвали в качестве желательной альтернативы возможность прервать мой контракт консультанта комиссии и тем самым избежать рассмотрения обвинений…» Оппенгеймер сказал, что тщательно взвесил этот вариант. «В подобных обстоятельствах, – написал он, – такая линия поведения означала бы, что я признаюсь и согласен с утверждением, будто я не пригоден для службы государству, которому я служил добрых двенадцать лет. Этого я не могу сделать. Будь я настолько недостоин, я вряд ли бы мог служить Америке так, как я это делал, быть директором института в Принстоне или выступать, как это не раз бывало, от имени нашей науки и нашей страны».

К концу вечера Роберт заметно устал и пал духом. Выпив несколько бокалов алкоголя, он поднялся наверх, объявив, что ляжет спать в гостевой спальне на втором этаже. Через несколько минут Энн, Герберт и Китти услышали «жуткий грохот». Первой на второй этаж прибежала Энн. Роберта нигде не было. Постучав в дверь ванной комнаты, выкрикнув его имя и не получив ответа, она попробовала открыть дверь. «Дверь не открывалась, – сказала она, – а Роберт не отвечал».

Оппи упал в ванной комнате на пол и своим туловищем забаррикадировал вход. Втроем они постепенно открыли дверь, отодвинув неподвижное тело Роберта в сторону. Друзья отнесли Оппи на диван и привели в чувство. «Он не мог связно говорить», – вспоминала Энн. Роберт сказал, что принял таблетку снотворного, которую ему дала Китти. Энн позвонила врачу, и тот приказал не давать ему заснуть. Целый час до прибытия врача они то и дело будили Оппи и отпаивали его кофе. «Зверь в чаще» бросился в атаку, для Роберта наступили тяжкие времена.

Часть пятая

Глава тридцать четвертая. «Хорошего мало, правда?»

Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест[33].

Франц Кафка. Процесс

Как только Оппенгеймер проинформировал Стросса о своем нежелании добровольно оставить пост, главный управляющий КАЭ Кеннет Николс привел в движение маховик уникальной американской инквизиции. Николс и Гарольд Грин – в то время молодой юрист КАЭ – принялись составлять черновик письма с обвинениями против Оппенгеймера, суть которых они выразили словами: «На этот раз скользкий сукин сын от нас не уйдет». Оглядываясь назад, Грин сказал, что эта реплика точно отражала тактику КАЭ во время слушания.

В сочельник агенты ФБР приехали в Олден-Мэнор и забрали находившиеся у Оппенгеймера секретные бумаги. В тот же день Оппенгеймер получил официальное письмо КАЭ с обвинениями, датированное 23 декабря 1953 года. Николс информировал Оппенгеймера, что КАЭ сомневается, «не станет ли его дальнейшее участие в работе Комиссии по атомной энергии угрозой для обороны и безопасности страны и соответствует ли оно интересам национальной безопасности. Это письмо содержит перечень мер, которые вы имеете право принять с целью разрешения вопроса…» Обвинения включали в себя все прежние «компрометирующие» сведения о связях Оппенгеймера с известными и тайными коммунистами, отчислениях в фонды Коммунистической партии Калифорнии и деле Шевалье. «Вы сыграли, – говорилось в письме, – важную роль в склонении других ученых к отказу от работы над проектом водородной бомбы, и оппозиция против водородной бомбы, наиболее знающим, наиболее действенным членом которой вы были, определенно затормозила ее разработку». За исключением обвинения в противодействии разработке водородной бомбы вся прежняя информация раньше уже проверялась и была отвергнута генералом Гровсом и КАЭ. В 1943 году, зная обо всех этих фактах, генерал Гровс тем не менее распорядился выдать Оппенгеймеру секретный допуск, а КАЭ продлила его в 1947 году и в последующие годы.

Включение сопротивления созданию супероружия в список обвинений показывало, какой низости достигла охватившая Вашингтон истерия маккартизма. Поставив знак равенства между несогласием и неблагонадежностью, маккартизм переписал определение роли государственного советника и самого смысла таких советов. Обвинение КАЭ не задумывалось как специфический акт судебного разбирательства с целью осуждения обвиняемого. Оно скорее носило политический характер, и решать вопрос о секретном допуске предстояло «жюри», назначенному председателем КАЭ Льюисом Л. Строссом.

За два-три дня до Рождества Роберт и Китти прошли в кабинет мимо сидевшей за столом секретарши и закрыли за собой дверь. Это было что-то новое. Обычно Роберт всегда держал дверь открытой. «Они долго не выходили из кабинета, – вспоминала Верна Хобсон. – Мне стало ясно, что у них возникли какие-то неприятности». Покинув наконец кабинет, чета Оппенгеймеров решила выпить и заодно предложила бокал секретарше. Вернувшись домой, Верна сказала своему мужу Уайлдеру: «С Оппенгеймерами происходит что-то неладное. Я не знаю, что именно, но хочу сделать им какой-нибудь подарок». Уайлдер только что купил пластинку бразильской оперной певицы. Верна принесла ее на следующий день в офис и вручила Роберту со словами: «Это не рождественский подарок, я не покупала его специально для вас, пластинку уже проигрывали. Просто мне захотелось ее вам подарить». Роберт принял подарок и некоторое время молча сидел, понурив голову. Потом поднял взгляд на Верну и произнес: «Какая невероятная доброта».

После обеда Роберт позвал Верну в свой кабинет и, прикрыв дверь, предложил посвятить ее в свои проблемы. Целых полтора часа он рассказывал ей не только про обвинения, но всю историю своего детства, семьи и взрослой жизни. Хобсон ничего этого прежде не слышала. Впоследствии она рассудила, что таким образом Роберт репетировал свой ответ на письмо Николса. Он считал, что «так называемую компрометирующую информацию… нельзя толком понять вне контекста моей жизни и работы».

Следующие несколько недель Роберт лихорадочно готовился к защите. На подготовку ответа КАЭ дала тридцать дней. В начале января 1954 года Оппенгеймер проконсультировался с Гербертом Марксом и Джо Вольпе. Маркс настойчиво советовал нанять первоклассного юриста с хорошими политическими связями. Вольпе не соглашался и предлагал пригласить опытного судебного адвоката. Сначала они остановились на кандидатуре Джона Лорда О’Брайена, высокоуважаемого, но пожилого юриста из Нью-Йорка. О’Брайен отказался по состоянию здоровья. Другой известный судебный адвокат, восьмидесятилетний Джон У. Дэвис, был готов взяться за дело Оппенгеймера, если КАЭ согласится проводить слушание в Нью-Йорке. Стросс постарался этого не допустить. В конце концов Оппенгеймер и Маркс встретились с Ллойдом К. Гаррисоном, старшим партнером нью-йоркской юридической фирмы «Пол, Вейс, Рифкинд, Уортон и Гаррисон». Оппи встречался с Гаррисоном весной предыдущего года, когда юрист стал одним из попечителей Института перспективных исследований. Ему нравилась учтивость адвоката. Родовитость Гаррисона не уступала его репутации. Одним из его прадедов был аболиционист Уильям Ллойд Гаррисон, а дед работал литературным редактором журнала «Нейшн». Сам Гаррисон стоял на твердых либеральных позициях и являлся членом правления Американского союза защиты гражданских свобод. Вскоре после Нового года Маркс и Оппенгеймер приехали к Гаррисону домой и показали письмо с обвинениями генерала Николса. Когда Гаррисон закончил читать документ, Роберт спросил: «Хорошего мало, правда?» Гаррисон односложно ответил: «Да».

Гаррисон проникся сочувствием к Роберту. Первым делом, сказал он, надо заставить КАЭ продлить тридцатидневный срок для подготовки ответа на обвинения. 18 января Гаррисон съездил в Вашингтон и добился необходимого продления срока. После этого он безуспешно попытался привлечь в качестве главного юридического советника адвоката с опытом участия в судебных процессах. Одновременно Гаррисон работал над письменным ответом на предъявленные обвинения. Шли недели, и Гаррисон волей-неволей сам стал главным юридическим советником Оппенгеймера. Все, в том числе сам Гаррисон, понимали, что отсутствие у него судебного опыта делало его неидеальным кандидатом. Узнав в середине января от Оппенгеймера, что он привлек к защите Гаррисона, Дэвид Лилиенталь записал в своем дневнике: «Я надеялся, что у Роберта будет опытный судебный адвокат, однако дело против него настолько слабое, что выбор адвоката не так уж важен».

По Вашингтону начали гулять слухи о предстоящем разбирательстве. 2 января 1954 года ФБР перехватило отчаянную попытку Китти связаться по телефону с Дином Ачесоном и выяснить «положение дел». Несколькими днями позже Стросс сообщил в ФБР, что на него давят ученые, требуя назначить комиссию для слушания дела с целью «обелить» Оппенгеймера. Стросс заявил ФБР, что «не намерен поддаваться давлению такого рода». Более того, он понимал, что состав комиссии, рассматривающей дело Оппенгеймера, «это наиболее важный вопрос». Ванневар Буш столкнулся со Строссом в его кабинете и заявил, что о его действиях против Оппенгеймера «знает весь город». Буш открыто предупредил, что считает все это «великой несправедливостью» и что, если Стросс будет продолжать действовать в том же духе, «это, несомненно, обернется атакой на него самого». Стросс раздраженно ответил, что «ему наплевать» и он не позволит, чтобы его «шантажировали» подобным образом.

Стросс впоследствии выдавал себя за человека, прижатого к стенке, но на самом деле, конечно, понимал, что преимущество было на его стороне. ФБР ежедневно снабжало его отчетами о перемещениях и разговорах Оппенгеймера с адвокатами, тем самым позволяя заранее подготовиться к любым юридическим маневрам Оппенгеймера. Председатель КАЭ знал, что в досье Оппенгеймера есть информация, которую его адвокатам никогда не покажут, потому что Стросс сам позаботился, чтобы им отказали в необходимом допуске. Более того, именно он назначал членов комиссии для слушания дела. 16 января Гаррисон подал заявку на допуск к материалам дела для себя и Герберта Маркса. Стросс отклонил заявку Маркса, хотя тот в прошлом был юристом КАЭ. Успел ли бы вовремя получить доступ к секретным материалам Гаррисон – большой вопрос. Однако адвокат занял жесткую позицию: либо все члены команды защитников должны получить доступ, либо никто. Вскоре он пожалеет об этом решении и попытается его безуспешно изменить.

В конце марта Гаррисон узнал, что члены комиссии получат целую неделю на ознакомление с необработанными материалами расследования ФБР. Хуже того – Гаррисон, к своему огорчению, узнал, что юрист КАЭ, играющий роль «обвинителя», будет присутствовать при этом и указывать членам комиссии на компрометирующие подробности в досье ФБР, а также отвечать на их вопросы. У Гаррисона возникло «нехорошее предчувствие», что после недельного погружения в материалы досье члены комиссии займут необъективную позицию по отношению к его клиенту. Его просьбу о присутствии на этих консультациях категорически отклонили. В то же самое время Гаррисон пытался получить допуск к материалам дела по другим каналам, чтобы хотя бы иметь возможность прочитать те же документы. Однако Стросс заявил министерству юстиции: «Допуск ни в коем случае не может предоставляться в срочном порядке». По мнению Стросса, ни Оппенгеймер, ни его адвокат не имели тех прав, какими наделен ответчик в суде. Слушание проводилось перед комиссией КАЭ, а не на гражданском процессе, и Стросс сам устанавливал правила.

Стросса не смущал неконституционный характер действий по нейтрализации защиты Оппенгеймера. Он знал, что материалы ФБР добыты в результате несанкционированного подслушивания, и это мало его заботило. Одному из агентов Бюро Стросс сказал: «Техническое наблюдение за Оппенгеймером в Принстоне очень помогло КАЭ, потому что комиссия была в курсе шагов, которые он замышлял». Гарольд Грин счел подобную тактику оскорбительной и заявил Строссу, что «это пахнет не разбирательством, а преследованием и он не желает в нем участвовать». Грин попросил отстранить его от дела.

Во время визита к семье Бэчеров в Вашингтоне Роберт дал понять, что находится под наблюдением. «Он заходил в комнату, – вспоминала Джин Бэчер, – и, прежде чем что-то сделать или сказать, заглядывал под картины и проверял, нет ли за ними подслушивающих устройств». Однажды вечером он снял одну картину и воскликнул: «Вот оно!» По словам Бэчер, слежка «пугала» Оппенгеймера.

Агент ФБР в Ньюарке предложил прекратить электронное наблюдение за домом Оппенгеймера «ввиду того, что оно может нарушить тайну отношений между адвокатом и клиентом». Гувер ответил отказом. Более того, слежка ФБР не ограничивалась одним Оппенгеймером. Когда престарелые родители Китти Франц и Кете Пюнинг вернулись на корабле из поездки в Европу, Бюро организовало тщательный обыск их багажа сотрудниками американской таможни. Агенты сфотографировали все письменные документы, которые нашли у Пюнингов. Подобное отношение настолько расстроило передвигавшегося в инвалидной коляске отца Китти и ее мать, что обоих пришлось везти в больницу.

Стросс возвел заговор по лишению Оппенгеймера влияния на политику в области атомной энергии в ранг крестового похода во имя будущего Америки. Он заявил главному юридическому консультанту КАЭ Уильяму Митчеллу: «Если дело будет проиграно, программа атомной энергетики… попадет в руки “леваков”. Если это случится, произойдет второй Перл-Харбор. <…> В случае оправдания Оппенгеймера можно будет оправдать любого, сколько бы информации на него ни имелось». Ради спасения будущего Америки, рассуждал Стросс, не грех выйти за рамки обычных юридических и этических норм. Простого разрыва формальных связей Оппенгеймера с КАЭ и прекращения контракта на консультационные услуги Строссу было мало. Стросс боялся, что Оппенгеймер, если его не опорочить, использует свой авторитет и станет ярым критиком политики администрации Эйзенхауэра в области ядерных вооружений. Чтобы исключить такую возможность, Стросс устроил тайное судилище по правилам, гарантирующим нейтрализацию влияния Оппенгеймера.

К концу января Стросс поручил ведение дела Оппенгеймера Роджеру Роббу, сорокашестилетнему уроженцу Вашингтона. Робб семь лет провел в должности заместителя помощника федерального прокурора и пользовался заслуженной репутацией агрессивного судебного юриста, поднаторевшего в проведении беспощадных перекрестных допросов. Он принял участие в процессах по двадцати трем делам об убийстве, большинство из которых закончились осуждением обвиняемого. В 1951 году в роли назначенного судом адвоката Робб успешно защитил Эрла Броудера от обвинений в неуважении к конгрессу. (Броудер называл Робба «реакционером», но положительно отзывался о его юридических способностях.) Политически Робб был консерватором до мозга костей. В число его клиентов входил Фултон Льюис-младший, въедливый правый обозреватель и радиокомментатор. Робб многие годы поддерживал «сердечные отношения» с ФБР и, как докладывали Гуверу, всегда «шел навстречу» агентам Бюро. Пользуясь случаем, Робб втерся к директору ФБР в доверие, похвалив в письме отзыв Гувера на критику ФБР известного борца за гражданские права Томаса Эмерсона, опубликованную в «Йельском юридическом обозрении». Стоит ли удивляться, что секретный допуск для Робба Стросс выхлопотал всего за восемь дней.

Пока Робб готовился к слушанию дела, намеченному на февраль и март, Стросс отправил ему собственные выписки из досье Оппенгеймера, которые могли пригодиться для оспаривания свидетельских показаний, – «На случай показаний доктора Брэдбери», «На случай показаний доктора Раби», «На случай показаний генерала Гровса». Для каждого из этих случаев Стросс снабдил Робба документом, на его взгляд, полностью подрывающим правдоподобность показаний свидетеля защиты. Кроме того, по наущению Стросса ФБР предоставило Роббу обширные отчеты с выводами о деятельности Оппенгеймера, в том числе о содержании некоторых документов, извлеченных из мусорного бака физика в Лос-Аламосе.

Выбрав «обвинителя», Стросс занялся подбором «судей». Дисциплинарная комиссия КАЭ должна была состоять из трех человек. Стросс хотел выбрать таких кандидатов, которые, ознакомившись с прошлыми левыми взглядами Оппенгеймера, усомнились бы в его честности. К концу февраля он решил назначить председателем комиссии Гордона Грея. Грей, ректор Университета Северной Каролины, служил в администрации Трумэна министром сухопутных войск. Стросс знал, что Грей консервативный демократ и голосовал на выборах 1952 года за Эйзенхауэра. Аристократ-южанин, чья семья разбогатела на торговле табаком и владела «Р. Дж. Рейнолдс тобакко компани», понятия не имел, в какую историю вляпался. Он полагал, что работа займет пару недель, после чего Оппенгеймера оправдают. Не подозревая о высоких ставках в игре и личной вражде Стросса к Оппенгеймеру, Грей наивно предложил включить в состав комиссии Дэвида Лилиенталя. Остается только представить себе выражение на лице Стросса, когда он об этом услышал.

Вместо Лилиенталя Стросс ввел в состав комиссии еще одного надежного консервативного демократа, президента корпорации «Сперри» Томаса Моргана. В качестве третьего члена Стросс выбрал консервативного республиканца доктора Уорда Эванса, которого делали пригодным для этой роли две характеристики: его причастность к науке – он был почетным профессором химии Университета Лойолы и Северо-Западного университета – и безупречной историей голосования за отказ в секретном доступе на прошлых заседаниях дисциплинарной комиссии КАЭ. Грей, Морган и Эванс не знали о том, что Оппенгеймер был «попутчиком» коммунистов, и чтение секретного досье должно было их шокировать. С точки зрения Стросса, лучших кандидатов на роль «пустых бочек, которые бы гремели громче всех», невозможно было найти.

В январе начальник вашингтонского бюро «Нью-Йорк таймс» Джеймс Рестон случайно оказался с Оппенгеймером на борту самолета, летящего рейсом из Вашингтона в Нью-Йорк. Они сидели рядом и болтали, однако Рестон потом записал в блокноте, что Оппи «в моем присутствии непонятно почему нервничал и явно чем-то тяготился». Рестон стал звонить знакомым в Вашингтоне, спрашивая, «что стряслось с Оппенгеймером». Вскоре ФБР засекло попытки Рестона дозвониться до самого Оппи.

Оппенгеймера «крайне раздражало», что приостановление действия его секретного допуска могло стать достоянием гласности. Когда он наконец ответил на звонок, Рестон сообщил, что слышал слухи о приостановке его секретного допуска и расследовании КАЭ. Более того, какой-то чиновник передал эту информацию сенатору Маккарти. Оппенгеймер ответил, что не расположен к комментариям. Рестон сообщил, что готовит статью на эту тему. Оппенгеймер все равно отказался комментировать и посоветовал обратиться к его адвокату. В конце января Рестон встретился с Гаррисоном, и они пришли к обоюдному соглашению. Понимая, что статью рано или поздно напечатают, Гаррисон согласился передать Рестону копию письма КАЭ с обвинениями и заготовленный ответ Оппенгеймера. В ответ Рестон обещал подождать с публикацией статьи до объявления о начале работы комиссии.

Подготовка защиты превратилась для Оппенгеймера в жестокое испытание. Он почти каждый день сидел в своем кабинете в Фулд-холле с Гаррисоном, Марксом и другими юристами, готовя черновик заявления и обсуждая тонкости дела. Каждый день в пять вечера он выходил из корпуса и шел пешком через поле в Олден-Мэнор. Нередко юристы шли вместе с ним и продолжали работу до позднего вечера у него дома. «Это были очень напряженные дни», – вспоминала Верна Хобсон. Роберт, однако, сохранял почти невозмутимое выражение. «Казалось, что он хорошо держится, – рассказывала секретарша. – Он обладал поразительной стойкостью, какая часто встречается у людей, победивших туберкулез. Будучи страшно худым, он отличался невероятной выносливостью». Наступила середина февраля, а Хобсон, преданная и очень осмотрительная секретарша, все еще так и не рассказала мужу о событиях у нее на работе. Она чувствовала себя неуютно и однажды попросила Роберта разрешить ей рассказать о его неприятностях Уайлдеру. Оппенгеймер, остолбенев, посмотрел на нее и ответил: «Я думал, что вы давно это сделали».

Оппенгеймер работал над письменным ответом на обвинения КАЭ с «невероятным упорством». Хобсон запомнила, как он «отвергал черновик за черновиком в мучительной попытке достижения полной ясности и правдивости. Даже представить не могу, сколько часов он на это потратил». Сидя в кожаном поворотном кресле, Роберт по несколько минут молча думал, потом черкал пару строк, вставал и, расхаживая по кабинету, начинал диктовать. «Он умудрялся диктовать законченными предложениями и параграфами целый час подряд, – вспоминала Хобсон. – И когда мои кисти почти переставали слушаться, вдруг говорил: “Давайте сделаем перерыв на десять минут”». Потом возвращался и диктовал еще час. Вторая секретарша Роберта Кей Рассел распечатывала скоропись Хобсон через три интервала. Роберт делал правку, после чего Кей перепечатывала текст заново, а Китти редактировала. Наконец, Роберт все проверял еще раз.

Несмотря на упорство, Оппи готовил защиту, практически ни на что не надеясь. В конце января он отправился на крупную конференцию по физике в Рочестере, штат Нью-Йорк. Там собрались все светила от физики – Теллер, Ферми, Бете. На людях Роберт не подавал виду, однако Бете по секрету признался в уверенности, что проиграет слушание. Теллер уже слышал о приостановке секретного доступа Оппенгеймера. Во время перерыва он подошел к Роберту и сказал: «Мне жаль, что у вас неприятности». Роберт спросил, считает ли Теллер, что он (Оппенгеймер) совершил за прошедшие годы что-либо «пагубное». Когда Теллер ответил «нет», Роберт холодно заметил, что был бы благодарен, если бы Теллер повторил то же самое его адвокатам.

Во время очередного визита в Нью-Йорк Теллер встретился с Гаррисоном и объяснил, что никогда не сомневался в патриотизме коллеги, хотя Оппенгеймер нередко ужасно заблуждался, в частности, насчет водородной бомбы. Гаррисон все же уловил, что Теллер не питал в отношении Оппенгеймера добрых чувств: «Он выразил недоверие к здравомыслию и правильности суждений Роберта и по этой причине считал, что правительству было бы лучше отстранить его от дел. Его эмоции в этом отношении и неприязнь к Роберту были настолько сильны, что я решил не вызывать его в качестве свидетеля».

Роберт некоторое время не имел контактов с братом. В начале февраля 1954 года братья поговорили по телефону, и Роберт признался, что у него возникли «серьезные неприятности». Он высказал надежду на скорую встречу, потому как после возвращения из Европы у него не было времени – он безуспешно пытался составить письмо, которое «адекватно прояснило бы проблему».

По мнению друзей, Роберт вел себя рассеянно, с необъяснимой пассивностью. Верна Хобсон, слушая, как юристы обсуждают стратегию защиты, не выдержала. «Мне показалось, что Роберт не борется в полную силу, – вспоминала она. – Ллойд Гаррисон вел себя слишком мягко, меня это злило. Я считала, что мы должны выйти и дать бой».

Хобсон нередко была свидетельницей приватных разговоров между юристами, и у нее сложилось впечатление, что они плохо помогают своему клиенту. «Мне казалось, что вся эта история очевидная ерунда, – сообщила она. – Вашингтонские критики Роберта не внимали доводам рассудка. Кто бы ни затеял это слушание, они использовали его как оружие против Роберта, нам надо было давить в ответ, брыкаться, нападать». Хобсон не решалась выразить свои мысли вслух перед целой оравой адвокатов и вместо этого «продолжала нашептывать» Роберту. Наконец Оппенгеймер внял уговорам и, когда они стояли у черного входа в Олден-Мэнор, очень мягко возразил: «Верна, я действительно борюсь изо всех сил, и мой подход кажется мне наиболее успешным».

Хобсон была не единственным человеком, считавшим Гаррисона излишне мягким. Китти тоже не устраивал тот путь, к которому подталкивали ее мужа юристы. Жена Оппенгеймера была прирожденным бойцом. С того момента когда Китти стояла перед воротами фабрики в Янгстауне, штат Огайо, и раздавала коммунистическую литературу, прошло двадцать лет. И вот, возможно, впервые за это время новая беда потребовала от нее сосредоточения всей энергии, упорства и ума. В конце концов, для очернения мужа использовали и ее прошлое. Ей, возможно, тоже предстояло давать показания. Тяжелые испытания ждали и ее.

Как-то раз в субботу, проработав все утро над ответом КАЭ, Оппенгеймер вышел из кабинета в сопровождении Хобсон. «Я собиралась отвезти его домой», – вспоминала Верна. По дороге на стоянку они неожиданно столкнулись с Эйнштейном, и Оппенгеймер остановился, чтобы перекинуться парой слов. Пока мужчины разговаривали, Хобсон сидела в машине. Оппи повернулся к ней и сказал: «Эйнштейн считает, что нападки на меня настолько возмутительны, что мне следует попросту уволиться». Очевидно, памятуя о своих собственных злоключениях в нацистской Германии, Эйнштейн заявил, что Оппенгеймер «не обязан делать себя мишенью для охоты на ведьм; он достойно послужил стране, и если такова уготовленная ему [Америкой] награда, то он в свою очередь должен повернуться к ней спиной». Хобсон хорошо запомнила ответ Оппенгеймера: «Эйнштейн не понимает». Изобретатель теории вероятности бежал из родной страны перед тем, как ее охватила фашистская чума, и поклялся, что его ноги больше не ступит на территорию Германии. Оппенгеймер не мог подобным образом отвернуться от Америки. «Он любил Америку, – утверждала Хобсон. – И эта любовь была так же глубока, как любовь к науке».

Эйнштейн вошел в свой кабинет в Фулд-холле и, кивнув в сторону Оппенгеймера, бросил помощнику: «Какой narr [дурак]». Эйнштейн, конечно, не ставил Америку на одну доску с фашистской Германией и не считал, что Оппенгеймеру следовало бежать. В то же время его глубоко тревожил разгул маккартизма. В начале 1951 года он написал своей знакомой, королеве Бельгии Елизавете: «Немецкая драма прежних лет повторяется: люди покоряются без сопротивления и становятся на сторону сил зла». Эйнштейн опасался, что, сотрудничая с государственной дисциплинарной комиссией, Оппенгеймер не только испытает унижение, но и придаст губительному процессу видимость законности.

Чутье не обмануло Эйнштейна. Время покажет, что Роберт совершил ошибку. «Оппенгеймер не кочевник вроде меня, – признался Эйнштейн близкому другу Джоанне Фантовой. – Я родился в слоновьей шкуре, меня никто не может обидеть». А Оппенгеймера, на его взгляд, было легко ранить – и запугать.

В конце февраля, когда Оппенгеймер вносил последние штрихи в письмо с ответом на обвинения КАЭ, его старый друг Исидор Раби попытался выступить посредником в сделке, которая позволила бы Роберту вообще не участвовать в слушании. Стросс в начале года прознал о попытке Раби выйти на президента и блокировал ее. На этот раз Раби предложил непосредственно Строссу и Николсу отозвать официальное письмо с обвинениями и восстановить секретный доступ Оппенгеймера в обмен на его быстрый уход из КАЭ по собственному желанию. К тому же было непохоже, чтобы КАЭ активно прибегало к услугам Оппенгеймера как консультанта, – за последние два года он проработал в рамках консультационного контракта всего шесть дней.

Вскоре после этой встречи Гаррисон и Маркс прибыли 2 марта 1954 года в кабинет Стросса и подтвердили, что Оппенгеймер готов пойти на такой компромисс. Однако уверенный в победе Стросс отмел предложение, заявив, что о нем «не может идти и речи». Устав КАЭ, утверждал он, требовал созыва дисциплинарной комиссии. Если Оппенгеймер подаст заявление об уходе по собственному желанию в письменном виде, то «КАЭ его рассмотрит». Это не лезло ни в какие ворота, и в тот же день Гаррисон и Маркс, посоветовавшись с клиентом по телефону, решили «бороться до конца на заседании комиссии».

Письменный ответ Оппенгеймера на обвинения, имеющий формат автобиографии, поступил в КАЭ 5 марта 1954 года. Он растянулся на сорок две машинописные страницы.

Когда о происходящем узнали широкие научные круги, друзья Оппенгеймера начали звонить, чтобы выразить свою тревогу. 12 марта 1954 года из Вашингтона позвонил и спросил, чем может помочь, Ли Дюбридж. Оппенгеймер с горечью ответил: «Я думаю, в Вашингтоне могли бы кое-что сделать, если бы захотели, но сомневаюсь, что они на это пойдут. <…> Не мне вам говорить, что все это дело совершенная чушь».

«Хорошо бы, если так, – ответил Дюбридж. – Будь это чушь, мы бы еще поборолись. Увы, все намного глубже». Роберт, похоже, с ним согласился и покорно приготовился пережить «канитель». Еще один друг – Джеррольд Закариас – заверил Оппи: «Вам лично нечего бояться, ей-богу, ваша позиция очень важна для страны. Устрой им ад – вот что я имею в виду».

Третьего апреля Роберт позвонил своей возлюбленной Рут Толмен и сообщил ей о грядущих событиях. Это был их первый разговор за несколько месяцев. «Невероятно приятно было услышать твой голос сегодня утром, – написала Рут в письме. – Подозреваю, что ты был слишком издерган и растерян, чтобы писать. <…> Ты постоянно в моих мыслях, дорогой, и я, конечно, очень беспокоюсь. <…> Ох, Роберт, Роберт, сколько раз это бывало с нами: мы не в силах помочь, даже если очень этого хотим».

Через несколько дней Оппенгеймеры поездом отправили Питера и Тони к старым друзьям по Лос-Аламосу, семейству Хемпельман. Весь период слушания дети проведут в Рочестере, штат Нью-Йорк. Незадолго до отъезда из Вашингтона Роберт и Китти получили письмо от старого друга Виктора Вайскопфа, который, узнав о их невзгодах, выразил поддержку и ободрение: «Ты должен знать: я и все те, кто чувствует то же самое, что и я, отчетливо понимают: ты ведешь нашу общую борьбу. Почему-то Судьба возложила на твои плечи самую тяжкую долю в этой борьбе. <…> Кто еще в этой стране способен лучше выразить дух и философию всего того, ради чего мы живем. Вспомни о нас, если ощутишь упадок духа. <…> Я прошу тебя оставаться таким, каким ты всегда был, и тогда все закончится хорошо».

Славная мысль.

Глава тридцать пятая. «Боюсь, что все это – чистый идиотизм»

Процедура извращена с самого начала.

Аллан Эккер, адвокат группы защиты

Льюису Строссу не терпелось начать разбирательство побыстрее. С одной стороны, он реально опасался, что «подсудимый» сбежит из страны. Надеясь, что паспорт Оппенгеймера изымут, Стросс предупредил министерство юстиции: «Было бы прискорбно, если под давлением обвинений КАЭ он решит перебежать на другую сторону». Кроме того, Стросс не хотел, чтобы в его планы вмешался сенатор Маккарти. 6 апреля, отвечая на критику телекомментатора Си-би-эс Эдварда Р. Мерроу, Маккарти заявил, что американский проект создания водородной бомбы преднамеренно саботировался. Существовала реальная опасность, что импульсивный сенатор публично выложит все, что ему было известно о деле Оппенгеймера.

Поэтому, когда комиссия наконец впервые собралась на заседание 12 апреля 1954 года в корпусе Т-3, обветшалой двухэтажной времянке, построенной во время войны в торговой зоне неподалеку от памятника Вашингтону на перекрестке 16-й улицы и Конститьюшн-авеню, Стросс испытал большое облегчение. В здании располагался офис директора КАЭ по научным исследованиям, но для такого случая комнату № 2022 превратили в импровизированный судебный зал. В одном конце длинного темного прямоугольного помещения за большим столом из красного дерева сидели председатель комиссии Гордон Грей и двое его коллег Уорд Эванс и Томас Морган. На столе громоздились стопки черных папок с секретными материалами ФБР. Один из помощников Гаррисона, Аллан Эккер, запомнил, насколько адвокаты Оппенгеймера были поражены, увидев эти тома на столе перед членами комиссии. «Это был главный шок дня, – вспоминал Эккер, – и вдобавок юридический шок, ведь классический принцип судебной процедуры – это “чистый лист”. Перед судьей не должно быть ничего, кроме открыто представленных улик с тем, чтобы подсудимый мог ответить на доводы обвинения. <…> Они заранее изучили [эти тома] и знали их содержимое. Нам же копии не предоставили. У нас не было возможности опротестовать документы, которых мы не видели. <…> Я еще подумал: процедура извращена с самого начала».

Противоборствующие группы юристов сидели друг напротив друга за двумя длинными столами, образующими букву «Т». С одной стороны – юристы КАЭ Роджер Робб и Карл Артур Роландер, заместитель начальника службы безопасности КАЭ. Им противостояла группа защитников Оппенгеймера – Ллойд Гаррисон, Герберт Маркс, Сэмюэл Дж. Силверман и Аллан Б. Эккер. У подножия буквы «Т» стоял одиночный деревянный стул – место, с которого обвиняемый или свидетель отвечали на вопросы судей. Когда Оппенгеймер не давал показания, он сидел на кожаном диване у стены за стулом свидетеля. За месяц Оппенгеймер проведет на свидетельском стуле двадцать семь часов. Еще больше времени он томился на диване – то куря одну за одной сигареты, то наполняя помещение ароматом табака из ореховой трубки.

В первое же утро Оппенгеймер с адвокатами прибыли с почти часовым опозданием. За несколько дней до этого с Китти приключился один из типичных инцидентов. На этот раз она упала с лестницы, и на ногу наложили гипс. Медленно ковыляя на костылях, Китти подошла к кожаному дивану, где сидела рядом с мужем в ожидании начала заседания. Роберт выглядел подавленно, как человек, почти смирившийся со своей судьбой.

«Мы выглядели довольно жалко, – вспоминал Гаррисон. – Ее внешность не добавляла происходящему изящества». Комиссия была «явно раздражена» проволочкой. Гаррисон извинился за опоздание. Туманно сославшись на то, что пресса, возможно, уже пронюхала о разбирательстве, он объяснил задержку попыткой «заткнуть прорехи».

Грей потратил все утро на зачитывание «обвинительного акта» КАЭ и ответа Оппенгеймера. В течение следующих трех с половиной недель Грей неоднократно повторял, что процедура является «дознанием», а не судебным процессом. Однако содержавшее обвинения письмо КАЭ невозможно было истолковать иначе, как элемент судебного процесса над Оппенгеймером. Мнимые преступления ученого включали в себя вступление во множество организаций-вывесок Коммунистической партии, «интимную связь» с известной коммунисткой доктором Джин Тэтлок, связь с такими «известными» коммунистами, как доктор Томас Аддис, Кеннет Мэй, Стив Нельсон и Айзек Фолкоф, ответственность за прием на работу над проектом создания атомной бомбы известных коммунистов Джозефа У. Вайнберга, Дэвида Бома, Росси Ломаница (бывших аспирантов Оппенгеймера) и Дэвида Хокинса, ежемесячное перечисление 150 долларов организации Коммунистической партии в Сан-Франциско и, возможно, самый роковой поступок – запоздалое предоставление информации о разговоре с Хоконом Шевалье в начале 1943 года насчет предложения Джорджа Элтентона о передаче информации из лаборатории радиации советскому консульству в Сан-Франциско.

В своем ответном письме Оппенгеймер признал факт дружбы с Тэтлок, Аддисом и другими левыми активистами, в то же время решительно заявив, что в их отношениях не было ничего противозаконного. «Мне нравилось новое ощущение товарищества» – так он охарактеризовал эти связи. Он открыто признал, что в 1930-х годах был попутчиком коммунистов и вносил деньги на различные инициативы Компартии. Роберт отрицал, что когда-либо говорил, будто «состоял, возможно, в каждой организации-вывеске Компартии Западного побережья», как это утверждалось в обвинительном письме КАЭ. Цитата, заявил он, не соответствовала истине, но если он что-то такое и говорил, «то сказанное было наполовину шуткой, преувеличением». (В действительности эти слова принадлежат полковнику Джону Лансдейлу. Они были частью заданного Оппенгеймеру в 1943 году вопроса: «Вы, вероятно, состояли в каждой организации прикрытия на побережье?» В то время Роберт ответил: «Близко к тому».) Он опроверг причастность к принятию на работу в лабораторию радиации Эрнестом Лоуренсом своих бывших учеников. Касательно дела Шевалье Роберт признал, что Шевалье рассказывал ему о предложении Элтентона: «Я высказался категорически против, потому что предложение показалось мне совершенно неуместным. На этом разговор закончился. Ничего в нашей длительной дружбе не наводит меня на мысль, что Шевалье мог действительно пытаться получить такую информацию. И я уверен, что он понятия не имел о характере моей работы». Оппенгеймер также признал, что об этом разговоре следовало доложить раньше. При этом он подчеркнул, что первым сообщил об Элтентоне офицеру-контрразведчику, и выразил сомнение, что эта история вообще стала бы известна, «если бы не он».

В целом ответы Оппенгеймера выглядели правдоподобно. Обвинения сводились к поступкам, которые были не такой уж редкостью для либералов и сторонников «Нового курса» 1930-х годов, – поддержке расового равноправия, защите прав потребителей, профсоюзной деятельности и свободы слова. Однако в списке КАЭ значилось еще одно обвинение, опровергнуть которое было почти так же трудно, как историю с Шевалье. Оно утверждало: «В период 1942–1945 годов различные официальные лица Коммунистической партии, в том числе координатор отделения работников умственного труда партийной организации округа Аламида, штат Калифорния, Бернадетт Дойл, доктор Ханна Питерс, секретарь партийной организации округа Аламида Стив Нельсон, Дэвид Эделсон, Пол Пински, Джек Мэнли и Катрина Сэндоу делали высказывания, указывающие на то, что вы были в это время действительным членом партии, что вашу фамилию было решено удалить из списка партийной рассылки и нигде больше не упоминать, что в этот период вы обсуждали атомную бомбу с членами партии и что за несколько лет до 1945 года вы рассказывали Стиву Нельсону о проекте сухопутных войск по созданию атомной бомбы».

Что послужило источником столь конкретных утверждений? Все эти лица ничего не сообщали государственным органам сами. Вызванные в КРАД Нельсон и другие члены партии никогда не называли имен. Обвинения явно основывались на материалах незаконного перехвата телефонных разговоров, подшитых в черных папках, громоздящихся на столе перед членами комиссии. Такие свидетельства не принял бы ни один суд, зато в рамках «дознания» не получившие никакой юридической оценки расшифровки телефонных разговоров могли использоваться комиссией Грея совершенно безнаказанно. Все три члена комиссии прочитали выжимки из записи разговоров десятилетней давности, в то время как адвокатам Оппенгеймера доступ к ним был закрыт, и они не могли опротестовать их.

Гаррисону и Марксу следовало сообразить, что от представленного подобным образом обвинения в тайной причастности к Коммунистической партии невозможно откреститься. Оппенгеймер опроверг эти утверждения. «Ваше письмо, – писал он, – ссылается на заявления, сделанные в 1942–1945 годах людьми, считавшимися официальными лицами Коммунистической партии, о том, будто я был тайным членом Компартии. Я не могу знать, что именно говорили эти люди. Зато я точно знаю, что никогда не был ни тайным, ни явным членом партии. Некоторые из упомянутых людей, например Джек Мэнли и Катрина Сэндоу, и вовсе мне неизвестны. Я сомневаюсь, что когда-либо встречался с Бернадетт Дойл, хотя ее имя мне знакомо. С Пински и Эделсоном я встречался только мимоходом». Настоящий суд отверг бы такие улики, как «показания третьей стороны» – то есть когда кто-то еще пересказывает что-либо услышанное о подсудимом от других лиц. Однако «дознаватели» уверовали, что ФБР перехватило разговоры хорошо информированных коммунистов и что Оппенгеймер был одним из них.

Часть информации в лежащих на столе папках была сфабрикована, чтобы посильнее насолить Оппенгеймеру. Источником одного из ключевых утверждений служили два сексота ФБР Диксон и Сильвия Хилл, внедренные в отделение Коммунистической партии Калифорнии в городе Монтклэр. В ноябре 1945 года эта супружеская пара явилась в управление ФБР в Сан-Франциско и сообщила о партийном собрании, на котором они присутствовали незадолго до бомбежки Хиросимы. Сильвия Хилл рассказала, что партийный функционер Джек Мэнли отзывался об Оппенгеймере как об «одном из наших». Миссис Хилл, однако, уточнила, что «заявление Мэнли о фигуранте [Оппенгеймере] не означало наличия у последнего партийного билета. У Мэнли сложилось впечатление, что фигурант был не действительным членом партии, а просто поддерживал идеалы КП». В полном виде сведения, сообщенные Сильвией Хилл, служили слабым доказательством для утверждения КАЭ, будто бы ряд известных коммунистов называл Оппенгеймера членом партии. Однако, выбирая показания Хилл для своей выжимки из материалов досье, ФБР опустило «мелочи». В итоге обычные слухи были возведены в степень «компрометирующей» информации.

Зачитав обвинение и ответ Оппенгеймера, председатель комиссии спросил, согласен ли Оппенгеймер «принести показания под присягой». Роберт согласился, и Грей привел его к обычной присяге говорить правду и ничего, кроме правды, которой пользуются все суды. Процесс дознания начался. Оппенгеймер занял место свидетеля и остаток дня отвечал на вежливые вопросы своего адвоката.

На следующее утро, во вторник 13 апреля 1954 года, «Нью-Йорк таймс» вышла с эксклюзивной статьей на первой полосе, написанной лично Джеймсом Рестоном. Заголовок гласил:

ДОКТОР ОППЕНГЕЙМЕР ВРЕМЕННО ОТСТРАНЕН ОТ РАБОТЫ В КАЭ. УЧЕНЫЙ ЗАЩИЩАЕТ СВОЕ ИМЯ ПЕРЕД ДИСЦИПЛИНАРНОЙ КОМИССИЕЙ. НАЧАЛОСЬ СЛУШАНИЕ. ЯДЕРНЫЙ ЭКСПЕРТ ЛИШЕН ДОСТУПА К СЕКРЕТНЫМ ДАННЫМ – ЕГО ОБВИНЯЮТ В СВЯЗЯХ С КРАСНЫМИ

Газета опубликовала полный текст обвинительного письма генерала Николса и ответного письма Оппенгеймера. Новость подхватили другие газеты Америки и всего мира. Миллионы читателей впервые узнали подробности политической и частной жизни Оппенгеймера.

Освещение этого события мгновенно возымело поляризующий эффект. Либералы ужаснулись, что столь известный человек мог подвергаться подобным нападкам. Дрю Пирсон, независимый либеральный обозреватель, записал в дневнике: «Стросс и люди Эйзенхауэра проявляют мелочность. Мне трудно вообразить более расчетливый шаг по укреплению позиций Маккарти и поощрению охоты на ведьм, чем этот возврат к довоенным временам и поиски под кроватью прошлой жизни Оппенгеймера свидетельств того, с кем он говорил или встречался в 1939 или 1940 году». С другой стороны, для консервативных комментаторов вроде Уолтера Уинчелла наступили именины сердца. Всего двумя днями ранее Уинчелл объявил в своей воскресной телепрограмме, что сенатор Маккарти вскоре назовет «главного атомного фигуранта, призывавшего вообще отказаться от водородной бомбы». Этот известный ученый-ядерщик, утверждал Уинчелл, был «действительным членом Коммунистической партии» и «возглавлял ячейку красных, в которую входили другие известные ученые-атомщики».

Статья Рестона привела Грея в ярость. Обращаясь к Гаррисону, он сказал: «Вчера вы заявили, что опоздали, потому что “затыкали прорехи”». Гаррисон объяснил, что Рестон знал о приостановке секретного допуска уже в середине января. Грей отмахнулся от этого довода и принялся допытываться у Гаррисона, когда именно он передал копию письма КАЭ репортеру. Оппенгеймер перебил «судью»: «Мой адвокат передал эти документы мистеру Рестону, кажется, в пятницу вечером…» Это лишь еще больше распалило Грея: «Значит, когда вы вчера утром говорили здесь, что затыкаете прорехи, вы уже знали, что эти документы… находятся в распоряжении “Нью-Йорк таймс”?»

«Это правда», – ответил Оппенгеймер.

Рассерженный поведением Оппенгеймера и его адвокатов, Грей обвинил их в преднамеренной утечке информации. Он не подозревал, что негодование следовало обратить на Льюиса Стросса. Председатель КАЭ прекрасно знал о звонках Рестона Оппенгеймеру, и он сам, а не Гаррисон, дал «Нью-Йорк таймс» добро на публикацию материалов расследования. Опасаясь, что Маккарти может опередить его, Стросс решил, что историю больше не следует утаивать, особенно если можно свалить утечку на адвокатов Оппенгеймера. Поэтому 9 апреля Стросс позвонил хозяину «Нью-Йорк таймс» Артуру Хейсу Сульцбергеру и освободил его от обязательства до времени придерживать статью.

Кроме того, Стросс боялся риска превращения дела в «суд прессы» и того, что Оппенгеймер только выиграет от затяжного процесса. Чем дольше будет тянуться слушание, рассудил Стросс, тем больше у союзников Оппенгеймера появится времени на «агитацию» в кругу ученых. Требовалось быстрое решение. Поэтому Стросс на той же неделе отправил Роббу записку с просьбой ускорить разбирательство.

За несколько дней до этого Абрахам Пайс услышал, что «Нью-Йорк таймс» готовится опубликовать обстоятельства дела. Предугадав, что репортеры кинутся осаждать Эйнштейна, он приехал к физику домой на Мерсер-стрит. Когда Пайс объяснил цель приезда, Эйнштейн усмехнулся и сказал: «Проблема Оппенгеймера в том, что он любит женщину, которая не разделяет его любви, – Америку с ее правительством. <…> А выход здесь простой: Оппенгеймеру всего-то надо поехать в Вашингтон, сказать чиновникам, что они дураки, и вернуться домой». В душе Пайс, может быть, и согласился с его словами, но в качестве заявления для прессы они не годились. Он убедил Эйнштейна набросать простое заявление в поддержку Оппенгеймера: «Я восхищаюсь им не только как ученым, но и как прекрасным человеком» и уговорил зачитать его по телефону репортеру.

В среду 14 апреля на третий день слушаний Оппенгеймер с утра занял место на свидетельском стуле и отвечал на вопросы Гаррисона о своем брате Фрэнке. Оппенгеймера очень встревожила одна фраза в письме КАЭ: «После этого Хокон Шевалье вышел на вас в связи с этим делом либо напрямую, либо через вашего брата Фрэнка Фридмана Оппенгеймера». Поэтому на вопрос Гаррисона, имел ли Фрэнк какое-либо отношение к делу Шевалье, он ответил: «Об этом я имею очень ясное представление. Моя память свежа и определенно меня не подводит. Фрэнк не имеет с этим ничего общего. К тому же, я сказал бы, это не имело смысла, так как Шевалье был моим другом. Я не хочу сказать, что мой брат не был с ним знаком, но такой подход был бы исключительно окольным и неестественным». Несмотря на совершенно понятное объяснение, Робб и Николс посчитали, что Оппенгеймер говорит неправду, и безо всяких на то доказательств обвинили его во лжи.

В итоге опрос свидетеля Гаррисоном закончился тем, с чего начался, – повторением ответа на письмо с обвинениями. Оппенгеймер и его адвокаты посчитали, что они хорошо выступили. Однако, когда Робб начал перекрестный допрос, стало ясно, что он тщательно разработал тактику, нейтрализующую это хорошее впечатление. Прокорпев над материалами ФБР два месяца, Робб неплохо подготовился. «Мне говорили, что перекрестный допрос Оппенгеймера ничего не даст, – говорил потом Робб. – Что он слишком шустрый и скользкий. Тогда я сказал: “Допустим. Однако ему прежде не приходилось присутствовать на моих перекрестных допросах”. Как бы то ни было, я подготовил перекрестный допрос как можно тщательнее, со всеми подключениями и ссылками на донесения ФБР и так далее. Я предположил, что, если Оппенгеймера встряхнуть как следует с самого начала, то потом он будет сговорчивее».

Среда 14 апреля, пожалуй, стала для Оппенгеймера днем, когда он испытал наибольшее унижение в жизни. Робб вел допрос жестко и придирчиво. Столь безжалостной проработки Оппенгеймер никогда не испытывал и оказался к ней совершенно не готов. Для начала Робб заставил Оппенгеймера признать, что близкие связи с Коммунистической партией «несовместимы с работой над секретным военным проектом». Затем Робб задал вопрос о бывших членах Коммунистической партии. Уместно было бы допускать такого человека, спросил Робб, к работе над секретным военным проектом?

Оппенгеймер: «Мы говорим о сегодняшнем дне или о прошлом?»

Робб: «Давайте мы спросим вас о дне сегодняшнем, а потом перейдем к прошлому».

Оппенгеймер: «Я думаю, что дело зависит от характера и полноты разрыва с партией, от того, что собой представляет этот человек, честен ли он».

Робб: «Вы так же считали в 1941, 1942 и 1943 годах?»

Оппенгеймер: «В общем, да».

Робб: «Каким образом вы проверяете и проверяли в 1941, 1942 и 1943 годах, не представляет ли собой опасность бывший член партии?»

Оппенгеймер: «Как я сказал, я очень мало знал, кто был, а кто не был бывшим членом партии. Что касается моей жены, совершенно ясно, что она не опасна. А что касается моего брата, я уверен в его порядочности, прямоте и верности мне».

Робб: «Возьмем как пример вашего брата. Расскажите, как вы его проверяли, чтобы обрести ту уверенность, о которой говорите?»

Оппенгеймер: «Братьев не подвергают проверкам. По крайней мере, я этого не делал».

Намерения Робба были двояки: во-первых, поймать Оппенгеймера на нестыковках с письменными материалами, к которым Роберт и его адвокаты не имели доступа. Во-вторых, представить вынужденные признания Оппенгеймера таким образом, будто он управлял Лос-Аламосом по меньшей мере безответственно, а по большей мере умышленно принимал на работу коммунистов. На каждом шагу Робб стремился унизить свидетеля, нередко просто заставляя его повторять то, в чем он уже признался. «Доктор, я вижу, что на странице номер пять вашего ответа вы использовали выражение “попутчик”. Каково ваше определение попутчика, сэр?»

Оппенгеймер: «Это – неприглядное слово, которым я однажды воспользовался во время беседы с ФБР. Под ним я понимал человека, принявшего часть открытой программы Коммунистической партии, желающего сотрудничать и поддерживать связи с коммунистами, но не состоящего в партии».

Робб: «Вы полагаете, что попутчика можно допустить к секретному военному проекту?»

Оппенгеймер: «Сегодня?»

Робб: «Да, сэр».

Оппенгеймер: «Нет».

Робб: «А в 1942 и 1943 году вы тоже так считали?»

Оппенгеймер: «И тогда, и сейчас я считаю, что судить о таких вещах надо в целом – с каким человеком ты имеешь дело. Сегодня я считаю, что связь с Коммунистической партией или роль попутчика заведомо означает пособничество врагу. Во время войны я бы решал, что из себя представляет человек, что он станет и чего не станет делать. Разумеется, роль попутчика и членство в Коммунистической партии поднимали серьезные вопросы».

Робб: «А вы сами когда-либо были попутчиком?»

Оппенгеймер: «Да, я был попутчиком».

Робб: «Когда?»

Оппенгеймер: «С конца 1936-го или начала 1937 года, потом это пошло на убыль, и я бы сказал, что был попутчиком заметно меньше после 1939 года и намного меньше после 1942 года».

Готовясь к допросу, Робб просмотрел в досье ФБР множество ссылок на беседу Оппенгеймера и подполковника Бориса Паша в 1943 году. В досье говорилось, что беседа была записана. «Где находится эта запись?» – спросил Робб. ФБР вскоре предоставило грампластинки фирмы «Престо» десятилетней давности, и Робб прослушал самое первое описание Оппенгеймером инцидента с участием Шевалье. Оппенгеймер в ходе одной из бесед сказал неправду, и Робб был готов извлечь выгоду из противоречий в его показаниях. Роберт, естественно, понятия не имел о существовании записи его беседы с Пашем. Поэтому, когда речь зашла об инциденте с Шевалье, Робб владел подробностями намного лучше, чем о них мог вспомнить Оппенгеймер.

Председатель комиссии начал с напоминания о коротком собеседовании Оппенгеймера с лейтенантом Джонсоном в Беркли 25 августа 1943 года.

Оппенгеймер: «Да, верно. Я, кажется, сказал больше, и не только то, что на Элтентона следует обратить внимание».

Робб: «Да».

Оппенгеймер: «Меня спросили, почему я это говорю. И я выдумал сказку про белого бычка».

Не подав виду, что признание его удивило, Робб занялся содержанием беседы между Оппенгеймером и подполковником Пашем, которая состоялась на следующий день, 26 августа.

Робб: «Значит, вы рассказали Пашу правду?»

Оппенгеймер: «Нет».

Робб: «Вы ему солгали?»

Оппенгеймер: «Да».

Робб: «Что из сказанного Пашу было неправдой?»

Оппенгеймер: «То, что Элтентон пытался выйти на сотрудников проекта, трех сотрудников проекта, через посредников».

Несколькими минутами позже Робб спросил: «Вы сказали Пашу, что Икс [Шевалье] выходил на трех сотрудников проекта?»

Оппенгеймер: «Я не помню, говорил ли я о трех Иксах или о том, что Икс выходил на трех человек».

Робб: «Разве вы не говорили, что Икс выходил на трех человек?»

Оппенгеймер: «Возможно».

Робб: «Зачем вы это сделали, доктор?»

Оппенгеймер: «Потому что я был идиотом».

Идиотом? Почему Оппенгеймер так себя назвал? По версии Робба, Оппенгеймер находился в смятении, был загнан в угол хитрым дознавателем. После слушания Робб в интервью с репортером сгустил краски, заявив, что, произнося эти слова, Оппенгеймер «сгорбился, заламывал руки, побелел, как бумага. Мне стало не по себе. В тот вечер я сказал жене: “Я только что наблюдал самоуничтожение человека”».

Это заявление – абсурд, самореклама, раскручивающая имидж Робба как грозного обвинителя, не лишенного в то же время гуманности («стало не по себе» – вот даже как?). Оно показывает, с какой ловкостью Робб и Стросс после слушания манипулировали мнением журналистов и историков, одно время принимавших их версию событий за чистую монету. Вопреки утверждениям Робба фраза «я был идиотом» всего лишь была попыткой прояснить двусмысленность, окружавшую дело Шевалье. Оппенгеймер пытался показать, что не находит рационального объяснения своим словам о том, что Икс (Шевалье) выходил на трех сотрудников. Роберт знал и все знали, что он отнюдь не идиот. Он воспользовался обиходной фразой в самокритичной попытке завоевать расположение допрашивающего. Увы, через несколько минут он понял, что никакого снисхождения не дождется – ему противостоял враг, вознамерившийся его уничтожить.

И это было лишь начало. Оппенгеймер сознался во лжи. Теперь Робб был намерен ткнуть его носом в улики и в мучительных подробностях выставить ложь в как можно более драматическом свете. Достав расшифровку беседы Оппенгеймера с полковником Пашем от 26 августа 1943 года, Робб сказал: «Доктор, я зачитаю вам кое-какие отрывки из записи этой беседы». После чего прочитал вслух часть расшифровки бесед одиннадцатилетней давности, в которой Оппенгеймер утверждал, что в советском консульстве готовы передать информацию «без риска утечки или скандала».

На вопрос Робба, помнит ли он, как говорил это Пашу, Оппенгеймер ответил, что определенно не помнит подобного высказывания. «Вы отрицаете, что говорили это?» – уточнил Робб. Понимая, что у Робба есть расшифровка разговора, Оппенгеймер ответил «нет».

Робб театрально объявил: «Доктор, к вашему сведению, у нас имеется запись вашего голоса».

«Понятно», – ответил Оппенгеймер и добавил, что вполне уверен – Шевалье, рассказывая об идее Элтентона, не упоминал кого-либо из советского консульства. Увы, он действительно высказывал такую подробность в беседе с полковником Пашем и упоминал выход на «нескольких» ученых.

Робб: «То есть вы конкретно говорили ему о контактах с несколькими людьми?»

Оппенгеймер: «Правильно».

Робб: «А теперь вы говорите, что лгали?»

Оппенгеймер: «Правильно».

Робб продолжил зачитывать расшифровку беседы 1943 года: «Разумеется, сказал Оппенгеймер Пашу, так как подобные контакты не санкционированы, то это, по сути, означает измену».

«Вы это говорили?» – спросил Робб.

Оппенгеймер: «Говорил. То есть я не помню всю беседу, но я не отказываюсь от своих слов».

Робб: «И вы посчитали такие действия изменой, не так ли?»

Оппенгеймер: «Так».

Робб процитировал еще один отрывок: «Однако изменой этот подход не являлся. По сути, он означал то же самое, что более или менее считалось государственной политикой. Предложение было высказано в том смысле, что нельзя ли устроить встречу с работником посольства, приданным консульству, на кого можно положиться и который умел делать микрофильмы и неизвестно что еще».

«Вы говорили полковнику Пашу, – спросил Робб, – что при вас шла речь о микрофильмах?»

Оппенгеймер: «Это очевидно».

Робб: «Вы сказали правду?»

Оппенгеймер: «Нет».

Робб: «После этого Паш спросил вас: “Ну, теперь складывается немного более стройная картина. Эти люди, которых вы упоминали, те двое, что сейчас с вами [в Лос-Аламосе]. Элтентон сам на них выходил?” Вы ответили: “Нет”. Паш уточнил: “Через других лиц?” Оппенгеймер ответил: “Да”».

«Другими словами, – подытожил Робб, – вы сказали Пашу, что контакты с другими устанавливал Икс [Шевалье], не так ли?»

Оппенгеймер: «Похоже на то».

Робб: «Вы сказали неправду?»

Оппенгеймер: «Да. Все это было чистой воды выдумкой за исключением одного имени – Элтентона».

Когда его клиент уже не знал, куда деваться, Гаррисон наконец вмешался в тягостный допрос и спросил у Грея: «Господин председатель, позвольте высказать короткую просьбу?»

Грей: «Говорите».

Гаррисон вежливо спросил, «позволяют ли правила такого рода процедуры, когда обвинитель зачитывает письменный документ, снабдить нас копией этого документа, пока он его читает. Для заседаний суда это, разумеется, является общепринятым правилом…»

Посовещавшись, Грей и Робб согласились, что в конце дня начальник секретной части мог бы рассмотреть предоставление документа, выдержки из которого к тому времени уже была зачитана Роббом под протокол.

Просьба Гаррисона сильно запоздала и была чересчур угодливой, а потому не помогла освободить клиента из ловушки, которую ему приготовил Робб.

Вскоре Робб с явным наслаждением вернулся к чтению вслух записи разговора Оппенгеймера и Паша.

Робб: «Доктор Оппенгеймер, вам не кажется, что ваша выдуманная история содержала большое количество конкретных подробностей?»

Оппенгеймер: «Я согласен».

Робб: «Если это была история про белого бычка, как вы говорите, почему вы приводили столь конкретные подробности?»

Оппенгеймер: «Боюсь, что все это – чистый идиотизм. Боюсь, я не смогу объяснить, зачем я упоминал консула, микрофильм, откуда я взял трех сотрудников проекта и почему двое из них якобы были в Лос-Аламосе. Все это теперь кажется мне полной фикцией».

Робб: «Вы согласитесь, не так ли, сэр, что будь история, рассказанная вами полковнику Пашу, правдой, то мистеру Шевалье не поздоровилось бы?»

Оппенгеймер: «Да, сэр. Как и всем в ней замешанным».

Робб: «Включая вас?»

Оппенгеймер: «Включая меня».

Робб: «Будет ли правильным сделать вывод, доктор Оппенгеймер, что, согласно вашим теперешним показаниям, вы не просто однажды солгали полковнику Пашу, но нагородили целый огород лжи?»

Загнанный в угол и, вероятно, потерявший присутствие духа Оппенгеймер необдуманно ответил «да».

Неумолимый допрос прижал Роберта к стене. Он не помнил содержания беседы с Пашем настолько хорошо, чтобы адекватно отвечать на вопросы Робба, поэтому согласился с выборочным цитированием документа своим истязателем. Будь Гаррисон опытным судебным адвокатом, он бы сразу запретил клиенту отвечать на вопросы о беседе с Пашем, пока не получит возможность ознакомиться с ее расшифровкой, и заявил бы протест против исключительного использования этого документа для того, чтобы заманить Оппенгеймера в ловушку. Увы, Гаррисон оставил дверь широко распахнутой, и Оппенгеймеру пришлось стоически сносить все издевательства.

Но и Оппенгеймеру не стоило сдаваться с такой легкостью. Запутанная история беседы с Пашем имела гораздо более простое объяснение, чем то, с которым Робб заставил согласиться Роберта. В 1946 году Элтентон сообщил ФБР, что сотрудник русского консульства Петр Иванов предложил вступить в контакт с тремя учеными, связанными с радиационной лабораторией в Беркли, – Оппенгеймером, Эрнестом Лоуренсом и Луисом Альваресом. Элтентон был знаком только с Оппенгеймером, да и то не настолько, чтобы лично просить его поделиться информацией с русскими. Вполне допустимо, однако, что Элтентон назвал этих трех ученых Шевалье, и Шевалье передал имена Оппенгеймеру или, по крайней мере, упомянул двух других ученых, не называя их поименно.

Поэтому, перечислив Пашу все, что он знал о действиях Элтентона, Оппенгеймер сообщил и о трех ученых. Из всех версий «истории про белого бычка» эта имеет наибольший смысл и сверх того подтверждается доказательствами, содержащимися в материалах ФБР. Примечательно, что официальные историки КАЭ Ричард Г. Хьюлетт и Джек М. Холл пришли к тому же выводу: «История, рассказанная Оппенгеймером, хотя и вводила в заблуждение, была по-своему точна. К сожалению, она обернулась путаницей и искажениями».

Почему это случилось?

Самое понятное и убедительное объяснение причины, по которой Оппенгеймер представил Пашу столь путаную версию своего кухонного разговора с Шевалье, за день до окончания слушания предложил сам Оппенгеймер. Оно соответствует не только известным показательным фактам, но и характеру Оппенгеймера, в частности, его признанию Дэвиду Бому, сделанному пятью годами раньше, в «склонности совершать иррациональные поступки, когда становится невмоготу». Отвечая на вопрос председателя комиссии Грея, не говорил ли он правду Пашу и Лансдейлу в 1943 году и не прибегает ли к выдумкам об инциденте с Шевалье теперь, Оппенгеймер в письменном виде ответил:

История, которую я рассказал Пашу, неверна. Никаких трех сотрудников проекта не было. Был только один человек. Этот человек – я. Я находился в Лос-Аламосе. Других причастных в Лос-Аламосе не было. В Беркли тоже не было других причастных. <…> Я давал показания, что Шевалье не упоминал советское консульство, если мне не изменяет память. Можно допустить, что я слышал о связи Элтентона с консульством, но я могу лишь сказать, что вся подробная история и более мелкие детали, которые из меня постепенно вытянули в процессе беседы, – неправда. Мне нелегко это признать. Если вы потребуете более убедительного аргумента, почему я так поступил, помимо идиотизма, попытки объясниться вызовут лишь новые неприятности. Меня принудили к этому два или три соображения. Во-первых, я почувствовал, что должен четко заявить: если, как заметил Лансдейл, в радиационной лаборатории действительно существовали проблемы, то в этом мог быть замешан Элтентон, и это было серьезно. Приукрасил ли я историю, чтобы подчеркнуть ее серьезность, или попытался смягчить ее и не показывать, что слышал факты от Шевалье, я теперь не могу сказать. Рядом с нами никого не было, разговор длился недолго, по своей природе он был не совсем поверхностным, но я считаю, что в точности передал его тон и нежелание Шевалье связываться с этим делом.

Развивая мысль, Оппи писал:

Мне следовало рассказать ее [историю] сразу и абсолютно точно, но это вызвало у меня внутренний конфликт, и я невольно попытался дать наводку людям из разведки, не понимая, что, если ты даешь наводку, то необходимо рассказывать все до конца. Когда меня попросили уточнить детали, я встал на ложный путь. <…> Идея, что он [Шевалье] пошел бы говорить с другими сотрудниками проекта вместо обсуждения вопроса со мной, как это реально случилось, не имеет никакого смысла. Он был бы сомнительным и нелепым посредником в таком деле… никакого заговора не существовало. <…> Когда я назвал имя Шевалье генералу Гровсу, я, разумеется, сказал, что никаких трех человек не было, что все происходило в нашем доме, что это был я. То есть, когда я придумал эту пагубную историю, я сделал это в явном намерении не раскрывать личность посредника.

Вторым предметом обсуждения, которым Робб воспользовался для унижения Оппенгеймера, была любовная связь с Джин Тэтлок.

«С 1939 по 1944 год, как я понимаю, – начал Робб, – ваше знакомство с мисс Тэтлок было довольно легкомысленным, не так ли?»

Оппенгеймер: «Мы редко встречались. Думаю, что называть наше знакомство легкомысленным, не совсем верно. Мы все еще поддерживали тесную связь и испытывали глубокие чувства при встрече».

Робб: «Сколько раз, на ваш взгляд, вы виделись с ней с 1939 по 1944 год?»

Оппенгеймер: «За пять лет… Примерно десять раз?»

Робб: «Что служило поводом для встреч?»

Оппенгеймер: «Разумеется, иногда мы виделись на людях. Я помню, что приезжал к ней на Новый год в 1941-м».

Робб: «Куда?»

Оппенгеймер: «Я приезжал к ней домой или в больницу. Не помню, куда именно. Мы ходили выпить в “Верхнюю точку”. Она также не раз приезжала к нам домой в Беркли».

Робб: «К вам и миссис Оппенгеймер».

Оппенгеймер: «Правильно. Ее отец жил за углом недалеко от нашего дома в Беркли. Я однажды приходил к ней туда. Я – к ней. В июне или июле 1943 года».

Робб: «Кажется вы говорили, что у вас к ней было какое-то дело?»

Оппенгеймер: «Да».

Робб: «Какое?»

Оппенгеймер: «Она очень хотела встретиться со мной до нашего отъезда. В это время я не мог пойти к ней. Во-первых, я не имел права говорить, куда мы уезжаем и почему. Я чувствовал, что она желает встречи. Она проходила лечение у психиатра. Была очень несчастна».

Робб: «Вы узнали, почему она желала вас видеть?»

Оппенгеймер: «Она все еще была влюблена в меня».

Робб: «Где вы встретились?»

Оппенгеймер: «У нее дома».

Робб: «Где это?»

Оппенгеймер: «В Телеграф-Хилл».

Робб: «А где после этого?»

Оппенгеймер: «Она отвезла меня в аэропорт, и больше я ее не видел».

Робб: «Это было в 1943 году?»

Оппенгеймер: «Да».

Робб: «Она была в это время коммунисткой?»

Оппенгеймер: «Мы об этом даже не говорили. Сомневаюсь».

Робб: «В своем ответе на письмо вы сказали, что она была коммунисткой и вы это знали».

Оппенгеймер: «Да. Я узнал это осенью 1937 года».

Робб: «У вас были причины считать, что она перестала быть коммунисткой в 1943 году?»

Оппенгеймер: «Нет».

Робб: «Вы провели с ней ночь, не так ли?»

Оппенгеймер: «Да».

Робб: «Вы считаете это совместимым с режимом секретности?»

Оппенгеймер: «По правде говоря… Не спорю – это была плохая практика».

Робб: «Вам не кажется, что, если она действительно была такой же коммунисткой, как те, кого вы здесь описывали или о которых говорили сегодня утром, это ставило вас в затруднительное положение?»

Оппенгеймер: «Но она ей не была».

Робб: «Откуда вы могли это знать?»

Оппенгеймер: «Я ее хорошо изучил».

Пройдя через унизительную процедуру дачи показаний о любовной связи с Тэтлок, продолжавшейся после трех лет брака с Китти, Роберту пришлось отвечать на вопросы о друзьях любовницы, объясняя, кто из них был коммунистом, а кто простым попутчиком. Подобные вопросы ни на шаг не продвигали дознание к поставленной цели, однако задавали их неспроста. Шел 1954 год, пик периода маккартизма. Бывших коммунистов, попутчиков и левых активистов вызывали на заседания комитетов конгресса и требовали от них назвать имена соратников – это был главный ход в политической игре приспешников Маккарти. Людям, выросшим в культуре презрения к «стукачам», иудам, такие испытания причиняли жуткие унижения, а потому главной задачей таких судилищ стало разрушение нравственной цельности обвиняемых.

Оппенгеймер назвал несколько имен. Доктор Томас Аддис, возможно, был близок к партии, но был ли он членом КП, Роберт не знал. Шевалье был попутчиком. Кеннет Мэй, Джон Питмен, Обри Гроссман и Эдит Арнстейн были коммунистами. Прекрасно понимая, что судилище затеяно с целью его унижения, Оппенгеймер язвительно спросил: «Список не маловат?» Как не раз бывало раньше, он не открыл ничего нового. Безжалостная долбежка подтачивала силы. Роберт начал реагировать, не думая – «как солдат на поле боя», позже скажет он репортеру: «Происходят или могут произойти столько событий, что ни о чем, кроме ближайшего шага, думать просто некогда. Все как в бою, а это был настоящий бой. Я почти потерял ощущение собственного “я”».

Много лет спустя Гаррисон будет вспоминать о настроении Оппенгеймера в эти дни мучений: «С самого начала его охватило уныние. <…> Атмосфера эпохи давила на всех, но на Оппенгеймера особенно…»

Робб ежедневно докладывал Строссу о том, что происходило за закрытыми дверями, и председатель КАЭ был очень доволен направлением, которое принимало слушание. Он написал президенту: «В среду Оппенгеймер сломался и под присягой сознался во лжи». Потирая руки от предвкушения победы, Стросс проинформировал Эйзенхауэра, что «у комиссии сложилось чрезвычайно негативное отношение к Оппенгеймеру». Айк отправил из загородной резиденции в Огасте, штат Джорджия, телеграмму с благодарностью за «промежуточный отчет». Он также сообщил Строссу, что сжег его сообщение, очевидно, не желая оставлять какие-либо улики, разоблачающие его и Стросса неправомерный контроль над расследованием.

Утром в четверг 15 апреля, через четыре дня после начала слушания, свидетельскую присягу принес генерал Гровс. Отвечая на вопросы Гаррисона, Гровс похвалил работу Оппенгеймера в Лос-Аламосе во время войны, а на вопрос, способен ли Оппенгеймер сознательно пойти на предательство, твердо заявил: «Я был бы крайне удивлен, если бы он это сделал». Об инциденте с Шевалье Гровс сообщил следующее: «Я видел много разных версий этой истории, и это не сбивало меня с толку, однако сегодня я определенно прихожу в замешательство. <…> Я сделал вывод, что имелась попытка выхода на ученого и доктор Оппенгеймер о ней знал».

В несговорчивости, которую поначалу проявлял Роберт, Гровс видел «типичное поведение американского школьника, считающего, что закладывать друзей подло. Я никогда не был полностью уверен в том, что, собственно, он хотел мне сказать. Но я точно знал: он поступал, как считал нужным, указал на опасность конкретной попытки внедрения в проект, а именно его волновало положение в лаборатории “Шелл”, где Элтентон, говорят, был одним из главных сотрудников. Это угрожало проекту и очень его тревожило. Я всегда считал, что доктор Оппенгеймер стремится прикрыть давних друзей и, возможно, брата. На мой взгляд, он хотел прикрыть брата, и его брат мог быть частью этой цепочки».

Словечко «возможно» в показаниях Гровса расширило круг лиц, связанных с делом Шевалье. Фрэнк «мог быть» замешан – Гровс домыслил это без злого умысла, вероятно, даже не подозревая, чем такая гипотеза могла обернуться. Потому как, если бы Фрэнк действительно был замешан, это означало бы, что Роберт лгал Пашу в 1943 году, лгал ФБР в 1946 году и продолжал лгать на слушании 1954 года. Несмотря на смягчающее обстоятельство – желание Роберта, знавшего о полной непричастности Фрэнка, оградить младшего брата, беспочвенные домыслы Гровса еще больше подорвали веру в честность Оппенгеймера, нагнали еще больше туману и побудили комиссию заняться делом Шевалье еще плотнее.

Поиски источника и попытки объяснения неуверенного характера утверждений Гровса, связавших Фрэнка с делом Шевалье, привели к записям, появившимся в фэбээровском досье на Оппенгеймера во время войны. Оттолкнувшись от них, мы прокрутим десять лет вперед и взглянем на серию бесед, которые ФБР провело в декабре 1953 года в рамках подготовки к вызову Оппенгеймера на заседание дисциплинарной комиссии КАЭ. Беседы проводились с Джоном Лансдейлом и Уильямом Консодайном, порученцами генерала Гровса во время войны, а также с самим Гровсом и Корбином Аллардайсом, сменившим Уильяма Бордена на посту директора по кадрам Объединенного комитета конгресса по атомной энергии (ОКАЭ).

Эти беседы оказали критическое влияние на выступление Гровса, потому что и Консодайн, и Лансдейл поделились с генералом показаниями, которые они давали ФБР. Воспоминания бывших подчиненных смутили Гровса, память которого сохранила иную версию сказанного Оппенгеймером. Кроме того, сам факт контакта бывших подчиненных с ФБР поставил генерала в неловкое положение, вынудив его заявить на заседании комиссии в 1954 году, что он не поддерживает возобновление секретного допуска Оппенгеймера.

Как упомянуто выше, первым документом в досье ФБР, связавшим Фрэнка с делом Шевалье, была справка от 5 марта 1944 года, составленная агентом Уильямом Харви. У Харви не было независимой информации по делу Шевалье, однако, составляя справку, он назвал Фрэнка «одним из лиц», на кого выходил Шевалье. Харви не привел никаких доказательств, и десятью годами позже это упущение озадачило старших агентов, которые доложили Гуверу: «Проверка досье не выявила сведений о том, что на Фрэнка Оппенгеймера выходили ради получения данных о проекте МИО [Манхэттенского инженерного округа] или что Дж. Роберт Оппенгеймер сообщал такую информацию МИО или Бюро».

Однако 3 декабря 1953 года, через несколько недель после отправки письма Бордена, внимание ФБР обратил на имя Фрэнка еще один разносчик слухов. Корбин Аллардайс, который до того, как сменил Бордена в ОКАЭ, работал в Комиссии по атомной энергии, очевидно, получил намек от некого враждебно настроенного к Оппенгеймеру лица вытащить на свет божий свои собственные подозрения насчет контактов между Фрэнком и Шевалье. Аллардайс донес, что «источник, которому он полностью доверяет», информировал его, будто бы Дж. Роберт Оппенгеймер заявлял, что его контактом в шпионской связке Элтентон – Хокон Шевалье был собственный брат, Фрэнк Оппенгеймер. Аллардайс далее заявил – и это указывает на знакомство его источника с фэбээровским досье на Оппенгеймера, – что таких сведений, насколько ему известно, нет в материалах ФБР. Если ФБР желало навести дальнейшие справки, предлагал он, следует опросить Джона Лансдейла, который на тот момент являлся владельцем юридической фирмы в Кливленде.

Беседа с Лансдейлом состоялась 16 декабря. Днем раньше с ФБР говорил бывший порученец Гровса Уильям Консодайн (близкий друг Аллардайса и, скорее всего, тот самый «надежный» источник).

Протокол беседы, составленный ФБР 18 декабря, содержит следующие показания Консодайна: через день после возвращения Гровса из Лос-Аламоса, «где он побудил [Оппенгеймера] идентифицировать посредника [Элтентона]», генерал провел в своем кабинете совещание с Лансдейлом и Консодайном. Объявив, что «Оппенгеймер назвал посредника, генерал Гровс пододвинул Консодайну и Лансдейлу желтый конверт и предложил с трех раз угадать личность посредника. Лансдейл написал на конверте фамилии трех человек, которые Консодайн не запомнил. Консодайн утверждал, что он сам написал только одну фамилию – Фрэнка Оппенгеймера. Генерал Гровс был удивлен и признал ответ правильным. Генерал Гровс спросил, почему Консодайн остановил выбор на Фрэнке Оппенгеймере. Консодайн объяснил, что, на его взгляд, Дж. Роберт Оппенгеймер скорее всего не хотел раскрывать личность посредника, потому что им был его брат.

По свидетельству Консодайна, генерал Гровс сказал [им], что Дж. Роберт Оппенгеймер сделал это признание на условии, что генерал не сообщит о личности посредника в ФБР. В заключение Консодайн сказал… что не связывался с Лансдейлом по этому вопросу и обсуждал его несколько дней назад по телефону только с генералом Гровсом».

Шестнадцатого декабря Лансдейл сообщил агенту ФБР свою версию событий, отчасти расходящуюся с показаниями Консодайна. Лансдейл не помнил историю с желтым конвертом (Гровс тоже ее не помнил). Зато он вспомнил, как, по словам генерала, Оппенгеймер в ответ на его требование раскрыть личность посредника якобы сказал, что на Фрэнка Оппенгеймера выходил Хокон Шевалье. Однако в заключение «Лансдейл заявил, что, по мнению генерала Гровса, контакт был установлен непосредственно с Дж. Робертом Оппенгеймером, хотя сам Лансдейл считал, что Шевалье контактировал с Фрэнком Оппенгеймером. Лансдейл сказал, что об инциденте, насколько ему известно, знали только он и Гровс». Когда Гаррисон задал вопрос в лоб, могло ли случиться, что Гровс высказал предположение, что это мог быть Фрэнк, но не говорил, что это был Фрэнк, Лансдейл признал: «Да, могло».

Двадцать первого декабря 1953 года, в тот день, когда Оппенгеймер узнал о приостановке секретного допуска, еще один агент ФБР провел беседу с Гровсом в его доме в Дариене, штат Коннектикут.

До этого дня Гровс отказывался говорить с ФБР об Оппенгеймере и деле Шевалье. В 1944 году он попросту проигнорировал первый запрос ФБР по этому делу. В июне 1946 года, когда Бюро готовилось допросить Шевалье и Элтентона, агенты ФБР еще раз попросили Гровса рассказать, что он об этом знал. Гровс отмахнулся, заявив, что не может ничего сказать, так как Оппенгеймер посвятил его в подробности на условиях «полной конфиденциальности». Генерал заявил, что «не может сообщить имя человека, на которого выходил представитель “Шелл девелопмент”, не рискуя потерять доверие Оппи». Агенты ФБР ответили, что личность человека из «Шелл» им известна – это был Элтентон – и что они собираются его допросить. Проявив неслыханную порядочность в отношении Оппенгеймера, Гровс ответил, что «предпочел бы, чтобы Элтентона не вызывали, потому что об этом мог узнать Оппенгеймер и решить, что Гровс не сдержал свое слово». Гровс без обиняков заявил агентам ФБР, что «не склонен предоставлять дальнейшую информацию».

Гувер, должно быть, жутко удивился, узнав, что американский армейский генерал отказывается сотрудничать с ФБР. 13 июня 1946 года Гувер лично написал Гровсу, прося его передать ФБР сказанное Оппенгеймером об Элтентоне. 21 июня Гровс ответил вежливым отказом, повторив, что это «поставило бы под угрозу его отношения с Оппенгеймером». В Вашингтоне немногие могли себе позволить отказаться выполнить непосредственную просьбу директора ФБР, однако в 1946 году Гровс все еще обладал большим авторитетом и апломбом.

Однако в 1953 году, когда Консодайн и Лансдейл сообщили ФБР о посредничестве Фрэнка в деле Элтентона – Шевалье и рассказали об этом Гровсу, последнему ничего не оставалось, кроме как добавить их воспоминания к своим собственным свидетельским показаниям. Проблема заключалась в том, что Гровс и сам точно не помнил, что именно рассказывал Оппенгеймер в 1943–1944 годах. Тем не менее с подачи бывших помощников Гровс сообщил дознавателю, что в конце 1943 года наконец приказал Оппенгеймеру «полностью сознаться» и назвать имя человека, выходившего на него с вопросами о проекте. Чтобы подвинуть Роберта на откровенность, Гровс заверил ученого, что не станет составлять официальный отчет об инциденте или, «если говорить без прикрас, отчет не попадет в ФБР». Получив обещание Гровса, Роберт якобы рассказал, что Шевалье вышел на Фрэнка Оппенгеймера и брат спросил Роберта, как ему быть. По словам генерала, Оппенгеймер посоветовал брату «не иметь никаких дел» с Элтентоном, поговорил также с Шевалье и устроил тому «взбучку». Гровс далее объяснил, что «информации добивался Элтентон, а посредники [Шевалье и Фрэнк] не виновны в преднамеренном шпионаже»[34].

Гровс добавил, что «поведение Фрэнка Оппенгеймера было естественным и правильным, несмотря на то что ему следовало сообщить о контакте местным офицерам контрразведки». Братья Оппенгеймеры были очень близки, и понятно, что «обеспокоенный визитом» Шевалье младший брат тут же связался со старшим братом и рассказал ему о происшедшем. «Он [Гровс] заявил, что такое поведение [Фрэнка] формально являлось нарушением режима секретности, но, по сути, Оппенгеймер повел себя совершенно предсказуемо. <…> Генерал сказал, что субъект [Оппенгеймер], естественно, хотел прикрыть брата, Шевалье и себя самого».

Однако после этого Гровс начал «строить предположения», придумал ли Роберт разговор с братом «для оправдания задержки с донесением о реальном выходе на него или же Фрэнк действительно был замешан в этом деле». Другими словами, в то время как Гровс определенно как-то упоминал Фрэнка в 1943 году, что побудило Лансдейла и Консодайна считать, будто Шевалье выходил на Фрэнка, сам Гровс был вовсе в этом не уверен. Эта неуверенность насчет роли Фрэнка сохранилась в уме Гровса до конца жизни. В 1968 году он признался историку: «Разумеется, я точно не знал, кого именно он [Оппенгеймер] прикрывает. Сегодня я бы предположил, что своего брата. Он не хотел вмешивать брата».

Гровс, похоже, был убежден в двух вещах: во-первых, что Шевалье вышел на Оппенгеймера по просьбе Элтентона, и во-вторых, что Роберт в 1943 году что-то говорил ему, Гровсу, о том, как быстро Фрэнк сообщил ему о неуместном предложении Шевалье. Более точные подробности утеряны для истории. Если уж на то пошло, Гровс сам сказал: «Я так и не понял, что он [Роберт] конкретно хотел мне сказать». А в более раннем письме сказал: «Очень трудно определить, насколько в этом был замешан Фрэнк и насколько – Роберт». Лансдейл и Консодайн скорее всего посчитали, что Фрэнк был контактом Шевалье, потому что Гровс упомянул беседу с Робертом, не прояснив свои сомнения насчет причастности Фрэнка.

Если сопоставить материалы всех бесед и все документы, другого объяснения просто не находится. Фрэнк никак не мог быть тем, с кем контактировал Элтентон или Шевалье. Согласно всем свидетельствам – одновременному допросу Шевалье и Элтентона в ФБР в 1946 году, неопубликованным мемуарам Барбары Шевалье, воспоминаниям Китти, записанным Верной Хобсон, заявлению Фрэнка ФБР в начале января 1954 года и, наконец, свидетельству Роберта на беседе с ФБР в 1946 году и его заключительным показаниям на слушании – на Оппенгеймера выходил Хокон.

Как бы то ни было, поверив в «историю», рассказанную Оппенгеймером, и обещав не передавать ее содержание в ФБР, Гровс сам оказался под ударом. Историк Грегг Геркен выдвинул правдоподобную гипотезу, что Стросс и Дж. Эдгар Гувер решили использовать причастность Гровса к «укрывательству», чтобы надавить на генерала и заставить его дать обличающие показания против Оппенгеймера на предстоящем дисциплинарном слушании. Один из главных помощников Гувера Алан Бельмонт конкретно указал в записке на имя шефа: «Совершенно ясно, что Гровс пытался придержать и скрыть от ФБР важную информацию о противозаконном заговоре с целью шпионажа. Гровс по сей день ведет себя в плане отношений с Бюро и предоставления сведений с известной долей холодности».

Хотя открытие ФБР смущало его, Гровс не собирался оправдываться за данное Оппенгеймеру обещание не сообщать имя Фрэнка агентам Бюро. Более того, он по-прежнему настаивал, что остался верен данному им слову: «Генерал сказал, что не считает интервью с агентом нарушением слова, которое он дал Оппенгеймеру, потому как эти сведения давно известны властям. Он попросил отметить этот момент в протоколе, потому что кто-нибудь из друзей Оппенгеймера мог однажды прочитать досье и подумать, что я все же нарушил свое обещание». Если бы Гровс хотя бы на минуту заподозрил, что Оппенгеймер действительно укрывает шпиона, он наверняка сообщил бы об этом в ФБР. Нет никаких сомнений, что генерал был уверен в благонадежности Оппенгеймера.

Стросс, разумеется, на все это смотрел иначе. Смягчающие вину свидетельства в расчет не принимались. Стросс наседал на Гровса и в феврале попросил его приехать в Вашингтон на еще одну беседу. К этому времени Гровс понял, что ему предлагают дать показания против Оппенгеймера и в случае отказа могут предъявить обвинение в укрывательстве.

Удивительно, но Робб не стал уточнять домыслы Гровса насчет Фрэнка – скорее всего, потому, что в итоге Роберт предстал бы порядочным человеком, принявшим на себя удар ради спасения брата. Точно так же Робб не сообщил Грею и его коллегам об обещании Гровса не называть имя Фрэнка ФБР. Это опять же могло отвлечь внимание от Роберта. Данная часть истории будет оставаться в анналах ФБР под грифом «секретно» еще двадцать пять лет. Под перекрестным допросом Робба Гровс признал: хотя он по-прежнему считал свое решение о предоставлении секретного доступа Оппенгеймеру в 1943 году правильным, в настоящее время все могло бы сложиться иначе. Когда Робб задал вопрос в лоб, дал бы Гровс такое разрешение сегодня, генерал ушел от прямого ответа: «Прежде чем ответить, я хотел бы объяснить свое понимание требований “Закона об атомной энергии”». В буквальном прочтении, сказал он, закон говорит: КАЭ обязана убедиться, что лица, получающие доступ к закрытой информации, «не будут представлять собой угрозу для национальной обороны и безопасности». По мнению Гровса, закон не допускал разночтений. «Закон не обязывает представить доказательства угрозы со стороны определенного лица, – пояснил Гровс. – Он побуждает задуматься, а нет ли здесь угрозы…» На этом основании и ввиду прежних связей Оппенгеймера, «будь я членом комиссии и руководствуясь вышеназванной интерпретацией закона, я сегодня не выдал бы доступ доктору Оппенгеймеру». Большего от генерала не требовалось. Почему Гровс выступил против человека, которого столь решительно защищал раньше? Стросс знал, почему. Он без особых церемоний дал понять, что в случае отказа генерала от сотрудничества того ждут самые неблаговидные последствия.

На следующий день, в пятницу 16 апреля, Робб возобновил перекрестный допрос Оппенгеймера. Он прошелся по связям Роберта с Серберами, Дэвидом Бомом и Джо Вайнбергом, а после обеда расспрашивал его о сопротивлении разработке водородной бомбы. После пяти дней интенсивного допроса Оппенгеймер наверняка был физически и умственно вымотан. Однако в этот последний день дачи свидетельских показаний он еще раз проявил свой острый как бритва ум. Поняв, что его заманивают в ловушку, и то, к какой цели стремится дознание, Роберт стал более искусно парировать вопросы Робба.

Робб: «Подчинились ли вы решению президента, принятому в январе 1950 года, не выражать протест против производства водородной бомбы из нравственных побуждений?»

Оппенгеймер: «Я могу вообразить, что называл ее ужасным оружием или чем-то в этом роде. Однако я не помню конкретных случаев и предпочел бы, чтобы вы уточнили вопрос или напомнили мне, какую именно ситуацию вы имеете в виду».

Робб: «Почему вы думаете, что могли такое сказать?»

Оппенгеймер: «Потому что я всегда считал это оружие ужасным. Хотя в техническом плане работа была выполнена красиво, аккуратно и блестяще, я по-прежнему считал, что само оружие ужасно».

Робб: «И заявили об этом?»

Оппенгеймер: «Допускаю, что заявлял, да».

Робб: «То есть вы испытывали моральное отвращение к производству столь ужасного оружия?»

Оппенгеймер: «Слишком сильно сказано».

Робб: «Прошу прощения?»

Оппенгеймер: «Слишком сильно сказано».

Робб: «Что вы имеете в виду? Определение оружия или мою фразу?»

Оппенгеймер: «Вашу фразу. Я испытывал серьезную тревогу и беспокойство».

Робб: «Было бы точнее сказать, что вы испытывали моральные колебания?»

Оппенгеймер: «Давайте опустим слово “моральные”».

Робб: «Вы испытывали колебания?»

Оппенгеймер: «А кто их не испытывал? Я не знаю ни одного человека, не испытывавшего колебаний по этому поводу».

Через некоторое время Робб представил письмо, написанное Оппенгеймером Джеймсу Конанту и датированное 21 октября 1949 года. Этот документ был изъят ФБР из личного архива Оппенгеймера в декабре предыдущего года. Адресованное «дяде Джиму», письмо сетовало, что «за работу взялись два опытных лоббиста, Эрнест Лоуренс и Эдвард Теллер», агитирующие за создание водородной бомбы. После сердитой перепалки Робб спросил Оппенгеймера: «Согласитесь, доктор, что ваши отзывы о докторе Лоуренсе и докторе Теллере… несколько пренебрежительны?»

Оппенгеймер: «Доктор Лоуренс приезжал в Вашингтон. Он даже не вступил в контакт с комиссией, а прямиком отправился на аудиенцию с членами комитета конгресса и военного истеблишмента. Мне кажется, такое поведение заслуживает пренебрежительного отношения».

Робб: «То есть вы признаете, что ваши отзывы в письме об этих людях были пренебрежительными?»

Оппенгеймер: «Нет. Как пиарщики они заслуживают всяческого уважения. Я не думаю, что оценил их по достоинству».

Робб: «Слово “пиарщики” было использовано вами в оскорбительном смысле?»

Оппенгеймер: «Я не понимаю, о чем вы».

Робб: «Когда вы сегодня так называете Лоуренса и Теллера, вы намеренно отзываетесь о них негативно?»

Оппенгеймер: «Нет».

Робб: «То есть вы считаете, что их усилия по продвижению проекта заслуживают восхищения?»

Оппенгеймер: «Я считаю, что они проделали восхитительную работу».

* * *

К пятнице всем в зале было понятно, что Робб и Оппенгеймер ненавидят друг друга. «У меня сложилось впечатление, – вспоминал Робб, – что я имею дело с разумом в чистом виде, холодным, как рыба, я никогда не видел столько льда во взгляде человека». Оппенгеймер, в свою очередь, не питал к Роббу иных чувств, кроме омерзения. Во время короткого перерыва они случайно оказались рядом, как вдруг Роберта одолел приступ хронического кашля. В ответ на высказанное Роббом участие Оппенгеймер сердито оборвал его и сказал что-то такое, отчего Робб немедленно развернулся и ушел.

В конце каждого дня Робб и Стросс без свидетелей подводили итоги. Исход дела не вызывал у них сомнений. Стросс сообщил агенту ФБР о своей убежденности в том, что «ввиду полученных на данный момент показаний комиссия не видит иной возможности, кроме как рекомендовать отмену секретного доступа Оппенгеймера».

Адвокаты Оппенгеймера предчувствовали тот же результат. Чтобы избежать вопросов журналистов, Оппенгеймер ночевал в джорджтаунском доме Рэндольфа Пола, партнера Гаррисона по юридической фирме. Журналисты целую неделю не могли обнаружить его убежища, зато агенты ФБР наблюдали за домом и докладывали, что Оппенгеймер до поздней ночи расхаживает по комнате.

Каждый вечер Гаррисон и Маркс проводили в доме Пола по нескольку часов, отрабатывая тактику защиты на следующий день. «Нам хватало энергии только на подготовку, – жаловался Гаррисон, – мы слишком уставали, чтобы заниматься аутопсией. Естественно, нервы Роберта были расшатаны до предела. Нервы Китти тоже, но с Робертом дело обстояло хуже».

Пол внимал отчетам Оппенгеймеров о каждом дне слушания с растущим предчувствием беды. Происходящее скорее было похоже на судебный процесс, чем административную процедуру. Поэтому вечером 18 апреля, на пасхальные праздники, Пол для консультации пригласил к себе домой Гаррисона, Маркса и Джо Вольпе. Когда подали напитки, Оппенгеймер сказал бывшему главному юрисконсульту КАЭ: «Джо, я хотел бы, чтобы эти ребята рассказали вам, что творится на слушании». В течение следующего часа Вольпе с растущим негодованием выслушивал рассказ Маркса и Гаррисона о враждебном поведении Робба и атмосфере, царящей на ежедневных допросах. Наконец Вольпе повернулся к Оппенгеймеру и сказал: «Роберт, скажите им, путь катятся ко всем чертям, бросьте, не продолжайте, вы ни за что не выиграете это дело».

Оппенгеймер слышал такой совет не впервые, то же самое раньше говорили Эйнштейн и другие люди. Однако на этот раз совет давал опытный юрист, составлявший правила проведения дисциплинарных слушаний КАЭ и считавший, что дух и буква этих правил попирались самым возмутительным образом. Но даже после этого Оппенгеймер решил, что у него нет иного выхода, кроме как довести процесс до конца. Он отреагировал стоически и в то же время пассивно – как в то время, когда еще мальчишкой его заперли в леднике летнего лагеря.

Глава тридцать шестая. «Проявление истерии»

Я очень обеспокоен – и полагаю, что вы тоже, – делом Оппенгеймера. Мне кажется, с таким же успехом можно было бы расследовать угрозу безопасности со стороны Ньютона или Галилея.

Джон Дж. Макклой президенту Дуайту Д. Эйзенхауэру

Когда Оппенгеймеру в пятницу наконец разрешили покинуть роковой стул, Гаррисон смог выставить более двух дюжин свидетелей защиты, готовых поручиться за положительный характер и благонадежность Роберта. В их число входили Ханс Бете, Джордж Кеннан, Джон Дж. Макклой, Гордон Дин, Ванневар Буш, Джеймс Конант и другие видные деятели науки, политики и бизнеса. Одной из наиболее любопытных фигур был Джон Лансдейл, бывший начальник службы безопасности Манхэттенского проекта и нынешний совладелец юридической фирмы из Кливленда. То, что главный сотрудник службы безопасности Лос-Аламоса выступал свидетелем защиты, должно было произвести существенное впечатление на членов комиссии. К тому же в отличие от Оппенгеймера Лансдейл прекрасно знал, как противостоять агрессивной тактике Робба. Под перекрестным опросом Лансдейл заявил, что «твердо» считает Оппенгеймера лояльным гражданином. И добавил: «Меня крайне расстраивает нынешняя истерия, проявлением которой, похоже, является это слушание».

Такого Робб не мог стерпеть и спросил: «Вы считаете это слушание проявлением истерии?»

Лансдейл: «Я считаю…»

Робб: «Да или нет?»

Лансдейл: «Я не стану отвечать на этот вопрос «да» или «нет». Если вы настаиваете… если вы позволите мне продолжить, я буду рад ответить на ваш вопрос».

Робб: «Хорошо».

Лансдейл: «Я считаю нынешнюю истерию, связанную с коммунизмом, чрезвычайно опасным делом». Он объяснил, что в 1943 году, рассматривая заявку на предоставление секретного допуска Оппенгеймеру, столкнулся с деликатным вопросом, призывать ли на военную службу известных коммунистов, добровольцами воевавших с фашистами на стороне испанских республиканцев. За то, что он «осмелился остановить призыв» пятнадцати или двадцати таких коммунистов, начальство «смешало его с грязью». Белый дом отменил принятые им решения. Лансдейл обвинил миссис Рузвельт «и ее окружение в Белом доме» в создании атмосферы, в которой коммунистов начали призывать на службу в армии офицерами.

Задекларировав таким образом свои антикоммунистические убеждения, Лансдейл заявил: «Сегодня маятник до отказа отклонился в другую и, на мой взгляд, не менее опасную сторону. <…> Итак, считаю ли я это слушание проявлением истерии? Нет. Я думаю, что столько сомнений и столько… другими словами, я думаю, проявлением истерии является отношение к связям, существовавшим в 1940 году, на том же уровне серьезности, что и отношение к сегодняшним связям».

Джон Дж. Макклой, председатель правления «Чейз Манхэттен банк» поддержал показания Лансдейла. Макклой входил в узкий «кухонный кабинет» Эйзенхауэра, являлся председателем Совета по международным отношениям, а также был членом правления Фонда Форда и полдюжины самых богатых корпораций Америки. Прочитав утром 13 апреля 1954 года статью Рестона о деле Оппенгеймера, Макклой счел ее чрезвычайно «тревожной». «Мне не было никакого дела до того, что он спал с любовницей-коммунисткой», – позже заметил он.

Макклой регулярно встречался с Оппенгеймером на заседаниях Совета по международным отношениям и не сомневался в благонадежности ученого, о чем не преминул немедленно сообщить Эйзенхауэру. «Я очень обеспокоен – и полагаю, что вы тоже, – делом Оппенгеймера, – написал он президенту. – Мне кажется, с таким же успехом можно было бы расследовать угрозу безопасности со стороны Ньютона или Галилея. Такие люди сами по себе “совершенно секретны”». В ответ Айк выразил малоубедительную надежду, что «авторитетная» комиссия Грея оправдает ученого.

Макклой был довольно решительно настроен и потому в конце апреля легко поддался на уговоры Гаррисона, знавшего банкира по совместной учебе на юрфаке Гарварда, выступить в последнюю минуту на слушании в качестве свидетеля защиты. Выступление Макклоя вызвало примечательный обмен репликами. И неудивительно – он попытался поднять вопрос о законности самой процедуры. Защиту Оппенгеймера Макклой начал с просьбы к комиссии Грея дать определение безопасности: «Я не совсем понимаю, что именно вы имеете в виду под угрозой безопасности. Я знаю, что потенциально угроза безопасности может исходить от меня и вообще от кого угодно. <…> Я считаю, что к оценке угрозы безопасности подходят не с того конца. <…> Мы можем чувствовать себя в безопасности, если только у нас будут лучшие в мире мозги, максимальный интеллектуальный охват. Если утвердится представление, что все ученые США должны работать в рамках жестких ограничений и под жестким подозрением, мы можем проиграть следующий этап в этой области [ядерных исследований], что, я думаю, было бы для нас как раз очень опасно».

Когда Гаррисон спросил его о деле Шевалье, Макклой ответил, что комиссия Грея должна сопоставить неправду, сказанную ради выгораживания друга, с важностью Оппенгеймера для страны как физика-теоретика. Эти доводы, понятное дело, очень не понравились комиссии Грея, так как предполагали, что безопасность не абсолютна и что ценностные суждения должны исходить из характеристики конкретного человека, что, кстати, рекомендовали собственные инструкции КАЭ по мерам обеспечения безопасности. В ходе перекрестного опроса Робб прибегнул к хитрой аналогии, спросив, принимал ли Макклой на работу в «Чейз Манхэттен банк» кого-либо из лиц, имевших в прошлом связи с грабителями банков. «Нет, – ответил Макклой, – такие случаи мне неизвестны». А если бы у директора филиала банка обнаружился знакомый, признавшийся, что водит дружбу с людьми, готовящимися ограбить банк, считает ли свидетель, что директор филиала обязан ему об этом сообщить? Банкир, разумеется, был вынужден ответить утвердительно.

Макклой понял, что такой диалог только повредит делу Оппенгеймера, тем более что Грей вскоре вернулся к аналогии еще раз: «Вы бы доверили банковский сейф человеку, вызывающему у вас подозрения?»

Макклой ответил «нет», но на этот раз быстро добавил, что, если бы работник с сомнительной репутацией «разбирался в… премудростях замков с часовым механизмом лучше всех в мире, я бы дважды подумал, нельзя ли как-то уравновесить риск в данной ситуации». В случае доктора Оппенгеймера сказал он, «я бы примирился с существенной дозой политической незрелости в пользу его непостижимого, безграничного ума ученого-теоретика, от которого мы, как я думаю, будем зависеть и в следующем поколении».

Столь острые диалоги не были редкостью. Унылое помещение на углу 16-й улицы и Конститьюшн-авеню быстро превратилось в театр, в котором труппа выдающихся актеров разыгрывала драмы в духе Шекспира. Как судить о человеке – по его знакомым или по его действиям? Можно ли приравнивать критику государственной политики к неблагонадежности? Способна ли демократия выжить в атмосфере, требующей отказа от личных отношений в угоду государственным интересам? Оправдан ли с точки зрения национальной безопасности жесткий подход к проверке государственных служащих на предмет соответствия политическому шаблону?

Свидетели защиты выступали ярко и подчас резко. Джордж Кеннан прямо заявил: в лице Оппенгеймера мы имеем дело с «одним из величайших умов сегодняшнего поколения американцев». Такой человек, предположил он, не может «покривить душой в вопросе, по-настоящему привлекшему внимание его дотошного сознания. <…> Вы с одинаковым успехом могли бы просить Леонардо да Винчи исказить анатомический рисунок или Роберта… дать нечестный ответ».

Это заявление спровоцировало Робба на вопрос, считает ли Кеннан, что «талантливых людей» следует мерить другой меркой.

Кеннан: «Мне кажется, церковь уже ответила на этот вопрос. Если бы церковь судила о святом Франциске исключительно по его молодости, он бы никогда не стал тем, кем стал впоследствии… лишь великие грешники становятся великими святыми, и такую же аналогию можно применить к жизнедеятельности государства».

Один из членов комиссии Грея, доктор Уорд Эванс понял это в том смысле, что «все талантливые люди более или менее сумасбродны».

Кеннан вежливо поправил его: «Нет, сэр. Я не хочу сказать, что все они сумасброды. Я хочу сказать, что, когда талантливые люди достигают зрелости суждений, делающей их полезными для государственной службы, то приходят они к этому не таким простым путем, как все остальные. Их путь бывает полон всяческих неожиданных зигзагов».

Для вида соглашаясь с ним, доктор Эванс ответил: «Сдается мне, что об этом же толковали писатели. Кажется, Аддисон – поправьте меня, если я ошибаюсь – сказал: “Высокий ум безумию сосед. Границы твердой между ними нет”»[35].

Сказав это, доктор Эванс заметил: «Доктор Оппенгеймер улыбается. Он-то точно знает, прав я или ошибаюсь. У меня все».

В тот же день, во вторник 20 апреля, место свидетеля после Кеннана занял Дэвид Лилиенталь. Кеннан вышел из поединка, не уступив позиций. Но для очередного свидетеля Робб заготовил новую ловушку. Накануне Лилиенталю для освежения памяти разрешили перечитать документы КАЭ собственного сочинения. Однако, когда Робб начал перекрестный допрос, быстро выяснилось, что у обвинителя в распоряжении имелись документы, которые Лилиенталю не показывали. Попросив Лилиенталя рассказать по памяти, как решался вопрос с допуском Оппенгеймера в 1947 году, Робб неожиданно извлек служебные записки, в которых Лилиенталь сам рекомендовал «учреждение особой комиссии, состоящей из опытных юристов, для тщательного рассмотрения дела».

Робб: «Другими словами, в 1947 году вы рекомендовали точно такой же шаг, какой мы предпринимаем сейчас?»

Выбитый из колеи и рассерженный Лилиенталь недальновидно согласился с этой оценкой, хотя на самом деле предлагал далеко не то, чем являлось нынешнее судилище. Под неотступным нажимом Робба Лилиенталь взмолился: «Проще всего было бы установить истину и достоверность, позволив мне ознакомиться с этими документами вчера, чтобы, прибыв сюда, я мог дать четкие свидетельские показания и объяснить как можно точнее, что происходило в то время».

Гаррисон еще раз вмешался, заявив, что «неожиданное представление документов не самый короткий путь к истине. Эта процедура больше похожа на судебный процесс, чем на дознание, и я очень сожалею, что она принимает такие формы». И опять председатель комиссии Грей отмел возражения адвоката. А Гаррисон в очередной раз промолчал.

Вечером после длинного дня Лилиенталь приехал домой и заметил в дневнике, что не может уснуть, «настолько я кипел от злости по поводу тактики “заманивания в ловушку”… тоскливости и тошнотворности этого балагана».

Если Лилиенталь испытал обиду и злость, то неподражаемый и невозмутимый Исидор Раби вышел из зала, не покорившись и не уступив ни пяди. В ходе одного из наиболее запоминающихся выступлений Раби сказал: «Я никогда высоко не ставил мистера Стросса и считаю все это мероприятие достойным сожаления. <…> Приостановка секретного допуска доктора Оппенгеймера – неуместная и никчемная затея. Другими словами, он консультант и, если вам больше не нужны его консультации, так не просите его консультировать, и все дела. Я не вижу здесь ничего, заслуживающего принятия подобных мер против человека, имеющего столько достижений, сколько их имеет доктор Оппенгеймер. Его послужной список, как я говорил одному своему другу, воистину положителен. У нас есть атомная бомба, целая серия бомб… [далее следует удаленная секретная информация] Чего вы от него еще хотите? Русалок? Это – колоссальное достижение. И если этот путь заканчивается подобным слушанием, неизбежно унизительным по своей сути, то я считал и считаю эту процедуру дурным фарсом».

В ходе перекрестного опроса Робб попытался поколебать уверенность Раби еще одним гипотетическим вопросом об инциденте с Шевалье. Окажись Раби в таких же обстоятельствах, спросил Робб, он бы «рассказал о нем всю правду, не так ли?»

Раби: «Я от природы правдивый человек».

Робб: «Вы бы не стали лгать?»

Раби: «Я скажу, что я сейчас думаю. Один Господь знает, как бы я поступил в такой ситуации. Вот что я сейчас думаю».

Несколько минут спустя Робб спросил: «Разумеется, вы не знаете, какие показания доктор Оппенгеймер давал комиссии об этом инциденте, не так ли?»

Раби: «Не знаю».

Робб: «Вам не кажется, что комиссия находится в лучшем положении, чем вы, когда речь идет о заключении по делу Шевалье?»

Раби, который никогда не лез за словом в карман, парировал: «Может быть. С другой стороны, я обладаю длительным опытом общения с этим человеком, начиная с 1925 года, – почти 25 лет – и придаю большое значение своему нюху. Другими словами, я позволю себе, не ставя под сомнение репутацию комиссии, не согласиться с ее суждением».

«Фабулу следует рассматривать целиком, – продолжал Раби. – Так устроены романы – вот драматический момент, вот история человека, какие обстоятельства заставили его поступить так, а не иначе, что за личностью он был. Это и есть ваша задача – описать историю жизни человека».

Во время выступления Раби Оппенгеймер отпросился на несколько минут, а когда вернулся, председатель, заметив его присутствие, произнес: «Вы вернулись, доктор Оппенгеймер».

Роберт лаконично ответил: «Это то немногое, в чем я абсолютно уверен».

Раби был поражен враждебной атмосферой в зале заседаний и неприятно удивлен метаморфозой, происшедшей с его другом. Роберт вошел в комнату № 2022 блестящим, горделивым, уверенным в себе ученым и государственным деятелем, а теперь играл роль политического страстотерпца. «Он легко приспосабливался, – заметил впоследствии Раби. – Когда бывал на коне, подчас вел себя очень надменно. А когда наступали плохие времена, умел прикинуться жертвой. Удивительный человек».

Хотя события смахивали на абсурд, они тем не менее протекали драматично и временами сверкали глубокими эмоциями. В пятницу 23 апреля для дачи свидетельских показаний был вызван доктор Ванневар Буш. Его попросили рассказать о сопротивлении Оппенгеймера проведению испытаний первой водородной бомбы летом и осенью 1952 года. Буш объяснил: «Я твердо считаю, что эти испытания лишили нас шанса заключить с Россией единственно возможное соглашение – о прекращении всех дальнейших испытаний. Такого рода договор не требовал бы мер контроля за его соблюдением, потому что любое его нарушение тут же стало бы очевидным. Я по-прежнему считаю, что мы допустили серьезную ошибку и провели испытания несвоевременно». Буш сделал бескомпромиссный вывод: «Я думаю, что история покажет: мы упустили поворотный момент. После того как зловещая эпоха, в которую мы сейчас входим, окончательно наступит, тем, кто безоглядно проталкивал эту штуку, придется за многое ответить».

В отношении споров о сопротивлении Оппенгеймера экстренной программе создания водородной бомбы Буш прямо заявил: большинство ученых страны считают, что Оппенгеймера «пригвоздили к позорному столбу и мучают за то, что он осмелился высказать честное мнение». Письменные обвинения против Оппенгеймера Буш охарактеризовал как «плохо состряпанное письмо», которое комиссия Грея должна была с ходу отвергнуть.

Грей вмешался, заметив, что утверждения насчет водородной бомбы основывались на «так называемой компрометирующей информации», которая не исчерпывается высказыванием личного мнения.

«Правильно, – согласился Буш, – именно она и должна быть предметом судебного процесса».

Грей: «Здесь не судебный процесс».

Буш: «Будь это дело процессом, я бы не стал говорить подобные вещи судье, вы же понимаете…»

Доктор Эванс: «Я хотел бы, чтобы вы объяснили, какую именно ошибку комиссия допустила на ваш взгляд. Я не добивался этой роли, когда мне ее предложили. Я считал, что служу отечеству».

Буш: «Мне кажется, как только вы прочитали письмо, вам следовало вернуть его назад и попросить переписать его, чтобы иметь дело с четко обозначенным предметом. <…> Я считаю, что ни эта и никакая другая комиссия нашей страны не должна рассматривать вопрос, можно ли позволить человеку служить родине, если он высказал категоричное мнение. Если вы хотите расследовать это дело, то расследуйте и меня тоже. Я высказывал категорические мнения не один раз и намерен в дальнейшем поступать точно так же. Иногда мое мнение принимали в штыки. Если человека за это пригвождать к позорному столбу, с этой страной что-то неладно. <…> Извините, господа, если я разволновался, но я действительно взволнован».

В понедельник 26 апреля стул свидетеля заняла и рассказала о своем коммунистическом прошлом Китти Оппенгеймер. Она легко оправдалась, отвечая на каждый вопрос спокойно и точно. Хотя своей подруге Пат Шерр Китти призналась, что очень нервничала, перед комиссией она предстала прямолинейной и непоколебимой. Родившиеся в Германии родители Китти приучили ее с младых лет всегда сидеть на месте спокойно и не вертеться. Она воспользовалась этими навыками на слушании, продемонстрировав невероятное самообладание. Когда Грей спросил ее, есть ли какие-то различия между советским коммунизмом и Коммунистической партией Америки, Китти ответила: «На этот вопрос, насколько я могу судить, существуют два ответа. Когда я состояла в Коммунистической партии, я считала, что между ними есть разница. У Советского Союза была своя Коммунистическая партия, у нас – своя. Я считала, что Коммунистическая партия США занимается внутренними проблемами. Я так больше не считаю. Я думаю, что все это одно и то же и расползлось по всему миру».

В ответ на вопрос доктора Эванса, существуют ли два типа коммунистов – «коммунисты-интеллигенты и обычные комми», Китти хватило ума сказать: «На этот вопрос я не могу ответить».

«Я тоже», – буркнул доктор Эванс.

Большинство свидетелей защиты составляли близкие друзья и профессиональные соратники Оппенгеймера. Джонни фон Нейман стоял среди них особняком. Хотя он всегда поддерживал с Оппенгеймером дружелюбные отношения, по политическим вопросам их мнения сильно расходились. В силу этих причин Джонни фон Нейман мог потенциально стать очень ценным свидетелем защиты. Фон Нейман был ярым сторонником создания водородной бомбы и объяснил, что, как бы Оппенгеймер ни пытался убедить его в своей точке зрения, а он Оппенгеймера – в своей, Роберт никогда не препятствовал работе над супероружием. В ответ на просьбу рассказать, что он думает о случае с Шевалье, фон Нейман бодро заявил: «На меня этот случай произвел бы такое же впечатление, как если бы кто-то рассказал о своих выдающихся похождениях в подростковом возрасте». А когда Робб попытался прижать его к стенке своими излюбленными аналогиями в отношении ложных сведений, сообщенных службе безопасности в 1943 году, фон Нейман ответил: «Сэр, я не знаю, как ответить на ваш вопрос. Разумеется, я не хотел бы [лгать]. Но вы просите меня вообразить чье-то нехорошее поведение и спрашиваете, повел бы ли я себя таким же образом на его месте. Не похоже ли это на вопрос “когда вы перестали бить свою жену”?»

Тут вмешались члены комиссии и попытались задать еще один гипотетический вопрос.

Доктор Эванс: «Если бы кто-то вышел на вас и сказал, что у него есть хороший способ передачи секретных данных России, вас бы очень удивил подобный контакт?»

Доктор фон Нейман: «Это зависело бы от того, кто на меня выходит».

Доктор Эванс: «Предположим, что ваш друг… Вы бы сообщили о контакте сразу куда надо?»

Доктор фон Нейман: «Смотря когда. Не имея привычки работать в режиме секретности – вряд ли. После инструктажей по соблюдению секретности – определенно “да”. <…> Я пытаюсь сказать, что до 1941 года даже понятия не имел о существовании грифа “секретно”. Так что Бог знает, насколько умно я бы поступил в такой ситуации. Я уверен, что выработал навыки довольно быстро. Однако на это ушло какое-то время, и в этот момент я мог допустить ошибку».

Вероятно, почувствовав, что фон Нейман набирает очки, Робб прибегнул к старому средству в арсенале прокурорских приемчиков и задал во время перекрестного допроса всего один вопрос. «Доктор, – спросил он, – у вас нет квалификации психиатра, не так ли?» Фон Нейман был одним из самых блестящих математиков своей эпохи. Он знал Оппенгеймера и лично, и по работе. Но психиатром он не был. Пользуясь этим, Робб прозрачно намекнул, что фон Нейман не вправе давать оценку поведению Оппенгеймера в деле Шевалье.

В середине слушания Робб объявил: «Если только комиссия не решит иначе, мы не будем заранее называть мистеру Гаррисону фамилии свидетелей, которых намерены вызвать». Гаррисон передал список свидетелей защиты в самом начале слушания, таким образом позволив Роббу заготовить каверзные вопросы, нередко основанные на секретных материалах. Теперь же Робб сообщил, что не намерен отвечать любезностью на любезность. «Буду откровенен, – объяснил он причину, – если придется вызывать свидетелей из научного сообщества, на них будут давить». Может, и так, однако такая логика была шита белыми нитками и заслуживала решительного протеста со стороны Гаррисона. Ясно было, что одним из первых вызовут Эдварда Теллера и что коллеги в любом случае попытаются на него повлиять. Другими вероятными кандидатами были Эрнест Лоуренс, Луис Альварес и далее по списку. Высказанная обвинителем озабоченность была фальшива еще и потому, что организатор показательного судилища Льюис Стросс, не покладая рук, формировал целую армию враждебно настроенных свидетелей.

Через неделю после дачи свидетельских показаний Раби случайно встретился с Эрнестом Лоуренсом в Оук-Ридже и спросил его, что он собирается говорить об Оппенгеймере. Лоуренс согласился выступить как свидетель обвинения. Бывший друг реально действовал ему на нервы. Оппи выступил против водородной бомбы и создания второй военной лаборатории в Ливерморе. А совсем недавно на коктейль-парти Эрнест к своему негодованию узнал, что Оппи спал с Рут Толмен, женой его близкого друга Ричарда. Он был достаточно сердит на Оппенгеймера, чтобы принять приглашение Стросса и дать показания в Вашингтоне. Однако накануне вечером Лоуренса свалил приступ колита. На следующее утро он позвонил Строссу и сообщил, что не может приехать. В уверенности, что Лоуренс сдрейфил, Стросс разругался с ним и обозвал его трусом.

В итоге Лоуренс так и не приехал давать показания против Оппенгеймера. Однако Робб опросил его заранее и позаботился, чтобы члены комиссии Грея – но только не Гаррисон – прочитали расшифровку беседы. Поэтому адвокаты Оппенгеймера не видели и не могли опротестовать вывод Лоуренса о том, будто суждения Оппенгеймера настолько дурны, что «его нельзя даже близко подпускать к формированию политики». Это было явным нарушением норм правосудия, дающим основание для прекращения всей процедуры.

В отличие от Лоуренса Теллер пошел в свидетели без каких-либо колебаний. 22 апреля за шесть дней до своего выступления Теллер целый час беседовал с представителем КАЭ по связям с общественностью Чартером Хеслепом. В ходе разговора Теллер выразил глубокую вражду к Оппенгеймеру и «машинному комплексу Оппи». Теллер считал необходимым найти способ устранения влияния Оппенгеймера. Доклад Хеслепа Строссу включал в себя следующий параграф: «Так как слушание проводится в закрытом режиме, Теллер спрашивает, нельзя ли найти способ “усугубления обвинений” и включения в них документации о предоставлении Оппенгеймером “систематически плохих рекомендаций” начиная с конца войны в 1945 году». Хеслеп добавил: «Теллер глубоко озабочен, что, если не “лишить его сана”, то вне зависимости от результата текущего слушания ученые могут потерять живой интерес к работе над программой [атомного оружия]».

Адресованная Строссу памятная записка Хеслепа содержит полный перечень политических соображений о деле Оппенгеймера:

Теллер сожалеет, что дело рассматривается по вопросу о безопасности, так как считает это неподходящим основанием. Он затрудняется дать определение мировоззрению Оппи, за исключением выражения уверенности, что Оппи не предатель, а скорее – Теллер высказал это несколько туманно – «пацифист».

Теллер говорит о необходимости… и это самая трудная задача – продемонстрировать другим ученым, что Оппи не представляет собой угрозу программе, а попросту утратил для нее всякую ценность.

Теллер сказал, что «меньше одного процента, а то и более» ученых знакомы с реальной ситуацией и что Оппи имеет столько «политической» силы в научных кругах, что «лишить его сана в своей собственной церкви» будет трудно. (Последняя фраза принадлежит мне, Теллер с ней согласился.)

Теллер долго говорил о «машинном комплексе Оппи» и назвал множество имен, некоторых он обозначил как «людей Оппи», других – как «членов его команды», находящихся под его влиянием.

Двадцать седьмого апреля Теллер встретился с Роджером Роббом, который желал лично убедиться, готов ли порывистый физик давать показания против бывшего друга. Теллер потом утверждал, что встреча состоялась днем позже, за несколько минут до приведения к присяге, однако ему противоречит отправленная им Строссу рукописная записка, в которой он говорит о встрече с Роббом накануне вечером. По словам Теллера, Робб напрямик спросил: «Следует ли оправдать Оппенгеймера?» «Да, следует», – ответил Теллер. На что Робб извлек показания Оппенгеймера с признанием вины за «историю про белого бычка». Захваченный врасплох столь откровенным признанием коллеги во лжи, Теллер утверждал, что вышел от Робба, растеряв уверенность в невиновности Оппенгеймера.

Пересказывая это событие, Теллер покривил душой. Он больше десяти лет возмущался влиятельностью Оппенгеймера и его авторитетом среди ученых. В 1954 году Теллер отчаянно желал «лишить Роберта сана в его собственной церкви». Часть секретного протокола заседания, показанная Роббом, попросту дала ему лишний повод выступить против Оппи[36].

На следующий день после обеда Оппенгеймер занял место на диване, а на стул свидетеля в нескольких шагах от него сел Эдвард Теллер. Робб довольно долго слушал показания Теллера об отношении Оппенгеймера к разработке водородной бомбы и по другим вопросам. Наконец, поняв, что Теллер отклоняется от темы, Робб аккуратно направил его в нужную сторону.

Робб: «Чтобы не усложнять, позвольте мне задать вам один вопрос: Намерены ли вы в своих показаниях предположить, что доктор Оппенгеймер нелоялен Соединенным Штатам Америки?»

Теллер: «Я не собираюсь предполагать ничего подобного. Я знаю Оппенгеймера как интеллектуально зоркую и очень сложную личность. С моей стороны пытаться анализировать его мотивы было бы высокомерием и ошибкой. Я всегда полагал и сейчас полагаю, что он лоялен Соединенным Штатам. Я в это верю и буду верить, пока не увижу исчерпывающее доказательство противного».

Робб: «А теперь еще вопрос, вытекающий из первого вопроса. Считаете ли вы, что доктор Оппенгеймер представляет собой угрозу безопасности?»

Теллер: «Я очень много раз наблюдал действия доктора Оппенгеймера, которые мне было чрезвычайно трудно понять. Я в корне расходился с ним по ряду вопросов, и его действия, если честно, казались мне бестолковыми и путаными. В этом смысле я бы предпочел, чтобы жизненные интересы страны находились в руках человека, которого я бы лучше понимал и которому больше доверял».

Под перекрестным опросом председателя Грея Теллер уточнил свою позицию: «Если это вопрос рассудительности и здравого смысла, как подсказывают события после 1945 года, я сказал бы, что умнее было бы отказать в допуске. Надо сказать, что я сам немного смущен, так как речь в данном случае идет о человеке с авторитетом и влиянием Оппенгеймера. Вы позволите мне ограничиться этим ответом?»

Роббу иного и не требовалось. Когда ему разрешили покинуть место свидетеля, Теллер подошел к сидящему на кожаном диване Оппенгеймеру и, протянув руку, сказал: «Сожалею».

Оппи пожал руку и лаконично ответил: «После того что вы только что сказали, я не понимаю, что вы имеете в виду».

Теллер дорого заплатит за свои слова. Летом того же года во время визита в Лос-Аламос Теллер увидел в столовой старого приятеля Боба Кристи. Когда он подошел и протянул руку для рукопожатия, Кристи удивил его, повернувшись к нему спиной. Стоящий неподалеку Раби в гневе произнес: «Я тоже не подам вам руки, Эдвард». Ошарашенный Теллер вернулся в отель, собрал вещи и уехал.

После выступления Теллера слушание уныло тянулось еще неделю. 4 мая, по прошествии более чем трех недель с начала дознания, на место свидетеля вновь вызвали Китти. Грей и доктор Эванс еще раз жестко потребовали объяснить, порвала ли она с Коммунистической партией. Китти еще раз заявила, что после 1936 года «не имела с Коммунистической партией ничего общего». Обмен репликами получился довольно горячим.

Грей: «Справедливо ли утверждать, что, продолжая делать взносы вплоть до, возможно, 1942 года, доктор Оппенгеймер не потерял связь с Коммунистической партией? Я не настаиваю, чтобы вы отвечали “да” или “нет”. Вы можете дать любой ответ по вашему выбору».

Китти Оппенгеймер: «Я это знаю. Спасибо. Мне кажется, вопрос неправильно сформулирован».

Грей: «Вы понимаете, к чему я клоню?»

Китти Оппенгеймер: «Да, понимаю».

Грей: «Тогда почему бы не ответить на вопрос как есть?»

Китти Оппенгеймер: «Причина в том, что мне не нравится фраза “не потерял связь с Коммунистической партией”. <…> Потому что Роберт никогда не был связан с Коммунистической партией как таковой. Я знаю, что он жертвовал деньги на испанских беженцев. И он передавал их через Коммунистическую партию».

Грей: «Когда он давал деньги, например Айзеку Фолкофу, они предназначались не только для испанских беженцев, верно?»

Китти Оппенгеймер: «Возможно».

Грей: «Вплоть до 1942 года?»

Китти Оппенгеймер: «Не думаю, что так долго…»

В ответ на напоминание Грея, что дату назвал ее муж, Китти сказала: «Мистер Грей, между мной и Робертом случаются разногласия. Иногда он помнит события не так, как помню их я».

В этот момент в диалог попытался вклиниться один из адвокатов Оппенгеймера, но Грей не позволил. Он перефразировал вопрос, спросив, когда ее муж прервал отношения с коммунистами.

Китти Оппенгеймер: «Я не знаю, мистер Грей. У нас до сих пор есть друг, о котором говорят, что он коммунист». (Она, разумеется, имела в виду Шевалье.)

Озадаченный этим неожиданным признанием Робб переспросил: «Что-что, извините?» Однако Грей продолжал гнуть свое и спрашивать о «механизме», с помощью которого человек «окончательно порывает» с Коммунистической партией.

Китти разумно ответила: «Мне кажется, это зависит от конкретного человека, мистер Грей. Одни рвут сразу и даже пишут об этом статьи. Другие делают это довольно медленно. Я покинула Компартию. Но я не покинула мое прошлое, друзей и все такое. Кое-что некоторое время продолжалось. После выхода из Коммунистической партии я еще встречалась с некоторыми коммунистами».

Последовали новые вопросы. Доктор Эванс попросил ее провести черту между коммунистом и попутчиком. Ответ Китти был прост: «На мой взгляд, коммунист – это член Коммунистической партии, который более или менее делает то, что ему скажут».

Когда Робб спросил ее о подписке на «Пиплз уорлд», Китти доходчиво объяснила, что никогда не подписывалась на эту газету. «Я не подписывалась на нее, – сказала она. – Роберт говорит, что подписывался. Я что-то сомневаюсь. Причина – в том, что мы [в Огайо] часто отправляли «Дейли уоркер» людям, которые на нее не подписывались, чтобы заинтересовать их».

Китти не уступила позиции ни на дюйм. Даже Робб не смог ее поддеть. Спокойно и в то же время бдительно следя за малейшими нюансами допроса, она, несомненно, оказалась для мужа лучшей защитой, чем он сам.

Пятого мая, в последний день слушания, перед тем как покинуть место свидетеля в последний раз, Оппенгеймер попросил сделать еще одно заявление. Выдержав почти месячную унизительную пытку, Роберт разыграл последний акт примиренческой стратегии Гаррисона и поблагодарил своих мучителей: «Я благодарен и по достоинству ценю терпение и внимание, которые комиссия продемонстрировала в отношении меня на данном этапе слушания». Это проявление почтения было призвано доказать комиссии Грея – Роберт Оппенгеймер адекватный, покладистый человек, винтик истеблишмента, кому можно поручить дело, можно доверять. На Грея прием не подействовал. «Благодарю вас, доктор Оппенгеймер», – только и сказал он.

На следующее утро Гаррисон потратил три часа на подведение итогов дела. Он еще раз заявил протест – на этот раз не такой мягкий – против превращения «слушания» в «судебный процесс». Гаррисон напомнил комиссии, что еще до начала разбирательства они целую неделю читали материалы ФБР на Оппенгеймера. «Я помню нехорошее чувство, которое у меня возникло в тот момент, – сказал Гаррисон, – мысль о недельном погружении в досье ФБР, которое нам не позволили увидеть». Однако, опасаясь, что протест получится слишком резким, Гаррисон тут же сдал назад. Несмотря на то что они «неожиданно столкнулись с процедурой, показавшейся нам враждебной, – сказал он, – я хочу, положа руку на сердце, сказать, что вижу и ценю объективность, которую продемонстрировали члены комиссии».

Насколько Гаррисон был возмутительно безропотным, настолько же отличался пышным красноречием. Он предостерег комиссию от «иллюзорного переноса перспективы с прошлых времен на нынешние», что считал «жуткой вещью и очень большим заблуждением». Дело Шевалье 1943 года следовало рассматривать в контексте атмосферы того времени: «Россия была нашим так называемым благородным союзником. Все отношение к России, к лицам, симпатизировавшим России, все это было не таким, как сегодня». В отношении личных качеств и честности Оппенгеймера Гаррисон напомнил: «Вы провели в компании этого господина, сидящего на диване, три с половиной недели. Вы о нем многое узнали. В нем есть еще много такого, чего вы не знаете. Вы не прожили с ним целую жизнь».

«В этом помещении суд идет не только над Оппенгеймером, – продолжал Гаррисон. – Суд идет над правительством США». Прозрачно намекая на маккартизм, Гаррисон указал на «озабоченность за рубежом». Антикоммунистическая истерия настолько заразила администрации Трумэна и Эйзенхауэра, что органы безопасности стали вести себя как «некий монолитный механизм, сокрушающий великие дарования. <…> Америка не должна пожирать собственных детей». На этой ноте, еще раз попросив комиссию «судить человека целиком», Гаррисон окончил свою заключительную речь.

Процесс завершился. Вечером 6 мая 1954 года обвиняемый вернулся в Принстон ждать приговора комиссии.

Гаррисон с опозданием попытался показать заведомую предвзятость и возмутительно внесудебный характер слушания. Главная ответственность за судилище лежала на Строссе. Однако как председатель комиссии Грей мог хотя бы обеспечить должное, справедливое ведение дознания. Он не справился со своей задачей. Вместо того чтобы взять слушание под контроль и обеспечить объективность, что потребовало бы приструнить Робба с его незаконной тактикой допроса, он отдал процесс на откуп Роббу. Накануне слушания Грей позволил встретиться с членами комиссии в узком кругу и просмотреть документы ФБР, что являлось прямым нарушением «Инструкции КАЭ по оформлению допуска к закрытой информации» от 1950 года. Он согласился с рекомендацией Робба отказать в такой же встрече Гаррисону и не опротестовал отказ Робба передать Гаррисону список свидетелей обвинения. Грей утаил от защиты порочащие письменные показания Лоуренса и ничего не сделал, чтобы ускорить выдачу Гаррисону допуска к секретным материалам. В общем и целом, комиссия Грея обернулась пародией на суд, в котором главный судья узурпировал роль обвинителя. По заявлению члена КАЭ Генри Д. Смита, любой объективный пересмотр процедуры слушания неизбежно аннулировал бы все решения, принятые дисциплинарной комиссией.

Глава тридцать седьмая. «Черное пятно на гербе нашей страны»

Горечь невозможно выразить словами. Они не правы, ужасно не правы не только в отношении Роберта, но и в своем понимании того, что требуется от мыслящего государственного служащего.

Дэвид Лилиенталь

Оппенгеймер вернулся в Олден-Мэнор уставшим и раздраженным. Он понимал, что потерпел неудачу и теперь лишь остается ждать решения комиссии. Роберт полагал, что его принятие займет несколько недель. ФБР подслушало, как он говорил одному из друзей, что «это состояние никогда не закончится. Он не верил, что его дело оставят в покое, потому что в нем было замешано все зло настоящего времени». Несколькими днями позже ФБР сообщило, что Оппенгеймер «в настоящее время очень подавлен и ссорится с женой».

В ожидании решения комиссии Роберт и Китти часами сидели перед черно-белым телеэкраном и смотрели сенатское расследование Маккарти в вооруженных силах. Эта невероятная драма разразилась 21 апреля 1954 года в разгар собственных мытарств Оппенгеймера. Слушание тянулось весь май. Около 20 миллионов американцев ежедневно включали телевизоры и наблюдали за обменом колкостями между сенатором Маккарти и главным юрисконсультом армии США, бостонским адвокатом Джозефом Наем Уэлчем. Подобно большинству американцев, Оппенгеймер не мог оторваться от этого телеспектакля. Однако для Роберта он скорее служил мучительным напоминанием о неправедном характере судилища над ним самим. Интересно, задумывался ли он над тем, что его участь могла быть иной, если бы его представлял такой адвокат, как Уэлч?

* * *

Зато Гордон Грей считал, что все закончилось превосходно. Через день после окончания слушания он надиктовал записку для личного архива, в которой подвел итог первых впечатлений: «По моему настоящему убеждению, до сего момента процедура была настолько справедливой, насколько позволяли обстоятельства. Причина моей оговорки в том, что доктору Оппенгеймеру и его адвокату, разумеется, не разрешили ознакомиться с донесениями ФБР и другими засекреченными материалами». Грей также признался: «Перекрестный допрос мистера Робба и его фрагментарные неожиданные ссылки на избранные места из документов вызывали у меня некоторое стеснение». Однако в итоге, убедил он себя, «если смотреть на процедуру в целом, то интересы доктора Оппенгеймера никак не пострадали».

Неформальные беседы Грея с другими членами комиссии не оставляли сомнений в исходе слушания. Оппенгеймер, на его взгляд, поставил «лояльность частному лицу выше лояльности государству и обязательств перед ним». Или, как он заявил Моргану и Эвансу на той же неделе, доктор Оппенгеймер периодически проявлял «наклонность к тому, чтобы ставить собственные суждения выше взвешенных официальных суждений людей, в чьи обязанности они входили». Грей приводил в пример дело Шевалье, защиту Оппенгеймером Бернарда Питерса, дебаты о водородной бомбе и многие другие высказывания Роберта по вопросам политики в области ядерных вооружений. Морган и Эванс обозначили свое согласие. Доктор Эванс, в частности, отметил, что «Оппенгеймер несомненно в ответе за крайне ошибочные суждения».

Поэтому после десятидневного перерыва Грей испытал настоящий шок, узнав, что доктор Эванс подготовил черновик мятежного решения в поддержку Оппенгеймера. Грей полагал, что Эванс «с самого начала» был настроен на отмену секретного допуска Оппенгеймера. Эванс по секрету сообщил председателю комиссии, что, по его опыту, «лица с наклонностями ниспровергателей почти без исключения на поверку оказываются евреями». Грей даже подозревал, что антисемитизм Эванса мог неблагоприятно отразиться на его решениях. В ходе месячного слушания Грей заметил: «У меня крепнет впечатление, что коллеги разделяют мои взгляды». Однако теперь, по возвращении из Чикаго, «доктор Эванс совершенно очевидно полностью поменял свое мнение». Эванс заявил, что просмотрел записи еще раз и пришел к выводу, что в обвинениях нет ничего нового. В ФБР решили, что с Эвансом кто-то «поговорил по душам».

Узнав о таком повороте, Грей развил бурную деятельность. Он и Робб подслушивали разговоры адвокатов Оппенгеймера, не позволили Гаррисону получить допуск к материалам дела, ловили свидетелей с помощью ссылок на секретные документы, создали у комиссии предвзятое мнение с помощью сплетен из досье ФБР, но, невзирая на все потуги обеспечить вердикт о виновности, неожиданно столкнулись с перспективой оправдания Оппенгеймера.

Опасаясь, что Эванс повлияет на второго члена комиссии, Стросс позвонил Роббу. Оба согласились – надо что-то делать. Робб с позволения Стросса позвонил в ФБР и направил Гуверу просьбу о вмешательстве. Робб сообщил агенту ФБР К. Э. Хенричу, что считает «чрезвычайно важным, чтобы директор обсудил этот вопрос с комиссией. <…> Робб сказал, что было бы трагедией, если комиссия примет неправильное решение, и считает это совершенно неотложным вопросом». Почти в то же время Стросс названивал А. Х. Бельмонту, личному помощнику Гувера, и упрашивал его уговорить директора вмешаться. Он сказал, что дело «висит на волоске» и «малейшее нарушение равновесия заставит комиссию совершить серьезную ошибку».

Агент Хенрич записал свои наблюдения: «Все это, на мой взгляд, сводится к тому, что Стросс и Робб, желающие, чтобы комиссия сочла Оппенгеймера угрозой для безопасности, не уверены в ее решении. <…> Мне кажется, директору не следует встречаться с комиссией».

Любое подобное вмешательство со стороны Гувера, если бы оно стало достоянием общественности, выглядело бы очень превратно, и Гувер это понимал. Он сказал помощникам: «Мне кажется, с моей стороны было бы в высшей степени неуместно обсуждать дело Оппенгеймера», и отказался встречаться с членами комиссии.

Несколькими годами позже, когда Роббу предъявили записку в ФБР, разоблачающую его попытку побудить Гувера к вмешательству, Робб отрицал свое желание повлиять на исход дела с помощью Гувера. В интервью с кинематографистом и историком Питером Гудчайлдом Робб заявил: «Я конкретно категорически опровергаю, что когда-либо призывал к встрече членов комиссии и директора с целью оказания влияния на комиссию. <…> Я также отрицаю, что когда-либо говорил Хенричу, будто считал это “совершенно неотложным вопросом” и что без встречи комиссии с мистером Гувером она приняла бы решение в пользу Оппенгеймера». Однако письменные свидетельства совершенно ясно показывают: Робб лгал.

Парадоксально, но Грей счел резюме Эванса настолько скверно написанным, что попросил Робба заново переписать его. «Я не хотел, чтобы мнение доктора Эванса выглядело слишком уязвимым, – объяснил Робб. – Могло показаться, будто он засланный лазутчик – вы понимаете? – будто мы приняли в комиссию простофилю».

Двадцать третьего мая комиссия Грея вынесла официальное решение. Комиссия двумя голосами против одного признала Оппенгеймера благонадежным гражданином, тем не менее представляющим собой угрозу для национальной безопасности. Соответственно председатель комиссии Грей и член комиссии Морган рекомендовали не восстанавливать секретный допуск Оппенгеймера. «К этому решению нас привели, – писали Грей и Морган, – следующие главные соображения:

1. Мы считаем, что поведение и связи доктора Оппенгеймера являются выражением серьезного неуважения к требованиям режима секретности.

2. Мы установили восприимчивость к чужому влиянию, способную возыметь серьезные последствия для интересов национальной безопасности.

3. Мы считаем, что его действия в отношении программы создания водородной бомбы вызывают серьезные сомнения в том, сможет ли его дальнейшее участие в государственных программах в области национальной обороны, если оно будет характеризоваться таким же отношением, четко соответствовать интересам безопасности.

4. Мы с сожалением констатируем, что доктор Оппенгеймер, давая свидетельские показания перед комиссией, проявил неискренность по ряду вопросов.

Объяснение причин получилось натужным. Оппенгеймера не обвинили в нарушении каких-либо законов или хотя бы должностных инструкций. Его связи свидетельствовали лишь о не имеющем четкого юридического определения опрометчивом выборе друзей. Особого порицания в глазах судей заслуживало умышленное неуважение к органам безопасности. «Верность друзьям – одно из самых благородных качеств, – писали Грей и Морган в своем заключении. – Однако верность друзьям, поставленная выше соблюдения необходимых обязательств перед страной и режимом секретности, явно расходится с интересами безопасности». Помимо других прегрешений Оппенгеймера обвинили еще и в неумеренной дружбе.

Кстати, особое мнение Эванса куда более четко и недвусмысленно критиковало вердикт, вынесенный его коллегами. «Наибольшая часть компрометирующей информации, – писал Эванс в своем заключении, – находилась в руках комитета еще в 1947 году, когда доктору Оппенгеймеру выдали допуск».

Они явно были в курсе его связей и левых политических взглядов, но тем не менее допустили его к секретной работе. Они пошли на риск ввиду его особого таланта и неизменно хороших результатов его работы. Теперь, когда работа сделана, нам предлагают провести расследование на основании практически той же компрометирующей информации. Он выполнил свою работу тщательно и скрупулезно. У комиссии нет ни крупицы информации, позволяющей предположить, что доктор Оппенгеймер не является верным гражданином своей страны. Он ненавидит Россию. У него были друзья-коммунисты – что правда, то правда. И сейчас еще есть. Однако показания говорят, что их стало меньше, чем в 1947 году. Он уже не так наивен, как тогда. Его суждения стали весомее. Ни один член комиссии не сомневается в его благонадежности, это признают даже выступавшие против него свидетели, и он определенно представляет собой меньшую угрозу для безопасности, чем в 1947 году, когда ему предоставили секретный доступ. Отказ в доступе сегодня по тем же причинам, которые не помешали предоставить его в 1947 году, притом что он, как стало известно, представляет собой меньшую угрозу безопасности, чем тогда, – процедура, не достойная свободной страны. <…>

Я лично считаю, что наш отказ доктору Оппенгеймеру в секретном доступе станет черным пятном на гербе нашей страны. За Оппенгеймера выступают свидетели защиты, составляющие значительную часть научного хребта нашей нации.

Независимо от того, написал ли Эванс свое особое мнение сам или оно было отредактировано Роббом, это удивительный документ. Двумя короткими параграфами оно не оставляет камня на камне от пунктов № 1, 2 и 4 «соображений» Грея и Моргана, легших в основу вердикта. Увы, в нем ничего не сказано о пункте № 3, по вопросу, послужившему причиной «крушения поезда», как позже назвал процесс Оппенгеймер. «Мы считаем, что его действия в отношении программы создания водородной бомбы вызывают серьезные сомнения…» – заключили Грей и Морган.

С какой стати действия Оппенгеймера вызвали у них серьезные сомнения? Оппенгеймер выступал против экстренной программы разработки водородной бомбы, но то же самое делали еще семеро членов консультативного комитета КАЭ, и все они четко изложили свою позицию. По сути, Грей и Морган заявили, что не признают мнения Оппенгеймера и не желают, чтобы его взгляды были представлены в рекомендациях правительству. Оппенгеймер желал ограничить и по возможности прекратить гонку ядерных вооружений. Он выступал за открытое демократичное обсуждение, может ли геноцид играть роль главной оборонительной стратегии США. Грей и Морган в 1954 году явно считали такие взгляды неприемлемыми. Более того, они, по сути, утверждали, что ученым не позволяется выражать категорическое несогласие по вопросам военной политики.

Стросс был доволен, что комиссия с перевесом в один голос вынесла эквивалент вердикта о виновности. Теперь его тревожило, что ввиду особого мнения Эванса члены КАЭ могут отменить решение. В конце концов, вердикт комиссии носил всего лишь рекомендательный характер, и члены КАЭ могли его как принять, так и отклонить. Адвокаты Оппенгеймера полагали, что будет соблюдена стандартная процедура и главный управляющий КАЭ Кеннет Николс попросту передаст отчет Грея членам Комиссии по атомной энергии. Однако Николс, считавший Оппенгеймера «скользким сукиным сыном», направил членам КАЭ письмо, представлявшее собой развернутый комментарий. Письмо Николса, написанное под диктовку Стросса, Чарльза Мерфи (редактора журнала «Форчун») и Робба, придало отчету совершенно иное направление.

Письмо представило новый довод в пользу отмены секретного допуска. Содержавшиеся в письме домыслы шли намного дальше официальных документов слушания. Отталкиваясь от материалов фэбээровского досье на Оппенгеймера, которое он продержал в своем кабинете три месяца, Николс утверждал, что Оппенгеймер не просто «салонный радикал» и попутчик коммунистов. «Его связи с закоренелыми коммунистами были таковы, что те считали его своим». Напомнив о пожертвованиях Оппенгеймера Коммунистической партии, Николс сделал вывод: «Документы показывают, что доктор Оппенгеймер был коммунистом во всех отношениях, кроме наличия партийного билета».

Хотя вердикт комиссии Грея подчеркивал протест Оппенгеймера против экстренной программы разработки водородной бомбы, Николс убрал из письма это политически неуклюжее обвинение и благоразумно добавил, что КАЭ не считает своей задачей ставить под сомнение право таких ученых, как доктор Оппенгеймер, на выражение «честного мнения».

Вместо этого Николс сделал упор на дело Шевалье. Эту туманную историю он интерпретировал по-своему. Комиссия приняла к сведению признание Оппенгеймера во лжи во время беседы с полковником Пашем в 1943 году, когда впервые зашла речь об инциденте с участием Шевалье и Элтентона. Николс отверг этот вывод и произвел удивительный маневр сомнительного юридического свойства, интерпретировав инцидент совершенно иначе. По сути, Николс подменил собой суд, отверг мнение большинства членов комиссии Грея и предложил членам КАЭ совершенно новое основание для отказа Оппенгеймеру в продлении секретного доступа.

Изучив шестнадцать страниц расшифровки встречи Оппенгеймера и полковника Паша 26 августа 1943 года, Николс выдвинул следующий тезис: «Трудно поверить, что подробные и обстоятельные показания доктора Оппенгеймера были ложью, а история, которую доктор Оппенгеймер рассказал сейчас, правдой». С какой стати, вопрошал Николс, доктор Оппенгеймер стал бы рассказывать полковнику Пашу «столь запутанную ложную историю»? Отвергнув вполне разумный довод Оппенгеймера о желании таким образом отвлечь внимание от себя и Шевалье, Николс заметил, что Оппенгеймер «представил настоящую версию истории только в 1946 году, предварительно узнав от Шевалье, о чем тот рассказал ФБР». Утаив от членов КАЭ критически важный факт проведения ФБР допроса Элтентона одновременно с допросом Шевалье и полного подтверждения версии истории, рассказанной Оппенгеймером в 1946 году, показаниями двух лиц независимо друг от друга, Николс заключил, что Оппенгеймер солгал в 1946 году и повторил ложь на слушании 1954 года.

Николс не раскопал никаких новых фактов. Более того – кое-какие факты он придержал. Автор письма безапелляционно заявил, не представив никаких доказательств своей гипотезы, что Оппенгеймер лгал, чтобы прикрыть брата. Как ни странно, комиссия Грея даже не попыталась заслушать ни Фрэнка Оппенгеймера, ни двух других фигурантов дела, Хокона Шевалье и Джорджа Элтентона. (Шевалье к тому времени давно проживал в Париже, а Элтентон вернулся в Англию, однако обоих можно было опросить за границей.)

Письмо Николса основывалось не более чем на домысле, личной интерпретации событий, причем не включенной в материалы комиссии Грея. Почему он представил новую гипотезу с таким опозданием? Ответ очевиден: ложь, сказанная в 1954 году, весила намного больше ложных показаний одиннадцатилетней давности.

Трудно вообразить, что подобная радикальная интерпретация могла появиться без одобрения Стросса, а значит, Стросса тревожило, что расплывчатость решения большинства в сочетании с четкостью протеста Эванса побудит членов КАЭ отменить решение комиссии.

Адвокаты Оппенгеймера понятия не имели о письме Николса. Гаррисон мог бы о нем узнать, если бы ему дали возможность выступить перед членами КАЭ в устном порядке. Один из членов КАЭ, поддержавший просьбу Гаррисона, доктор Генри Д. Смит предупредил: «Если мы не дадим адвокатам доктора Оппенгеймера возможность прокомментировать письмо Николса, мы станем мишенью для суровой критики, когда его опубликуют». Но и тут Стросс добился своего: просьбу Гаррисона наотрез отклонили без всяких объяснений.

У адвокатов Оппенгеймера теплилась надежда, что пятеро членов КАЭ отменят решение комиссии Грея. В конце концов, в их число входили три демократа (Генри Девульф Смит, Томас Мюррей и Юджин Зуккерт) и только два республиканца (Льюис Стросс и Джозеф Кэмпбелл). Вначале Стросс и сам опасался, что КАЭ проголосует в пользу Оппенгеймера тремя голосами против двух. Однако, занимая должность председателя комиссии, Стросс имел возможность повлиять на коллег. Он хорошо разбирался в вашингтонском механизме власти и без зазрения совести сулил членам комиссии ощутимые выгоды в обмен на поддержку. Стросс потчевал их роскошными ужинами и предложил Смиту доходную должность в частном секторе. Смит даже заподозрил: уж не пытаются ли его подкупить? Гарольд П. Грин, юрист КАЭ, которому поручили составить первоначальное письмо с обвинениями против Оппенгеймера, считал, что Стросс решил идти до конца. Грин знал, что поначалу Зуккерт склонялся к оправданию Оппенгеймера. 19 мая Строссу сообщили, что «Джин Зуккерт приветствует возможность не участвовать в голосовании об окончательном постановлении по делу о секретном доступе». Однако вскоре Зуккерт перебежал на другую сторону. Его отставка с поста члена КАЭ была намечена на 30 июня, через день после подписания окончательного решения по делу Оппенгеймера. Он собирался открыть частную юридическую практику в Вашингтоне. Грин был уверен, что произошла какая-то закулисная сделка, особенно когда узнал, что к Зуккерту перекочевала изрядная доля юридических операций Стросса. Грин не ведал, что Зуккерт к тому же подписал со Строссом контракт в качестве «личного советника и консультанта».

К концу июня Стросс заручился голосами всех, кроме одного, членов КАЭ. Единственный ученый в составе комиссии, профессор Смит, дал четко понять, что будет голосовать за продление секретного допуска. Автор «Отчета Смита» 1945 года, несекретной истории Манхэттенского проекта, был хорошо знаком с Оппенгеймером и проблемами с продлением его секретного допуска. В личном плане Смиту не было до Оппенгеймера никакого дела. В Принстоне они десять лет жили по соседству, и Оппенгеймер всегда казался Смиту тщеславным и много мнящим о себе человеком. Важно было то, что Смит не считал доказательства очевидными. В начале мая за обедом у Смита возник спор со Строссом о вердикте. Перед уходом Смит сказал: «Льюис, разница между нами в том, что вы все видите в черно-белых тонах, в то время как я все вижу серым».

«Гарри, – огрызнулся Стросс, – позвольте порекомендовать вам хорошего окулиста».

Несколькими неделями позже Смит оповестил Стросса о своем намерении высказать особое мнение в письменном виде. Работая каждый вечер до полуночи, Смит продирался сквозь отчет Грея и расшифровку показаний – стопку бумаги толщиной 12 сантиметров. Чтобы справиться с задачей, он попросил помощи у двух референтов КАЭ. Николс предупредил одного из них, Филипа Фарли, что это задание нанесет ущерб его карьере, однако Фарли не испугался и согласился работать со Смитом. К 27 июня Смит подготовил черновик своего особого мнения, но тут узнал, что окончательный вариант мнения большинства был полностью переписан. Это вынудило его переделать свою версию ответа.

Смит и его помощники начали составлять новый вариант особого мнения в семь вечера в понедельник 28 июня. Для представления окончательного документа у Смита оставалось всего двенадцать часов – этот срок КАЭ установила для себя сама. Ночью Смит выглянул в окно и увидел стоящую около дома машину, а в ней – двух человек, наблюдавших за домом. Смит подумал, что их прислал кто-нибудь из КАЭ или ФБР, чтобы запугать его. «Смешно, что мне приходится все это терпеть из-за Оппенгеймера, – сказал Смит помощникам, – при этом этот парень мне совсем не нравится».

В десять утра Фарли доставил в офис КАЭ особое мнение Смита и проследил, чтобы его воспроизвели без купюр. После обеда протест Смита и мнение большинства были переданы прессе. Члены КАЭ проголосовали четырьмя голосами против одного за то, чтобы признать Оппенгеймера благонадежным, и четырьмя голосами против одного за то, чтобы признать его угрозой безопасности. Из мнения большинства были выброшены все упоминания о вопросах, связанных с водородной бомбой, несмотря на то что они были одним из главных пунктов решения комиссии Грея. По указке Стросса решение большинства сосредоточило внимание на «существенных изъянах» в характере Оппенгеймера. На первый план вышли дело Шевалье и отношения Оппенгеймера с учениками-коммунистами в 1930-х годах. «Документы свидетельствуют, что доктор Оппенгеймер постоянно пренебрегал правилами, существующими для других. Он давал ложные показания по вопросам, за которые нес серьезную ответственность в отношении национальных интересов. В общении с другими он неоднократно проявлял своенравное неуважение к стандартным обязательствам по соблюдению секретности».

В результате секретный доступ Оппенгеймера был аннулирован всего за сутки до истечения срока его действия. Прочитав вердикт членов КАЭ, Дэвид Лилиенталь записал в дневнике: «Горечь невозможно выразить словами. Они не правы, ужасно не правы не только в отношении Роберта, но и в своем понимании того, что требуется от мыслящего государственного служащего». Эйнштейн желчно пошутил, что отныне КАЭ следует расшифровывать как «Кодлу атомных экстерминаторов».

В начале июня, воспользовавшись как поводом потерей копии расшифровки стенограмм в поезде (ее вскоре обнаружили и сдали в бюро находок нью-йоркского вокзала «Пенсильвания-стейшн»), Стросс убедил остальных членов КАЭ в необходимости передать 3000 машинописных страниц для публикации правительственной типографии США. Это шло вразрез с обещанием комиссии Грея не разглашать показания свидетелей. Однако Стросс почувствовал, что проигрывает схватку за общественное мнение, и нарушил это обязательство.

Том под названием «По делу Дж. Роберта Оппенгеймера» – 750 000 слов на 993 страницах убористого текста – стал заметной вехой раннего периода холодной войны. Добиваясь того, чтобы первые же отклики в прессе нанесли Оппенгеймеру максимальный ущерб, Стросс предложил членам КАЭ подчеркивать в интервью с газетчиками наиболее обличительные моменты показаний. Уолтер Уинчелл, независимый правый комментатор и мастер очернительства, не замедлил написать: «Свидетельство Оппенгеймера (которое большинство читателей пропускают) упоминает имя любовницы (покойной Джин Тэтлок), фанатичной “красновки”, с которой он после вступления в брак имел отношения “самого интимного свойства”. То есть, работая над большой бомбой, он прекрасно знал, что его кукла являлась активным членом аппарата комми».

Радикально консервативные органы вроде «Американ меркюри» приветствовали низвержение «давнишнего гламурного героя ученых-атомщиков» и обличали сторонников Оппенгеймера как «нянек потенциальных предателей». Когда решение комиссии зачитали в нижней палате конгресса, часть конгрессменов аплодировала стоя.

Однако в итоге стратегия Стросса ударила по нему самому. Распечатка высветила инквизиторский характер слушания и упадок правосудия в эпоху маккартизма. Пройдет четыре года, и материалы комиссии уничтожат репутацию и государственную карьеру Льюиса Стросса.

По иронии судьбы внимание публики к судилищу и его результату еще больше укрепило репутацию Оппенгеймера на родине и за рубежом. Если раньше он считался «отцом атомной бомбы», то теперь приобрел новую славу мученика от науки, наподобие Галилея. 282 ученых Лос-Аламоса, возмущенные и потрясенные решением, написали Строссу письмо в защиту Оппенгеймера. По всей стране 1100 других ученых и профессоров подписали еще одну петицию с протестом против решения. Стросс ответил, что решение КАЭ было «трудным, но справедливым». Тележурналист Эрик Севарейд заметил: «Он [Оппенгеймер] потерял доступ к тайнам, содержащимся в государственных документах, а государство утратило доступ к тайнам, зарождающимся в голове Оппенгеймера».

Друг Оппенгеймера, независимый обозреватель Джо Олсоп, тоже был возмущен решением. «Одним глупым, подлым поступком, – написал он Гордону Грею, – вы целиком отменили долг благодарности перед вами со стороны нашей страны». Джо и его брат Стюарт вскоре опубликовали в журнале «Харпер» разгромную статью на 15 000 слов, обвиняющую Стросса в «гадком извращении правосудия». По аналогии со статьей Эмиля Золя по делу Дрейфуса «Я обвиняю» Олсопы назвали свой памфлет «Мы обвиняем!». В характерном высокопарном стиле они заявили, что КАЭ опорочила не Роберта Оппенгеймера, а «высокое имя американской свободы». Между делами Оппенгеймера и Дрейфуса существовали явные параллели: оба происходили из богатой еврейской семьи, оба были вынуждены защищать свою честь от обвинений в предательстве перед судом. Олсопы предсказали, что в будущем дело Оппенгеймера приведет к таким же последствиям, как и дело Дрейфуса: «Подобно тому как самые мерзкие силы Франции, раздувшись от гордости и высокомерной непогрешимости, организовали дело Дрейфуса и обломали свои зубы, потеряв власть, о ничтожное творение своих рук, похожие на них силы в Америке, организовавшие атмосферу суда над Оппенгеймером, обломают свои зубы, потеряв власть, о дело Оппенгеймера».

После публикации сообщений о вердикте Джон Макклой написал судье Верховного суда Феликсу Франкфуртеру: «Какая трагедия, что человека, внесшего намного бо́льший вклад, чем половина генералов-медалистов, вместе взятых, после стольких лет сочли угрозой безопасности. Я слышал, что мои показания пришлись не по вкусу адмиралу [Льюису Строссу], но видит Бог – чего он ожидал? Я своими глазами видел вклад Оппи и мог бы многое еще сказать, да что толку?»

Франкфуртер постарался ободрить старого друга и ответил: «Вы многим открыли глаза на глубокую важность вашей концепции «конструктивной безопасности». Франкфуртер и Макклой единодушно считали Стросса виновником горестного положения дел.

* * *

В разгар развязанной Маккарти истерии Оппенгеймер стал ее самой известной жертвой. «Это было торжество маккартизма без участия самого Маккарти», – писал историк Бартон Д. Бернстейн. Президент Эйзенхауэр, похоже, был доволен победой Стросса, хотя и не знал, какими грязными методами она была одержана. В середине июня, явно не подозревая о характере и последствиях слушания, Айк направил Строссу короткую записку с предложением привлечь Оппенгеймера к решению задач опреснения морской воды: «Научный успех такого рода не имел бы равных для блага человечества». Стросс спустил предложение президента на тормозах.

С помощью друзей-единомышленников Льюис Стросс добился своего – «лишил Оппенгеймера сана». Последствия этого шага для американского общества были неизмеримы. В опалу попал всего один ученый. Однако возможность серьезных преследований за критику государственной политики насторожила всех его коллег. Вскоре после слушания соратник Оппенгеймера по МТИ доктор Ванневар Буш написал другу: «То, насколько человек технического склада, работающий с военными, имеет право публично высказывать свое мнение, довольно щекотливый вопрос. <…> Я соблюдал правила с почти религиозным усердием, возможно, даже чересчур». Опыт подсказывал Бушу, что публичное обсуждение того, о чем говорят в правительственных кулуарах, контрпродуктивно. С другой стороны, «когда гражданин видит, как его страна вступает на путь, который, на его взгляд, может обернуться катастрофой, он обязан высказать свое мнение». Буш разделял многие критические воззрения Оппенгеймера на растущую зависимость Вашингтона от ядерного оружия. Но в отличие от Оппенгеймера он никогда их не озвучивал. Оппенгеймер рискнул, и теперь коллеги наблюдали, как с ним расправляются за отвагу и патриотизм.

Научное сообщество переживало эту травму многие годы. Теллер стал для многих бывших друзей парией. Тремя годами позже Раби все еще не мог сдержать гнев в адрес тех, кто выступил против его друга. Столкнувшись с Юджином Зуккертом в дорогом французском ресторане Нью-Йорка «Вандомская площадь», Раби разразился яростными проклятиями. Он во всеуслышание обвинил Зуккерта в решении, которое тот принял в качестве члена КАЭ. Униженный Зуккерт поспешно ретировался и пожаловался Строссу на поведение Раби.

Ли Дюбридж написал Эду Кондону: «Само дело Оппенгеймера, вероятно, уже ничем не поправить. Термин “угроза безопасности” настолько широк, что можно начать с обвинений в измене, закончить осуждением за мелкую ложь, а наказание наложить как за измену. Я не сомневаюсь, что Роберт отчасти говорил неправду, и теперь в глазах общества любой, кто однажды солгал и в прошлом был “коммунистом”, не заслуживает прощения».

Несколько лет после Второй мировой войны ученых считали новым классом интеллигенции, членами касты жрецов, формирующих государственную политику, от которых по праву ожидали не только научных, но и философских советов по устройству общества. После развенчания Оппенгеймера ученые поняли, что отныне смогут служить государству лишь в качестве экспертов по узконаучным вопросам. Как впоследствии заметил социолог Дэниел Белл, процесс над Оппенгеймером положил конец послевоенному «мессианству ученых». Ученые, работавшие внутри государственного аппарата, больше не могли отступать от официальной политики, как это сделал Оппенгеймер со своей статьей для «Форин афферс» в 1953 году, и при этом рассчитывать на включение в состав государственных экспертных комиссий. По сути, судилище над Оппенгеймером произвело перелом в отношениях между учеными и государством. Во взаимоотношениях американских ученых и государства возобладал узколобый подход.

Несколько десятков лет американские ученые толпами уходили на частные хлеба в промышленные научно-исследовательские лаборатории. В 1890 году существовало всего четыре такие лаборатории, в 1930 году – больше тысячи. Вторая мировая война лишь усилила этот тренд. В Лос-Аламосе Оппенгеймер, разумеется, играл роль организатора производственного процесса, но потом пошел другим путем. В Принстоне он не имел отношения к военным лабораториям. С возрастающей тревогой наблюдая за становлением феномена, который Эйзенхауэр назвал «военно-промышленным комплексом», Оппенгеймер пытался воспользоваться своим звездным статусом, чтобы поставить под сомнение растущую зависимость научного сообщества от прихотей военных. В 1954 году он потерпел поражение. Как потом заметил историк науки Патрик Макграт, «такие ученые и администраторы, как Эдвард Теллер, Льюис Стросс и Эрнест Лоуренс, с их жестким милитаризмом и антикоммунизмом довели ученых и научные учреждения Америки до почти абсолютного рабского преклонения перед интересами американской военщины».

Поражение Оппенгеймера было одновременно поражением американского либерализма. В ходе судебного процесса над атомными шпионами, четой Розенбергов, либералам не пришлось держать ответ. Элджера Хисса обвинили в лжесвидетельстве, но подспудно подозревали в шпионаже. Дело Оппенгеймера было иного свойства. Несмотря на индивидуальные подозрения Стросса, никаких улик, изобличающих Оппенгеймера в передаче секретных сведений, не нашлось. Комиссия Грея полностью оправдала его по этому вопросу. Однако подобно многим сторонникам «Нового курса» Рузвельта Оппенгеймер в прошлом был левым, работал на благо Народного фронта и поддерживал близкие контакты со многим коммунистами и самой партией. Став либералом, растерявшим иллюзии в отношении СССР, он воспользовался своим звездным статусом, чтобы присоединиться к либеральному внешнеполитическому истеблишменту. Среди его друзей числились Джордж К. Маршалл, Дин Ачесон и Макджордж Банди. Либералы стали считать Оппенгеймера своим. Поэтому его унижение бросило вызов либерализму в целом, либеральные политики поняли, что правила игры изменились. Теперь, даже если тебя не обвиняли в шпионаже, даже если твоя благонадежность была вне сомнений, оспаривать разумность зависимости Америки от ядерного арсенала стало небезопасным делом. Таким образом, слушание по делу Оппенгеймера явилось существенным элементом сужения свободы публичных обсуждений, что характеризовало начальный период холодной войны.

Глава тридцать восьмая. «Я все еще чувствую на руках теплую кровь»

Оно достигло результата, к которому стремились его противники, – он был уничтожен.

И. А. Раби

Оппенгеймеров захлестнул поток писем – с поддержкой от сторонников, с оскорблениями от самодуров, с выражениями острой тревоги от близких друзей. Джейн Уилсон, супруга физика Роберта Уилсона, написала Китти: «Мы с Робертом были потрясены с самого начала, и каждый новый виток дела вызывал у нас тошноту и отвращение. Возможно, в истории случались и более отвратительные комедии, но я о таких не знаю». Роберт пытался обратить трагедию в шутку и написал двоюродной сестре Бабетте Лангсдорф: «Ты еще не устала читать про меня? Я устал!» Но не мог удержать горечь: «Они потратили больше денег на подслушивание моего телефона, чем на лабораторию в Лос-Аламосе».

В телефонной беседе с братом Роберт признался, что «с самого начала знал, чем кончится это дело». Несмотря на потрясение, он пытался смотреть на свои злоключения как на минувшее событие. В начале июля он сообщил Фрэнку, что потратил 2000 долларов на дополнительные копии расшифровки показаний на слушании, «чтобы историкам и ученым было что изучать».

Некоторые из близких друзей считали, что он сильно постарел за последние полгода. «Он выглядел то осунувшимся и обессиленным, – говорил Гарольд Чернис, – то как всегда бодрым и холеным». Увидев друга детства, Фрэнсис Фергюссон опешил. Коротко подстриженные волосы с «солью и перцем» окончательно поседели. Роберту исполнилось пятьдесят, но впервые в жизни он выглядел старше своего возраста. Он признался Фергюссону, что вел себя как «чертов дурак» и заслужил то, что с ним случилось. Не чувствуя за собой реальной вины, Роберт считал, что просто наделал ошибок, например «утверждал то, чего не знал». Фергюссон решил, что до его друга наконец дошло, что «отчасти его удручающие ошибки были вызваны тщеславием». «Подобно раненому зверю, – вспоминал Фергюссон, – он отступил, возвратился к упрощенному образу жизни».

Роберт отказался заявлять протест, проявив такую же стойкость, как в четырнадцатилетнем возрасте. «Я рассматриваю это решение как крупную аварию, – сообщил он журналисту, – наподобие крушения поезда или обвала здания. Она не имеет никакого отношения к моей жизни или связи с ней. Меня просто угораздило оказаться на месте аварии». Однако полгода спустя, когда писатель Джон Мейсон Браун сравнил судилище с «бескровным распятием», Оппенгеймер со слабой улыбкой ответил: «Не такое уж оно бескровное. Я до сих пор чувствую теплую кровь на своих руках». И действительно: чем больше от тщился представить событие как «аварию, не связанную с его жизнью», тем больше томилась его душа.

Роберт не впал в глубокую депрессию, не испытал явного психического потрясения. Тем не менее некоторые друзья заметили изменения в тоне его разговоров. «Прежние воодушевление и оживленность покинули его», – заявил Ханс Бете. Раби охарактеризовал слушание следующим образом: «В некотором роде оно чуть не убило его – в духовном плане. Оно достигло результата, к которому стремились его противники, – он был уничтожен». Роберт Сербер всегда говорил, что после слушания Оппи «выглядел уныло, как человек, павший духом». Однако в том же году Дэвид Лилиенталь встретил Оппенгеймеров на вечеринке в Нью-Йорке у светской львицы Мариетты Три и записал в дневнике, что Китти «излучала радость», а Роберт «выглядел как никогда довольным». Близкий друг Гарольд Чернис «считал, что и Роберт, и Китти на удивление хорошо пережили слушание». И вообще, даже если Роберт изменился, то, как считал Чернис, только к лучшему. Перенеся тяжелое испытание, говорил Чернис, Роберт стал больше прислушиваться и «проявлять больше понимания» к другим.

Несмотря на потрясения, Оппенгеймер сохранял удивительную невозмутимость. Он отмахивался от происшедшего как от абсурдного недоразумения, и подобная скромность гасила его энергию и гнев, которые подтолкнули бы другого на его месте к борьбе. Возможно, такая уступчивость являлась глубинной стратегией выживания, однако и она отнимала немало сил.

Одно время Оппенгеймер даже сомневался, что попечители позволят ему продолжать работу на посту директора института. Он, конечно, понимал, что Стросс жаждал его выгнать. В июле Стросс заявил ФБР, что, по его прикидкам, восемь из тринадцати попечителей готовы сместить Оппенгеймера, однако решил отложить голосование по этому вопросу до осени, чтобы не казалось, будто он действует из соображений личной мести. Он просчитался – отсрочка позволила профессорам подготовить открытое письмо в защиту Оппенгеймера. Все до единого члены профессорско-преподавательского состава подписались под письмом, продемонстрировав впечатляющую солидарность с директором, который в прошлом многим наступал на мозоли. Строссу пришлось отступить, осенью попечители проголосовали за то, чтобы сохранить пост директора за Оппенгеймером. Страшно недовольный и раздраженный, Стросс продолжал вступать с Оппенгеймером в стычки на заседаниях совета. Председатель КАЭ не мог избавиться от маниакальной ненависти к Оппенгеймеру и продолжал подшивать в папочку подробные описания воображаемых прегрешений Роберта. «Он не способен говорить правду», – гласила одна запись, сделанная в январе 1955 года после мелочного спора об оплачиваемых академических отпусках. Стросс многие годы копил обличающие записки на друзей и защитников Оппи, называл Франкфуртера «бессовестным лжецом» и с удовольствием распускал слух, что сексуальные предпочтения Джо Олсопа делают его «легкой добычей для советского шантажа»[37].

Последние несколько месяцев оказали одинаково сильное давление и на Оппенгеймера и на его близких. Хотя Китти блестяще выступила перед комиссией, друзья замечали, что она заметно расстроена. Однажды в два часа ночи она позвонила старой подруге Пат Шерр. «Мы крепко спали, – вспоминала Шерр, – а Китти, очевидно, много выпила. У нее заплетался язык и не получалось говорить связными предложениями». В начале июля, сразу же после того, как КАЭ поддержала решение дисциплинарной комиссии, незаконные прослушивающие устройства ФБР перехватили информацию о том, что с Китти случился тяжелый приступ неизвестного заболевания и в Олден-Мэнор вызывали врача.

Девятилетняя Тони, похоже, отнеслась к происходящему достаточно спокойно. Зато тринадцатилетнему Питеру, по свидетельству Гарольда Черниса, «во время мытарств Роберта доставалось в школе». Однажды Питер пришел из школы и сказал, что одноклассник назвал его отца коммунистом. Мальчик всегда был чувствительным ребенком и теперь замкнулся в себе. В начале лета после просмотра одной из трансляций слушания Маккарти по делу военных Питер поднялся наверх и написал на школьной доске в своей спальне: «Американское правительство нечестно обвиняет определенных людей, которых я знаю, в том, что они были нечестны с ним. Если так, то определенные люди, я подчеркиваю, только определенные люди в правительстве США должны гореть в АДУ. Искренне ваш, определенные люди».

Неудивительно, что Роберт захотел увезти семью в длительный отпуск. Он и Китти решили вернуться на Виргинские острова. Во время подготовки к поездке Роберт, опасаясь, что слежку все еще не отменили, попросил Китти не посылать телеграмму в Санта-Крус. Он боялся вмешательства властей и сказал: «Если они еще не обгадили этот уголок, то обгадят после телеграммы». Китти не послушалась и отправила телеграмму, забронировав двухмачтовый кеч «Команч» длиной двадцать два метра, который принадлежал их другу Эдварду «Теду» Дейлу.

Техническое наблюдение ФБР было снято в начале июня. Однако через месяц, когда члены КАЭ утвердили окончательное решение, Стросс снова начал добиваться от ФБР возобновления слежки. Незаконные, никем не санкционированные прослушки были повторно установлены в начале июля. Одновременно ФБР выделило шестерых агентов для плотного визуального наблюдения ежедневно с семи утра до полуночи. Стросс и Гувер боялись, что Оппенгеймер сбежит за границу. Строссу мерещилась советская подводная лодка, всплывающая в теплых водах Карибского моря и увозящая Оппенгеймера за железный занавес.

Оппенгеймер изумился, прочитав статью в «Ньюсуик», утверждавшую, что «ведущим сотрудникам аппарата безопасности стало известно о планах коммунистов заманить доктора Дж. Роберта Оппенгеймера в Европу и уговорить его поступить, как Понти Корво [sic]», имея в виду итальянского физика Бруно Понтекорво, перебежавшего в Советский Союз в 1950 году. ФБР перехватило разговор с Гербертом Марксом, который посоветовал Оппенгеймеру ввиду таких обстоятельств написать Дж. Эдгару Гуверу письмо и проинформировать его о своих планах на отпуск. «Письмо, – говорилось в донесении ФБР, – должно было сослаться на глупые слухи, будто доктор Оппенгеймер может покинуть страну, быть похищен, подобран русской подводной лодкой, планирует провести отпуск в Европе и прочее». Оппенгеймер послушался совета и отправил письмо Гуверу, сообщив, что планирует провести три-четыре недели на яхте в районе Виргинских островов.

Девятнадцатого июля 1954 года Роберт с семьей сели в самолет до Санта-Круса, а оттуда перебрались на Сент-Джон, райский карибский островок размером с Манхэттен (площадью 21 квадратная миля) с населением не более 800 жителей, десять процентов которых приехали с «континента». В 1954 году в гавани, возможно, уже стояли на якоре несколько парусных шлюпов. В единственном поселке и торговом порту острова Круз-Бей проживали несколько сотен человек, в основном потомки привезенных на Сент-Джон рабов. Первый бар на острове – «Муи» – построят двумя годами позже. Единственное каменное здание, гостиница «Мидс инн», представляла собой одноэтажный «пряничный коттедж» в вест-индском стиле. По немощеным улицам бродили павлины и ослы.

Сойдя на берег с парома, Оппенгеймеры взяли такси-джип и по проселочным дорогам отправились на северное побережье острова. Стараясь не попадаться другим на глаза, они проехали мимо «Плантации Канил», единственного на острове престижного дома отдыха, построенного Лоренсом С. Рокфеллером, в направлении к гостинице «Транк-Бей», незатейливому полупансиону, хозяином которого была постоянная жительница острова Эрва Булон-Торп. В доме не было ни телефона, ни электричества, он вмещал не больше дюжины гостей. Если семья искала уединения, то лучшего места не могла бы найти. «Они испытали шок, – вспоминала дочь хозяйки Эрва Клэр Денхэм. – В таком укромном месте их бы никто не нашел. Они осторожничали даже в выборе собеседников. <…> Китти была все время начеку и вела себя как тигрица, стоило кому-то приблизиться к мужу, когда тому хотелось поболтать». Когда Китти бывала не в духе, она без разбора швырялась разными предметами. На следующее утро Роберт приходил к Булонам и щедро оплачивал нанесенный ущерб. Пользуясь Круз-Бей как базой, Оппенгеймеры провели на архипелаге пять недель, ходя под парусом на «Команче» вокруг Сент-Джона и соседних Британских Виргинских островов.

Даже в конце августа 1954 года ФБР все еще не давала покоя мысль о коммунистическом заговоре под кодовым названием «Операция Оппенгеймер» с целью тайного вывоза ученого и его семейства за железный занавес. «Согласно плану, – гласило донесение ФБР, – Оппенгеймер должен сначала направиться в Англию, а оттуда – во Францию, где пропадет из виду с помощью советских агентов».

ФБР не могло уследить за Оппенгеймером, пока он был на острове Сент-Джон. Поэтому, когда 29 августа 1954 года Роберт вернулся самолетом в Нью-Йорк, агенты ФБР попросили его следовать за ними в отдельное помещение аэропорта. Оппенгеймер согласился, но потребовал, чтобы с ним была жена. В комнате фэбээровцы спросили открытым текстом, вступал ли он в контакт с советскими агентами на Виргинских островах и предлагалось ли ему перейти на их сторону. Русские, конечно, дураки дураками, ответил Оппенгеймер, но не настолько, чтобы выходить на него с такими предложениями. Если подобное когда-либо случится, он пообещал немедленно сообщить об этом в ФБР. После короткого допроса Оппенгеймерам разрешили покинуть аэропорт. Агенты отследили их возвращение в Принстон и на следующий день опять поставили их домашний телефон на прослушивание.

Невероятно, но в марте 1955 года, через шесть месяцев после возвращения Оппенгеймера, ФБР отправило группу агентов на Сент-Джон. Агенты расспрашивали местных, с кем разговаривал Оппенгеймер, пока был на острове.

За границей отреагировали на исход слушания с крайним удивлением. Европейская интеллигенция увидела в этом еще одно свидетельство того, что Америку охватила паранойя. «Как независимый, пытливый ум может существовать в подобной атмосфере?» – вопрошал Р. Г. С. Кроссман в ведущем либеральном еженедельнике Великобритании «Нью стейтсмен энд нейшн». В Париже Шевалье, получив экземпляр расшифровки показаний на слушании лично от Оппенгеймера, зачитал его вслух Андре Мальро. Оба были неприятно удивлены пассивностью Оппенгеймера на допросах. Мальро особенно беспокоило то, что Оппенгеймер, ничего не скрывая, отвечал на вопросы о политических взглядах своих друзей и коллег. Слушание превратило его в доносчика. «Проблема в том, – сказал Мальро Шевалье, – что он с самого начала принял условия своих обвинителей. <…> Ему следовало с порога заявить: “Je suis la bombe atomique!”, до конца стоять на том, что он создатель атомной бомбы и ученый, а не доносчик».

Поначалу казалось, что Оппенгеймеру было суждено стать парией, по крайней мере, в элитных кругах. Почти десятилетие он был не просто выдающимся ученым. Он был заметен и влиятелен как общественный деятель, а теперь вдруг пропал – не умер, но исчез из виду. Как потом писал в журнале «Лайф» Роберт Кофлан, «после расследования дисциплинарной комиссии 1954 года он прекратил свое существование как общественная фигура. <…> Оппенгеймер был одним из самых знаменитых людей мира, нет другого человека, которого столько бы хвалили, цитировали, фотографировали, просили дать совет, возвеличивали, почти боготворили как чудесный, восхитительный архетип героя нового типа, героя науки и ума, зачинателя и символа нового ядерного века. И вдруг никакой больше славы, и сам он тоже пропал». В медийном мире архетипический образ ученого-государственника унаследовал Теллер. «Восхваление Теллера в 1950-е годы сопровождалось, – писал Джереми Гандел, – что, вероятно было неизбежно, – очернением его главного соперника Дж. Роберта Оппенгеймера».

Хотя Оппенгеймера изгнали из правительственных кругов, он стал для либералов символом всех пороков республиканской партии. Летом того же года «Вашингтон пост» опубликовала серию статей заместителя главного редактора Альфреда Френдли, которая, по наблюдениям ФБР, «представляла Оппенгеймера в положительном свете». В одной из статей, озаглавленной «ДРАМА ВОКРУГ УДИВИТЕЛЬНОЙ ОППЕНГЕЙМЕРОВСКОЙ РАСШИФРОВКИ», Френдли назвал слушание «драмой в духе Аристотеля», «по-шекспировски сочной и многогранной», «шпионскими страстями в стиле Эрика Эмблера» с сюжетом, запутаннее, чем в «Унесенных ветром», и «числом персонажей больше, чем в “Войне и мире”».

Многие американцы стали видеть в Оппенгеймере ученого-мученика, жертву эксцессов маккартизма. В конце 1954 года Колумбийский университет по случаю своего двухсотлетия пригласил Роберта выступить с речью. Выступление транслировалось на международную аудиторию. Направленность речи была уныла и пессимистична. Если в Ритовских лекциях он превозносил достоинства науки для общества, то теперь заострил внимание на одиночестве интеллигенции, потрясаемой ураганом популистских эмоций. «Это – мир, – говорил Оппенгеймер, – в котором каждый из нас, сознавая его ограниченность, сознавая зло поверхностного подхода, вынужден цепляться за самое близкое, хорошо известное, достижимое, за друзей, традиции, любовь, чтобы не утонуть во всеобщей растерянности, в полном отсутствии понимания и любви. <…> Если кто-то говорит, что он видит мир иначе, что видит красоту там, где мы видим уродство, то мы должны бежать из этого пространства, прочь от опустошения либо невзгод».

Через несколько дней миллионы американцев посмотрели интервью Эдварда Р. Марроу с Оппенгеймером в общенациональной телепрограмме «Смотрите прямо сейчас». Роберт не хотел выступать на телевидении и попытался в последнюю минуту отговориться. Сотрудники канала тоже чуяли недоброе, однако знаменитый ведущий уговорил Оппенгеймера записать интервью с ним в институтском кабинете ученого.

Марроу сократил запись продолжительностью два с половиной часа до двадцатипятиминутного отрезка, который вышел в эфир 4 января 1955 года. Оппенгеймер воспользовался случаем, чтобы поговорить о деструктивном влиянии закрытости. «Проблема секретности в том, – сказал он, – что она перекрывает правительству доступ к мудрости и ресурсам всего общества». Марроу не касался дисциплинарного слушания напрямую – несомненно, потому, что Роберт попросил не затрагивать эту тему. Взамен ведущий осторожно спросил Роберта, наблюдает ли он отчуждение в отношениях ученых с государством. «Они любят, когда их зовут и спрашивают у них совета, – уклончиво ответил Оппенгеймер. – Любому нравится, когда к нему относятся как к знающему человеку. Когда правительство ведет себя нехорошо в близкой твоей работе области, а решения принимаются трусливо, мстительно, близоруко или подло… то ты… то тебе хочется процитировать стихотворение Джорджа Герберта “Ошейник”. Не как ученому, а как человеку». На вопрос, способно ли теперь человечество уничтожить само себя, Оппенгеймер ответил: «Не совсем так. Однако можно уничтожить столько людей, что лишь очень сильная вера убедит вас, будто уцелевших можно считать человечеством».

Всего через неделю после интервью на телевидении имя Оппенгеймера всплыло еще раз в национальной прессе в связи со спорами об академических свободах. В 1953 году Вашингтонский университет предложил Оппенгеймеру краткосрочный контракт. Из-за слушания Оппенгеймер попросил перенести сроки. В конце 1954 года факультет физики прислал повторное приглашение, но его отменил ректор университета Генри Шмитц. Когда «Сиэтл таймс» пронюхала об отказе, новость разожгла общенациональные дебаты о пределах академической свободы. Некоторые ученые объявили Вашингтонскому университету бойкот. «Сиэтл пост-интеллидженсер» опубликовала редакционную статью в поддержку ректора Шмитца: «Идея, что на карту поставлены “академические свободы”, не более чем незрелый, эмоциональный вздор». Те, кто поддерживал присутствие Оппенгеймера на кампусе, по мнению газеты, являлись «апологетами тоталитаризма».

Оппенгеймер старался не ввязываться в драку. Публичное превращение вашингтонского инсайдера в интеллигента-изгоя окончательно совершилось. При этом в частном порядке Оппенгеймер вовсе не считал себя диссидентом и не собирался брать на себя роль интеллигента-общественника и активиста. Дни, когда он собирал средства на правое дело или подписывал петиции, давно миновали. Теперь некоторые друзья считали, что он ведет себя по отношению к властям чересчур пассивно и уважительно. Дэвид Лилиенталь, друг и поклонник Оппенгеймера, был неприятно удивлен разговором с ним, состоявшимся в марте 1955 года, то есть меньше года после окончания слушания. Они встретились на заседании правления либерального фонда «Двадцатый век», в состав попечителей которого входили Лилиенталь, Оппенгеймер, Адольф Берли, бывшие помощники Франклина Рузвельта Джим Роу и Бен Коэн, а также Фрэнсис Биддл, генеральный прокурор США в период правления Рузвельта. Покончив с обсуждением дел фонда, Берли перевел разговор на кризис в отношениях между коммунистическим Китаем и чанкайшистским Тайванем из-за Формозского пролива. Берли считал войну неизбежной и предсказывал, что она начнется с «маленьких атомных бомб и неизвестно, чем закончится». Он добавил, что слышал, как некоторые генералы предлагали «уничтожить Китай ядерным оружием сейчас, пока он не набрал силу». Среди собравшихся возникла оживленная дискуссия о вариантах действий, закончившаяся намерением подписать общественное заявление, предостерегающее страну от необдуманного военного вмешательства.

Но тут, к удивлению Лилиенталя, Оппенгеймер взял слово и «заявил о нежелании подписывать документ, несмотря на то что он был с ним согласен, из-за возможных хлопот, который он мог доставить». Выступление Роберта резко остудило пыл предлагавших подписать протест против сползания администрации Эйзенхауэра к войне. В конце концов, как заявил Роберт, война из-за Формозы (Тайваня) была ничем не хуже мира на любых условиях, и даже ограниченное применение тактических атомных зарядов вряд ли неизбежно обернулось бы ковровыми бомбардировками городов. Он выдвинул тезис, что любое заявление – с которым он соглашался, но которое отказывался подписать – не должно создавать вид, будто «в Вашингтоне не занимаются вдумчиво, осторожно и умно соответствующими вопросами». Роберт всегда умел убеждать слушателей, и к окончанию заседания все согласились с тем, что с общественным заявлением, пожалуй, не следовало торопиться. Лилиенталь вернулся домой, размышляя: «Не вылезают ли из кожи вон те из нас, кто подвергается страшным нападкам, чтобы выглядеть консерваторами в обсуждении позиций нашей страны и правительства, лишь бы нас не сочли недостаточно проамерикански настроенными?»

Роберт, похоже, твердо решил доказать, что он благонадежный патриот и что критики ошибались, сомневаясь в его преданности родине. Он обходил стороной все публичные столкновения, особенно те, что имели отношение к ядерному оружию, и неодобрительно отзывался о самозваных знатоках вроде записавшегося в ядерные стратеги молодого Генри Киссинджера. «Какая ерунда! – воскликнул Оппенгеймер, размахивая незажженной трубкой, в частной беседе с Лилиенталем. – Они думают, что подобные проблемы можно разрешить с помощью теории игр или поведенческих наук!» Однако публично против Киссинджера или других ядерных политтехнологов он не выступал.

Весной того же года Оппенгеймер отклонил приглашение Бертрана Рассела на учредительное заседание Пагуошской конференции, организованной промышленником Сайрусом Итоном и объединившей ученых разных стран, таких, как Рассела, Лео Силарда и родившегося в Польше Джозефа Ротблата, покинувшего Лос-Аламос в 1944 году. Оппенгеймер написал Расселу, что «несколько озабочен предлагаемой повесткой дня. <…> В первую очередь установка, будто “продолжающаяся разработка ядерного оружия чревата опасностью”, предвосхищает суждение о том, откуда исходит главная опасность». Рассел в полном недоумении ответил: «Никак не думал, что вы будете отрицать наличие опасности, связанной с дальнейшей разработкой ядерного оружия».

Цитируя этот и другие обмены репликами, социолог науки Чарлз Роберт Торп выдвинул тезис, что даже «отлученный от внутреннего круга ядерного государства» Оппенгеймер тем не менее «в душе оставался сторонником основополагающего направления его политики». По мнению Торпа, Оппенгеймер сползал к своей «прежней роли военно-научного стратега победоносной ядерной войны и апологета правящей верхушки». Так казалось многим. Оппенгеймер явно не хотел приобщаться к политическим активистам вроде Рассела, Ротблата, Эйнштейна и другим, кто часто подписывал петиции протеста против возглавляемой Америкой гонки вооружений. И действительно: его фамилия наглядно отсутствовала под одном из таких документов – открытым письмом от 9 июля 1955 года, подписанным не только Расселом, Ротблатом и Эйнштейном, но и бывшими учителями и друзьями Роберта Максом Борном, Лайнусом Полингом и Перси Бриджменом.

При этом Оппенгеймер не растерял критического запала. Просто ему хотелось действовать в одиночку и не так прямолинейно, как его коллеги. Его ум постоянно занимали глубокие этические и философские дилеммы ядерного оружия, хотя подчас казалось, по выражению Торпа, что «Оппенгеймер предлагал поплакать о мире, но не делал ничего, чтобы его изменить».

В реальности Оппенгеймер очень даже хотел изменить мир, но понимал, что отстранен от рычагов власти в Вашингтоне и давно утратил протестный дух, вдохновлявший его в 1930-е годы. Отлучение, вместо того чтобы дать свободу для участия в обширных дебатах своего времени, побудило его заниматься самоцензурой. Фрэнк Оппенгеймер считал, что брата страшно злила неспособность вернуться в официальные круги. «Я думаю, он очень хотел вернуться туда, – говорил Фрэнк. – Не знаю, почему, но, наверно, однажды распробовав такую вещь, было сложно не желать вкусить ее еще раз».

Иногда Оппенгеймер все же вспоминал о Хиросиме в публичных выступлениях и делал это с налетом сожаления. В июне 1956 года, выступая перед выпускным классом в школе имени Джона М. Джорджа в присутствии своего сына Питера, Роберт назвал бомбардировку Хиросимы «трагической ошибкой». Лидеры Америки, сказал он, решив сбросить атомную бомбу на японский город, «потеряли чувство меры». Несколькими годами позже Роберт намекнул о своих чувствах Максу Борну, своему бывшему преподавателю в Геттингене, осудившему решение Оппенгеймера подключиться к работе над атомной бомбой. «Очень приятно иметь таких смышленых, способных учеников, – писал Борн в своих мемуарах, – однако я бы предпочел, чтобы они выказывали меньше смышлености и больше трезвомыслия». Оппенгеймер написал Борну: «Многие годы я ощущал с вашей стороны известное неодобрение моих достижений. Мне оно казалось совершенно естественным, так как я и сам разделяю это чувство».

Если в жаркие дебаты о ядерной политике администрации Эйзенхауэра, кипевшие в середине 1950-х годов, Оппенгеймер предпочитал не вступать, то по культурным и научным вопросам высказывался без колебаний. Через год после слушания он опубликовал сборник статей под названием «Открытый разум». В него вошли восемь лекций, посвященных взаимоотношению между атомным оружием, наукой и послевоенной культурой, которые он прочитал, начиная с 1946 года. Книга, опубликованная в издательстве «Саймон энд Шустер» и получившая массу отзывов, представила автора как пророка наших дней, вдумчивого, загадочного философа, озабоченного ролью науки в современном мире. В своих статьях он ратовал за «открытый разум» как необходимое условие становления открытого общества, выступал за «минимизацию секретности» и писал: «Мы вроде бы уже знаем и видим снова и снова, что задачи, стоящие перед нашей страной в области внешней политики, невозможно реально и долговечно решать принуждением». В доводах Оппенгеймера звучит скрытый укор считающим, что сильная, вооруженная ядерным мечом Америка способна действовать в одностороннем порядке: «Проблема правильной оценки скрытого, неуловимого, неизвестного, разумеется, существует не только в политике. Мы постоянно сталкиваемся с ней в науке, даже в самых пустячных личных делах; это – одна из крупнейших проблем писательства и вообще искусства. Способ ее решения иногда именуют стилем. Именно чувство стиля придает суждениям неокончательный, деликатный характер. Именно чувство стиля помогает действовать эффективно, избегая абсолюта. Именно чувство стиля в сфере внешней политики позволяет нам находить гармонию между достижением важных для нас целей и уважением взглядов, тревог и устремлений тех, кто, возможно, видит проблему в ином свете. Чувство стиля – это дань неведомому со стороны активного действия. Сила подчиняется разуму прежде всего за счет чувства стиля».

Весной 1957 года факультет философии и психологии Гарвардского университета пригласил Оппенгеймера прочитать одну из лекций престижного цикла имени Уильяма Джеймса. Друг Роберта Макджордж Банди, который в это время был деканом факультета Гарвардского университета, поддержал приглашение, что предсказуемо вызвало немалые нарекания. Группа выпускников Гарварда во главе с Арчибальдом Б. Рузвельтом пригрозила приостановить спонсорство, если Оппенгеймеру позволят выступить. «Мы считаем, что люди, говорящие неправду, – заявил Рузвельт, – не должны читать лекции в учреждении, чьим девизом является “Veritas”». Банди выслушал протесты и проявил свою позицию, лично явившись на лекцию 8 апреля.

Серию из шести лекций Оппенгеймер назвал «Надежда порядка». На первой лекции в зал Сандерса, самую большую аудиторию университета, набилось 1200 человек. Еще 800 слушали трансляцию в соседнем зале. Входы на случай протеста охраняла вооруженная полиция. На стене за трибуной, придавая сцене странный кинематографический эффект, висел огромный флаг США. Так совпало, что сенатор Джо Маккарти умер за четыре дня до лекции и его прах в этот самый момент находился в Капитолии. Поднявшись для выступления, Оппенгеймер помедлил, подошел к доске и написал R.I.P. – «покойся с миром». В зале при виде безмолвной дерзкой отповеди покойному сенатору прокатился тихий ропот. Оппенгеймер же с каменным лицом занял место за трибуной и начал лекцию. Эдмунд Уилсон посетил одну из этих лекций и записал впечатления в своем дневнике. Ректор Гарварда Натан Пьюзи представил Оппенгеймера, в одиночестве сидевшего за столом на сцене, «нервно перебиравшего руками и ногами в типично неуклюжей еврейской манере, но стоило ему начать говорить, как вся аудитория обратилась в слух; зал замер, не издавая ни звука. Он говорил тихо, но с проникающим смыслом. Выступал на удивление выразительно и точно, лишь иногда сверяясь с записками, как в характеристике Уильяма Джеймса, в которой он коснулся отношений последнего с Генри. Вступление вызвало радостный трепет, он не прибегал к драматическим приемам, а попросту ставил великолепные вопросы, занимавшие умы любого человека и вызывавшие, по словам Елены, острое ощущение личной ответственности. Мы оба были тронуты и взбудоражены».

Однако после лекции Уилсон начал сомневаться, не является ли Оппенгеймер «гением, над которым взял верх возраст, чья мудрость и способность вести за собой вполне среднестатистические. Своей покорностью он напоминал затравленного человека». Как и многие, кто слышал публичные выступления Оппенгеймера, Уилсон сохранил тревожное ощущение ранимости и раздвоенности ученого.

Пользуясь своим положением в институте и выступая с речами по всей стране, Оппенгеймер постепенно создавал себе новую роль. Прежде он был инсайдером от науки, теперь все больше становился отстраненным, но харизматичным аутсайдером-интеллектуалом. Часто встречавшийся с ним Дэвид Лилиенталь считал, что Роберт измельчал. И определенно постарел – к 1958 году долговязый пятидесятидвухлетний Роберт начал по-стариковски горбиться. Морщины озабоченности на его лице, по словам Лилиенталя, «сменились выражением покоя от “успеха”. Он пережил одну из самых жестоких бурь, которая могла выпасть на долю человека».

Оппенгеймер умело и с чувством такта продолжал руководить институтом. Он мог гордиться своим детищем. Подобно Беркли 1930-х годов, институт приобрел всемирную репутацию одного из ведущих центров теоретической физики – и не только. Он был тихой гаванью для молодых и старых выдающихся ученых разных дисциплин. Одним из них был блестящий молодой математик Джон Нэш, получивший стипендию института в 1957 году[38]. Прочитав научную работу Вернера Гейзенберга 1925 года о «принципе неопределенности», Нэш стал расспрашивать ветеранов от физики о некоторых неразрешенных противоречиях квантовой теории. Как и Эйнштейна, Нэша смущала прилизанность теории. Летом 1957 года, когда он поделился еретическими взглядами с Оппенгеймером, тот, потеряв терпение, отмахнулся от его вопросов. Нэш не отступал, и вскоре Оппенгеймер против воли оказался втянут в серьезную дискуссию. Позже Нэш извинился за настойчивость, но не преминул заметить, что некоторые из физиков «слишком догматичны в своих воззрениях».

Летом Нэш покинул институт и несколько лет боролся с тяжелым психическим расстройством, которое пришлось лечить в стационаре психиатрической лечебницы. Оппенгеймер сочувственно относился к бедам Нэша и, когда тот оправился после сильнейшего приступа душевной болезни, вновь пригласил его в институт. Роберт обладал инстинктивной терпимостью к хрупкости человеческой души и остро чувствовал тонкую границу между безумием и гениальностью. Поэтому, когда лечащий врач Нэша летом 1961 года позвонил Оппенгеймеру и спросил, пребывает ли Нэш в здравом уме, Роберт ответил: «На этот вопрос, доктор, не ответит ни один человек на свете».

Когда речь заходила о его собственной личной жизни, Оппенгеймер нередко сконфуженно замыкался. В 1957 году в институт прибыл двадцатисемилетний Джереми Бернстейн. Ему передали, что доктор Оппенгеймер желает немедленно его видеть. Оппенгеймер с порога небрежно приветствовал Бернстейна: «Ну, что нового и надежного появилось в физике?» Прежде чем Бернстейн успел что-то ответить, раздался телефонный звонок. Оппенгеймер жестом попросил посетителя подождать, пока не закончит разговор. Повесив трубку, он повернулся к Бернстейну, которого видел впервые, и мимоходом заметил: «Это Китти. Опять напилась». После чего пригласил молодого физика в Олден-Мэнор посмотреть на «картинки».

Бернстейн провел в институте два года, находя Оппенгеймера «бесконечно завораживающим». Директор института умел бывать и страшно грозным, и обезоруживающе обаятельным. Явившись однажды в кабинет Оппенгеймера на регулярную «исповедь», Бернстейн обмолвился, что читает Пруста. «Он посмотрел на меня добрыми глазами, – писал впоследствии Бернстейн, – и сообщил, что примерно в моем возрасте совершал пеший поход на Корсике и читал Пруста по ночам при свете фонарика. Он не хвастался. Он пытался поделиться чем-то сокровенным».

В 1959 году Оппенгеймер присутствовал на конференции под эгидой Конгресса за свободу культуры в западногерманском городе Райнфельден. Он и двадцать других всемирно известных интеллектуалов собрались в отеле «Залинер» на берегу Рейна неподалеку от Базеля для обсуждения судеб промышленных западных стран. Чувствуя себя в безопасности в этой орденской среде, Оппенгеймер нарушил обет молчания о ядерном оружии и с невероятной ясностью изложил, каким его видит и какую ценность придает ему американское общество. «Что следует думать о цивилизации, всегда считавшей этику важной частью человеческого бытия, – вопрошал он, – если она не способна говорить о перспективе практически всеобщего уничтожения иначе как с точки зрения рациональности и теории игр?»

Оппенгеймеру был близок либеральный, антикоммунистический посыл конгресса. Окруженный в молодости коммунистами, Оппенгеймер теперь находился среди интеллигентов, растерявших иллюзии «легкомысленных попутчиков». Ему нравилась компания участников ежегодных заседаний, в которую входили писатели Стивен Спендер, Раймон Арон и историк Артур Шлезингер-младший. Роберт подружился с исполнительным директором конгресса Николаем Набоковым. Набоков, двоюродный брат писателя, был известным композитором и жил поочередно то в Париже, то в Принстоне. Он, без сомнения, знал, что конгресс получает финансирование от Центрального разведывательного управления. Знал об этом и Оппенгеймер. «А кто не знал, позвольте спросить? Этого никто не скрывал», – вспоминал офицер ЦРУ Лоуренс де Новилль, работавший в Германии. Когда весной 1966 года «Нью-Йорк таймс» вскрыла этот факт, Оппенгеймер вместе с Кеннаном, Джоном Кеннетом Гэлбрейтом и Артуром Шлезингером-младшим подписал адресованное редактору газеты письмо в защиту независимого характера конгресса и «честности его сотрудников». Они не пытались отрицать связь с ЦРУ. В том же году Оппенгеймер в письме Набокову заявил, что считает конгресс одним из «мощных, благотворных факторов влияния» послевоенной эпохи.

Со временем Оппенгеймер сделался более заметной звездой международного плана и стал чаще путешествовать по свету. В 1958 году он посетил Париж, Брюссель, Афины и Тель-Авив. В Брюсселе его и жену принимали члены бельгийской королевской семьи, дальние родственники Китти. В Израиле лично встречал премьер-министр страны Давид Бен-Гурион. В 1960 году Оппенгеймер приехал в Токио, где прямо в аэропорту репортеры забросали его вопросами. «Я не жалею, – мягко ответил он, – о своей причастности к техническому триумфу атомной бомбы. Не то чтобы я не чувствовал угрызений совести, но я не чувствую их сегодня вечером сильнее, чем вчера». Перевод этого неоднозначного высказывания на японский язык, должно быть, вызвал немалые трудности. Годом позже по приглашению Организации американских государств Роберт совершил турне по Южной Америке. Местные газеты вышли с заголовком «El Padre de la Bomba Atomica».

Лилиенталь, которого восхищал интеллект Оппенгеймера, был удручен тем, как складывается семейная жизнь друга. «Между блестящим умом Оппенгеймера и его неудобным характером, – писал он, – существует определенное противоречие. <…> Он не умеет ладить с людьми и особенно с собственными детьми». Впоследствии Лилиенталь безжалостно заявил, что Оппенгеймер «сломал» жизнь своим детям, «держал их на коротком поводке». Питер вырос застенчивым и в то же время очень чувствительным и умным молодым человеком. Он не желал иметь никаких дел с матерью. Фрэнсис Фергюссон понимал, что Роберт любил сына, и одновременно видел, что его друг не в состоянии защитить Питера от капризного нрава матери. В 1955 году Роберт и Китти отправили Питера, которому исполнилось четырнадцать лет, в школу имени Джорджа, элитный квакерский интернат в Ньютауне, штат Пенсильвания, в надежде, что напряженность в отношениях между мальчиком и матерью с расстоянием несколько ослабеет.

Кризис разразился в 1958 году, когда Роберту предложили на один семестр занять должность внештатного профессора в Париже. Он и Китти решили взять с собой Тони, которая училась в частной школе в Принстоне, а семнадцатилетнего Питера оставить в интернате. Роберт написал брату, что Питер изъявил желание погостить у Фрэнка на ранчо и попробовать найти работу на летний сезон в одной из туристических ферм Нью-Мексико. «Его дух все еще неуравновешен, – писал Роберт, – и я не берусь с очевидностью предсказать, что может случиться в июне».

Личная секретарша Роберта Верна Хобсон возмутилась: «Какая пощечина оставлять его одного. Он [Питер] невероятно восприимчив. Я полностью на его стороне». Хобсон высказала Роберту все, что об этом думает, но Китти уже приняла окончательное решение. Хобсон полагала, что разлука стала переломным моментом в отношениях Питера с отцом. «Наступило время выбора, – сказала Хобсон, – между Питером, которого он очень любил, и Китти. Она поставила вопрос ребром: или я, или он, и Роберт из-за обета, данного Богу или самому себе, выбрал Китти».

Глава тридцать девятая. «Это была настоящая сказка»

Роберт был очень кротким человеком. Я его обожала.

Инга Хииливирта

Начиная с 1954 года Оппенгеймеры по несколько месяцев в году жили на крохотном островке Сент-Джон, входящем в группу Виргинских островов. Роберта окружала потрясающая, первозданная красота, и он наслаждался добровольной ссылкой, ведя жизнь изгнанника, отторгнутого обществом. Говоря словами поэмы, которую он написал во время учебы в Гарварде, Роберт нашел на Сент-Джоне «свою темницу». Атмосфера острова восстанавливала его силы, как несколько десятилетий назад это делали поездки в Нью-Мексико. Во время первых посещений Оппенгеймеры останавливались в небольшой гостинице Эрвы Булон у залива Транк-Бей в северной части острова. В 1957 году Роберт купил два акра земли на берегу Хоукснест-Бей, прекрасной бухты на северо-западной оконечности острова. Участок примыкал к мощному скальному выступу, который Роберт в шутку назвал Вершиной Покоя. Вдоль плавного изгиба пляжа с белоснежным песком росли пальмы, в бирюзовых водах обитали рыбы-попугаи, синие хирурги, груперы, периодически наведывались стаи барракуд.

В 1958 году Роберт нанял известного архитектора Уоллеса Харрисона, привлекавшегося к проектированию таких примечательных сооружений, как Рокфеллер-центр, здание ООН и Линкольн-центр, чтобы сделать проект скромного пляжного коттеджа – карибской версии «Перро Калиенте». Однако нанятый Робертом подрядчик залил фундамент не в том месте – слишком близко от линии прибоя (подрядчик оправдывался тем, что топографический план сжевал осел). После окончания строительства коттедж состоял из одной большой прямоугольной комнаты длиной 18–20 метров на бетонном фундаменте. Помещение делила на гостиную и спальню стенка высотой всего 1,2 метра. Полы облицевали красивой терракотовой плиткой. В глубине постройки находилась хорошо оборудованная кухня и маленький санузел. Окна со ставнями впускали солнечный свет с трех направлений. Передняя часть коттеджа с видом на бухту оставалась полностью открытой шуму моря и теплому пассату. Таким образом дом имел всего три стены. Жестяную крышу можно было опускать, прикрывая ей переднюю часть дома в сезон ураганов. Оппенгеймеры назвали свое жилище «Восточный валун» по аналогии с большим яйцеобразным валуном, притаившимся на Вершине Покоя.

В ста метрах от них жили единственные соседи – Роберт и Нэнси Гибни. Это они с большой неохотой, поддавшись на уговоры Оппенгеймера, продали ему участок. Гибни жили на острове с 1946 года, когда за смешные деньги приобрели семьдесят акров на берегу Хоукснест-Бей. Боб Гибни, бывший редактор «Нью рипаблик», вынашивал литературные амбиции, но чем дольше жил на острове, тем меньше писал.

Жена Боба Нэнси происходила из зажиточной бостонской семьи. Это была элегантная женщина, одно время работавшая редактором журнала «Вог». Имея трех детей и скудный регулярный заработок, Гибни были богаты землей, но бедны деньгами. Впервые Нэнси Гибни повстречалась с Оппенгеймерами во время обеда в гостинице «Транк-Бей» в 1956 году. «Они явились в обычной для туристов одежде, – потом писала она, – хлопчатобумажных рубахах, шортах и сандалиях, но едва ли были похожи на людей – слишком хрупкие и бледные для этого мира. <…> Китти больше мужа походила на человека, однако казалось, что все ее лицо занимают черные глаза. Голос у нее для такой крохотной грудной клетки был слишком низкий и хриплый».

После того как их представили друг другу, Китти спросила Нэнси: «Вам не жарко в такой пышной прическе?» Нэнси это замечание показалось «потрясающе грубым». А вот Роберт ей поначалу нравился. Он был «удивительно похож на Пиноккио с порывистой походкой, словно его, как куклу, дергали за ниточки. Зато в манерах не было ничего деревянного – он испускал теплоту, участие и вежливость пополам с клубами дыма из трубки». Когда Роберт вежливо поинтересовался, чем занимается ее муж, Нэнси объяснила, что он временами работает у Лоренса Рокфеллера в отеле.

«Он работает у Рокфеллера? – переспросил Оппенгеймер, попыхивая трубкой. И затем, понизив голос, пошутил: – Мне тоже, бывало, платили за вредоносную деятельность».

Нэнси прониклась к Роберту благоговением. Она никогда прежде не встречала таких чудны́х людей. Через год Оппенгеймер уговорил семейство Гибни продать ему участок под коттедж. Весной 1959 года, когда строители все еще возводили новый дом, Китти написала Нэнси Гибни о желании приехать на Сент-Джон в июле и пожаловалась, что им негде остановиться. Вопреки здравому смыслу, Гибни предложила им комнату в своем большом доме на пляже.

Через несколько недель Оппенгеймеры прибыли с четырнадцатилетней дочерью Тони и ее одноклассницей Изабель. Китти заявила, что девочки будут спать в палатке, которую они привезли с собой. Потом сказала, что на все лето они, пожалуй, не останутся, но месяц поживут. Нэнси Гибни была ошарашена: она рассчитывала принимать гостей только несколько дней. Это было начало «семи гадких, шумных недель», как потом назвала этот период Нэнси, полных размолвок, недоразумений и настоящих ссор.

Мягко говоря, Оппенгеймеры были неудобными гостями. Китти по обыкновению не ложилась спать полночи, часто воя от болезненных «приступов панкреатита». Выпивка лишь усугубляла ее мучения. И она, и Роберт «были большими любителями выпить и покурить в постели». Каждый вечер Китти рылась на кухне в поисках драгоценного льда для напитков. Нэнси Гибни иногда будили «частые ночные кошмары» Роберта. Полуночники обычно просыпались только к полудню.

Однажды августовской ночью Китти в третий раз разбудила Нэнси шумом на кухне, где с фонариком искала лед. Поднявшись, чтобы посмотреть, в чем дело, Нэнси наконец не выдержала: «Китти, человеку, пьющему всю ночь, лед не нужен. Возвращайтесь в свою комнату, закройте за собой дверь и не выходите, даже если будете умирать».

Китти некоторое время смотрела на Нэнси, потом изо всей силы ударила ее фонариком. Удар прошел мимо и лишь оцарапал хозяйке дома щеку. «Я ухватила ее за плечо и затолкала обратно в комнату, потом захлопнула и забаррикадировала дверь», – написала в воспоминаниях Гибни. На следующее утро Нэнси уехала в Бостон проведать мать, сказав детям, что вернется только тогда, «когда съедут эти сумасшедшие». Оппенгеймеры покинули ее дом в середине августа.

На следующий год Оппенгеймеры вернулись в уже готовый пляжный коттедж, но, как и следовало ожидать, отношения с четой Гибни так и не пришли в норму. Нэнси Гибни перестала разговаривать с Оппенгеймерами и провоцировала Китти, втыкая в песок со своей стороны пляжа щиты с надписью «частная собственность». Дети Гибни запомнили, как Китти расхаживала по пляжу и опрокидывала щиты.

Нэнси враждовала с Китти, но Роберта невзлюбила еще больше. «Я испытывала тайную жалость и уважение к Китти, хотя и не показывала их. Даже в худшие моменты она вела себя абсолютно бесхитростно, храбро, как маленькая львица, и сохраняла свирепую преданность своей стае». Роберт же, вопреки первоначальному благоприятному впечатлению, казался ей лицемером. Нэнси видела Оппенгеймера в исключительно негативном свете. В своих записках о совместном летнем проживании она вспоминает, что четырнадцатая годовщина атомной бомбардировки Хиросимы 6 августа «была для наших гостей днем теплой ностальгии, улыбочек и возбужденных воспоминаний. Ни один человек, наблюдавший за Оппенгеймером в этот день en famille, не усомнился бы, что он заново переживает свой звездный час… он однозначно упивался бомбой и своей царственной ролью в ее создании».

Роберт никогда не повышал голоса. Никто ни разу даже не видел его в припадке злости – за одним памятным исключением. Через несколько лет после переезда в пляжный коттедж Роберт и Китти проводили у себя дома новогодний прием, как вдруг один из гостей, Иван Жадан, выдал громкую оперную арию. Боб Гибни решил, что с него хватит, и в бешенстве прибежал в коттедж Оппенгеймеров. Он захватил с собой пистолет и, очевидно, для привлечения внимания сделал несколько выстрелов в воздух. Роберт обернулся и яростно выкрикнул: «Гибни! Чтобы вашей ноги больше не было в моем доме!» После этого любые контакты между соседями окончательно затухли. Обе стороны нанимали адвокатов и вели тяжбы по вопросам о пляжных правах. Их вражда вошла на острове в легенду.

* * *

Прочие обитатели Сент-Джона не разделяли отношения Гибни к Оппенгеймерам. Иван и Дорис Жадан, колоритная парочка, жившая на острове с 1955 года, обожали Роберта. «В его присутствии никогда не чувствуешь неудобства, – вспоминала Дорис, – что можно отнести на счет его уравновешенности». Иван Жадан родился в России в 1900 году и в конце 1920-х и в 1930-х годах был ведущим лирическим тенором Большого театра. Несмотря на свое положение, певец отказался вступать в Компартию, а в 1941 году после вторжения немцев с группой друзей из Большого театра перешел линию фронта и сдался в плен. Их погрузили в вагоны для скота и вывезли в Германию. В 1949 году Иван умудрился эмигрировать из Западной Германии в США. Дорис вышла за него замуж в 1951 году, а в июне 1955 года, когда пара приехала на Сент-Джон, Иван объявил: «Я отсюда никуда не уеду».

Представленные Оппенгеймерам Жаданы обрадовались, узнав, что новенькие говорят по-немецки. На английском Иван разговаривал плохо, разговоры с Дорис обычно протекали по-русски. Шумливый и прямолинейный Иван Жадан был готов запеть по малейшему поводу. Временами он бывал колюч: если ему кто-то не нравился, он вставал из-за стола и уходил. Иван был до мозга костей антисоветчиком, но, даже зная о процессе Оппенгеймера, не находил в нравственных предпочтениях Роберта ничего, вызывающего осуждения. Иван редко обсуждал политику, однако Роберт заинтересовал его этой темой. Они представляли собой странную пару, но тем не менее получали удовольствие от взаимного общения.

«Китти, разумеется, была совершенно другой, – вспоминала Дорис Жадан. – Она была взбалмошной. При этом они [Китти и Роберт] берегли друг друга, даже когда она выходила из себя. <…> Она бывала очень вздорной. В ее душе сидел дьявол, и она это знала». И все-таки Дорис любила Китти. Однажды новая подруга сказала ей по секрету: «Знаешь, Дорис, между нами есть много общего. Мы обе замужем за совершенно неповторимыми мужчинами, и на нас лежит иная ответственность – не как на других женах».

На острове пили все. Хотя Китти тоже много пила, временами могла оставаться трезвой как стеклышко по много дней кряду. «Я не помню или помню очень мало, чтобы Китти была, что называется, пьяна», – вспоминала соседка Оппенгеймеров Сабра Эриксон. «Китти доставляла Роберту много неприятностей в жизни, – говорила Дорис Жадан, – и знала об этом. Но знала также, что без нее он бы не смог пройти через то, через что он прошел. <…> Китти любила Роберта. В этом можно было не сомневаться. Но при этом была сложным человеком. <…> Говоря по справедливости, Китти старалась быть настолько хорошей женой, насколько могла». В свою очередь, Роберт «был ей абсолютно предан, – заметила еще одна обитательница Сент-Джона Сис Фрэнк. – В его глазах жена не имела изъянов».

Китти часами работала в саду. Сент-Джон был райским местом для ее любимых орхидей. «Если в саду появлялся мертвый участок, – говорила Фрэнк, – то через неделю он чудесным образом расцветал. Китти превосходно обращалась с орхидеями». И все же Фрэнк не решалась заглядывать в коттедж, когда Китти оставалась дома одна. Хозяйка неизбежно отпускала язвительные, «ехидные» замечания на какую-нибудь неприятную тему. «Я научилась не принимать ее слова близко к сердцу, потому как она частенько бывала не в себе. <…> Я выучила все ее ходы и знала наперед, чего ожидать. Как ужасно жить с таким недовольством в душе».

«Роберт был очень кротким человеком, – вспоминала красивая финка Инга Хииливирта, регулярно приезжавшая на остров с 1958 года. – Я его обожала. Он казался мне святым. У него были изумительные голубые глаза. Они как будто читали твои мысли». Инга с мужем Имму впервые повстречались с Оппенгеймерами на рождественской вечеринке 22 декабря 1961 года. Побывав в пляжном доме на берегу Хоукснест-Бей, Инга, которой тогда было двадцать пять лет, поразилась, что такой известный человек живет в таких спартанских условиях. Однако быстро заметила, что Оппенгеймеры вовсе не испытывают дефицита в приятных вещах. Предложив Инге выпить вина, Роберт достал бутылку дорогого шампанского. Оппенгеймеры покупали его ящиками.

Через несколько дней Роберт и Китти устроили прием по случаю встречи Нового года. Они наняли Ричарда по прозвищу Лимонный Сок, пожилого чернокожего местного жителя, чтобы тот доставил гостей по извилистой дороге из Санта-Круса на принадлежащем Оппенгеймерам «ленд-ровере». В тот вечер Роберт и Китти угощали гостей салатом из лобстера и шампанским. Лимонный Сок и его «разношерстная ватага» исполняли музыку в жанре калипсо. Роберт танцевал с Ингой, после чего все пошли купаться. «Это была настоящая сказка, – вспоминала Инга, – как сон». Ночью они ходили по пляжу, и Роберт рассказывал о разных созвездиях.

Лимонный Сок стал работать у Оппенгеймеров завхозом и садовником. Уезжая с острова, пара оставляла ему свой «ленд-ровер», на котором тот катал по острову туристов. Роберт явно полюбил старика и пытался ему помочь – вплоть до того, что закрывал глаза на развоз рома, контрабандой ввезенного с острова Тортола.

Однажды вечером в начале 1961 года Иван Жадан, плавая в заливе Махо-Бей, поймал небольшую черепаху-биссу. За ужином он показал корчащуюся черепашку и объявил, что собирается сварить из нее суп. Поморщившись, Роберт стал уговаривать знакомого пощадить животное, рассказав, что «его вид вызвал у него жуткие воспоминания о судьбе мелкой живности после ядерных испытаний [Тринити] в Нью-Мексико». Иван вырезал на панцире черепахи свои инициалы и отпустил ее на свободу. Инга была тронута: «Я полюбила Роберта еще больше».

Как-то раз Оппенгеймеры приехали к Жаданам в их домик, примостившийся над заливом Круз-Бей, чтобы посмотреть на яркий закат. Роберт поднялся со своего места и, обращаясь к Сис Фрэнк, предложил: «Сис, давайте подойдем к обрыву. Сегодня вечером вы увидите зеленый луч». И действительно: как только солнце опустилось за горизонт, Сис увидела зеленый свет. Роберт спокойно объяснил физическую природу явления: если смотреть с острова, слои земной атмосферы служили подобием призмы, на секунду пропуская свет в зеленом спектре. Сис одинаково восхитило и зрелище, и объяснение Роберта.

«Это был непритязательный человек», – вспоминала Сабра Эриксон. В сентябре каждого года Оппенгеймеры почтой отправляли приглашения на встречу Нового года трем дюжинам островных друзей. У них бывали люди разных групп и сословий – черные и белые, образованные и неграмотные. Роберт не делал исключений. «В этом смысле они были настоящими людьми», – считала Эриксон.

За исключением отношений с Гибни, характер Роберта ежедневно проявлялся на острове с мягкой стороны. Он перестал делать резкие замечания о других. «Роберт был самым добрым, мягким человеком из всех, кого я встречал, – говорил Джон Грин. – Я не знаю никого, кто бы держал в себе и выражал меньше обид, чем он». Роберт редко упоминал о перенесенных испытаниях даже намеком. Но однажды, когда президент Кеннеди объявил о предстоящем полете человека на Луну, кто-то спросил Оппенгеймера: «А вы бы хотели слетать на Луну?» Роберт ответил: «Ну, я определенно знаю некоторых, кого я охотно туда бы отправил».

Роберт и Китти проводили на острове все больше времени, зачастую прилетая на пасхальную неделю, Рождество и бо́льшую часть лета. Однажды они пригласили с собой на пасхальную неделю друга детства Роберта Фрэнсиса Фергюссона. К сожалению, Роберт подхватил жестокую простуду и почти всю неделю провалялся в постели. Китти проявила себя заправской хозяйкой, водила гостя на длинные прогулки по пляжу и, пользуясь своим знанием ботаники, рассказывала о яркой островной флоре. Китти всегда нравились друзья детства Роберта, но в этом случае ее поведение показалось Фергюссону несколько странным. «Она пыталась со мной флиртовать», – вспоминал он.

Китти считала, что умеет хорошо готовить. В итоге ее блюда отличались изысканностью, но малым объемом. Роберт ставил в бухте вершу, поэтому на стол часто подавали салаты из морепродуктов, осьминогов и жаренные на гриле мелкие креветки. Подражая местным жителям, супруги жевали сырых морских улиток-трубачей, которых ловили на пляже. На одном из рождественских ужинов на столе были только шампанское и японские водоросли. Роберт практически ничего не ел. «Господи, – вспоминала Дорис Жадан, – если он поглощал за день хотя бы тысячу калорий, это можно было считать чудом».

Питер редко приезжал на Сент-Джон. Молодой человек предпочитал суровые горы Нью-Мексико. Тони, напротив, превратила остров в свою духовную обитель. «Она была очень мила», – вспоминала одна из постоянных жительниц острова. Тони быстро переняла местные обычаи и почти в совершенстве овладела характерным для острова креольским языком на английской основе. Ей нравилась музыка калипсо в исполнении шумовых оркестров. В отрочестве она была «смертельно серьезным ребенком, с прекрасными гладкими чертами лица, роковыми черными глазами, длинными роскошными черными волосами и снисходительно-вежливыми манерами принцессы». Страшно застенчивая Тони не разрешала себя фотографировать. Друзьям на Сент-Джоне она говорила, что терпеть не могла фотовспышки репортеров во время зарубежных поездок со знаменитым отцом. Для человека, дорожившего уединением, как она, Сент-Джон был идеальным местом.

«Тони была очень уступчива и скромна, – рассказывала Инга Хииливирта, ставшая девочке близкой подругой. – Тони сначала делала все, что скажут. И только потом высказывала недовольство». Китти во многом зависела от дочери и подчас обращалась с ней, как с домработницей, гоняя за сигаретами. Тони постоянно наводила порядок за матерью и, достигнув подросткового возраста, неизбежно вступала с ней в стычки. «Тони и ее мать любую минуту были готовы вцепиться друг другу в горло», – вспоминала Сис Фрэнк.

Один из соседей по острову запомнил, что «Роберт обращал на Тони мало внимания. Он был с ней добр, но внимания обращал мало – не больше, чем на чужого ребенка». С другой стороны, еще один сосед, Стив Эдвардс, полагал, что Роберт «глубоко чтил свою дочь… было заметно, что он гордится Тони». В семнадцать лет Тони производила на многих впечатление очень умной, но сдержанной, чувствительной и ранимой девушки – старомодной юной особы, преданной своей семье. Одно время за ней ухаживал Александр Жадан, сын Ивана. «Алекс с ума сходил по Тони», – вспоминала Сис Фрэнк. Однако, когда Тони всерьез заинтересовалась Алексом, Роберт вмешался и заявил, что она слишком молода для него.

Дружба с Жаданами подтолкнула Тони к углубленному изучению русского языка. Унаследовав от отца дар к иностранным языкам, Тони специализировалась в изучении французского. К моменту окончания Оберлинского колледжа она умела говорить на итальянском, французском, испанском, немецком и русском, причем на последнем вела личный дневник.

Роберт, Китти и Тони были опытными мореходами – «тряпичниками», как островитяне называли тех, что предпочитал парусные яхты моторным лодкам. Они проводили в плавании по три-четыре дня кряду. Как-то раз Роберт в одиночку на закате зашел под парусом в крохотную гавань для яхт Круз-Бей. Надвинутый на глаза край соломенной шляпы помешал ему правильно рассчитать габариты другой яхты, стоявшей в гавани на якоре. Судно Роберта врезалось в чужую яхту и потеряло мачту. К счастью, никто не пострадал. Однако фраза «при входе в порт держи шляпу на затылке» стала семейной шуткой.

Роберт жил простой жизнью, ходил под парусом днем и развлекал пестрые группы друзей-островитян по вечерам. Жизнь на Хоукснест-Бей была подчас ужасно примитивной. Однажды, когда Роберт был один и заливал керосин в фонарь, его за руку укусила оса. От неожиданности он выронил кувшин, который разлетелся вдребезги на мощенном плиткой полу. Острый осколок керамики, словно кинжал, вонзился ему в правую ступню. Роберт вытащил осколок, но, доковыляв до океана, чтобы смыть кровь, заметил, что потерял способность шевелить большим пальцем на ноге. Он решил доплыть на яхте вдоль берега до Санта-Круса. Во время осмотра врач обнаружил, что осколок полностью перерезал сухожилие и оно, потеряв натяжение, спряталось в глубине ступни. Роберт молча терпел, пока врач извлекал конец сухожилия, натягивал его и пришивал на место. «Вы с ума сошли, – выругал его доктор. – Поплыли через залив… вам повезло, что не потеряли всю ногу».

Плавая на яхте или гуляя по пляжу утром, Роберт всех встречных приглашал приходить в гости тем же вечером. Он по-прежнему потчевал знакомых и друзей мартини. На него самого напиток, похоже, не действовал. «Я ни разу не видела Роберта пьяным», – свидетельствовала Дорис Жадан. Выпивка плавно переходила в ужин, Роберт часто читал вслух стихи. Тихим голосом, почти шепотом декламировал Китса, Шелли, Байрона, иногда Шекспира. Он любил «Одиссею» и наизусть помнил длинные куски поэмы в переводе. Роберт стал платоновским философом-правителем, окруженным пестрой толпой почитателей – экспатами, отставниками, битниками и туземцами. Несмотря на ореол человека не от мира сего, он прекрасно себя чувствовал в атмосфере Сент-Джона. Отец атомной бомбы удивительным образом нашел спасение от внутренних демонов на крохотном острове.

Глава сороковая. «Это следовало сделать на следующий день после “Тринити”»

Я подозреваю, господин президент, что вручение этой награды потребовало от вас известного великодушия и смелости.

Роберт Оппенгеймер президенту Линдону Джонсону, 2 декабря 1963 года

К началу 1960-х годов и с возвращением в Белый дом демократов Оппенгеймер вышел из политической опалы. Хотя администрация Кеннеди не восстановила Роберта на государственной службе, либеральные демократы все-таки считали его заслуженным человеком, невинно пострадавшим от рук республиканских экстремистов. В апреле 1962 года Макджордж Банди, бывший декан Гарварда и нынешний советник президента Кеннеди по национальной безопасности, пригласил Оппенгеймера на прием в Белый дом, устроенный в честь сорока девяти нобелевских лауреатов. Роберт находился в праздничном зале в компании таких знаменитостей, как поэт Роберт Фрост, астронавт Джон Гленн и писатель Норман Казинс. Под всеобщий смех Кеннеди пошутил: «Мне кажется, в Белом доме никогда прежде не находилось столько человеческого ума и таланта одновременно, за исключением разве ужинающего в одиночку Томаса Джефферсона». После приема старый друг Оппенгеймера по консультативному комитету КАЭ Гленн Сиборг, ставший председателем Комиссии по атомной энергии, спросил, не желает ли он пройти еще одно слушание, чтобы восстановить доступ к государственным секретам. «Ни за что в жизни», – отрезал Роберт.

Оппенгеймер продолжал выступать с лекциями, в основном в университетах, затрагивая, как правило, самые разные темы в области науки и культуры. Лишенный звания государственного служащего, он черпал свой личный авторитет исключительно в статусе общественного деятеля. Оппенгеймер вошел в образ тихого гуманиста, озабоченного выживанием человечества в эпоху оружия массового поражения. Отвечая на вопрос редакторов журнала «Крисчен сенчури» в 1963 году о трудах, повлиявших на его философские взгляды, Оппенгеймер назвал десять книг. Во главе списка значился сборник стихотворений Бодлера «Цветы зла», за ним следовала «Бхагавадгита», список замыкал «Гамлет» Шекспира.

Весной 1963 года президент Кеннеди официально объявил, что собирается вручить Оппенгеймеру престижную премию имени Энрико Ферми – необлагаемые налогом 50 000 долларов и медаль за гражданскую службу. Все поняли, что это был символический акт политической реабилитации. «Какая мерзость!» – воскликнул один сенатор-республиканец, услышав новость. Референты-республиканцы Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности распространили выжимку из обвинений против Оппенгеймера от 1954 года на пятнадцати страницах. В противоположном лагере радиокомментатор Си-би-эс Эрик Северейд назвал Оппенгеймера «ученым, который пишет, как поэт, и вещает, как пророк», одобрив присуждение премии как символ реабилитации национального светила. Когда репортеры осадили Оппенгеймера, желая узнать его реакцию, тот ответил уклончиво: «Сегодня неподходящий день, чтобы трепать языком. Я не хочу помешать тем ребятам, кто этого добивался». Роберт понимал, что премию протолкнули его друзья в президентской администрации Макджордж Банди и Артур Шлезингер-младший.

Эдвард Теллер, которому такую же премию вручили годом раньше, незамедлительно поздравил Оппенгеймера: «Меня часто подмывало кое-что вам сказать. Сегодня я могу это сделать с полной убежденностью и сознанием, что я поступаю правильно». Впрочем, администрацию Кеннеди потихоньку агитировали за восстановление секретного доступа для Оппенгеймера многие физики. Они хотели добиться не символической реабилитации, а реального оправдания своего друга. Однако Банди счел политическую цену слишком высокой. Даже после объявления о награждении Оппенгеймера, прежде чем организовать вручение премии лично президентом на церемонии в Белом доме, Банди долго выжидал, проверяя реакцию республиканцев.

Двадцать второго ноября 1963 года Оппенгеймер сидел в своем кабинете и работал над благодарственной речью для церемонии награждения, намеченной на 2 декабря, как вдруг раздался стук в дверь. Это был Питер. Он сказал, что по радио только что сообщили об убийстве президента Кеннеди в Далласе. Роберт отвел взгляд в сторону. В этот момент в кабинет вбежала Верна Хобсон и воскликнула: «Боже мой! Вы слышали?» Роберт посмотрел на нее и сказал: «Питер только что рассказал». Когда собрались все остальные, Роберт спросил двадцатидвухлетнего сына, не желает ли он выпить. Питер кивнул. Роберт пошел в кладовую, где Верна держала алкоголь. Питер заметил, что отец просто стоит, «опустив руку, то и дело потирая безымянным пальцем большой палец и глядя на полку с бутылками». Наконец Питер пробормотал: «Да ладно, не надо». Они вернулись вместе, и Роберт произнес: «Теперь все быстро посыплется». Позже он скажет Питеру, что не испытывал большего потрясения со времени смерти Рузвельта. Всю следующую неделю Роберт, подобно остальным американцам, сидел перед телевизором и наблюдал за продолжением трагедии.

Второго декабря, в установленный срок, церемонию награждения провел новый президент – Линдон Джонсон. Стоя в зале кабинета Белого дома рядом с массивной фигурой Джонсона, Оппи выглядел почти карликом. Он был похож на «каменную статую – седой, неподвижный, почти безжизненный, трагически напряженный». В противоположность ему Китти торжествовала, являя собой «образец веселости». Дэвид Лилиенталь счел церемонию «искуплением грехов ненависти и безобразного обращения с Оппенгеймером». Джонсон произнес несколько слов и вручил Роберту медаль, плакетку и чек на 50 000 долларов. Питер и Тони внимательно наблюдали со стороны.

В благодарственной речи Оппенгеймер упомянул, что Томас Джефферсон «часто писал о братском духе науки. <…> Я знаю – мы не всегда проявляли этот братский дух науки. Так было не потому, что у нас нет общих или перекрестных научных интересов. Это отчасти происходило с бесконечным числом людей потому, что мы подключились к великому делу нашего времени – поиску путей, которые позволили бы человечеству сохранять и приумножать жизнь, гражданские свободы и стремление к счастью, обходясь без войны как высшего судьи истории». С этими словами он повернулся к Джонсону и сказал: «Я подозреваю, господин президент, что вручение этой награды потребовало от вас известного великодушия и смелости. Она видится мне хорошим предзнаменованием для нашего общего будущего».

Джонсон в своем ответе любезно упомянул Китти как «миссис Оппенгеймер, леди, которая заслужила разделить с вами сегодняшнюю честь». И под всеобщий смех пошутил: «Видите, как быстро она завладела чеком!»

Среди приглашенных был Теллер, и собравшиеся напряженно следили за моментом, когда он и Оппенгеймер окажутся лицом к лицу. Китти стояла с каменным лицом, но Роберт с улыбкой пожал руку Теллера. Фотограф «Тайм» сделал памятный снимок сцены рукопожатия.

После церемонии скорбящая вдова Джона Ф. Кеннеди передала Роберту, что желает видеть его в своей частной резиденции. Роберт и Китти поднялись наверх, где их встретила Жаклин Кеннеди. Она хотела лично сообщить, как сильно ее покойный муж желал вручить премию Оппенгеймеру. Роберт, вспоминая об этом моменте, сказал, что был глубоко тронут.

Тем не менее Оппенгеймер оставался для Вашингтона неоднозначной фигурой. Сенатор-республиканец Бурк Б. Хикенлупер публично заявил о своем бойкоте церемонии в Белом доме. Под нажимом республиканцев администрация Джонсона согласилась со следующего года уменьшить размер премии имени Ферми до 25 000 долларов. Льюис Стросс, разумеется, был оскорблен фактической реабилитацией Оппенгеймера и отправил в редакцию «Лайф» гневное письмо, утверждавшее, что вручение премии Оппенгеймеру «нанесло тяжелый удар по стоящей на страже нашей страны системе безопасности».

Со времени процесса 1954 года неприязнь Стросса к Оппенгеймеру стала только глубже. Старые раны вскрылись в 1959 году, когда президент Эйзенхауэр выдвинул Стросса на пост министра экономики. В ожесточенной схватке за утверждение, в которой решающую роль сыграло дисциплинарное слушание Оппенгеймера, Стросс проиграл с разницей голосов 49 к 46. Стросс справедливо обвинил в своей неудаче сенаторов Клинтона Андерсона и Джона Ф. Кеннеди, которых настроили в пользу Оппенгеймера союзники Роберта Макджордж Банди и Артур Шлезингер-младший. Когда Кеннеди возразил, что «стал бы голосовать против президентской кандидатуры лишь в крайнем случае», Мак Банди ответил: «Ну, это и есть крайний случай» и перечислил неблаговидные выходки Стросса в деле Оппенгеймера. Кеннеди согласился и проголосовал против утверждения Стросса. «Веселое зрелище – я никогда не думала, что увижу отмщение, – написала Оппи Бернис Броде. – Хотя наслаждаться корчами и мучениями жертвы, конечно, не по-христиански, я прекрасно провожу время, чего и вам желаю!» Прошло семь лет, а Стросс по-прежнему считал, что влияние Оппенгеймера все еще слишком велико: «Приверженцы Оппенгеймера продолжают репрессии против людей, выполняющих свой долг». Процесс будет преследовать Стросса и Оппенгеймера до самой могилы.

Вручение мужу премии имени Ферми не загладило обиду Китти на Теллера и ему подобных. Однажды весной 1964 года она и Роберт выпивали с Дэвидом Лилиенталем. Роберт только-только оправился от жестокого воспаления легких. Он наконец отказался от сигарет, но продолжал курить трубку. Роберт и Китти постарели. Оппи по-прежнему носил «поркпай» и разъезжал по Принстону в видавшем виды открытом «кадиллаке». Когда Лилиенталь обронил, что последний раз они виделись на церемонии награждения в Белом доме, в глазах Китти вспыхнул огонь. «Это было ужасно, – отрезала она, – в ней было что-то мерзкое». Роберт, понурив голову, тихо пробормотал: «Нам говорили приятные вещи». Минутой позже, однако, при упоминании имени Теллера он мгновенно вышел из образа добрячка-раввина, глаза загорелись настоящим негодованием. Раны, понял Лилиенталь, «еще не затянулись». Свои наблюдения Лилиенталь дополнил записью в дневнике: «Она [Китти] горит сильнейшими эмоциями, которые другие редко видят, в основном глубокой обидой на всех тех, кто приложил руку к издевательствам, которые пришлось претерпеть Роберту».

Столь активный в 1930-е и 1940-е годы Оппенгеймер почему-то сторонился волнений 1960-х годов. В начале десятилетия многие американцы копали во дворе атомные бомбоубежища. Оппенгеймер никогда не высказывался против этой массовой истерии. Под нажимом Лилиенталя он признался: «Я ничего не могу сделать с происходящим. Кому-кому, но только не мне выступать против». Когда в 1965–1966 годы произошла эскалация войны во Вьетнаме, он опять же не сделал никаких публичных заявлений, хотя в частном порядке, обсуждая войну с Питером, отзывался о политике администрации скептически.

* * *

В 1964 году Оппенгеймер получил сигнальный экземпляр книги, содержавшей новую неожиданную интерпретацию решения о бомбардировке Хиросимы. Воспользовавшись недавно рассекреченными архивными источниками, дневниками военного министра Генри Л. Стимсона и материалами Госдепартамента относительно бывшего госсекретаря Джеймса Ф. Бирнса, Гар Альперовиц выдвинул тезис, согласно которому важным фактором в решении президента Трумэна сбросить бомбу на побежденную в военном плане Японию была атомная дипломатия, направленная против Советского Союза. «Атомная дипломатия: Хиросима и Потсдам. О применении атомной бомбы и о том, как Америка очутилась лицом к лицу с Советским Союзом» вызвала бурю разногласий. Когда Альперовиц попросил сделать отзыв, Оппенгеймер написал, что бо́льшая часть написанного «была мне практически неизвестна». Но при этом подчеркнул: «Однако я узнаю в вашей книге и Бирнса, и Стимсона». Оппенгеймер не стал вступать в дебаты о книге, однако, как и в случае с вышедшей в 1948 году книгой П. М. С. Блэкетта «Страх, война и бомба», по-прежнему считал, что администрация Трумэна использовала атомное оружие против практически побежденного противника.

В том же году немецкий драматург и психиатр Хайнар Кипхардт написал пьесу «Дело Роберта Оппенгеймера». Основанную на расшифровке выступлений в ходе слушания 1954 года драму Кипхардта сначала показали на немецком телевидении, после чего поставили во многих театрах в Западном Берлине, Мюнхене, Париже, Милане и Базеле. Фигура Оппенгеймера в облике хрупкого, тщедушного обвиняемого, Галилея наших дней, ученого-героя, жертвы развязанной властями Америки антикоммунистической охоты на ведьм овладела умами европейских зрителей. Драма получила восторженные отзывы критиков и пять крупных премий.

Однако текст пьесы, когда Роберт наконец его прочитал, настолько ему не понравился, что он написал Кипхардту гневное письмо с угрозой судебного разбирательства. (Стросс и Робб, внимательно следившие за отзывами о пьесе, тоже одно время хотели подать в суд за клевету на Королевскую шекспировскую труппу Лондона, однако юристы убедили их, что такая жалоба не имела бы под собой оснований.) Оппенгеймеру особенно не понравился заключительный монолог, в котором автор приписал ему угрызения совести за создание атомной бомбы: «Я начинаю сомневаться, не изменили ли мы духу науки. <…> Мы выполняли за дьявола его работу». Характер испытаний, которые ему пришлось выдержать, приобрел в пьесе привкус дешевой мелодрамы. Короче говоря, Роберт счел текст пьесы дешевкой именно потому, что ей не хватало неоднозначности.

Зрители, однако, думали иначе. В октябре 1966 года в Лондоне был поставлен спектакль с Робертом Харрисом в роли Оппенгеймера, получивший огромную популярность. Один британский критик написал, что драма «заставляет лихорадочно мыслить». Харрис в письме Оппенгеймеру сообщил, что «зрители внимательны и полны энтузиазма, особенно молодежь, что одновременно нас удивило и обрадовало».

Позднее Оппенгеймер нехотя признал, что драматург повинен разве что в драматической аффектации. Французская постановка пьесы понравилась ему больше, потому что почти полностью опиралась на документы слушания, но и в этом случае Роберт посетовал, что обе постановки «превратили чертов фарс в трагедию». Как бы то ни было, пьеса Кипхардта привлекла к Оппенгеймеру внимание нового поколения европейских и американских зрителей. Пьесу в итоге поставили в Нью-Йорке, по ее мотивам сняли телевизионную документальную драму на Би-би-си и несколько других фильмов.

Жизнью Оппенгеймера занимались и другие медиапроекты. В 1965 году, на двенадцатую годовщину бомбардировки Хиросимы, телеканал Эн-би-си выпустил документальный фильм «Решение о применении атомной бомбы», в котором цитировались воспоминания Роберта об испытании «Тринити» 16 июля и приведенная им выдержка из «Бхагавадгиты»: «Теперь я смерть, разрушитель миров». В ходе другого телеинтервью его спросили, что он думает о недавнем предложении сенатора Роберта Кеннеди президенту Джонсону начать с СССР переговоры о прекращении распространения ядерного оружия. Оппенгеймер, глубоко затянувшись трубкой, сказал: «Они опоздали на двадцать лет. <…> Это следовало сделать на следующий день после “Тринити”».

Примерно в это же время Оппенгеймер узнал, что имеющий хорошие связи и сочувственно настроенный к нему журналист Филип М. Стерн работает над книгой о дисциплинарном слушании 1954 года. Хотя Стерна рекомендовали общие друзья, Оппенгеймер отказался давать интервью. «Эта тема, – объяснил он, – такова, что я не могу взглянуть на нее со стороны, ее очень большие, центральные элементы мне неизвестны. Не могу себе представить более ядовитого варева». Книга получится лучше, считал он, «без моего сотрудничества, предложений и скрытого одобрения». Книга Стерна «Дело Оппенгеймера: суд над безопасностью» вышла в 1969 году и получила одобрение критиков[39].

Весной 1965 года, к удовольствию Оппенгеймера, было закончено строительство новой институтской библиотеки. Ее разместили на берегу большого искусственного пруда среди безбрежного зеленого луга. Роберт считал ее своим наследием. Уоллес Харрисон, архитектор, спроектировавший коттедж на пляже острова Сент-Джон, создал проект библиотеки с оригинальной крышей, в которую вставил наклонные стеклянные светопрозрачные фонари. В дневное время они пропускали много солнечного света. Ночью электрическое освещение внутри библиотеки было направлено в потолок. С расстояния казалось, что над зданием в небе полыхает гигантский костер. Когда Лилиенталь похвалил место, выбранное для библиотеки, и ночные эффекты, Роберт ухмыльнулся «как мальчишка» и сказал: «Библиотека прекрасна, место тоже. К тому же они наглядная иллюстрация нашей неспособности предсказать самые очевидные последствия. То же самое случилось с нами и с бомбой в Лос-Аламосе. Что касается потолка библиотеки, мы просто хотели получить побольше света под правильным углом. <…> Днем это прекрасно работает. Но никто, ни один из нас не мог предсказать, что свет будет проникать не только внутрь, но и вовне – на небо».

Удовольствие от строительства библиотеки лишь отчасти компенсировало раздражение Роберта из-за стычек с различными сотрудниками факультета математики. Мелочные институтские интриги иногда вызывали у него вспышки гнева. «Проблема в том, – сообщил один из попечителей Льюису Строссу, – что Роберт любит ссоры и, в принципе, ненавидит людей. Ему следовало бы предложить уйти». Стросс упивался подобными доносами, но набрать достаточного для изгнания Оппенгеймера числа голосов все равно не мог.

И тут весной 1965 года Оппенгеймер заявил попечительскому совету, что решил покинуть должность в июне следующего года, когда закончится очередной учебный год. Стросс был среди тех, кто услышал эту новость напрямую от Оппенгеймера. Роберт назвал три причины ухода. Во-первых, от пенсионного возраста – шестидесяти пяти лет – его отделяли всего два года. Он не видел причины «сидеть и ждать звонка». Во-вторых, Китти «страдала от болезни, которую врачи считали неизлечимой». (В своих записках Стросс язвительно назвал недуг Китти дипсоманией – непреодолимым влечением к алкогольным напиткам.) Роберт пояснил, что это обстоятельство больше не позволяет им принимать у себя гостей или коллег. В-третьих, его отношения с некоторыми сотрудниками института, в особенности факультета математики, были «нетерпимы и становились все хуже».

Роберт собирался публично объявить о своем решении только через несколько месяцев, возможно, осенью. Однако в тот же вечер он принимал у себя институтских коллег, и Китти проболталась. Так как новость больше нельзя было утаить, попечители на скорую руку составили заявление для прессы, и сообщение появилось в газетах в воскресенье 25 апреля 1965 года.

Оппенгеймер уходил без особого сожаления, за исключением того, что ему приходилось покидать Олден-Мэнор, особняк, в котором он и Китти прожили почти двадцать лет. Роберт утешал себя мыслью о том, что попечители решили построить для него на территории института другой дом либо предоставить еще какое-нибудь жилье. Оппенгеймер нанял архитектора Генри Джендела и вместе с ним сделал макет нового дома – современной одноэтажной постройки из стекла и стали на участке в двухстах метрах ниже по дороге, ведущей к Олден-Мэнору. Однако Стросс явно в качестве личной мести использовал свое все еще значительное влияние члена попечительского совета, чтобы заблокировать проект. 8 декабря 1965 года Стросс заявил другим попечителям, что смотрит на эти планы «без энтузиазма». Позволить Оппенгеймеру жить в кампусе, доказывал он, тем более поблизости от Олден-Мэнора – ошибка. Еще один попечитель Гарольд К. Хохшильд перебил его, сказав «даже в Принстоне будет слишком близко». Стросс быстро убедил попечителей взять обещание обратно. Когда об этом на другой день сообщили Оппенгеймеру, он был «взбешен». Если таково решение совета, заявил он, то его ноги не будет в Принстоне. Гнев Роберта еще можно было понять, но Китти выместила свое негодование на одном из попечителей и его жене, которая пожаловалась Строссу на «возникший крайне неприятный разговор». Стросс держал свое невидимое влияние в секрете, Оппенгеймерам оставалось лишь строить догадки. Так дела обстояли в декабре. Однако к февралю 1966 года Оппенгеймеру каким-то образом удалось убедить членов совета попечителей снова вернуться к их обещанию. К жуткому недовольству Стросса, Оппенгеймеру позволили построить дом в том месте, которое он выбрал. Строительство началось в сентябре 1966 года и закончилось весной на следующий год. Увы, пожить в новом доме Роберту не довелось.

Осенью 1965 года Оппи явился к своему врачу на обследование. Такие визиты были редкостью, тем не менее в тот вечер он объявил дома, что совершенно здоров. «Я еще всех вас переживу», – пошутил он. Прошло два месяца, и кашель, вызванный курением, усугубился. Встречая Рождество на острове Сент-Джон, Роберт пожаловался Сис Фрэнк на «жуткую боль в горле» и задумчиво добавил: «Наверно, я многовато курю». Китти решила, что он сильно простудился. Наконец, в феврале 1966 года она привезла мужа в Нью-Йорк к врачу. Диагноз был однозначен и не оставлял надежды. Китти по телефону сообщила новость Верне Хобсон. «У Роберта рак», – прошептала она.

Четыре десятка лет постоянного курения сказались на горле ученого. Услышав «ужасную новость», Артур Шлезингер-младший немедленно написал Роберту письмо: «Я лишь отдаленно могу себе представить, насколько вам будет тяжело ближайшие месяцы. Вы больше других сталкивались с более ужасными вещами в эту ужасную эпоху, но подавали всем нам пример нравственной отваги, целеустремленности и выдержки».

Хотя Оппенгеймер перестал смолить сигареты одну за другой, он все еще покуривал трубку. В марте ему сделали болезненную операцию на гортани с неопределенным результатом, после чего он стал посещать сеансы лучевой терапии в онкологическом институте имени Слоуна – Кеттеринга в Нью-Йорке. Оппи открыто обсуждал свое заболевание с друзьями. Фрэнсису Фергюссону он сказал о «слабой надежде на то, что рак не пустят дальше». К концу мая, однако, всем стало ясно, что он «тает на глазах».

Прекрасным весенним днем 1966 года Лилиенталь приехал в Олден-Мэнор и застал там Энн Маркс, бывшую секретаршу Роберта в Лос-Аламосе. Лилиенталя шокировал внешний вид Оппенгеймера. «Впервые в жизни Роберт “не уверен в будущем”, как он говорит. Он такой бледный… испуганный». Гуляя по саду наедине с Китти, Лилиенталь спросил о самочувствии ее мужа. Китти застыла на месте и закусила губу. Она не нашлась, что ответить, что было на нее совершенно не похоже. Когда Лилиенталь наклонился и поцеловал ее в щеку, она издала глухой стон и расплакалась. Минуту спустя она выпрямила плечи, вытерла слезы и предложила вернуться в дом к Энн и Роберту. «Я никогда прежде так не восхищался женской силой, – в тот же вечер написал в дневнике Лилиенталь. – Роберт для нее не просто муж, он ее прошлое – счастливое и одновременно мучительное, ее герой. А теперь он ее большая “проблема”».

В актовый день в июне 1966 года Роберту в Принстоне присвоили почетную ученую степень, назвав его «физиком и моряком, философом и кавалеристом, лингвистом и поваром, любителем тонких вин и еще более тонкой поэзии». Оппи выглядел на церемонии измученным и угасшим. Страдая от защемления нерва, он мог передвигаться только с помощью трости и ортеза.

Хрупкий, измученный болезнью Роберт каким-то образом сумел не пасть духом. Фримен Дайсон заметил, что «его дух был тем крепче, чем больше слабела физическая сила. <…> Он принимал свою участь без жалоб, продолжал работать, вдруг стал простым и перестал пытаться производить впечатление на других». Оппенгеймер всегда умел эффектно подать себя, но теперь, как заметил Дайсон, «был прост, прямолинеен и неудержимо храбр». Временами, писал Лилиенталь, Роберт казался «бодрым, даже веселым».

В середине июля врач не обнаружил в горле Роберта злокачественных образований. Лучевая терапия измотала его, но, похоже, принесла желаемый результат. Поэтому 20 июля они с Китти вернулись на Сент-Джон. Друзья на острове, не видевшие его целый год, считали, что он стал похож на «призрака, настоящего призрака». Роберт тихо жаловался, что ему холодно плавать в некогда теплых водах Сент-Джона. Вместо купания он делал длинные прогулки по пляжу, вежливо и терпеливо разговаривая со всеми, кого встречал на пути, даже незнакомцами. Узнав, что Карл, муж Сис Фрэнк, приходит в себя после серьезной операции на сердце, Роберт пришел его навестить. «Роберт был с ним так добр, – вспоминала Сис Фрэнк, – пытался ободрить его после ужасной травмы».

В это время Роберт придерживался жидкой диеты с добавлением сухого белка. Сис Фрэнк он как-то сказал: «Вы себе не представляете, что я отдал бы за этот сэндвич с курятиной». В гостях на новоселье у Имму и Инги Хииливирта он не смог есть ребрышки ягненка и осилил только стакан молока. «Мне было его так жаль», – сказала Инга.

Пробыв на острове почти пять недель, Роберт и Китти в конце августа вернулись в Принстон. Роберт чувствовал себя лучше. Горло все еще болело, однако он ощущал, что силы постепенно возвращаются. Врачи еще раз осмотрели его и не нашли признаков рака. «Они убеждены, что я вылечился», – написал Оппенгеймер другу. Через пять дней после возвращения в Принстон он вылетел в Беркли для встречи со старыми друзьями. Приехав назад, Роберт опять пожаловался врачам на боли в горле, «но они не стали его тщательно осматривать и списали боль на побочные эффекты лучевой терапии».

В начале осени Оппенгеймерам пришлось освободить Олден-Мэнор для нового директора института Карла Кейзена. Роберт и Китти решили временно остановиться в доме № 284 на Мерсер-роуд, который раньше занимал физик Янг Чжэньнин. Дом пустовал несколько лет и представлял собой печальное зрелище. Их соседями были Фримен и Имме Дайсон. Сын Дайсонов запомнил свое детство, проходившее на территории института в то время, когда им управлял Оппенгеймер: «Он [Оппенгеймер] был очень и очень влиятельной фигурой, добрым и загадочным правителем мира, в котором мы жили». И тут вдруг Оппенгеймер становится соседом. «Нам, детям, он казался призраком, лишившимся своего царства, он расхаживал по соседнему двору очень бледный и худой».

Следующий визит к врачу Роберт нанес только 3 октября. «К тому времени, – писал Нико Набоков, друг Роберта по Конгрессу за свободу культуры, – рак проявился со всей силой, проник в нёбо, основание языка и левую евстахиеву трубу». Операция была невозможна, врачи прописали три сеанса лучевой терапии в неделю – на этот раз с применением бетатрона: «Любому известно, что повторная лучевая терапия горла с не удаленной опухолью неприятная штука. Пока все еще не так плохо, но в будущем я больше не уверен».

В случае отказа от лечения Оппенгеймеру грозила скорая смерть. В середине октября к Роберту заглянул Лилиенталь и узнал печальную новость. Голубые глаза его друга как будто выцвели от боли. «Роберту осталось пройти последнюю милю, – написал в дневнике Лилиенталь, – и она может оказаться очень короткой. <…> Китти изо всех сил сдерживала слезы». В ноябре Роберт написал другу: «Мне стало намного труднее говорить и принимать пищу». Он хотел в декабре съездить в Париж, но врачи настояли на продолжении лечения до рождественских праздников. Роберт остался дома, принимая визиты старых друзей Фрэнсиса Фергюссона и Лилиенталя. В начале декабря из Колорадо приехал Фрэнк.

В начале декабря 1966 года объявился бывший ученик Роберта Дэвид Бом. Почти всю свою карьеру он провел в Бразилии и Англии. Бом писал, что видел пьесу Кипхардта и телепрограмму о Лос-Аламосе, в ходе которой взяли интервью у Оппенгеймера. «Мне стало не по себе, – писал Бом, – особенно от вашего заявления о чувстве вины. Я считаю, что тратить жизнь на подобные сантименты пустое дело». Бом напомнил Оппенгеймеру о пьесе Жана Поля Сартра, «в которой главный герой освобождается от чувства вины, приняв на себя ответственность. По моему разумению, человек чувствует себя виноватым за прежние дела, потому что они следствие того, кем он был и кем все еще остается». Бом считал виноватость как таковую бессмысленной эмоцией. «Я прекрасно понимаю, что вы стояли перед уникальной дилеммой. Только вы сами способны оценить, насколько вы в ответе за былые события».

Оппенгеймер немедленно ответил: «Пьеса и ей подобные вещи сотрясают воздух уже не первый день. Я никогда не выражал сожаление о том, что сделал и мог сделать в Лос-Аламосе. Наоборот, по многим разным поводам я уверял, что никогда об этом не жалел – ни о черном, ни о белом». Затем добавил следующие слова, но вычеркнул их перед отправлением письма: «Наибольшее отвращение в тексте Кипхардта у меня вызывает длинная, полностью выдуманная речь в конце пьесы, которую я якобы произнес, выражающая мое сожаление о прошлом. Мои собственные чувства относительно ответственности и вины всегда связаны с настоящим, и до сих пор мне в жизни этого хватало».

Возможно, Оппенгеймер держал в уме беседу с Бомом, когда в начале декабря к нему в кабинет явился для интервью журналист «Лук» Томас Б. Морган. Морган застал Оппенгеймера созерцающим осенний лес и пруд за окном. На стене висела старая фотография Китти, элегантно перескакивающей на лошади через барьер. Морган быстро понял, что Роберт умирает. «Он был очень слаб и перестал быть похожим на сухопарого, долговязого гения-ковбоя. Лицо избороздили глубокие морщины. От волос остался белесый туман. Но он все еще не терял достоинства». Когда беседа перешла на философские темы, Оппенгеймер сделал нажим на слове «ответственность». Морган заметил, что Роберт произносит его чуть ли не с религиозным оттенком. Оппенгеймер согласился, назвав ответственность «светским способом использования религиозного понятия без привязки к божественной сущности. Я бы предпочел заменить это слово “этикой”. Сейчас я понимаю вопросы этики лучше, чем когда-либо раньше, хотя они жестко стояли передо мной во время работы над бомбой. Теперь я не знаю, как охарактеризовать мою жизнь, не прибегая к понятию “ответственность”, связанному с выбором, действием и тем напряжением, с которым осуществляется выбор. Я говорю не о знаниях, а об ограниченной возможности того, что ты можешь сделать. <…> Реальная ответственность не существует в отрыве от власти, власти над собственными действиями… однако большее количество знаний, богатства, свободного времени – все это расширяет границы ответственности».

Этот монолог Морган дополнил своими словами: «После чего Оппенгеймер повернул руки ладонями кверху, как бы приглашая слушателя разделить вывод. “Ни вы, ни я, – сказал он, – не богаты. Но что касается ответственности, мы оба находимся в положении, позволяющем нам смягчить наиболее острые страдания людей, стоящих на пороге голодной смерти”».

Во время интервью Роберт своими словами изложил то, что прочитал у Пруста сорок лет назад на Корсике: «Равнодушие к причиняемым страданиям – это страшная и неискоренимая разновидность жестокости». Роберт отнюдь не был равнодушен к страданиям, которые причинял другим, но тем не менее не позволял себе поддаваться ощущению вины. Он принимал личную ответственность, никогда ее не отрицал. Однако после дисциплинарного слушания, как видно, утратил способность и мотивацию к борьбе с «жестокостью» равнодушия. В этом плане Раби был прав, говоря, что противники Роберта достигли своей цели и уничтожили его.

Шестого января 1967 года врач сообщил Роберту, что лучевая терапия не смогла остановить рак. На следующий день он и Китти принимали за обедом нескольких друзей, в том числе Лилиенталя. На стол подали очень дорогую гусиную печенку, Китти играла роль идеальной хозяйки. Однако, провожая Лилиенталя и помогая ему одеть пальто, Роберт признался: «Я не очень весел. Врач вчера сообщил плохую новость». Китти отвела Лилиенталя в сторону и неожиданно расплакалась. «В приближении смерти нет ничего необычного, – записал в тот вечер Лилиенталь, – но эта смерть выглядит особенно бессмысленной и жестокой. Роберт – по крайней мере, в моем присутствии – смотрит на нее глазами обреченного, погруженного в себя, оцепеневшего человека, настигнутого неотвратимой реальностью».

Десятого января Роберт в письме сэру Джеймсу Чедвику, другу по совместной работе в Лос-Аламосе, признался, что «борется с раком горла… без особого успеха». «Это напоминает мне, – добавил он, – яростные проповеди Эренфеста о вреде курения. Мы жили в счастливые времена, не правда ли, если даже наши критики были полны любви и света?»

В конце января Роберт вызвал свою секретаршу Верну Хобсон, прослужившую ему четырнадцать лет, и мягко попросил ее покинуть Принстон. После решения Роберта оставить должность директора института Хобсон тоже собиралась выйти на пенсию. Зная, что шеф болен и что Китти сильно нуждается в ее помощи, Верна оттягивала окончательный уход. «Я понимала: его слова означали, что он скоро умрет, – говорила Хобсон, – и что, если я не уеду сейчас, мне будет очень трудно бросить Китти, и я уже никогда не уеду».

К середине февраля 1967 года Роберт понял, что конец очень близок. «Я страдаю от боли… у меня ухудшились слух и речь», – писал он другу. Врачи решили, что он не выдержит новые сеансы лучевой терапии и прописали сильную дозу химиотерапии. Тем не менее Роберт не лег в больницу и передал друзьям, что будет рад видеть их у себя дома. К нему регулярно приезжал Нико Набоков, уговаривая других последовать его примеру.

В среду 15 февраля Роберт предпринял героические усилия, чтобы присутствовать в институте на совещании по выбору кандидатов на присвоение стипендии в следующем году. Фримен Дайсон видел его в последний раз. Как и все остальные участники совещания, Роберт выполнил домашнее задание и просмотрел десятки заявлений. «Он разговаривал с большим трудом, – писал Дайсон, – но тем не менее точно помнил слабые и сильные стороны всех кандидатов. Последними словами, которые я от него слышал, были “Надо утвердить Вайнштейна. Он хорош”».

На следующий день приехал Луис Фишер. За последние годы между Фишером и Оппенгеймером сложились непринужденные, уважительные отношения. Знаменитый журналист, объехавший полмира, написал два десятка книг, в том числе такие популярные произведения, как «Жизнь Махатмы Ганди» (1950) и «Жизнь и смерть Сталина» (1953). Роберту особенно понравилась изданная в 1964 году биография Ленина. Китти уговорила Луиса принести с собой отрывки из новой книги, чтобы отвлечь Роберта.

Фишер нажал кнопку дверного звонка и подождал несколько минут. Когда ему никто не ответил, он повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал слабый стук в окно на втором этаже. Подняв взгляд, Луис увидел, что Роберт жестами просит его вернуться. Через минуту он открыл входную дверь. Роберт почти полностью потерял слух и не слышал дверного звонка. Он неловко попытался помочь другу снять пальто. Они сели по разные стороны пустого стола. Фишер сказал, что недавно говорил с Тони – пользуясь знанием русского, она выполняла кое-какие исследования для Джорджа Кеннана. Когда Роберт пытался говорить, «он бормотал так невнятно, что четыре из пяти слов невозможно было разобрать». Тем не менее он сумел сообщить, что Китти задремала – она плохо спала по ночам – и что в доме, кроме них, никого нет.

Фишер вручил Роберту две главы своей новой книги в рукописи. Прочитав несколько страниц, Роберт спросил Фишера, где находится его источник: «В Берлине?» Фишер указал на сноску в конце страницы. «Роберт очень мило улыбнулся, – писал впоследствии Фишер. – Он был невероятно худ, волосы поредели и побелели как снег, губы пересохли и потрескались. Читая, да и в другие моменты тоже, он шевелил губами, будто что-то говорил, не издавая при этом ни звука. Видимо, понимая, что производит нехорошее впечатление, он прикрывал рот костлявой рукой с посиневшими ногтями».

Через двадцать минут Фишер решил, что пора уходить. На пути к выходу он заметил на второй ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, пачку сигарет. Три сигареты выпали из пачки и валялись на ковре у подножия лестницы. Фишер нагнулся и засунул их обратно в пачку. Выпрямившись, он увидел перед собой Роберта с зажженной зажигалкой. Хозяин дома знал, что Луис не курит и направляется к выходу, но привычка взяла свое. Он всегда первым давал гостям прикурить сигарету. «У меня возникло сильное ощущение, – через несколько дней написал Фишер, – что он чувствует, как постепенно отказывает мозг, и вероятно, желает, чтобы смерть наступила быстрее». Настояв на том, чтобы помочь гостю надеть пальто, Роберт открыл дверь и заплетающимся языком попросил «приходить еще».

В пятницу 17 февраля друга навестил Фрэнсис Фергюссон. Он сразу понял, что его друг больше не жилец. Роберт все еще мог ходить, но весил меньше сорока пяти килограммов. Они присели в гостиной, но через несколько минут Фергюссон решил, что Роберт слишком слаб и лучше будет уйти. «Я отвел его в спальню и оставил там. На следующий день мне сообщили о его смерти».

Роберт умер во сне в 10.40 вечера в субботу 18 февраля 1967 года. Ему было всего шестьдесят два года. После смерти мужа Китти по секрету призналась подруге: «Он умер жалкой смертью. Сначала превратился в дитя, потом – в грудного ребенка. Издавал какие-то звуки. Я не могла войти в комнату. Должна была, но не могла себя заставить. Это было выше моих сил». Двумя днями позже останки Оппенгеймера кремировали.

Льюис Стросс прислал Китти телеграмму с «соболезнованиями по случаю смерти Роберта». Газеты в Америке и за рубежом напечатали длинные, почтительные некрологи. Лондонская «Таймс» назвала Роберта классическим «человеком Ренессанса». Дэвид Лилиенталь в интервью «Нью-Йорк таймс» сказал: «Мир покинул благородный дух, гений, соединивший поэзию и науку». Эдвард Теллер отозвался в менее льстивом тоне: «Я всегда буду помнить, что он выполнил замечательную и очень нужную работу… по организации [Лос-Аламосской лаборатории]». В Москве информационное агентство ТАСС сообщило о смерти «выдающегося американского физика». Журнал «Нью-Йоркер» в некрологе охарактеризовал Оппенгеймера как «человека, невероятно элегантного физически и душевно, аристократа с печатью интеллектуальной богемы». Сенатор Фулбрайт выступил с памятной речью в сенате: «Нам следует помнить не только то, что сделал для нас его особенный гений, нам также следует помнить то, что мы сделали с ним».

После поминальной службы в Принстоне 25 февраля 1967 года, память Оппенгеймера была увековечена еще раз на весеннем особом заседании Американского физического общества в Вашингтоне, на котором выступили Исидор Раби, Боб Сербер, Виктор Вайскопф и другие. Раби написал вступление к сборнику речей, которые были выпущены в форме книги. «В Оппенгеймере, – писал он, – элемент близости к земле ощущался слабо. Основой его обаяния служили качество его духа, утонченность, которую он выражал в своей речи и манерах. Он никогда не разжевывал свою мысль до конца, всегда оставляя ощущение скрытых глубин тонких чувств и проницательности».

Китти привезла урну с прахом мужа в Хоукснест-Бей. В штормовой, дождливый день она, Тони и двое друзей с острова, Джон Грин и его теща Эрва Клэр Денхэм, вышли на моторке к крохотному островку Карвал-Рок напротив пляжного коттеджа. Когда лодка достигла промежутка между Карвал-Рок, Конго-Кэй и Лованго-Кэй, Джон Грин выключил мотор. Глубина в этом месте достигала двадцати метров. Никто не произнес ни слова. Вместо того чтобы высыпать пепел в море, Китти опустила за борт всю урну. Та пошла на дно не сразу, и лодка в полном молчании кружила вокруг пляшущей на волнах урны, пока она не скрылась в неспокойной морской пучине. Китти объяснила, что они с Робертом заранее обсудили процесс погребения и «он хотел быть в этом месте».

Эпилог. «Второго такого, как Роберт, никогда не будет»

Через год или два после смерти Оппи Китти стала жить с Бобом Сербером, близким другом и бывшим учеником покойного мужа. Когда одна из подруг оговорилась, назвав Сербера Робертом, Китти резко одернула ее: «Не зови его Робертом. Второго такого, как Роберт, никогда не будет». В 1972 году Китти купила прекрасный кеч из тика длиной шестнадцать метров под названием «Moonraker». Одно значение этого слова – мунсель, верхний парус крупного парусника. Другое – «чудило», человек, у которого не все дома. В мае 1972 года Китти убедила Сербера отправиться с ней в кругосветное путешествие. Они не успели далеко уплыть. У побережья Колумбии Китти стало так плохо, что Сербер повернул назад – в Панаму. Китти умерла от эмболии 27 октября 1972 года в армейском госпитале имени Уильяма К. Горгаса в столице Панамы. Ее пепел был высыпан в воду в том же месте у Карвал-Рок близ острова Сент-Джон, где на дне моря нашли покой останки Роберта.

В 1959 году после десятилетней опалы Фрэнк Оппенгеймер вернулся на работу преподавателем на факультет физики университета Колорадо. В 1965 году он получил престижный грант Фонда Гуггенхайма для исследования пузырьковой камеры в Университетском колледже Лондона. Фрэнк и Джеки прожили год в Европе и посетили ряд музеев науки. Наибольшее впечатление на них произвел Дворец открытий, где научные концепции были представлены наглядными моделями. Вернувшись в Америку, он и Джеки начали строить планы по созданию музея науки, в котором взрослые и дети могли бы «пощупать» физику, химию и другие научные дисциплины. Идея прижилась, и в августе 1969 года с помощью грантов различных организаций Фрэнк и Джеки открыли «Эксплораториум» на территории восстановленного Дворца изящных искусств Сан-Франциско, величественного, построенного в 1915 году выставочного павильона. «Эксплораториум» быстро превратился в витрину «музейного движения широкого участия», а Фрэнк стал директором музея. Джеки и сын Майкл работали в тесной связке с Фрэнком. Музей стал семейным предприятием и, возможно, самым интересным педагогическим музеем науки.

Роберт был бы горд за брата. Все знания в науке, искусстве и политике, которые они оба накопили за свою жизнь, нашли свое место в «Эксплораториуме». «Весь смысл “Эксплораториума” состоит в том, – говорил Фрэнк, – чтобы люди поверили в свою способность понять окружающий мир. Многие отчаялись понять суть вещей и, махнув рукой на физический мир, отказались и от понимания общества и политики. Если мы перестанем стремиться к понимаю сути вещей, мы все пойдем на дно». Несмотря на то что Фрэнк управлял «Эксплораториумом» до самой смерти в 1985 году как «доброжелательный диктатор», музей всегда преследовал эгалитарную цель – «чтобы знания человечества перестали быть инструментом власти… в интересах немногих, но стали источником силы и удовольствия для всех».

Питер Оппенгеймер переселился в Нью-Мексико и жил в отцовской бревенчатой хижине «Перро Калиенте» с видом на горы Сангре-де-Кристо. Он вырастил трех детей. После двух разводов Питер наконец обосновался в Санта-Фе, зарабатывая на жизнь наемным рабочим и плотником. Питер никогда не хвастал семейной связью с отцом атомной бомбы, даже когда временами выполнял роль эколога-активиста и ходил по домам, агитируя против складирования в окрестностях ядерных отходов.

После смерти отца Тони потеряла твердую почву под ногами. «Тони всегда считала себя ниже Китти, – вспоминал Сербер. – Китти настолько контролировала жизнь дочери, что Тони так и не обрела независимость». Волевая мать настояла, чтобы Тони поступила в магистратуру, однако через некоторое время она бросила учебу. Тони жила в маленькой квартире в Нью-Йорке, но близких друзей у нее почти не было. В конце концов она переехала в заднюю комнату большой квартиры Серберов на Риверсайд-драйв. Знание иностранных языков помогло ей найти в 1969 году работу переводчицы в ООН. «Она была способна без малейших затруднений переключаться с одного языка на другой, – вспоминала Сабра Эриксон. – Но так или иначе всякий раз получала пощечину». Должность требовала оформления секретного допуска. ФБР устроило настоящее оперативное расследование и вытащило на белый свет все старые обвинения против ее отца. В допуске ей отказали, что, вероятно, нанесло чувствительному самолюбию Тони болезненный удар.

В итоге Тони смирилась и вернулась на Сент-Джон. «Оставшись на Сент-Джоне, она совершила ошибку, – считал Сербер. – Ведь там всего так мало. Ей, по правде говоря, не с кем было перекинуться словом… не с кем ее возраста». Тони дважды выходила замуж и дважды разводилась, так и не найдя длительного счастья. После того как ФБР лишило ее желанной карьеры, она так и не обрела твердой почвы под ногами.

После второго развода Тони подружилась с новой жительницей острова Джун Кэтрин Барлас, которая на восемь лет была старше ее. «Об отце она отзывалась исключительно с любовью», – говорила Барлас. Тони часто пользовалась подаренным отцом зажимом для волос и очень расстраивалась, когда он терялся. Она избегала разговоров о слушании 1954 года, лишь иногда повторяя, что «эти люди уничтожили ее отца».

Однако в ее отношении к родителям явно сохранялись проблемы. Одно время Тони посещала психиатра на острове Сент-Томас и призналась своей подруге Инге Хииливирта, что это помогло ей разобраться в «своей обиде на родителей за то, как те относились к ней в детстве». Тони страдала от приступов депрессии. Однажды, решив утопиться, она поплыла с пляжа в направлении Карвал-Рок, где на дне моря покоилась урна с прахом Роберта. Тони заплывала все дальше в океан, но потом, как призналась подруге, почувствовала себя лучше и повернула обратно.

В воскресный вечер в январе 1977 года Тони повесилась в коттедже, построенном Робертом на пляже Хоукснест-Бей. Самоубийство было продумано заранее. На кровати Тони оставила расписку на 10 000 долларов и завещание, оставляющее дом «людям Сент-Джона». «Ее все любили, – сказала Барлас, – но она этого не знала». На похороны явились сотни человек – так много, что маленькая церковь в Круз-Бей не смогла всех вместить.

Коттеджа у гавани Хоукснест-Бей больше нет – его снесло ураганом. Вместо дома на пляже, который теперь носит имя Оппенгеймера, построили общественный центр.

От автора – выражение благодарности

«Долгая дорога с Оппи»

Мартин Дж. Шервин

Роберт Оппенгеймер был великолепным наездником, и поэтому нет ничего странного в том, что летом 1979 года я решил несколько расширить область применения Sitzfleisch (усидчивости) с классной комнаты до седла, начав изучение биографии Роберта верхом на лошади. Мое путешествие стартовало на ранчо «Лос-Пиньос» в десяти милях от городка Коулз, штат Нью-Мексико, из которого в 1922 году Оппи отправился в первую верховую поездку по прекрасным горам Сангре-де-Кристо. Я десятки лет не сидел в седле, и, мягко говоря, перспектива долгой дороги – в прямом и переносном смысле – внушала мне страх. Целью моего путешествия, находившейся от «Лос-Пиньос» в нескольких часах конного пути, ведущего через вершину Грасс-Маунтин высотой 3000 метров, было «ранчо Оппенгеймера» под названием «Перро Калиенте», утлая хижина на участке в 154 акра, расположенная на живописном горном склоне, которую Оппи арендовал в 1930-х годах и выкупил в 1947 году.

Нашим проводником и краеведом был владелец «Лос-Пиньос» Билл Максуини. Среди прочего он рассказал нам (со мной были моя жена и дети) о трагической гибели в 1961 году знакомой Оппи, бывшей владелицы ранчо Кэтрин Чавес Пейдж во время ограбления ее дома в Санта-Фе. Оппи впервые повстречался с Кэтрин во время первой поездки в Нью-Мексико, его юношеское влечение к ней еще не раз побуждало его возвращаться в эти живописные места. Купив ранчо, Роберт каждое лето арендовал у Кэтрин нескольких лошадей – для себя, младшего брата Фрэнка (а после 1940 года – своей жены Китти) и целой вереницы гостей, главным образом физиков, которым прежде никогда не приходилось сидеть на более своевольном транспортном средстве, чем велосипед.

Моя поездка преследовала две цели. Первая – хоть немного причаститься к впечатлениям Оппи от радости и свободы путешествия в седле по чудесным диким местам, которыми он часто делился с друзьями. Вторая – поговорить с его сыном Питером, живущим в принадлежащем Оппенгеймерам деревянном домике. Пока я помогал ему строить загон, мы целый час говорили о семье и жизни Питера. Такое начало не забудешь.

За несколько месяцев до этого я подписал контракт с издателем Альфредом А. Кнопфом на биографию физика Роберта Оппенгеймера, основателя передовой американской школы теоретической физики 1930-х годов, бывшего политического активиста, «отца атомной бомбы», выдающегося государственного советника, директора Института перспективных исследований, общественного деятеля и наиболее известной жертвы маккартизма. Я заверил редактора Ангуса Кэмерона, одного из тех, кому посвящена эта книга, что закончу рукопись за четыре-пять лет.

Следующие шесть лет я путешествовал по стране и за рубеж, знакомясь по цепочке со все новыми свидетелями, и проводил новые и новые интервью с людьми, лично знавшими Оппенгеймера, – их было больше, чем я мог вообразить. Я посетил дюжины архивов и библиотек, собрал десятки тысяч писем, записок и государственных документов – 10 000 страниц только в архивах ФБР – и в конце концов сделал вывод, что изучение биографии Роберта Оппенгеймера не может ограничиваться лишь его жизнью. История его жизни со всеми ее общественными аспектами и результатами была намного сложнее и проливала неизмеримо больше света на Америку тех дней, чем я и Ангус могли предположить. Неоднозначность, глубина и широкий резонанс положения Оппенгеймера проявились в том, что его жизненный путь обрел новое дыхание в виде книг, кинофильмов, пьес, статей и даже оперы («Доктор Атом»). Эти произведения еще четче оттиснули тень, отбрасываемую Оппенгеймером, на страницах американской и мировой истории.

За двадцать пять лет, минувших с того дня, как я отправился верхом к «Перро Калиенте», работа над биографией Оппенгеймера открыла мне глаза на многогранность его жизни. Путешествие иногда протекало трудно, однако неизменно будоражило мой ум. Пять лет назад мой друг Кай Берд закончил «Цвет истины», объединенную биографию Макджорджа и Уильяма Банди, и я пригласил его присоединиться ко мне. Оппенгеймера хватало на нас обоих, и работу легче было завершить с партнером. Вдвоем мы довели до конца путешествие, которое оказалось очень долгим.

С нами было много людей, принявших участие в этом путешествии и поддержавших идею этой книги. Еще один человек, заслуживший посвящения, это Жан Майер, ректор Университета Тафтса, которого я глубоко уважаю. В 1986 году Майер назначил меня директором-учредителем Центра истории ядерного века и гуманизма, организации, посвятившей себя изучению угроз, связанных с гонкой ядерных вооружений, против которой выступал Оппенгеймер. История жизни Оппенгеймера инспирировала проект «Глобальная аудитория», советско-американскую программу, в рамках которой студенты московских университетов и Университета Тафтса с 1988 по 1992 год обсуждали гонку ядерных вооружений и другие насущные вопросы. Несколько раз в году дискуссии проходили по телемосту через спутник и транслировались на весь Советский Союз и Службой общественного вещания – на США. Идеи Оппенгеймера сформировали немало удивительных этапов в эволюции гласности.

Мы также хотели бы поблагодарить двух удивительных женщин, наших многострадальных жен Сюзан Шервин и Сюзан Голдмарк. Они находились в пути вместе с нами, не позволяя выпасть из седла. Мы их любим, уважаем и благодарим за особую смесь терпения и пароксизма в отношении нашей одержимости этой книгой.

Мы также благодарим Энн Клоуз, опытного редактора издательства «Кнопф», чье южное терпение и внимательность к мельчайшим подробностям обогатили эту книгу. Энн опытной рукой довела рукопись до публикации в невероятно жесткие сроки. Наш выпускающий редактор Мел Розенталь заострил наше внимание, улучшил текст и научил не налегать на обособленные обстоятельства. Миллисента Беннета мы благодарим за то, что ничего не потерялось. Стефани Клосс создала элегантное оформление суперобложки. Художника из Вашингтона, округ Колумбия, Стива Фритча мы благодарим за предложение поместить на обложку фотопортрет Оппенгеймера, сделанный Альфредом Эйзенштадтом.

Мы также глубоко благодарны еще одному чудесному редактору – Бобби Бристол, пестовавшей эту книгу много лет, прежде чем выйти на пенсию и передать ее в руки Энн. Но даже под чуткой опекой Бобби подготовка книги не смогла бы продолжаться четверть века, если бы не высокая интеллектуальная культура и уважение к авторам, которые характеризуют издательский дом Альфреда А. Кнопфа.

Гейл Росс одновременно юрист и литературный агент, мы благодарим за продление контракта с «Кнопфом» на двадцать лет и множество обедов в «Ла томате».

«Хитрец» Виктор Наваски был другом и наставником для нас обоих, он заслуживает добрых слов за то, что познакомил нас два десятка лет назад. Мы благодарим его за мудрость, дружбу и за знакомство с его чудесной женой Энни.

Мы в долгу перед рядом видных ученых, которые нашли время тщательно прочитать ранние варианты рукописи. Джереми Бернстейн, известный физик и еще один биограф Оппенгеймера, проявил недюжинное терпение, поправляя наши ошибочные представления о квантовой физике.

Ричард Поленберг, профессор американской истории Корнеллского университета, пожертвовал из-за нас летним отпуском, дотошно прочитал всю рукопись, поделился своими знаниями о дисциплинарном процессе Оппенгеймера и продемонстрировал элегантный, внимательный подход ученого-историка к фактам.

Джеймс Хершберг, Уильям Лануэтт, Говард Морленд, Зигмунт Нагорски, Роберт С. Норрис, Маркус Раскин, Алекс Шервин и Андреа Шервин-Рипп прочитали отдельные части рукописи и предложили дельные советы и комментарии.

Многие годы нам помогали своими мыслями и академическими познаниями жизни Оппенгеймера такие великолепные ученые, как Грегг Геркен, С. С. Швебер, Присцилла Макмиллан, Роберт Криз и покойный Филип Стерн. Еще два хороших историка любезно предоставили документы и источники: биограф Макса Борна Нэнси Гринспан щедро поделилась плодами своих изысканий, а Джим Хиджия дал научное обоснование увлеченности Оппенгеймера «Бхагавадгитой». Гораздо позже мы обнаружили труды историка науки Чарлза Торпа – мы благодарим его за разрешение процитировать его докторскую диссертацию, вариант которой в скором времени будет опубликован.

Выражаем благодарность докторам Кертису Бристолу и Флойду Галлеру, а также психоаналитику Шэрон Альперовиц за психологический анализ детства и юности Оппенгеймера. Доктор Джеффри Келмен любезно согласился помочь разобраться в отчете о вскрытии и других медицинских документах, связанных со смертью доктора Джин Тэтлок. Доктор Дэниел Бенвенисте поделился с нами своими сведениями об изучении Оппенгеймером психоанализа с доктором Зигфридом Бернфельдом. Мы в долгу перед покойной Элис Кимбалл Смит и Чарльзом Вайнером за превосходно аннотированное собрание писем Оппенгеймера, позволившее нам правильно истолковать многие из его поступков. В не меньшем долгу мы перед Ричардом Г. Хьюлеттом и Джеком Холлом за помощь на начальных этапах этого проекта и за их выдающуюся официальную историю Комиссии по атомной энергии.

Многие преданные своему делу сотрудники архивов помогли нам разобрать тысячи страниц официальной документации и частных бумаг. В особенности мы хотим поблагодарить Линду Сандовал и Роджера А. Мида из архива Лос-Аламосской национальной лаборатории, Бена Праймера из Принстонского университета, доктора Питера Годдарда, Джорджию Уидден, Кристин Феррара и Розанну Джаффин из Института перспективных исследований, Джона Стюарта и Шелдон Стерн из Президентской библиотеки Джона Ф. Кеннеди, Спенсера Уирта из Американского института физики, Джона Эрла Хейнса из Библиотеки конгресса и многих других, кто помогал нам в различных библиотеках и архивах.

Эти и многие другие архивные работники Библиотеки конгресса, национального архива, а также архивов Гарварда, Принстона и библиотеки имени Банкрофта при Калифорнийском университете помогают своим трудом сохранять нашу историю.

Как американские граждане и историки мы снимаем шляпу перед всеми, кто поддержал Закон о свободе информации и конфиденциальности. Он не только открыл историкам и журналистам доступ к ранее секретным материалам расследований ФБР, ЦРУ и прочих организаций, но и внес вклад в сохранение демократии.

Ни одну книгу подобного объема невозможно написать без помощи энергичных студентов-историков. Избранная группа студентов Университета Тафтса при Центре истории ядерного века и гуманизма готовила хронологии, анализировала и упорядочивала документацию, изучала газетные статьи и расшифровывала сотни часов интервью. Эту работу организовали и внесли в нее свою долю выпускницы Тафтса Сюзан Лафебр-Каль и Мередит Мозье-Паскуито.

Замечательная группа научных ассистентов и аспирантов при Центре истории ядерного века и гуманизма помогала несколькими способами. Мири Наваски, ставшая талантливым режиссером-документалистом, потратила много часов на поиски документов и создание хронологий жизни Китти Оппенгеймер. Джим Хершберг задавал интересные вопросы и с энтузиазмом делился документами, собранными им для биографии Джеймса Конанта, которую он писал для защиты степени магистра. Дебби Хэррон Хэнд умело расшифровывала аудиозаписи интервью. Таня Гассел, Ханс Фенстермахер, Джерри Джендлин, Яааков Тыгил, Дэн Либерфельд, Филип Нэш и Дэн Хорниг предоставили интеллектуальную и моральную поддержку.

Питер Шварц произвел первые раскопки в архивах Области залива Сан-Франциско. Эрин Дуайер и Кара Томас перепечатали последние исправленные главы. Патрик Д. Твид, Паскаль ван дер Пийл и Юджин Янг также помогли в исследованиях для этой книги.

В годы, потраченные на подготовку этой биографии, нас также поддерживали другие друзья и коллеги.

Кай в особенности желал бы поблагодарить своих родителей Юджина и Джерин Берд за то, что они привили ему любовь к истории, а Джошуа Кодай Берда за позволение читать ему перед сном длинные отрывки рукописи. Он также благодарит Джозефа Олбрайта и Маршу Канстел, Гара Альперовица, Эрика Альтермана, Скотта Армстронга, Уэйна Биддла, Шелли Берд, Нэнси Берд и Карла Беккера, Нормана Бирнбаума, Джима Бойса и Бетси Хартман, Фрэнка Браунинга, Авнера Коэна и Карен Голд, Дэвида Корна, Майкла Дэя, Дэна Эллсберга, Фила и Джен Фенти, Томаса Фергюссона, Хелму Блисс Голдмарк, Ричарда Гонсалеса и Тару Силер, Нейла Гордона, Мими Харрисон, Пола Хьюсона, конгрессмена Раша Холта, Бреннона Джонса, Майкла Казина и Бет Хоровиц, Джима и Элси Клампнер, Лоуренса Лифтшульца и Рабию Али, Ричарда Лингемана, Эда Лонга, Присциллу Джонсон Макмиллан, Элис Максвини, Кристину и Родриго Макайя, Пола Магнусона и Кэти Трост, Эмили Медин и Майкла Шварца (с их горным приютом), Адрю Мейера, Бранко Милановича и Мишель де Неверс, Удая Мохана, Дэна Молдеа, Джона и Розмари Монаган (и всех друзей из их писательской группы), Жак и Вэла Морганов из «Айдл тайм букс», Энн Нельсон, Полу Ньюберг, Нэнси Никкерсон, Тима Ноя и покойную Марджори Уильямс, Джеффри Пейна, Джеффа Паркера, Дэвида Полаццо, Лэнса Поттера (который нашел эпиграф для «Прометея»), Уильяма Прохнау и Лору Паркер, Тима Ризера, Калеба Росситера и Майю Латински, Артура Самуэльсона, Нину Шапиро, Аликс Шульман, Стива Соломона, Джона Тирмана, Нилгун Толек, Эбигейл Вибенсон, Дона Уилсона, Адама Загорина и Элеонору Зеллиот.

Кай в особом долгу перед Ли Хамильтоном, Розмари Лайон, Линдси Коллинзом, Дагне Гизо, Джанет Спайкс и другими друзьями из Центра Вудро Вильсона за то, что они терпеливо слушали его долгие рассказы о жизни Оппи.

Мартин одинаково благодарит многих названных выше общих друзей и выражает особую благодарность своим детям Алексу Шервину и Андреа Шервин-Рипп за их любовь и удивительное согласие делить много лет и квадратных метров жизненного пространства с огромным количеством коробок, шкафов для бумаг и книжных полок, затянутых в «кокон Оппи». Сестре Марджори Шервин и ее партнерше Роуз Уолтон не пришлось жить внутри «кокона», однако они часто в него наведывались, не теряя надежды, что однажды из него вылупится прекрасная бабочка. Тем, что это все-таки случилось, автор во многом обязан ободрению и поддержке трех прекрасных наставников, направлявших его в аспирантуре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и в последующие годы, – Кейт Беруик, Ричарду Роузкрэнсу и Роберту Даллеку.

Мартин также выражает благодарность за поддержку и интеллектуальное подспорье, а во многих случаях – за гостеприимство во время поездок многим старым друзьям и коллегам: мэру Хиросимы Тадатоси Акибе, Сэму Боллену, Джоэль и Сэнди Баркан, Айре и Марте Берлин (и «Висконсин мэгэзин оф хистори»), Ричарду Челленеру, Лоуренсу Каннингэму, Тому и Джоан Дайн, Кэролин Эйзенберг, Говарду Энде, Хэлу Фейвесону, Оуэну и Ирен Фисс, Лоуренсу Фридману, Гэри Голдстейну, Рон и Мэри-Джин Грин, Солу и Робин Гиттлман, Франку фон Хиппелю, Дэвиду и Джоан Холлинджер, Мишель Хохман, Элу и Филлис Дженклоу, Микио Като, Никки Кедди, Мэри Келли, Роберту Келли, Дэну и Беттианн Кевлес, Дэвиду Клейнману, Мартину и Маргарет Клейнман, Барбаре Крейгер, Норманду и Марджори Курц, Родни Лейк, Мелу Леффлеру, Алану Лельчуку, Тому и Кэрол Леонард, Сэнди и Синтии Левинсон, Дэну Либерфельду, Леону и Роде Литвак, Марлен Локхид, Джанет Ловенталь и Джиму Пайнсу, Дэвиду Ландбергу, Джину Лайонсу, Лари и Элейн Мэй, Дэвиду Мизнеру, Бобу и Бетти Мерфи, Арни и Сью Нахманоф, Брюсу и Донне Нельсон, Арнольду и Эллен Оффнер, Гэри и Джуди Островер, Дональду Пизу, Дейлу Пескае, Константину Плешакову, Филу Почоде, Итану Поллоку, покойному Леонарду Ризеру, Делу и Джоанне Ритчхардт, Джону Розенбергу, Майклу и Лесли Розенталь, Ричарду и Джоан Раддерс, Ларсу Райдену, Павлу Саркисову, Эллен Шрекер, Шаран Шварцберг, Эдварду Сигелу, Кен и Джуди Сеслоу, Солу и Сью Сингер, Робу Соколоу, Кристоферу Стоуну, Кашингу и Джин Страут, Наташе Тарасовой, Стивену и Франсин Трахтенберг, Евгению Велихову, Чарли и Джоан Вайнер, Дороти Уайт, Питеру Уинну и Сью Гронвальд, Герберту Йорку, Владиславу Зубку.

За долгие годы подготовки этой биографии многие друзья-ученые добровольно присылали нам документы об Оппенгеймере, обнаруженные ими в ходе своих собственных исследований. За эти акты великодушия и дружеской помощи мы хотим поблагодарить Герберта Бикса, Питера Кузника, Лоуренса Уиттнера и видного польского историка, посла Польши в США, Пшемыслава Грудзиньского. Мы также благодарим за множество жестов доброй воли, оказанных нам в ходе исследований Питером, Чарльзом и Эллой Оппенгеймер, а также Бреттом и Дороти Вандерфорд. Мы благодарны Барбаре Зонненберг за разрешение опубликовать некоторые из ее семейных фотографий Оппенгеймеров. Нынешние владельцы Игл-Хилл в Беркли доктор Дэвид и Кристин Майлз любезно устроили для нас экскурсию по дому с видом на залив Сан-Франциско.

Мы также сердечно благодарим всех, кто давал интервью, за время, терпение и личные истории, без которых мы никогда бы не написали эту книгу.

Ученые не могут питаться одними документами. Эта книга не увидела бы свет без финансовой поддержки многочисленных фондов. Мартин благодарен за помощь, предоставленную ему Фондом Артура Сингера и Альфреда П. Слоана, Фондом Джона Саймона Гуггенхайма, Фондом Рут Адамс, Джона Д. и Кэтрин Т. Макартур, Национальным фондом гуманитарных наук, Университетом Тафтса и Фондом ректора университета Джорджа Вашингтона Джеймса Мэдисона. Кай благодарит Международный научный центр имени Вудро Вильсона, Синди Келли из Фонда атомного наследия и Эллен Брэдбери-Рейд, исполнительного директора «Рекурсос» в Санта-Фе, штат Нью-Мексико.

Мы оба признаем заслугу Сюзан Голдмарк и Роналда Стила, которые независимо друг от друга в одно и то же время предложили отличное название для книги – «Американский Прометей».

Примечания

С. 22 «германское средневековье»

Третий брат Оппенгеймера тоже эмигрировал в Нью-Йорк, но после непродолжительного пребывания навсегда вернулся в Германию. Одна из сестер Оппенгеймера переехала в США, но потом вернулась в Германию, где умерла. Хедвиг Оппенгеймер-Штерн, младшая из трех сестер, эмигрировала в США в 1937 году и осела в Калифорнии. Дочь Эмиля Оппенгеймера была на несколько лет моложе Роберта. Документы американского бюро переписи населения от 1900 года говорят (вероятно, неточно), что Юлиус Оппенгеймер родился в августе 1870 года и эмигрировал из Германии в 1888 году. Юлиус указал свою профессию как коммивояжер.

С. 27 «Как во время урока музыки»

Оппенгеймер, возможно, действительно некоторое время болел полиомиелитом.

С. 33 «когда Роберт закончил Школу этической культуры»

В детстве Оппенгеймер перенес несколько заболеваний. В шестилетнем возрасте ему удалили миндалины и аденоиды, в 1916 году – аппендицит, в 1918 году он болел скарлатиной.

С. 41 «страстное влечение»

В 1961 году Кэтрин Чавес Пейдж (Кавано) была зарезана в постели молодым соседом – американцем мексиканского происхождения при попытке ограбления ее дома.

С. 65 «дальнейший психоанализ принесет больше вреда, чем пользы»

Эдсалл потом утверждал, что в июне 1926 года Оппенгеймер посвятил его в свой диагноз, сделанный психоаналитиком. Однако Эдсалл запомнил, что этот психиатр находился в Кембридже. Эдсалл не мог поверить, что врач мог сказать пациенту столь жестокие слова. Известные ученики Фрейда, такие как доктор Эрнест Джонс, в середине 1920-х годов безраздельно господствовали в лондонской психиатрии. Поэтому вполне возможно, что Оппенгеймера лечил именно Джонс. Юлиус Оппенгеймер всегда выбирал для сына самое лучшее. Доктор Джонс не только был известным фрейдистом, практикующим в Англии, он был одним из четырех психоаналитиков, имевших приемную на Харли-стрит. Кроме того, хотя он и был верным учеником Фрейда, а впоследствии стал биографом своего учителя, Джонс пользовался недоброй славой среди коллег из-за частых ошибочных диагнозов. Он легко мог поставить Оппенгеймеру ложный диагноз «раннего слабоумия».

С. 66 «начал вести себя с большими странностями»

Фергюссон утверждает, что парижский психиатр направил Роберта к высококлассной проститутке, хорошо изучившей юных мужчин и их сексуальные потребности. По словам Фергюссона, Роберту идея пришлась не по вкусу, но он все же нанес визит женщине. «Роберт не преодолел даже первый этап, – сказал Фергюссон. – Женщина была уже не молодой, опытной и умной. Тем не менее контакт не состоялся».

С. 70 «Все это случилось»

Элис Кимбалл Смит и Чарльз Вайнер высказали догадку, что «яблоко, вероятно, символизировало научную работу, в которой вдруг обнаружилась червоточина».

С. 70–71 «Прелюдией того, что со мной произошло на Корсике, стал психиатр»

Роберт объяснил Дэвису, почему не желает снимать с этого события покров тайны: «Почему я вам это говорю? Из-за слушания о моей благонадежности, которое правительство устроило в 1954 году. Его материалы распечатали мелким шрифтом на сотнях страниц. Люди говорили: это был большой год в моей жизни, и вся моя жизнь описана в этих материалах. Но это неправда. В них нет почти ничего, что было бы для меня важно. Видите? Вот вам прямое доказательство. Того, что для меня важно, нет в этих материалах». (Нуэль Фарр Дэвис, «Лоуренс и Оппенгеймер».)

С. 71 «Итак, что же случилось на Корсике?»

Некоторые историки, например С. С. Швебер и Абрахам Пайс, высказали догадку, что Оппенгеймер пытался преодолеть латентный гомосексуализм. Мы считаем ее беспочвенной. Пайс, лично знавший Оппенгеймера как друг и коллега, написал в мемуарах 1997 года, что в начале 1950-х годов он «был убежден – сильное латентное гомосексуальное влечение составляло важный элемент эмоционального склада Роберта». В ответ Фрэнсис Фергюссон, друг Роберта, знавший его в те годы лучше других, возразил: «Я никогда не замечал в нем гомосексуальных наклонностей. Не думаю, что это как-то его затрагивало вообще. Просто его раздражали неудачи с женщинами и с работой, которые он тогда испытывал». Сосед Роберта по комнате в Гарварде Фредерик Бернхейм объяснил: «Он чувствовал себя ущербным в отношениях с девушками и очень завидовал, когда я ходил на свидания. <…> Он абсолютно не был гомосексуалистом. <…> Я не питал к нему и, насколько мне известно, он ко мне никакого эротического влечения, но Роберт носился – не знаю почему – с идеей, что мы должны все делать сообща». Досье ФБР пересказывает слухи о «связи Роберта с Харви Холлом, студентом-математиком, склонным к гомосексуализму и в то время делившим жилье с Оппенгеймером». В действительности Харви Холл никогда не жил вместе с Оппенгеймером. Холл и Оппенгеймер всего лишь принимали участие в подготовке совместной научной работы, опубликованной в «Физикл ревью».

С. 84 «Судьбе будет угодно»

Хоутерманс придерживался левых взглядов. Он провел в сталинских застенках два с половиной года и был репатриирован в Германию в апреле 1940 года.

С. 85 «Внутренний голос подсказывает мне»

Эйнштейн объяснял свою критику тем, что верит в «глубокую истинность этой теории, за исключением того, что ее жесткая привязка к статистическому закону окажется временной». Однако вскоре он ужесточил свои позиции и заявил, что «суть вещей невозможно вскрыть подобными полуэмпирическими способами».

С. 97 «Оказалось, однако, что Эренфест был не в духе»

В 1933 году Эренфест застрелил своего умственно неполноценного сына и застрелился сам.

С. 98 «Бор с его широтой»

Эренфест однажды в шутку сказал о склонности Роберта к философствованию: «Роберт, ты так много знаешь об этике, потому что ты бесхарактерный».

С. 133 «Мы не увлекались политикой»

В 1947 году директор ФБР Дж. Эдгар Гувер заявил, что Филлипс «по имеющимся у нас данным, распространяла коммунистические брошюры» в Бруклинском колледже. В начале 1950-х Филлипс вызвали на слушание в комиссию Маккаррана. Она отказалась сотрудничать с комиссией и была уволена из Бруклинского колледжа и радиационной лаборатории Колумбийского университета. В 1987 году Бруклинский колледж принес ей официальные извинения.

С. 139 «Во время обедов в клубе профессуры»

Нуэль Фарр Дэвис, не всегда надежный источник, утверждал, что профессор Тэтлок не любил евреев. Он цитирует миссис Тэтлок, якобы сказавшую: «Мне надо заехать за фашистом-мужем и дочерью-радикалкой». С другой стороны, в 1938 году профессор Тэтлок вместе с Оппенгеймером, Шевалье и другими профессорами из Беркли собрал 1500 долларов в фонд Медицинского бюро Области залива для помощи испанской демократии, что совершенно не характерно для человека с фашистскими или консервативными взглядами.

С. 141 «Я нахожу невозможным»

Организация Коммунистической партии Беркли, как правило, третировала своих членов, увлекавшихся психоанализом. Знакомая Шевалье, Фрэнсис Беренд-Берч, вступила в партию в 1942 году, одновременно начав посещать психоаналитика и близкого друга Оппенгеймеров Дэвида Макфарлейна. Как только партийные чиновники узнали об этом, они тут же потребовали, чтобы она прекратила эти занятия.

С. 145 «Продержав его в лагере три ужасных месяца»

Питерс в своих показаниях заявил, что был переведен в мюнхенскую тюрьму, откуда его выпустили на свободу. Он также отрицал, что он или его жена когда-либо состояли в Коммунистической партии.

С. 146 «укрепил растущую годами убежденность»

Протестуя против отказа в выдаче паспорта, Ханна Питерс наотрез отрицала членство в Коммунистической партии. Она заявила, что состояла в антифашистском комитете беженцев.

С. 146 «Ханна также настаивала»

В сентябре 1943 года Оппенгеймер сказал полковнику Лансдейлу и генералу Гровсу, что, по его мнению, Ханна Питерс была членом КП.

С. 152 «быстро стал «добрым другом»

На допросе ФБР в 1950 году Оппенгеймер отказался обсуждать деятельность Аддиса, потому что «он мертв и не способен защититься от обвинений в близости к Коммунистической партии». Вдова Аддиса еще раньше сообщила Лайнусу Полингу о своем нежелании, чтобы политические взгляды ее покойного мужа обсуждались в памятном эссе для Национальной академии наук, потому что она и двое детей были «не уверены в своей безопасности».

С. 170 «Мы с ним создали группу»

Через много лет после развода с мужем Барбара Шевалье в своих неопубликованных мемуарах заметила, что Опье и Хокон «вступили в секретную ячейку Коммунистической партии. В нее входили всего от шести до восьми человек – какой-то врач и (вроде бы) богатый бизнесмен». Барбара утверждала, что сознательно не хотела запоминать имена членов ячейки.

С. 170 «ФБР почти целый год»

Шнайдерман родился в России в 1905 году и приехал в США трехлетним ребенком. В 1939 году прокуратура попыталась лишить его американского гражданства и депортировать. Во время встречи с Оппенгеймером дело Шнайдермана еще находилось на кассации. В 1943 году Верховный суд отменил решение прокуратуры.

С. 171 «Другой документ ФБР»

Имеется в виду доклад ФБР от 18 июня 1954 года с приложением «Извлечения из 97–1 (С-14)». Приложение не имеет даты, но, судя по контексту извлечений, появилось после августа 1941 года, когда Оппенгеймер купил дом в Игл-Хилл, Беркли. Оппенгеймер познакомился с Хелен Пелл во время совместной деятельности в Комитете помощи демократической Испании. (Пелл также дружила со Стивом Нельсоном.) Доктор Аддис был другом Джин Тэтлок и посредником, передававшим Компартии пожертвования Оппенгеймера на испанскую республику. Александр Каун был профессором в Беркли, он одно время сдавал Оппенгеймеру свой дом. В 1943 году Оппенгеймер сообщил подполковнику Лансдейлу, что Каун являлся членом Американо-советского совета, но не знает, состоял ли Каун в Коммунистической партии. Джордж Андерсон был идентифицирован как «официальный адвокат Коммунистической партии» в Сан-Франциско. Обри Гроссман и Ричард Гладштейн работали адвокатами у профсоюзного руководителя Гарри Бриджеса.

С. 177 «Опье проявил себя»

В повести Шевалье 1959 года «Человек, который хотел бы стать Богом» Оппенгеймер защищает пакт Молотова – Риббентропа следующим образом: «Даже в самой дрянной ситуации, – сказал он низким голосом, – существует правильный ход и множество неправильных. После нарушения западными державами обещаний о гарантиях безопасности Чехословакии Россия оказалась в угрожающем положении. Так что этот ход самый правильный. Он срывает план объединенного нападения на Советский Союз Германии и коалиции западных государств – Франции и Англии – с поддержкой американцев. <…> Пакт не союз с Германией. Он предотвращает сговор Германии с одним из государств Запада. <…> Это будет дьявольски трудно объяснить».

С. 178 «Роберт не состоял в Лиге американских писателей»

В 1941 году только что созданная комиссия по расследованию антиамериканской деятельности под председательством сенатора от штата Калифорния Джека Б. Тенни провела разбирательство, является ли Лига американских писателей прикрытием для коммунистов.

С. 182 «Мы натерпелись страху»

Во время Второй мировой войны Вайсберг был отправлен в лагерь смерти на территории Польши. В дороге ему удалось спрыгнуть с грузовика и скрыться в лесу, после чего он присоединился к польскому подполью.

С. 183 «Опье пришел ко мне»

В качестве партийного псевдонима Эдит выбрала Мэри Уолстонкрафт, имя матери писательницы Мэри Шелли. По ее свидетельству, ни один владелец партийного билета не действовал под своим настоящим именем – «это было слишком опасно». С 1936 по 1938 год Арнстейн была секретарем тайной ячейки КП в Беркли и собирала членские взносы, но в 1938 году после окончания факультета права оставила свою должность в партии. Партийная секция работников умственного труда в Беркли, по ее словам, состояла из нескольких ячеек примерно по восемь человек каждая. Позже она сказала, что Оппенгеймер не был членом ее секретной ячейки – по крайней мере, в период до конца 1938 года. Эдит Арнстейн Дженкинс запомнила, что Оппенгеймер однажды передал ей небольшую сумму в помощь Коммунистическому союзу молодежи.

С. 187 «быть коммунистом»

Джон Эрл Хейнс позже писал: «Разумеется, любой партийный чиновник считал бы Оппенгеймера чрезвычайно ценным союзником. Более того, Роберт не нуждался в организационной или какой-либо другой помощи партии. Он имел высокую ценность для партии, а вот партия, помимо веры в ее задачи и цели, а также личных связей с другими участниками движения, не имела для него никакой ценности. Ни один опытный партийный вождь не стал бы требовать от такого человека, как Оппенгеймер, “дисциплины” и действовал бы вместо приказов убеждением, уговорами, лестью, вежливыми просьбами и, если на то пошло, мольбами».

С. 187 «Одним словом, Оппенгеймер»

По словам осведомителя ФБР, «хотя Оппенгеймера, возможно, не удалось завлечь в Коммунистическую партию, попытки убедить его принять коммунистическую философию и поддерживать коммунистические устремления считались у коммунистов успешными». Этим осведомителем был Луис Гибарти, коммунист родом из Венгрии, который с 1923 по 1938 год выполнял роль агента Коминтерна. Гибарти (наст. имя Ласло Добош) покинул партию в 1938 году и работал журналистом. Нет никаких свидетельств, что Гибарти лично знал Оппенгеймера или предоставил какие-либо улики, подкрепляющие процитированное выше высказывание. Гибарти стал осведомителем ФБР в 1950 году.

С. 214 «Еще одним последователем Оппи был Мартин Д. Кеймен»

Кеймен и Рубен открыли углерод-14 в 1940 году. Еще один химик, Уиллард Либби, получил Нобелевскую премию 1960 года по химии за разработку технологии радиоуглеродного датирования.

С. 216 «левое брожение»

Оппенгеймер в дальнейшем официально заявил, что на этой встрече обсуждалась идея создания филиала Ассоциации научных работников. «Мы приняли отрицательное решение, и мое собственное мнение тоже было отрицательным».

С. 216 «Если бы он только перестал»

Кеймен в конце концов лишился работы в радиационной лаборатории – в основном из-за серии недоразумений, которые вызвали у властей подозрения в шпионаже на СССР. Наветы преследовали его много лет. В 1951 году сенатор Бурк Б. Хикенлупер назвал Кеймена «атомным шпионом». Впав в депрессию, всеми отвергнутый Кеймен пытался покончить с собой, но выжил и решил подать на «Чикаго трибьюн» в суд за клевету. Кеймен выиграл судебный процесс и получил компенсацию за моральный ущерб в размере 7500 долларов.

С. 217 «организация, которой управляют»

Доклад 1947 года комиссии по расследованию антиамериканской деятельности штата Калифорния содержал пространный пассаж, составленный Р. Э. Комбсом, «утверждавший, что Международная федерация архитекторов, инженеров, химиков и технологов использовалась как ширма для коммунистического шпионажа, нацеленного на атомные исследования в калифорнийской лаборатории радиации».

С. 225 «Бете произвел свои собственные вычисления»

Эдвард Теллер запомнил этот разговор иначе: «Вопрос воспламенения атмосферы, если его вообще поднимали, на летней конференции подробно не обсуждался. Это не было проблемой».

С. 229 «Оппенгеймер не выглядел явным кандидатом»

Ханс Бете потом утверждал, что Эрнест Лоуренс хотел, чтобы директором Лос-Аламоса стал его коллега по радиационной лаборатории Эдвин Макмиллан. «Гровс очень мудро рассудил, что директором должен быть Оппенгеймер», – сообщил Бете Джереми Бернстейну.

С. 235 «Паш скоропалительно рассудил»

Вскоре после подслушанного разговора Нельсона с Джо ФБР засекло Нельсона во время встречи с Петром Ивановым, советским вице-консулом в Сан-Франциско. Они разговаривали на территории больницы Святого Франциска, а через несколько дней советский дипломат, работавший в Вашингтоне, приехал к Нельсону домой и передал ему десять банкнот неизвестного номинала. В итоге Дж. Эдгар Гувер лично написал письмо в Белый дом Гарри Гопкинсу и сообщил, что Нельсон пытается внедрить членов Коммунистической партии в «отрасли, связанные с военными нуждами». Гувер утверждал, что сделка состоялась 10 апреля 1943 года.

С. 236 «Леман сообщил Нельсону»

По данным ФБР, в мае 1943 года Джон В. Мурра, ветеран бригады имени Абрахама Линкольна, прибыл в Сан-Франциско и связался с Бернадетт Дойл. Мурра якобы сказал Дойл о своем желании встретиться с миссис Оппенгеймер. Видимо, Мурра был знаком с Джо Даллетом в Испании. Дойл посоветовала обратиться в объединенный антифашистский комитет Калифорнийского университета в Беркли. Согласно документу ФБР, Дойл сказала, что Роберт Оппенгеймер является членом партии, но что его фамилию необходимо вычеркнуть из списков рассылки, имевшихся на руках у Мурры, и просила нигде о нем не упоминать. Ничто не указывает на то, что Мурра встречался с Китти, которая в это время находилась в Лос-Аламосе. Эта история, на наш взгляд, показывает, что некоторые члены КП считали Оппенгеймера «своим», но не подтверждает, что он состоял в партии.

С. 237 «Офицеры армейской контрразведки»

В 1949 году Ирвинг Дэвид Фокс, который к тому времени работал доцентом на кафедре физики в Беркли, был вызван для дачи показаний в КРАД. Он отказался назвать чьи-либо имена, после чего попечительский совет университета потребовал от него объяснить свои политические взгляды. Фокс честно рассказал, что участвовал в нескольких митингах, организованных коммунистами, но в партию не вступал. Его все равно выгнали, и это много лет служило пищей для ожесточенных дебатов о смысле университетской присяги.

С. 242 «худой мужчина, похожий на скандинава»

27 августа 1943 года Оппенгеймер сказал полковнику Пашу, что Элтентон «определенно очень левый, какими бы ни были его связи». Подтверждения членства Элтентона в Коммунистической партии не найдено, хотя Присцилла Макмиллан в книге «Низложение Дж. Роберта Оппенгеймера» уверяет в обратном. Эрве Вож полагал, что Долли, жена Элтентона, «была еще радикальнее мужа». В 1988 году Долли на свои деньги опубликовала мемуары «Смех в Ленинграде» о пяти годах жизни в советской России. Работая в Институте химической физики, Элтентон познакомился со многими русскими учеными, в том числе Юлием Борисовичем Харитоном, ядерным физиком, впоследствии принявшим участие в разработке первой советской атомной и водородной бомбы.

С. 245 «Будь он настоящим шпионом»

Историки Джон Эрл Хейнс и Харви Клер прямо заявляют, что Элтентон был «тайным коммунистом», однако ничем не подкрепляют это утверждение, помимо донесения ФБР о нескольких встречах Элтентона с офицером ГРУ Петром Ивановым. Вож сомневался в том, что Элтентон был коммунистом, хотя и считал это «допустимым». Сын Элтентона Майк позже писал: «Насколько мне известно, мои родители никогда не состояли в Коммунистической партии, хотя их взгляды по многим вопросам совпадали с партийной линией».

С. 250 «До школы-ранчо Лос-Аламос»

Основанная в 1917 году школа-ранчо Лос-Аламос набирала в год не более сорока пяти учеников из богатых семей, проживающих в восточных штатах США, и содержала их в спартанских условиях. В число выпускников школы входят Колгейт (гигиенические товары), Берроуз (арифмометры), Хилтон (сеть отелей «Хилтон») и Дуглас (самолеты «Дуглас»). Каждому мальчику выдавали свою лошадь, о которой он должен был заботиться. Гор Видал, учившийся в школе в 1939–1940 годах, потом писал, что «на чтение в Лос-Аламосе смотрели косо, как на занятие, отвлекающее от дела».

С. 254 «Объект в Лос-Аламосе начал работать в марте 1943 года»

Из соображений секретности информация о численности населения Лос-Аламоса являлась строгой тайной. Перепись населения не проводилась до апреля 1946 года. Различные источники называли разные цифры. Джеймс Кунетка в «Городе огня» называл 4000 только научных сотрудников. По данным «Истории Манхэттенского округа» Эдит Траслоу, к концу 1944 года в Лос-Аламосе постоянно находились 5675 человек. В 1945 году их число резко увеличилось до 8200.

С. 255 «о «вышеперечисленных физических дефектах»

Из медкнижки Оппенгеймера следует, что его рост был пять футов и десять дюймов (178 см), вес 128 фунтов (58 кг), обхват талии 28 дюймов (71 см). Кровяное давление было в норме: 128 на 78. Зрение – идеальное, слух тоже в норме. Единственный дефект – отсутствие пяти зубов. Оппенгеймер сообщил врачам, что никогда не страдал психическими заболеваниями.

С. 280 «если бы не запуталась до такой степени»

Пылкие активисты Компартии, чета Дженкинс, назвали свою дочь Маргарет Людмилой Дженкинс в честь Людмилы Павличенко, снайпера, которая уничтожила во время войны 309 фашистов.

С. 302 «Мне все опротивело»

Предсмертной записки в деле судмедэксперта не оказалось. Графологическая экспертиза почерка не проводилась.

С. 305 «Как только стало известно о самоубийстве»

Капитан Пир де Сильва, офицер службы безопасности Лос-Аламоса, в чьи обязанности входило знание подробностей личной жизни Оппенгеймера, впоследствии утверждал, что именно он первым объявил Роберту о смерти Тэтлок. Роберт, как писал де Сильва в неопубликованной рукописи, безудержно разрыдался. Эта рукопись содержит много неточностей, например утверждение, что Тэтлок была любовницей Нельсона и служила в отряде «Скорой помощи» на гражданской войне в Испании. Де Сильва также ошибочно указал, что женщина перерезала себе горло, лежа в ванной. В феврале 1954 года де Сильва дал описание реакции Оппенгеймера на известие о смерти Тэтлок в беседе с агентами ФБР: «Он [Роберт] довольно долго распространялся о своих глубоких чувствах к Джин, жалуясь, что ему не с кем поговорить». Оппенгеймер в «искреннем эмоциональном порыве» якобы признался, что «всей душой влюблен» в Тэтлок и «после вступления в брак возобновил с ней интимную связь, которая продолжалась до самой ее смерти». Де Сильва ненадежный свидетель. Трудно поверить, что Оппенгеймер был с ним настолько откровенен.

С. 318 «Дети рождались в таком количестве»

К июню 1944 года одна пятая всех замужних женщин Лос-Аламоса была беременна.

С. 344 «Обычно это происходило по вечерам»

Ротблат потом выступил против Оппенгеймера. «Постепенно сведения дошли до меня тоже, – сказал Ротблат. – Я не мог себе представить, чтобы мой кумир вел себя подобным образом. Он постепенно превратился в антигероя. Взять хотя бы тот факт, что он согласился сбросить бомбу на города. Ведь он мог сказать “нет”. В то время он пользовался большим авторитетом, его мнение могло бы одержать верх».

С. 360 «безоговорочная капитуляция»

После встречи с Трумэном Грю 28 мая 1945 года записал в своем дневнике: «Главнейшим препятствием безоговорочной капитуляции японцев является их страх, что это приведет к гибели или безвозвратному смещению императора».

С. 376 «Не разрешайте сбрасывать бомбу»

Летчики выполнили указание Оппенгеймера и сбросили бомбу на центр Хиросимы в условиях хорошей видимости. Однако Нагасаки из-за плотной облачности бомбили «в основном с помощью радара», вдобавок у бомбардировщика заканчивалось горючее.

С. 410 «Барух считал ее «оружием победы»

Грегг Геркен в «Оружии победы» цитирует письмо Фреда Сирлса Бирнсу от 17 января 1948 года с просьбой взять под защиту налоговый статус горнодобывающей корпорации «Ньюмонт». Корпорация была основана в 1921 году «полковником» Уильямом Бойсом Томпсоном, другом и деловым партнером Баруха. Фред Сирлс был главой корпорации и вдобавок работал помощником Бирнса во время войны.

С. 412 «попыткой заблокировать старика»

Даже много месяцев позже ФБР все еще продолжало прослушивать телефон, и Китти об этом знала. 25 марта 1947 года она попросила подругу: «Следи за тем, что говоришь по телефону». Когда подруга спросила «почему», Китти ответила: «Ну ты же знаешь – ФБР».

С. 417 «Разумеется, это можно сделать»

Грегг Геркен в «Братстве бомбы» сообщает, что проект, изучавший угрозу ядерного терроризма, получил кодовое название «Циклоп». Несколькими годами позже Оппенгеймер убедил Комиссию по атомной энергии поручить физикам Роберту Хофштадтеру и Вольфгангу Панофскому подготовить отчет на эту тему. Итоговый сверхсекретный документ рекомендовал установить детекторы радиации во всех портах и аэропортах. Одно время такая практика действительно существовала в некоторых крупных аэропортах. С доклада Хофштадтера – Панофского, который в разведсообществе прозвали «отверточным», до сих пор не снят гриф секретности.

С. 418 «но демонстративно не приехал»

Генерал Гровс распорядился допустить Оппенгеймера к наблюдению за испытанием на атолле Бикини, но запретил привлекать ученого к анализу результатов испытания.

С. 425 «А вот преображение Фрэнка»

В феврале 1947 года два функционера Компартии побывали дома у Фрэнка и два часа уговаривали его возобновить довоенные взносы на дело партии. Они ушли ни с чем. Осведомитель позже сообщил ФБР, что один из функционеров пожаловался: «Мы только что потеряли десять штук».

С. 474 «Я никогда не говорил доктору Оппенгеймеру»

Питерс, очевидно, был арестован гестапо Мюнхена 13 мая 1933 года по подозрению в подпольной коммунистической деятельности. Еще одним распоряжением полиции от 14 октября 1933 года ему запрещалось заниматься научными исследованиями и преподаванием ввиду причастности к коммунистической деятельности. Питерс был евреем, а в Германии пришли к власти нацисты, поэтому обоснованность этих обвинений вызывает сомнения.

С. 476 «Я долго мучился бессонницей»

«Больше всего меня ужаснуло, – скажет потом Кондон, – что он [Оппенгеймер], еврейский парень со свежей памятью о сожженных в печах шести миллионах, сказал о другом еврейском парне, своем протеже, этому подлому комитету: “Я не уверен, насколько можно доверять Питерсу, потому что он прибегнул к хитрости, чтобы сбежать из Дахау”».

С. 479 «молодой репортер Филип Стерн»

В 1969 году выйдет блестящая книга Стерна о дисциплинарном процессе Оппенгеймера 1954 года «Дело Оппенгеймера».

С. 480 «наглость… не согласиться»

В сентябре 1953 года Стросс узнал, что злосчастные изотопы запрашивались норвежскими военными для доктора Ивана Т. Розенквиста, которого впоследствии норвежцы отстранили от работы как коммуниста. Стросс сделал пометку в своей личной папке: «Правда восторжествовала».

С. 482 «Мне никто не предложил работу»

Фрэнку Оппенгеймеру предложил работу Институт Тата в Бомбее, однако Госдепартамент отказался выдать ему паспорт.

С. 489 «никогда не пила слишком много»

Обычно причиной приступов панкреатита как раз является алкоголизм. По свидетельству доктора Хемпельмана, Китти стала страдать панкреатитом всерьез в конце 1950-х годов. Ее лечащий врач прописал сильные болеутоляющие средства, которые нельзя было смешивать с алкоголем.

С. 533 «чтобы «бой вернулся на поле боя»

Оппенгеймер справедливо считал десяти- и двадцатимегатонные водородные бомбы орудиями геноцида, не имеющими военного смысла. Однако он не подозревал, что всего через несколько лет развитие технологий приведет к созданию термоядерного оружия меньшей мощности, размеры которого позволят использовать его в боеголовках межконтинентальных баллистических ракет.

С. 653 «трудным, но справедливым»

Решение вызвало такую полемику, что министр юстиции Герберт Браунелл потихоньку попросил своего заместителя Уоррена Бергера проверить материалы дела. Будущий судья Верховного суда выполнил просьбу и сделал «личный вывод, что, если бы то же самое происходило в военное время, Оппенгеймера следовало бы повесить».

С. 700 «Он умер жалкой смертью»

По свидетельству доктора Стенли Бауэра, заведующего отделом патологии Принстонской больницы, вскрытие выявило признаки некроза печени, вызванного попавшим извне ядовитым веществом – очевидно, вследствие химиотерапии. Кроме того, было установлено, что лучевая терапия полностью подавила рак горла, то есть Оппенгеймер умер от последствий химиотерапии.

Библиография

Acheson, Dean. Present at the Creation: My Years in the State Department. New York: Norton, 1969.

Albright, Joseph, and Marcia Kunstel. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy. New York: Times Books, 1997.

Allen, James S. Atomic Imperialism. New York: 1952.

Alperovitz, Gar. Atomic Diplomacy: Hiroshima and Potsdam: The Use of the Atomic Bomb and the American Confrontation with Soviet Power. New York: Simon & Schuster, 1965.

–—. The Decision to Use the Atomic Bomb. New York: Alfred A. Knopf, 1995.

Ambrose, Stephen E. Eisenhower: The President, 1952–1969. London: George Allen & Unwin, 1984.

Alsop, Joseph and Stewart. We Accuse: The Story of the Miscarriage of American Justice in the Case of J. Robert Oppenheimer. New York: Simon & Schuster, 1954.

Alvarez, Luis W. Alvarez: Adventures of a Physicist. New York: Basic Books, 1987.

Barrett, Edward L., Jr. The Tenney Committee: Legislative Investigation of Subversive Activities in California. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1951.

Badash, Lawrence, Joseph O. Hirschfelder, and Herbert P. Broida, eds. Reminiscences of Los Alamos, 1943–45. Dordrecht, Holland: D. Reidel Publishing Company, 1980.

Bartusiak, Marcia. Einstein’s Unfinished Symphony: Listening to the Sounds of Space-Time. New York: Berkeley Books, 2000.

Baruch, Bernard. Baruch: My Own Story. New York: Henry Holt & Co., 1957.

–—. The Public Years. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1960.

Belfrage, Cedric. The American Inquisition, 1945–1960. Indianapolis and New York: Bobbs-Merrill Co., 1973.

Bell, Daniel. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting. New York: Basic Books, 1973.

Benson, Robert Louis, and Michael Warner. Venona: Soviet Espionage and the American Response, 1939–1957. Washington, DC: National Security Agency and Central Intelligence Agency, 1996.

Bernstein, Barton J., ed. The Atomic Bomb: The Critical Issues. Boston: Little, Brown & Co., 1976.

Bernstein, Jeremy. Experiencing Science. New York: Basic Books, 1978.

–—. Hans Bethe: Prophet of Energy. New York: Basic Books, 1980.

–—. Quantum Profiles. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

–—. The Merely Personal: Observations on Science and Scientists. Chicago: Ivan R. Dee, 2001.

–—. The Life It Brings: One Physicist’s Beginnings. New York: Penguin Books, 1987.

–—. Oppenheimer: Portrait of an Enigma. Chicago: Ivan R. Dee, 2004.

Berson, Robin Kadison. Marching to a Different Drummer: Unrecognized Heroes of American History. Westport, CT: Greenwood Press, 1994.

Bird, Kai. The Chairman: John J. McCloy and the Making of the American Establishment. New York: Simon & Schuster, 1992.

–—. The Color of Truth: McGeorge Bundy and William Bundy, Brothers in Arms. New York: Simon & Schuster, 1992.

Bird, Kai, and Lawrence Lifschultz, eds. Hiroshima’s Shadow: Writings on the Denial of History and the Smithsonian Controversy. Stony Creek, CT: Pamphleteer’s Press, 1998.

Birmingham, Stephen. Our Crowd. New York: Future Books, 1967.

–—. The Rest of Us: The Rise of America’s Eastern European Jews. Boston: Little, Brown & Co., 1984.

Blackett, P. M. S. Fear, War, and the Bomb: Military and Political Consequences of Atomic Energy. New York: McGraw-Hill, 1948, 1949.

Blum, John Morton, ed. The Price of Vision: The Diary of Henry A. Wallace, 1942–1946. Boston: Houghton Mifflin, 1973.

Bohlen, Charles E. Witness to History: 1929–1969. New York: Norton, 1973.

Born, Max. My Life: Recollections of a Nobel Laureate. New York: Charles Scribner’s Sons, 1975.

Boyer, Paul. By Bomb’s Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1994 (Pantheon, 1985).

Brechin, Gray. Imperial San Francisco: Urban Power, Earthly Ruin. Berkeley: University of California Press, 1999.

Brian, Denis. Einstein: A Life. New York: John Wiley & Sons, 1996.

Brode, Bernice. Tales of Los Alamos: Life on the Mesa, 1943–1945. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, 1997.

Brome, Vincent. The International Brigades: Spain, 1936–1939. New York: William Morrow & Co., 1966.

Brown, John Mason. Through These Men: Some Aspects of Our Passing History. New York: Harper & Brothers, 1956.

Bruner, Jerome Seymour. In Search of Mind. New York: Harper & Row, 1983.

Bundy, McGeorge. Danger and Survival: Choices About the Bomb in the First Fifty Years. New York: Random House, 1988.

Burch, Philip H., Jr. Elites in American History. Vol. 3, The New Deal to the Carter Administration. New York: Holmes & Meier, 1980.

Bush, Vannevar. Pieces of the Action. New York: William Morrow & Co., 1970.

Byrnes, James F. Speaking Frankly. New York: Harper & Brothers, 1947.

Calaprice, Alice, ed. The Expanded Quotable Einstein. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

Calvovoressi, Peter, and Guy Wint. Total War: The Story of World War II. New York: Pantheon Books, 1972.

Carroll, Peter N. The Odyssey of the Abraham Lincoln Brigade: Americans in the Spanish Civil War. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Cassidy, David. J. Robert Oppenheimer and the American Century. Indianapolis, IN: Pi Press, 2004.

–—. Uncertainty: The Life and Science of Werner Heisenberg. New York: W. H. Freeman, 1992.

Chambers, Marjorie Bell, and Linda K. Aldrich. Los Alamos, New Mexico: A Survey to 1949. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, monograph 1, 1999.

Chevalier, Haakon. The Man Who Would Be God. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1959.

–—. Oppenheimer: The Story of a Friendship. New York: George Braziller, 1965.

Childs, Herbert. An American Genius: The Life of Ernest Orlando Lawrence. New York: E. P. Dutton & Co., 1968.

Christman, Al. Target Hiroshima: Deke Parson and the Creation of the Atomic Bomb. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 1998.

Church, Peggy Pond. Bones Incandescent: The Pajarito Journals of Peggy Pond Church. Lubbock, TX: Texas Tech University Press, 2001.

–—. The House at Otowi Bridge: The Story of Edith Warner and Los Alamos. Albuquerque, NM: University of New Mexico Press, 1959.

Clark, Ronald W. Einstein: The Life and Times. New York: HarperCollins, Avon Books, 1971, 1984.

Cohen, Sam. The Truth About the Neutron Bomb. New York: William Morrow, 1983.

Coleman, Peter. The Liberal Conspiracy: The Congress for Cultural Freedom and the Struggle for the Mind of Postwar Europe. New York: The Free Press, 1989.

Compton, Arthur H. Atomic Quest. New York: Oxford University Press, 1956.

Cook, Fred J. The FBI Nobody Knows. New York: Macmillan Co., 1964.

–—. The Nightmare Decade: The Life and Times of Senator Joe McCarthy. New York: Random House, 1971.

Corson, William R. The Armies of Ignorance: The Rise of the American Intelligence Empire. New York: Dial, 1977.

Crease, Robert P., and Charles C. Mann. The Second Creation: Makers of the Revolution in 20th Century Physics. New York: Macmillan Co., 1986.

Curtis, Charles P. The Oppenheimer Case: The Trial of a Security System. New York: Simon & Schuster, 1955.

Dallet, Joe. Letters from Spain. New York: Workers Library Publishers, 1938.

Davis, Nuel Pharr. Lawrence and Oppenheimer. New York: Simon & Schuster, 1968.

Dawidoff, Nicholas. The Catcher Was a Spy: The Mysterious Life of Moe Berg. New York: Pantheon, 1994.

Dean, Gordon E. Forging the Atomic Shield: Excerpts from the Office Diary of Gordon E. Dean. Ed. Roger M. Anders. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1987.

Donaldson, Scott. Archibald MacLeish: An American Life. Boston: Houghton Mifflin, 1992.

Dyson, Freeman. Disturbing the Universe. New York: HarperCollins, 1979.

–—. From Eros to Gaia, New York: Pantheon, 1992.

–—. Weapons and Hope. New York: Harper & Row, 1984.

Eisenberg, Carolyn. Drawing the Line: The American Decision to Divide Germany, 1944–1949. New York: Cambridge University Press, 1996.

Else, Jon, The Day After Trinity: J. Robert Oppenheimer and the Atomic Bomb (documentary film). Image Entertainment DVD, 1980. Transcript and supplemental files. Courtesy of Jon Else.

Eltenton, Dorothea. Laughter in Leningrad: An English Family in Russia, 1933–1938. London: Biddle Ltd., 1998.

Feynman, Richard. “Surely You’re Joking, Mr. Feynman!” New York: Norton, 1985.

Fine, Reuben. A History of Psychoanalysis. New York: Columbia University Press, 1979.

Fölsing, Albrecht. Albert Einstein. New York: Viking Penguin, 1997.

Foreign Relations of the United States (FRUS), 1950, vol. 1.

Friedan, Betty. Life So Far: A Memoir. New York: Simon & Schuster, 2000.

Friess, Horace L. Felix Adler and Ethical Culture: Memories and Studies. New York: Columbia University Press, 1981.

Gell-Mann, Murray. The Quark and the Jaguar: Adventures in the Simple and the Complex. New York: W. H. Freeman & Co., 1994.

Gilpin, Robert. American Scientists and Nuclear Weapons Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1962.

Giovannitti, Len, and Fred Freed. The Decision to Drop the Bomb. London: Methuen & Co., 1965, 1967.

Gleick, James. Genius: The Life and Science of Richard Feynman. New York: Vintage, 1992.

Goldstein, Robert Justin. Political Repression in Modern America. Cambridge, MA: Schenkman Publishing Co., 1978.

Goodchild, Peter. J. Robert Oppenheimer: Shatterer of Worlds. Boston: Houghton Mifflin Co., 1981.

Goodman, Walter. The Committee. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1968.

Gowing, Margaret. Britain and Atomic Energy, 1939–1945. New York: St. Martin’s Press, 1964.

Greene, Brian. The Elegant Universe: Superstrings, Hidden Dimensions, and the Quest for the Ultimate Theory. New York: Random House, 1999; Vintage, 2003.

Grew, Joseph C. Turbulent Era: A Diplomatic Record of Forty Years. Vol. 2. Boston: Houghton Mifflin, 1952.

Gribbin, John. Q Is for Quantum: An Encyclopedia of Particle Physics. New York: Simon & Schuster, 1998.

Grigg, John. 1943: The Victory That Never Was. London: Eyre Methuen, 1980.

Groves, Leslie M. Now It Can Be Told: The Story of the Manhattan Project. New York: Harper, 1962; Da Capo Press, 1983.

Guttmann, Allen. The Wound in the Heart: America and the Spanish Civil War. New York: 1962.

Haynes, John Earl, and Harvey Klehr. In Denial: Historians, Communism and Espionage. San Francisco: Encounter Books, 2003.

–—. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven CT: Yale University Press, 1999.

Healey, Dorothy. Dorothy Healey Remembers. New York: Oxford University Press, 1990.

Hein, Hilde. The Exploratorium: The Museum As Laboratory. Washington, DC: Smithsonian Books, 1991.

Herken, Gregg. Brotherhood of the Bomb: The Tangled Lives and Loyalties of Robert Oppenheimer, Ernest Lawrence, and Edward Teller. New York: Henry Holt & Co., 2002.

–—. Cardinal Choices: Presidential Science Advising from the Atomic Bomb to SDI. New York: Oxford University Press, 1992.

–—. Counsels of War. New York: Alfred A. Knopf, 1985.

–—. The Winning Weapon: The Atomic Bomb in the Cold War, 1945–1950. New York: Alfred A. Knopf, 1980.

Hershberg, James. James B. Conant: Harvard to Hiroshima and the Making of the Nuclear Age. New York: Alfred A. Knopf, 1993.

Hewlett, Richard G., and Oscar E. Anderson, Jr. The New World, 1939–1946. Vol. 1, A History of the United States Atomic Energy Commission. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1962.

Hewlett, Richard G., and Francis Duncan. Atomic Shield, 1947–1952. Vol. 2, A History of the United States Atomic Energy Commission. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1969.

Hewlett, Richard G., and Jack M. Holl. Atoms for Peace and War, 1953–1961: Eisenhower and the Atomic Energy Commission. Berkeley, CA: University of California Press, 1989.

Hinckle, Warren, and William W. Turner. The Fish Is Red: The Story of the Secret War Against Castro. New York: HarperCollins, 1981.

Hixson, Walter L. George F. Kennan: Cold War Iconoclast. New York: Columbia University Press, 1989.

Hoddeson, Lillian, Laurie M. Brown, Michael Riordan and Max Dresden, eds. The Rise of the Standard Model: A History of Particle Physics from 1964 to 1979. New York: Cambridge University Press, 1983.

Hoddeson, Lillian, Paul W. Henriksen, Roger A. Meade and Catherine Westfall. Critical Assembly. New York: Cambridge University Press, 1993.

Hollinger, David A. Science, Jews, and Secular Culture. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

Holloway, David. Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956. New Haven, CT: Yale University Press, 1994.

Holton, Gerald. Einstein, History, and Other Passions. Woodbury, NY: American Institute of Physics Press, 1995.

Horgan, Paul. A Certain Climate: Essays in History, Arts, and Letters. Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1988.

Isserman, Maurice. Which Side Were You On? The American Communist Party During the Second World War. Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1982.

James, Henry. The Beast in the Jungle and Other Stories. New York: Dover Publications, 1992.

Jenkins, Edith A. Against a Field Sinister: Memoirs and Stories. San Francisco: City Lights, 1991.

Jette, Eleanor. Inside Box 1663. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, 1977.

Jones, Ernest. The Life and Work of Sigmund Freud. New York: Basic Books, 1957.

Jones, Vincent C. Manhattan: The Army and the Atomic Bomb. Washington, DC: Center of Military History, United States Army, 1985.

Jungk, Robert. Brighter Than a Thousand Suns: A Personal History of the Atomic Scientist. New York: Harcourt, Brace & Co., 1958.

Kamen, Martin D. Radiant Science, Dark Politics: A Memoir of the Nuclear Age. Berkeley: University of California Press, 1985.

Kaplan, Fred. Gore Vidal. New York: Doubleday, 1999.

Kaplan, Fred. The Wizards of Armageddon. New York: Simon & Schuster, 1983.

Kaufman, Robert G. Henry M. Jackson: A Life in Politics. Seattle: University of Washington Press, 2000.

Keitel, Wilhelm. Mein Leben. Pflichterfullung bis zum Untergang. Hitler’s Generalfeldmarschall und Chef des Oberkommandos der Wehrmacht in Selbstzeugnissen. Berlin: Quintessenz Verlags, 1998.

Kempton, Murray. Rebellions, Perversities, and Main Events. New York: Times Books, 1994.

Kevles, Daniel J. The Physicists: A History of a Scientific Community in Modern America. New York: Vintage Books, 1971.

Kipphardt, Heinar. In the Matter of J. Robert Oppenheimer. Translated by Ruth Speirs. New York: Hill and Wang, 1968.

Klehr, Harvey. The Heyday of American Communism: The Depression Decade. New York: Basic Books, 1984.

Klehr, Harvey, John Earl Haynes, and Fridrikh Igorevich Firsov, The Secret World of American Communism. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Kragh, Helge. Quantum Generations: A History of Physics in the Twentieth Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1999.

Kraut, Benny. From Reform Judaism to Ethical Culture: The Religious Evolution of Felix Adler. Cincinnati, OH: Hebrew Union College Press, 1979.

Kunetka, James W. City of Fire: Los Alamos and the Birth of the Atomic Age, 1943–1945. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1978.

–—. Oppenheimer: The Years of Risk. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1982.

Kuznick, Peter. Beyond the Laboratory: Scientists as Political Activists in 1930s America. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

Lamont, Lansing. Day of Trinity. New York: Atheneum, 1985.

Lanouette, William, with Bela Silard. Genius in the Shadows: A Biography of Leo Szilard, the Man Behind the Bomb. New York: Charles Scribner’s Sons, 1992.

Larrowe, Charles P. Harry Bridges: The Rise and Fall of Radical Labor in the U. S. New York: Independent Publications Group, 1977.

Lawren, William. The General and the Bomb: A Biography of General Leslie R. Groves, Director of the Manhattan Project. New York: Dodd, Mead & Co., 1988.

Leffler, Melvyn P. A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War. Stanford, CA: Stanford University Press, 1992.

Lewis, Richard, and Jane Wilson, eds. Alamogordo Plus Twenty-five Years. New York: Viking Press, 1971.

Libby, Leona Marshall. The Uranium People. New York: Crane, Russak & Co., 1979.

Lieberman, Joseph I. The Scorpion and the Tarantula: The Struggle to Control Atomic Weapons, 1945–1949. New York: Houghton Mifflin, 1970.

Lilienthal, David E. The Journals of David E. Lilienthal. Vol. 2, The Atomic Energy Years, 1945–1950. New York: Harper & Row, 1964.

–—. The Journals of David E. Lilienthal. Vol. 3, Venturesome Years, 1950–1955. New York: Harper & Row, 1966.

–—. The Journals of David E. Lilienthal. Vol. 4, The Road to Change, 1955–1959. New York: Harper & Row, 1969.

–—. The Journals of David E. Lilienthal. Vol. 5, The Harvest Years, 1959–1963. New York: Harper & Row, 1971.

–—. The Journals of David E. Lilienthal. Vol. 6, Creativity and Conflict, 1964–1967. New York: Harper & Row, 1976.

Madsen, Axel. Malraux: A Biography. New York: William Morrow & Co., 1976.

Marbury, William L. In the Catbird Seat. Baltimore: Maryland Historical Society, 1988.

Mayers, David. George Kennan and the Dilemmas of US Foreign Policy. New York: Oxford University Press, 1988.

McGrath, Patrick J. Scientists, Business, and the State, 1890–1960: Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2002.

McMillan, Priscilla J. The Ruin of J. Robert Oppenheimer and the Birth of the Modern Arms Race. New York: Viking, 2005.

Merriman, Marion, and Warren Lerude. American Commander in Spain: Robert Hale Merriam and the Abraham Lincoln Brigade. Reno, NV: University of Nevada Press, 1986.

Merry, Robert W. Taking on the World: Joseph and Stewart Alsop – Guardians of the American Century. New York: Viking Press, 1996.

Michelmore, Peter. The Swift Years: The Robert Oppenheimer Story. New York: Dodd, Mead & Co., 1969.

Miller, Barbara Stoler, trans. Bhartrihari: Poems. New York: Columbia University Press, 1967.

Miller, Merle. Plain Speaking: An Oral Biography of Harry S. Truman. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1973.

Mills, Walter, ed. The Forrestal Diaries. New York: Viking Press, 1951.

Mitford, Jessica. A Fine Old Conflict. New York: Alfred A. Knopf, 1977.

Morgan, Ted. Reds: McCarthyism in Twentieth-Century America. New York: Random House, 2003.

Moynahan, Lt. Col. John F. Atomic Diary. Newark, NJ: Barton Publishing Co., 1946.

Nasar, Sylvia. A Beautiful Mind. New York: Simon & Schuster, 1998.

Navasky, Victor. Naming Names. New York: Viking Press, 1980.

Nelson, Cary, and Jefferson Hendricks, eds. Madrid 1937: Letters of the Abraham Lincoln Brigade from the Spanish Civil War. New York: Routledge, 1996.

Nelson, Steve, James R. Barrett, and Rob Ruck. Steve Nelson: American Radical. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1981.

Nichols, Kenneth D. The Road to Trinity. New York: William Morrow and Co., 1987.

Norris, Robert S. Racing for the Bomb: General Leslie R. Groves, the Manhattan Project’s Indispensable Man. South Royalton, VT: Steerforth Press, 2002.

Offner, Arnold A. Another Such Victory: President Truman and the Cold War, 1945–1953. Stanford, CA: Stanford University Press, 2002.

Oppenheimer, J. Robert. The Flying Trapeze: Three Crises for Physicists. London: Oxford University Press, 1964.

–—. The Open Mind. New York: Simon & Schuster, 1955.

Paine, Jeffery. Father India: How Encounters with an Ancient Culture Transformed the Modern West. New York: HarperCollins, 1998.

Painter, David S. The Cold War: An International History. London and New York: Routledge, 1999.

Pais, Abraham. The Genius of Science: A Portrait Gallery of Twentieth-Century Physicists. Oxford: Oxford University Press, 2000.

–—. Inward Bound: Of Matter and Forces in the Physical World. New York: Oxford University Press, 1986.

–—. Niels Bohr’s Times in Physics, Philosophy, and Polity. Oxford: Clarendon Press, 1991.

–—. A Tale of Two Continents: A Physicist’s Life in a Turbulent World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

Pais, Abraham, Robert P. Crease, Ida Nicolaisen and Joshua Pais. Shatterer of Worlds: A Life of J. Robert Oppenheimer. New York: Oxford University Press, 2005.

Pais, Abraham, Maurice Jacob, David I. Olive and Michael F. Atiyah. Paul Dirac: The Man and His Work. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Palevsky, Mary. Atomic Fragments: A Daughter’s Questions. Berkeley, CA: University of California Press, 2000.

Pash, Boris T. The Alsos Mission. New York: Award House, 1969.

Pearson, Drew. Diaries 1949–1959. Ed. Tyler Abell. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1974.

Peat, F. David. Infinite Potential: The Life and Times of David Bohm. Reading, MA: Helix Books, Addison-Wesley, 1997.

Pettitt, Ronald A. Los Alamos Before the Dawn. Los Alamos, NM: Pajarito Publications, 1972.

Pfau, Richard. No Sacrifice Too Great: The Life of Lewis L. Strauss. Charlottesville, VA: University Press of Virginia, 1985.

Polenberg, Richard, ed. In the Matter of J. Robert Oppenheimer: The Security Clearance Hearing. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Polmar, Norman, and Thomas B. Allen. Rickover: Controversy and Genius. New York: Simon & Schuster, 1982.

Powers, Thomas. Heisenberg’s War: The Secret History of the German Bomb. New York: Alfred A. Knopf, 1993.

Prochnau, William W., and Richard W. Larsen. A Certain Democrat: Senator Henry M. Jackson, A Political Biography. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, Inc., 1972.

Rabi, I. I., Robert Serber, Victor F. Weisskopf, Abraham Pais and Glenn T. Seaborg. Oppenheimer. New York: Charles Scribner’s Sons, 1969.

Reeves, Thomas C. The Life and Times of Joe McCarthy: A Biography. New York: Stein & Day, 1982.

Regis, Ed. Who Got Einstein’s Office? Reading, MA: Addison-Wesley, 1987.

Reston, James. Deadline: A Memoir. New York: Random House, 1991.

Rhodes, Richard. Dark Sun: The Making of the Hydrogen Bomb. New York: Simon & Schuster, 1995.

–—. The Making of the Atomic Bomb. New York: Simon & Schuster, 1986.

Rigden, John S. Rabi: Scientist and Citizen. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987.

Robertson, David. Sly and Able: A Political Biography of James F. Byrnes. New York: Norton, 1994.

Roensch, Eleanor Stone. Life Within Limits. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, 1993.

Romerstein, Herbert, and Eric Breindel. The Venona Secrets: Exposing Soviet Espionage and America’s Traitors. Washington, DC: Regnery, 2000.

Rosenstone, Robert A. Crusade of the Left: The Lincoln Battalion in the Spanish Civil War. New York: Pegasus, 1969.

Royal, Denise. The Story of J. Robert Oppenheimer. New York: St. Martin’s Press, 1969.

Saunders, Frances Stonor. The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters. New York: The New Press, 2000.

Schrecker, Ellen. Many Are the Crimes: McCarthyism in America. Boston: Little, Brown & Co., 1998.

–—. No Ivory Tower: McCarthyism and the Universities. New York: Oxford University Press, 1986.

Schwartz, Stephen I., ed. Atomic Audit: The Cost and Consequences of U. S. Nuclear Weapons Since 1940. Washington, DC: Brookings Institution Press, 1998.

Schwartz, Stephen. From West to East: California and the Making of the American Mind. New York: The Free Press, 1998.

Schweber, S. S. In the Shadow of the Bomb: Bethe, Oppenheimer and the Moral Responsibility of the Scientist. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

Seaborg, Glenn T. A Chemist in the White House. Washington, DC: American Chemical Society, 1998.

Segre, Emilio. Enrico Fermi: Physicist. Chicago: University of Chicago Press, 1970.

–—. A Mind Always in Motion: The Autobiography of Emilio Segre. Berkeley: University of California Press, 1993.

Serber, Robert. The Los Alamos Primer. Berkeley: University of California Press, 1992.

–—. with Robert P. Crease. Peace and War: Reminiscences of a Life on the Frontiers of Science. New York: Columbia University Press, 1998.

Sevareid, Eric. Small Sounds in the Night: A Collection of Capsule Commentaries on the American Scene. New York: Alfred A. Knopf, 1956.

Sherwin, Martin. A World Destroyed: Hiroshima and Its Legacies (3rd ed.). Stanford, CA: Stanford University Press, 2003. Originally published as A World Destroyed: The Atomic Bomb and the Grand Alliance. New York: Alfred A. Knopf, 1975.

Shirer, William L. Twentieth-Century Journey: A Native’s Return, 1945–1988. Boston: Little, Brown & Co., 1990.

Simpson, Christopher. Blowback: America’s Recruitment of Nazis and Its Effect on the Cold War. New York: Weidenfeld & Nicolson, 1988.

Singer, Gerald, ed. Tales of St. John and the Caribbean. St. John, VI: Sombrero Publishing Co., 2001.

Smith, Alice Kimball. A Peril and a Hope: The Scientists’ Movement in America: 1945–47. Cambridge, MA: MIT Press, 1965.

–—. and Charles Weiner, eds. Robert Oppenheimer: Letters and Recollections. Stanford, CA: Stanford University Press, 1995. Originally published in 1980 by Harvard University Press.

Smith, Richard Norton. The Harvard Century: The Making of a University to a Nation. New York: Simon & Schuster, 1986.

St. John People: Stories About St. John Residents by St. John Residents. St. John, VI: American Paradise Publishing, 1993.

Steeper, Nancy Cook. Gatekeeper to Los Alamos: The Story of Dorothy Scarritt McKibbin. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, 2003.

Stern, Philip M., with Harold P. Green. The Oppenheimer Case: Security on Trial. New York: Harper & Row, 1969.

Strauss, Lewis L. Men and Decisions. Garden City, NY: Doubleday, 1962.

Szasz, Ferenc Morton. The Day the Sun Rose Twice: The Story of the Trinity Site Nuclear Explosion, July 16, 1945. Albuquerque, NM: University of New Mexico Press, 1984.

Tanenhaus, Sam. Whittaker Chambers: A Biography. New York: Random House, 1997.

Taubman, William. Khrushchev: The Man and His Era. New York: Norton, 2000.

Teller, Edward, and Allen Brown. The Legacy of Hiroshima. New York: Doubleday, 1962.

Teller, Edward, with Judith Shoolery. Memoirs: A Twentieth-Century Journey in Science and Politics. Cambridge, MA: Perseus Publishing, 2001.

Terkel, Studs. The Good War: An Oral History of World War Two. London: Hamish Hamilton, 1985.

Thomas, Hugh. The Spanish Civil War. New York: Harper & Brothers, 1961.

Truman, Harry S. Memoirs by Harry S. Truman. Vol. 1, Year of Decisions, Garden City, NY: Doubleday & Co., 1955.

–—. Off the Record: The Private Papers of Harry S. Truman. Robert H. Ferrell, ed. New York: Penguin, 1982.

Trumpbour, John, ed. How Harvard Rules: Reason in the Service of Empire. Boston: South End Press, 1989.

United States Atomic Energy Commission, In the Matter of J. Robert Oppenheimer: Transcript of Hearing Before Personnel Security Board and Texts of Principal Documents and Letters. Foreword by Philip M. Stern. Cambridge, MA: MIT Press, 1971 (referred to in endnotes as “JRO hearing”).

Vidal, Gore. Palimpsest: A Memoir. New York: Random House, 1995.

Voros, Sandor. American Commissar. Philadelphia: Chilton Company, 1961.

Wang, Jessica. American Science in an Age of Anxiety: Scientists, Anticom-munism, and the Cold War. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999.

Weisskopf, Victor. The Joy of Insight: Passions of a Physicist. New York: Basic Books, 1991.

Werth, Alexander. Russia at War, 1941–1945. New York: Carroll & Graf, 1964.

Wheeler, John Archibald, with Kenneth Ford. Geons, Black Holes, and Quantum Foam: A Life in Physics. New York: W. W. Norton, 1998.

Weinstein, Allen. Perjury: The Hiss-Chambers Case. New York: Alfred A. Knopf, 1978.

–—. and Alexander Vassiliev. The Haunted Wood: Soviet Espionage in America – The Stalin Era. New York: Random House, 1999.

Wigner, Eugene. The Recollections of Eugene P. Wigner as Told to Andrew Szanton. New York: Plenum Press, 1992.

Williams, Robert Chadwell. Klaus Fuchs: Atomic Spy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987.

Wilson, Edmund. The Fifties: From the Notebooks and Diaries of the Period, ed. Leon Edel. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1986.

Wilson, Jane S. All in Our Time. Chicago: Bulletin of the Atomic Scientists, 1974.

Wilson, Jane S., and Charlotte Serber, eds. Standing By and Making Do: Women of Wartime Los Alamos. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, 1988.

Wirth, John D., and Linda Harvey Aldrich. Los Alamos: The Ranch School Years, 1917–1943. Albuquerque, NM: University of New Mexico Press, 2003.

Ybarra, Michael J. Washington Gone Crazy: Senator Pat McCarran and the Great American Communist Hunt. Hanover, NH: Steerforth Press, 2004.

Yoder, Edwin M., Jr. Joe Alsop’s Cold War: A Study of Journalistic Influence and Intrigue. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1995.

York, Herbert. The Advisors: Oppenheimer, Teller, and the Superbomb. Stanford, CA: Stanford University Press, 1976, 1989.

Zubok, Vladislav, and Constantine Pleshakov. Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Khrushchev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Статьи и диссертации

Alperovitz, Gar, and Kai Bird. “The Centrality of the Bomb,” Foreign Policy, Spring 1994.

Barnett, Lincoln. “J. Robert Oppenheimer,” Life, 10/10/49.

Bernstein, Barton J. “Eclipsed by Hiroshima and Nagasaki: Early Thinking about Tactical Nuclear Weapons,” International Security, vol. 15, Spring 1991.

–—. “Four Physicists and the Bomb: The Early Years, 1945–1950,” Historical Studies in Physical Sciences, vol. 18, no. 2, 1988.

–—. “Interpreting the Elusive Robert Serber: What Serber Says and What Serber Does Not Explicitly Say,” Studies in History and Philosophy of Modern Physics, vol. 32, no. 3, 2001, pp. 443–86.

–—. “In the Matter of J. Robert Oppenheimer,” Historical Studies in the Physical Sciences, vol. 12, part 2, 1982.

–—. “The Oppenheimer Loyalty-Security Case Reconsidered,” Stanford Law Review, July 1990.

–—. “Oppenheimer and the Radioactive-Poison Plan,” Technology Review, May-June 1985.

–—. “Reconsidering the Atomic General: Leslie R. Groves,” The Journal of Military History, July 2003.

–—. “Seizing the Contested Terrain of Early Nuclear History: Stimson, Conant, and Their Allies Explain the Decision to Use the Atomic Bomb,” Diplomatic History 17, Winter 1993.

Bernstein, Jeremy. “Profiles: Physicist,” The New Yorker, 10/13/75 and 10/20/75.

Birge, Raymond T. “History of the Physics Department,” vol. 4, “The Decade 1932–1942,” unpublished manuscript, University of California, Berkeley.

Boulton, Frank. “Thomas Addis (1881–1949): Scottish Pioneer in Haemophilia Research,” Journal of the Royal College of Physicians of Edinburgh, no. 33, 2003, pp. 135–42.

Bundy, McGeorge. “Early Thoughts on Controlling the Nuclear Arms Race.” International Security, Fall 1982.

–—. “The Missed Chance to Stop the H-Bomb,” New York Review of Books, 5/13/82.

Coughlan, Robert. “The Tangled Drama and Private Hells of Two Famous Scientists,” Life, 12/13/63.

–—. “The Equivocal Hero of Science: Robert Oppenheimer,” Life, February 1967.

Davis, Harry M. “The Man Who Built the A-Bomb,” New York Times Magazine, 4/18/48.

Day, Michael A. “Oppenheimer on the Nature of Science.” Centaurus, vol. 43, 2001.

“The Eternal Apprentice,” Time, 11/8/48.

Galison, Peter, and Barton J. Bernstein. “In Any Light: Scientists and the Decision to Build the Superbomb, 1952–54,” Historical Studies in Physical Sciences, vol. 19.

Gibney, Nancy. “Finding Out Different,” in St. John People: Stories about St. John Residents by St. John Residents. St. John V. I.: American Paradise Publishing, 1993.

Green, Harold P. “The Oppenheimer Case: A Study in the Abuse of Law,” Bulletin of the Atomic Scientists, September 1977.

Gundel, Jeremy. “Heroes and Villains: Cold War Images of Oppenheimer and Teller in Mainstream American Magazines,” July 1992, Occasional Paper 92–1, Nuclear Age History and Humanities Center, Tufts University.

Hershberg, James G. “The Jig Was Up: J. Robert Oppenheimer and the International Control of Atomic Energy, 1947–49.” Paper presented at Oppenheimer Centennial Conference, Berkeley, CA, 4/22–24/04.

Hijiya, James A. “The Gita of J. Robert Oppenheimer,” Proceedings of the American Philosophical Society, vol. 144, no. 2, June 2000.

Holton, Gerald. “Young Man Oppenheimer,” Partisan Review, vol. XLVIII, 1981.

Kempton, Murray. “The Ambivalence of J. Robert Oppenheimer,” Esquire, December 1983.

Leffler, Melvyn. “Inside Enemy Archives: The Cold War Re-Opened,” Foreign Affairs, Summer 1996.

Lemley, Kevin V., and Linus Pauling. “Thomas Addis,” Biographical Memoirs, vol. 63. Washington, DC: National Academy of Sciences, 1994.

Morgan, Thomas B. “A Visit with J. Robert Oppenheimer,” Look, 4/1/58.

–—. “With Oppenheimer, on an Autumn Day: A Thoughtful Man Talks Searchingly About Science, Ethics, and Nuclear War on a Quiet Afternoon During a Bad Time,” Look, 12/27/66.

Newman, Steven Leonard. “The Oppenheimer Case: A Reconsideration of the Role of the Defense Department and National Security.” Dissertation, New York University, February 1977.

Oppenheimer, Robert. “Niels Bohr and Atomic Weapons,” New York Review of Books, 12/17/64.

–—. “On Albert Einstein,” New York Review of Books, 3/17/66.

Preuss, Paul. “On the Blacklist,” Science, June 1983, p. 35.

Rhodes, Richard. “I Am Become Death…” American Heritage, vol. 28, no. 6, 1987, pp. 70–83.

Rosenberg, David Alan. “The Origins of Overkill: Nuclear Weapons and American Strategy, 1945–60,” International Security, no. 7, Spring 1983.

Sanders, Jane A. “The University of Washington and the Controversy Over J. Robert Oppenheimer,” Pacific Northwest Quarterly, January 1979.

Stern, Beatrice M. A History of the Institute for Advanced Study, 1930–1950, p. 613, unpublished manuscript, archives, Institute for Advanced Studies.

Szasz, Ferenc M. “Great Britain and the Saga of J. Robert Oppenheimer,” War in History, vol. 2, no. 3, 1995.

Thorpe, Charles Robert. “J. Robert Oppenheimer and the Transformation of the Scientific Vocation,” Dissertation, UC-San Diego, 2001.

–—. and Steven Shapin. “Who Was J. Robert Oppenheimer?” Social Studies of Science, August 2000.

Trilling, Diana. “The Oppenheimer Case: A Reading of the Testimony,” Partisan Review, November-December 1954.

Wilson, Robert. “Hiroshima: The Scientists’ Social and Political Reaction,” Proceedings of the American Philosophical Society, September 1996.

Рукописные собрания

Acheson, Dean (YUL)

Barnard, Chester (Harvard Business School Library)

Baruch, Bernard (PUL)

Bethe, Hans (CUL)

Bohr, Niels (AIP)

Bush, Vannevar (LC and MIT)

Byrnes, James F. (CU)

Clark, Grenville (Dartmouth College)

Clayton, William (HSTL)

Clifford, Clark (HSTL)

Committee to Frame a World Constitution (University of Chicago)

Compton, Arthur (Washington University)

Compton, Karl (MIT)

Conant, James B. (HU)

DuBridge, Lee (Caltech)

Dulles, John Foster (PUL and DDEL)

Eisenhower, Dwight D., Presidential Papers collections (DDEL)

Federation of Atomic Scientists and numerous associated manuscript collections such as Atomic Scientists of Chicago, Fermi papers and Hutchins papers (University of Chicago)

Forrestal, James (PUL)

Frankfurter, Felix (LC and Harvard Law School)

Groves, Leslie, Record Group (RG) 200, National Archives (NA)

Harriman, Averell (LC and Kai Bird personal archive)

Lamont, Lansing (HSTL)

Lawrence, E. O. (UCB)

Lilienthal, David (PUL)

Lippmann, Walter (YUL)

McCloy, John J. (Amherst College archives)

Niebuhr, Reinhold. (LC)

Oppenheimer, J. Robert (LOC and IAS)

Osborn, Frederick (HSTL)

Patterson, Robert (LC)

Peters, Bernard (Niels Bohr Archive, Copenhagen)

Roosevelt, Franklin D., Presidential Papers collection (Roosevelt Library)

Stimson, Henry L. (YUL)

Strauss, Lewis L. (HHL)

Szilard, Leo (UCSDL)

Tolman, Richard (Caltech)

Truman, Harry S., Presidential Papers collections (HSTL)

University of Michigan records of the theoretical physics summer schools during the 1930s

Urey, Harold (UCSDL)

Wilson, Carroll (MIT)

Собрания правительственных документов

Atomic Energy Commission, National Archives

Manhattan Engineering District, Harrison-Bundy files, RG 77, NA

National Defense Research Council and Office of Scientific Research and Development, RG 227, NA

Federal Bureau of Investigation records on J. Robert Oppenheimer, FBI Headquarters, Washington, DC (Name files: J. Robert Oppenheimer, Katherine Oppenheimer, Frank Oppenheimer, Haakon Chevalier, and Klaus Fuchs)

Los Alamos National Laboratory Archives, numerous files

Secretary of Defense Papers, RG 330, NA

Secretary of War Papers, RG 107, NA

Joint Committee on Atomic Energy, RG 128, NA

Special Committee on Atomic Energy, RG 46, NA

Department of State, AEC files and the records of the Special Assistant to the Secretary of State for atomic energy matters, RG 50, NA

Интервью

Перечисленные ниже интервью были взяты Мартином Шервином (MS), Каем Бердом (KB), Джоном Элсом (JE), Элис Кимбалл Смит (AS) и Чарльзом Вайнером (CW). Стенограммы интервью Шервина и Берда находятся в распоряжении авторов. Интервью Джона Элса были взяты для его документального фильма 1980 года «День после «Тринити», и мы благодарны, что нам разрешили процитировать их. Интервью Смит и Вайнера были взяты для отредактированного ими сборника «Роберт Оппенгеймер: письма и воспоминания». Хотя Смит и Вайнер любезно предоставили нам копии этих интервью для использования в этой книге, большинство стенограмм их интервью хранятся в архивах Программы устной истории Массачусетского технологического института в Кембридже, штат Массачусетс.

Anderson, Carl, 3/31/83 (MS)

Bacher, Jean, 3/29/83 (MS)

Bacher, Robert, 3/29/83 (MS)

Barlas, June, 1/19/82 (MS); 3/28/01 (KB)

Bernheim, Frederic, 10/27/75 (CW)

Bethe, Hans, 7/13/79 (JE); 5/5/82 (MS)

Bohm, David, 6/15/79 (MS)

Boyd, William, 12/21/75 (AS)

Bradbury, Norris, 1/10/85 (MS)

Bundy, McGeorge, 12/2–3/92 (KB)

Chance, Ellen, 5/10/79 (MS)

Cherniss, Harold F., 4/21/76 (AS); 5/23/79 (MS); 11/10/76 (AS)

Chevalier, Haakon, 6/29/82, 7/15/82 (MS)

Chevalier, Haakon, Jr., 3/9/02 (MS)

Christy, Robert, 3/30/83 (MS)

Colgate, Sterling, 11/12/79 (JE)

Compton, Margaret, 4/3/76 (AS)

Crane, Horace Richard, 4/8/83 (MS)

Dale, Betty, 1/21/82 (MS)

Denham, Irva Claire, 1/20/82 (MS)

Denham, John, 1/20/82 (MS)

DeWire, John, 5/5/82 (MS)

DuBridge, Lee, 3/30/83 (MS)

Duffield, Priscilla Greene, 1/2/76 (AS)

Dyer-Bennett, John, 5/15/01 (KB phone interview)

Dyson, Freeman, 12/10/79 (JE); 2/16/84 (MS)

Ecker, Allan, 7/16/91 (MS)

Edsall, John, 7/16/75 (CW)

Edwards, Steve, 1/18/82 (MS)

Ericson, Sabra, 1/13/82 (MS)

Fergusson, Francis, 4/23/75, 4/21/76 (AS); 6/8/79, 6/18/79, 6/23/79, 7/7/79 (MS)

Fontenrose, Joseph, 3/25/83 (MS)

Fowler, William A., 3/29/83 (MS)

Frank, Sis, 1/18/82 (MS)

Freier, Phyllis, 3/5/83 (MS)

Friedan, Betty, 1/24/01 (KB)

Friedlander, Gerhart, 4/30/02 (MS)

Garrison, Lloyd, 1/31/84 (KB)

Geurjoy, Edward, 6/26/04 (KB)

Gibney, Ed, 3/26/01 (KB)

Gibney, Eleanor, 3/27/01 (KB)

Green, John and Irva, 2/20/82 (MS)

Goldberger, Marvin, 3/28/83 (MS)

Goldberger, Mildred, 3/3/83 (MS)

Gordon, Lincoln, 5/18/04 (KB phone interview)

Hammel, Edward, 1/9/85 (MS)

Hawkins, David, 6/5/82 (MS)

Hempelmann, Louis, MD, 8/10/79 (MS)

Hein, Hilde Stern, 3/11/04 (KB)

Hiilivirta, Inga, 1/16/82 (MS); 3/26/01 (KB)

Hobson, Verna, 7/31/79 (MS)

Horgan, Paul, 3/3/76 (AS)

Jadan, Doris and Ivan, 1/18/82, 3/26/01 (MS); 3/28/01 (KB)

Jenkins, Edith Arnstein, 5/9/02 (interview by Gregg Herken); 7/25/02 (KB phone interview)

Kamen, Martin D., 1/18/79 (MS)

Kayser, Jane Didisheim, 6/4/75 (CW)

Kelman, Dr. Jeffrey, 2/3/01 (KB)

Kennan, George F., 5/3/79 (MS)

Langsdorf, Babette Oppenheimer, 12/1/76 (AS)

Lilienthal, David E., 10/14/78 (MS)

Lomanitz, Rossi, 7/11/79 (MS)

Manfred, Ken Max (Friedman), 1/14/82 (MS)

Manley, John, 1/9/85 (MS)

Mark, J. Carson, 12/19/79 (JE)

Marks, Anne Wilson, 3/5/02, 3/14/02, 5/9/02 (KB)

Marquit, Irwin, 3/6/83 (MS)

McCloy, John J., 7/10/86 (KB)

McKibbin, Dorothy, 1/1/76 (AS); 7/20/79, 12/10/79 (JE)

Motto, Dr. Jerome, 3/14/01 (KB phone interview)

Mirsky, Jeanette, 11/10/76 (AS)

Morrison, Philip, 6/21/02 (MS); 10/17/02 (KB phone interview)

Nedelsky, Leo, 12/7/76 (AS)

Nelson, Steve and Margaret, 6/17/81 (MS)

Nier, Alfred, 3/5/83 (MS)

Oppenheimer, J. Robert, 11/18/63 (interview by T. S. Kuhn), AIP, APS

Oppenheimer, Frank, 2/9/73 (CW); 3/17/75, 4/14/76 (AS); 12/3/78 (MS)

Oppenheimer, Peter, 7/79 (MS); 9/23–24/04 (KB)

Peierls, Sir Rudolph, 6/5–6/79 (MS)

Phillips, Melba, 6/15/79 (MS)

Pines, David, 6/26/04 (KB)

Plesset, Milton, 3/28/83 (MS)

Pollak, Inez, 4/20/76 (AS)

Purcell, Edward, 3/5/79 (MS)

Rabi, I. I., 3/12/82 (MS)

Rosen, Louis, 1/9/85 (MS)

Rotblat, Joseph, 10/16/89 (MS)

St. Clair, Fiona and William, 2/17/82 (MS)

Serber, Robert, 3/11/82 (MS); 12/15/79 (JE)

Sherr, Patricia, 2/20/79 (MS)

Silverman, Albert, 8/9/79 (MS)

Silverman, Judge Samuel, 7/16/91 (MS)

Smith, Alice Kimball, 4/26/82 (MS)

Smith, Herbert, 8/1/74 (CW); 7/9/75 (AS)

Stern, Hans, 3/4/04 (KB phone interview)

Stratchel, John, 3/19/80 (MS)

Strunsky, Robert, 4/26/79 (MS)

Smyth, Henry DeWolf, 3/5/79 (MS)

Tatlock, Hugh, 2/01 (MS)

Teller, Edward, 1/18/76 (MS)

Uehling, Edwin and Ruth, 1/11/79 (MS)

Uhlenbeck, Else, 4/20/76 (AS)

Ulam, Stanislaw L., 7/19/79 (MS)

Ulam, Stanislaw and Francoise, 1/15/80 (JE)

Voge, Hervey, 3/23/83 (MS)

Wallerstein, Dr. Robert S., 3/19/01 (KB phone interview)

Weinberg, Joseph, 8/11/79; 8/23/79 (MS)

Weisskopf, Victor, 3/23/79; 4/21/82 (MS)

Whidden, Georgia, 4/25/03 (KB)

Wilson, Robert, 4/23/82 (interview by Owen Gingrich)

Wyman, Jeffries, 5/28/75 (CW)

Yedidia, Avram, 2/14/80 (MS)

Zorn, Jans, 4/8/83 (MS)

Выражение признательности за предоставление иллюстраций

American Institute of Physics, Emilio Segre Visual Archives (AIP)

AP/Wide World Photos (AP)

The Bancroft Library, University of California, Berkeley (Bancroft)

Bird-Sherwin Collection (BS)

Joe Bukowski (Bukowski)

Bulletin of the Atomic Scientists, courtesy AIP, Emilio Segre Visual Archives (AIP-BAS)

Courtesy of the Archives, California Institute of Technology (Caltech)

Alfred Eisenstadt/Time & Life Pictures/Getty Images (Eisenstadt)

Ernest Orlando Lawrence Berkeley National Laboratory, courtesy AIP Emilio Segre Visual

Archives, Physics Today Collection (AIP-PTC)

Nancy Rodger © Exploratorium, www.exploratorium.edu

Federal Bureau of Investigation (FBI)

Courtesy of the Harvard University Archives (Harvard)

Herblock © 1950 The Washington Post Co., from Herblock’s Here and Now (Simon & Schuster, 1955) (Herblock)

Inga Hiilivirta (Hiilivirta)

J. Robert Oppenheimer Memorial Committee Photographs (JROMC)

Yousuf Karsh/Retna Ltd. (Karsh)

Lawrence Berkeley National Lab (Berkeley)

Los Alamos National Laboratory Archives (LANL)

Anne Wilson Marks (Marks)

National Academy of Sciences (NAS)

National Archives (NA)

Niels Bohr Archive, courtesy AIP Emilio Segre Visual Archives (Bohr)

Courtesy Northwestern University Archives (Northwestern)

Alan W. Richards, Princeton, N.J., courtesy AIP Emilio Segre Visual Archives (Richards)

Barbara Sonnenberg (Sonnenberg)

Ulli Steltzer (Steltzer)

Dr. Hugh Tatlock (Tatlock)

Time & Life Pictures/Getty Images (Getty)

United Press International, courtesy AIP Emilio Segre Visual Archives, Physics Today Collection (UPI)

Courtesy of University of North Carolina Archives (UNC)

Herve Voge (Voge)

R.V.C. Whitehead/J. Robert Oppenheimer Memorial Committee (Whitehead)

Yosuke Yamahata, Nagasaki, August 10, 1945, National Archives. © Shogo Yamahata/ courtesy: IDG Films. Photo restoration by TX Unlimited (Yamahata)

Insert Page 1: Julius with baby JRO, JROMC; portrait of Ella, Sonnenberg; portrait of Julius, Sonnenberg. Page 2: JRO playing, JROMC; Ella and JRO, LANL; JRO with chin in hand, JROMC. Page 3: JRO on horseback, JROMC; JRO as young man, AIP; young JRO and Frank, AIP. Page 4: Paul Dirac, NA; Max Born, NA; JRO with Kramers, AIP; JRO and others on a boat, AIP. Page 5: Fowler, JRO, and Alvarez, AIP; JRO in Caltech courtyard, Caltech; Serber at blackboard, Berkeley. Page 6: Lawrence with JRO leaning on car, AIP; JRO with horse, LANL; The authors at Perro Caliente, BS. Page 7: JRO with Fermi and Lawrence, Berkeley; Joe Weinberg, Lomanitz, Bohm, and Freidman, NA; Niels Bohr, AP. Page 8: Jean Tatlock facing camera, Tat- lock; Dr. Thomas Addis, NAS; FBI document, FBI. Page 9: Hoke Chevalier, Johan Hagemeyer Portrait Collection, Bancroft; George Eltenton, Voge; Col. Boris Pash, NA; Martin Sherwin with Chevalier, BS. Page 10: Kitty in jodhpurs, BS; Kitty passport photo, BS; Kitty in lab, BS. Page 11: JRO’s lab pass, BS; Kitty smoking on couch, JROMC; Kitty smiling, JROMC. Page 12: Kitty and Peter, JROMC; JRO feeding baby Peter, JROMC. Page 13: JRO at Los Alamos party, LANL; Dorothy McGibbin, JRO, and Victor Weisskopf, LANL. Page 14: JRO et al. at a lecture, LANL; Hans Bethe portrait, NA; Frank Oppenheimer inspecting instrument, Berkeley; Groves with Stimson, NA. Page 15: JRO pouring coffee, AIP; JRO silhouetted, LANL; Trinity test explosion, LANL. Page 16: Panorama of Hiroshima, NA; Mother and child survivors in Nagasaki, Yamahata. Page 17: JRO et al. at machine, AIP-PTC; Physics Today cover, UPI; JRO, Conant, and Vannevar Bush in tuxedos, Harvard. Page 18: Frank Oppenheimer in lab, NA; Frank and cow, AP; Anne Wilson Marks in boat, Marks; Richard and Ruth Tolman, BS. Page 19: Cover of TIME, Getty; JRO et al. with airplane, LANL; JRO et al. at Harvard, Harvard. Page 20: Olden Manor, BS; Kitty, Toni, and Peter outside Olden Manor, Whitehead. Page 21: JRO, Toni, and Peter in grass, Sonnenberg; Kitty in greenhouse, Eisenstadt. Page 22: JRO and Neumann in Princeton, Richards; JRO teaching class, Eisenstadt. Page 23: JRO with Eleanor Roosevelt and others, Getty; JRO portrait, NA; JRO with Greg Breit, NA. Page 24: Herblock cartoon, Herblock; Lewis Strauss portrait, NA; JRO walking with cigarette, Getty. Page 25: Ward Evans, Northwestern; Gordon Gray, UNC; Henry DeWolf Smyth, NA; Eugene Zuchert, NA; Roger Robb, Getty. Page 26: Toni on horse, BS; Kitty and JRO, BS; Peter in coat and tie, JROMC. Page 27: Kitty sailing, BS; JRO sailing, BS; Oppenheimer family on beach, JROMC. Page 28: Neils Bohr and JRO on couch, Bohr; Kitty and JRO in Japan, JROMC. Page 29: Oppie smoking pipe, Steltzer; JRO and Jackie Kennedy, Getty; Frank Oppenheimer at Exploratorium, Exploratorium. Page 30: JRO with Kitty receiving Fermi prize, JROMC; JRO with LBJ, Berkeley; JRO shaking hands with Teller, Getty. Page 31: JRO at beach house, Bukowski; Toni on floor, BS; Toni, Inga, Kitty, and Doris on swing, Hiilivirta. Page 32: Portrait of JRO, Steltzer. Part Title I: JRO as young man, AIP-BAS. Part Title II: JRO at blackboard, JROMC. Part Title III: JRO and Groves at Trinity site, AP. Part Title IV: Einstein and JRO, Eisenstadt. Part Title V: JRO in profile, Karsh.

Иллюстрации

Примечания

1

Перевод В. Боруховича. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Перевод Э. Линецкой.

3

Кеннан был глубоко тронут энергичной реакцией Оппенгеймера. Бывший дипломат пересказал эту историю в 2003 году, отмечая сотую годовщину со дня рождения. На этот раз слезы стояли в его глазах. – Примеч. авторов.

4

Оппенгеймеры потратили на произведения искусства целое состояние. Например, в 1926 году Юлиус заплатил за «Первые шаги» Ван Гога 12 900 долларов. – Примеч. авторов.

5

Несколько десятилетий спустя одноклассница Роберта Дэйзи Ньюман вспоминала: «Когда он сталкивался с трудностями из-за своего идеализма, я видела, что это было логическим следствием его превосходной образованности в области этики. Верный ученик Феликса Адлера и Джона Лавджоя Эллиота всегда поступает по совести, каким бы неразумным ни казался его выбор». (Из письма Ньюман Элис Л. Смит, 17/02/1977, архив переписки Смит, собрание Шервина). – Примеч. авторов.

6

Любовь побеждает все (лат.).

7

И он действительно не забыл. Через несколько десятков лет Оппенгеймер найдет для Фергюссона место в принстонском Институте перспективных исследований. – Примеч. авторов.

8

Перевод А. Франковского.

9

Через двадцать с лишним лет другой физик, Джон Уилер, попытался перевести разговор с Оппенгеймером на его старую работу об истощившихся нейтронных звездах. Однако Роберт больше не проявил интереса к ставшей горячей для физиков теме. – Примеч. авторов.

10

Молодыми девушками из Нью-Йорка (фр.).

11

Этот древний эпос совершенно очевидно взял Оппенгеймера за душу. Однако, когда его старый друг по цюрихским дням Исидор Раби остановился проездом в Беркли и узнал, что Оппи изучает санскрит, он удивился: «Почему не Талмуд?» – Примеч. авторов.

12

Фил Моррисон запомнил, что помогал Оппенгеймеру рассылать памфлет, написанный им и анализирующий нападение СССР на Финляндию осенью 1939 года. Копия этого памфлета не сохранилась. – Примеч. авторов.

13

Более чем через год после публикации памфлета в апреле 1940 года Оппенгеймер писал Эду и Рут Юлингам: «Мои собственные мысли im Kleinem (по мелочам. – искаж. нем.) о том, что будет происходить здесь, в стране или в мире, пасмурны донельзя. Мне кажется, мы пойдем на войну – группировка Рузвельта одержит верх над Линдбергом. Я не думаю, что нацисты подпустят нас к себе. В будущем, мне кажется, группа Херста – Линдберга выгонит «гуманитариев» из состава администрации. Я не предвижу ничего хорошего на долгое время; единственное отрадное явление в наших краях – это сила, твердость и политическое развитие профсоюзного движения». – Примеч. авторов.

14

Когда позднее Сербер столкнулся с угрозой лишения секретного доступа, он благоразумно предпочел уничтожить эту корреспонденцию. – Примеч. авторов.

15

Те немногие документы, что доступны в советских архивах, свидетельствуют, что в НКВД знали о работе Оппенгеймера над проектом «Энормоз» – такое кодовое название НКВД присвоило Манхэттенскому проекту. Его считали сочувствующим сторонником или даже негласным членом Коммунистической партии, и поэтому его отказ идти на какие-либо контакты вызвал особенное раздражение.

Тем не менее версия, утверждающая, что Оппенгеймер был завербован, далека от истины. Нет никаких достоверных улик, позволяющих обвинить его в шпионаже. Оппенгеймер упоминается в двух документах советской разведки того времени. Датированная 2 октября 1944 года докладная записка первого заместителя наркома НКВД Всеволода Меркулова своему начальнику Лаврентию Берии вроде бы изобличает Оппенгеймера как источника сведений «о состоянии работ (о проблеме урана) и развитии за границей». Меркулов утверждает, что «в 1942 г. один из руководителей научных работ (по урану) в США проф. Оппенгеймер (негласный член) аппарата (т. Броудера) проинформировал нас о начале работ. По просьбе тов. Хейфеца… им было оказано содействие в допуске к исследованиям наших проверенных источников, в том числе родственника (т. Броудера)». [См. Jerrold L. & Leona P. Schecter, Sacred Secrets: How Soviet Intelligence Operations Changed American History, Washington, DC: Brassey’s, 2002.] Однако данное утверждение и то, что находившийся в Сан-Франциско агент НКВД Григорий Хейфец когда-либо встречался с Оппенгеймером, не подтверждается ни одним свидетельством. При дальнейшем рассмотрении быстро становится ясно, что утверждение Меркулова преследовало единственную цель – набить цену агенту в Сан-Франциско и спасти его жизнь. Летом 1944 года Хейфец внезапно был отозван в Москву «как не справившийся с работой». Хейфеца подозревали в том, что он стал двойным агентом, и он понимал, что его жизнь находится в опасности. Запустив утку о вербовке Оппенгеймера как источника информации об американском проекте атомной бомбы, Хейфец сохранил и должность, и жизнь.

К тому же еще один документ советского времени прямо противоречит записке Меркулова 1944 года. Бывший офицер КГБ Александр Васильев сделал выписки из советских архивов и впоследствии сообщил, что в феврале 1944 года Меркулов получил донесение с характеристикой на Оппенгеймера. «По нашим данным, Роберт Оппенгеймер разрабатывается соседями (ГРУ – военной разведкой СССР) с июня 1942 г. – его привлечение не представляется возможным. В случае, если Оппенгеймер ими завербован, необходимо оформить его передачу нам. Если вербовка проведена не была, то получить от соседей все имеющиеся на Оппенгеймера материалы и начать активную разработку его через имеющиеся у нас подходы… “Луча” [Фрэнка Оппенгеймера], также профессора Калифорнийского университета и члена землячества, но политически более близкого нам, чем [Роберт Оппенгеймер]».

Этот документ подтверждает, что в начале 1944 года Оппенгеймер не был завербован НКВД как источник, агент или шпион. И, разумеется, к 1944 году Оппенгеймер жил за колючей проволокой в Лос-Аламосе, что практически исключало любую возможность его вербовки, так как Гровс и контрразведка сухопутных войск США не спускали с него глаз двадцать четыре часа в сутки. – Примеч. авторов.

16

«Малыш» – первая в мире боевая атомная бомба весом 4,4 тонны была сброшена на Хиросиму с бомбардировщика В-29 под названием «Энола Гэй». – Примеч. авторов.

17

Во время слушания 1954 года это утверждение было приписано Оппенгеймеру. – Примеч. авторов.

18

Сокр. от Communist Infiltration into Radiation Laboratory – Коммунистическая инфильтрация радиационной лаборатории.

19

Харви, очевидно, напутал с датами. – Примеч. авторов.

20

С годами предположение об участии Фрэнка Оппенгеймера в плане Элтентона высказали такие вдумчивые историки, как Ричард Родс, Грегг Геркен, Ричард Г. Хьюлетт и Джек М. Холл. – Примеч. авторов.

21

Название вышедшей в 1944 году книги Эрнеста Ганна об экипаже самолета, потерпевшего катастрофу в диких безлюдных местах, по которой в 1953 году был снят одноименный фильм с Джоном Уэйном в главной роли.

22

В 1995 году Джозеф Ротблат получил Нобелевскую премию за вклад в ядерное разоружение. – Примеч. авторов.

23

Исследователи сходятся во мнении, что ничего похожего на эти строки нет в «Бхагавадгите». Буш цитировал Оппенгеймера по памяти через 25 лет после того дня, когда они были произнесены; к тому же Оппенгеймер цитировал древнеиндийские источники в своем вольном переводе с санскрита, а не по известной версии перевода.

24

Лоуренс, репортер «Нью-Йорк таймс», потом заявил, что никогда не забудет «сокрушительный эффект» слов Оппенгеймера. Любопытно, однако, что он не упомянул цитату из «Бхагавадгиты» ни в газетных статьях 1945 года, ни в своей книге «Заря над нулевой точкой – история атомной бомбы», изданной в 1947 году. Цитата была впервые использована в статье 1948 года для журнала «Тайм» и опубликованной в 1959 году книге «Люди и атомы». Не исключено, что Лоуренс заимствовал фразу из публикации «Ярче тысячи солнц» Роберта Юнга, увидевшей свет в 1958 году. – Примеч. авторов.

25

Не спорю (лат.) – фраза, означающая в юридической практике отказ от претензий к другой стороне.

26

Перевод Д. Щедровицкого.

27

Оскорбление его величества (фр.).

28

Джексон, в свою очередь, оказал влияние на неоконсерваторов, разработавших в 2003 году доктрину превентивной войны Буша. Ричард Перл, с 1969 по 1979 год служивший главным советником Джексона по внешней политике, сообщил Кауфману: «Его [Джексона] горячее стремление к созданию противоракетной обороны, скептическое отношение к разрядке и переговорам об ограничении стратегических вооружений (ОСВ) проистекало из прежнего опыта и выводов из него: если бы он послушал ученых, выступавших против водородной бомбы, Сталин захватил бы монополию и у нас возникли бы серьезные неприятности». – Примеч. авторов.

29

Обвинитель Уильям Хитц был тоже возмущен. Он заявил членам большого жюри, предъявившим обвинение Вайнбергу: «У нас достаточно улик, чтобы повесить сукина сына. Но они незаконны, и мы не можем их предоставить». В действительности же полученные в результате слежки улики имели сомнительный характер. – Примеч. авторов.

30

Здесь и далее перевод Э. Линецкой.

31

Время оправдало выбор Оппенгеймера. Броудер сделал блестящую карьеру, в 1999 году президент США Билл Клинтон вручил ему Национальную медаль в области науки – высшую награду в сфере науки и инженерного дела. – Примеч. авторов.

32

В тот же день Стросс позвонил в ФБР и повторил просьбу к Гуверу от 1 декабря установить прослушивание домашнего и служебного телефонов Оппенгеймера. Прослушка была установлена в Олден-Мэноре в 10.20 утра 1 января 1954 года. – Примеч. авторов.

33

Перевод Р. Райт-Ковалевой.

34

Когда ФБР спросило об этом Оппенгеймера, он категорически отрицал, что Шевалье когда-либо выходил на него или что он говорил с братом о запросе Элтентона. – Примеч. авторов.

35

В действительности эти строки принадлежат английскому поэту Джону Драйдену.

36

Теллер был не единственным свидетелем, кого Робб обработал перед заслушиванием. Однажды помощник Гаррисона Аллан Эккер, работая в зале заседаний, засиделся допоздна и услышал громкие голоса в коридоре. «Кто-то проигрывал магнитофонную запись», – рассказывал Эккер. Он видел, как Робб и еще несколько человек, которым предстояло стать свидетелями, выходят из комнаты. «Мистер Робб позвал будущих свидетелей прослушать запись допроса [Оппенгеймера полковником Пашем в августе 1943 года]». – Примеч. авторов.

37

В 1957 году советские спецслужбы пытались шантажировать Олсопа фотографиями, сделанными во время тайного гомосексуального свидания. Стросс позаботился о том, чтобы письма, связанные с инцидентом, оказались в личном сейфе директора ЦРУ Аллена Даллеса. – Примеч. авторов.

38

Нэш стал прообразом для повести «Игры разума» Сильвии Назар и одноименного кинофильма. – Примеч. авторов.

39

Книга Стерна является наиболее полным описанием дисциплинарного слушания Оппенгеймера. К хорошим публикациям также можно отнести «Слушание Оппенгеймера» Джона Мейджора (Нью-Йорк, «Стейн энд Дэй», 1971 г.), «Возвращаясь к делу о лояльности Оппенгеймера и безопасности» Бартона Д. Бернстейна («Стэнфорд лоу ревью» № 42, июль 1990 г.) и «Дело Оппенгеймера: суд над системой безопасности» Чарльза П. Кертиса (Нью-Йорк, «Чилтон», 1964 г.). – Примеч. авторов.

Content

Кай Берд, Мартин Дж. Шервин
Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея

Предисловие

Пролог

Часть первая

Глава первая. «Всякую новую мысль он воспринимал как само совершенство»

Глава вторая. «В своей темнице»

Глава третья. «Мне здесь довольно плохо»

Глава четвертая. «Работа, слава Богу, трудна и почти приятна»

Глава пятая. «Это я, Оппенгеймер»

Глава шестая. «Оппи»

Глава седьмая. «Ним-ним-мальчики»

Часть вторая

Глава восьмая. «В 1936 году мои интересы начали меняться»

Глава девятая. « вырезал его и отправил»

Глава десятая. «Все более и более уверенно»

Глава одиннадцатая. «Я женюсь на вашей знакомой, Стив…»

Глава двенадцатая. «Мы перетягивали “Новый курс” на сторону левых»

Глава тринадцатая. «Координатор быстрого разрыва»

Глава четырнадцатая. «Дело Шевалье»

Часть третья

Глава пятнадцатая. «Он стал большим патриотом»

Глава шестнадцатая. «Слишком много секретности»

Глава семнадцатая. «Оппенгеймер говорит правду…»

Глава восемнадцатая. «Самоубийство, мотив не установлен»

Глава девятнадцатая. «Ты не хочешь ее удочерить?»

Глава двадцатая. «Бор был богом, а Оппи – пророком его»

Глава двадцать первая. «Воздействие “штучки” на цивилизацию»

Глава двадцать вторая. «Теперь мы все сукины дети»

Часть четвертая

Глава двадцать третья. «Бедные человечки»

Глава двадцать четвертая. «Мне кажется, что мои руки запачканы кровью»

Глава двадцать пятая. «Люди могли бы разрушить Нью-Йорк»

Глава двадцать шестая. «У Оппи была красная сыпь, но теперь он приобрел иммунитет»

Глава двадцать седьмая. «Интеллектуальный отель»

Глава двадцать восьмая. «Он не мог понять, зачем это сделал»

Глава двадцать девятая. «Я уверена, что она именно поэтому бросала в него вещами»

Глава тридцатая. «Он держал свое мнение при себе»

Глава тридцать первая. «Недобрые слова об Оппи»

Глава тридцать вторая. «Ученый Икс»

Глава тридцать третья. «Зверь в чаще»

Часть пятая

Глава тридцать четвертая. «Хорошего мало, правда?»

Глава тридцать пятая. «Боюсь, что все это – чистый идиотизм»

Глава тридцать шестая. «Проявление истерии»

Глава тридцать седьмая. «Черное пятно на гербе нашей страны»

Глава тридцать восьмая. «Я все еще чувствую на руках теплую кровь»

Глава тридцать девятая. «Это была настоящая сказка»

Глава сороковая. «Это следовало сделать на следующий день после “Тринити”»

Эпилог. «Второго такого, как Роберт, никогда не будет»

От автора – выражение благодарности

Примечания

Библиография

Выражение признательности за предоставление иллюстраций

Иллюстрации

Примечания