Джастин Коуэн

Чужое имя

Тайна королевского приюта для детей

Justine Cowan

THE SECRET LIFE OF DOROTHY SOAMES

Copyright © 2021 by Justine Cowan

В оформлении обложки использована фотография:

© Hulton-Deutsch Collection / CORBIS / GettyImages.ru

Во внутреннем оформлении использованы фотографии:

© Hulton Deutsch / Corbis Historical / GettyImages.ru;

© Felix Man / Picture Post / GettyImages.ru;

© Picture Post / Hulton Archive / GettyImages.ru

© Савельев К. А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

«Эта книга не только мемуары, но и исторический нонсенс. Это страшный жизненный опыт и вечный вопрос отношений между матерью и дочерью, который накладывает отпечаток на всю жизнь. Эта история бросает темное пятно на британское прошлое и напоминает, насколько общество бывает жестоким».

Ольга, книжный блогер, @helga.books

«Идеальная картина – это когда мы обижаемся на родителей и в конечном счете прощаем их, узнавая всю подноготную. Но не все истории заканчиваются так».

Сия, книжный блогер, @lowselfesteem

«Книга неслучайно начинается с эпиграфа от Диккенса. События приобретают поистине диккенсовский масштаб. Это история двух миров: “найденышей” и “нормальных людей”. И переход из одного в другой – действие, требующее недюжинного героизма.

В этой книге захватывает не только сюжет из прошлого, о приюте для подкидышей, но и история нашего времени – отношения автора с матерью. Эта линия роднит произведение с книгами о психотерапии, что бесценно для многих читателей».

Александр Акулиничев, главный редактор Psychologies

«Болезненное, но необходимое напоминание о том, как патриархальные предрассудки и людское безразличие столетиями ломают женские судьбы и травмируют семьи на многие поколения вперед».

Татьяна Никитина, главный редактор «Горящая изба»

«Отчасти журналистское расследование, отчасти эмоциональные раскопки, эта захватывающая и душераздирающая книга раскрывает историю дочери, которая хотела понять свою токсичную мать».

Адриенн Бродер, автор бестселлера «Дикая игра. Моя мать, ее любовник и я»

«Это захватывающая правдивая история о стремлении дочери узнать правду о своей матери и в процессе смириться с собственной жизнью и выбором. Она раскрывает драматическую историю жестокого обращения в детстве. Жюстин Коуэн должна справиться со своими сложными чувствами к этой женщине, у которой, как она узнает, никогда не было собственного настоящего детства».

Кристина Бейкер Клайн, автор бестселлера «Поезд для сирот»

Для того

чтобы принести великое добро,

вы имеете право

сотворить маленькое зло.

Чарльз Диккенс.

Приключения Оливера Твиста

1

Дороти Сомс

Я всегда знала, что у моей мамы есть некий секрет. Она тщательно охраняла его и держала под замком. Я представляла это так: есть тайная комната, скрытая в закоулках спутанного разума моей матери. Но ее секрет был слишком объемным, чтобы его можно было хранить без последствий так долго, и он постепенно просачивался наружу, как густая жижа, отравляя жизнь нашей семьи и погружая каждого ее члена во тьму.

Когда мне было девятнадцать лет, мать случайно дала мне ключ к разгадке своего прошлого, но понадобились годы, чтобы узнать больше. В конце концов я прошла по своеобразному следу из хлебных крошек, который вел через океан, и оказалась у ворот жуткой и гротескной истории. Лишь тогда я смогла познать боль целых поколений женщин, отвергнутых обществом, а также страдания тысяч невинных детей, лишенных свободы, хотя они не совершили никаких преступлений. И понемногу раскрыла семейные тайны, заставившие меня переоценить все, что я знала раньше.

Разумеется, я ничего этого не знала, когда утром раздался телефонный звонок. Я лишь понимала, что мой отец позвонил в неурочное время.

– Мне нужна помощь. Речь о твоей матери.

Его голос был громким и напряженным.

Мне было трудно сосредоточиться, пока он описывал события этого утра: моя мать вцепилась в руль своего автомобиля и гнала, вращаясь в лабиринте извилистых дорог среди холмов, а мой отец следовал за ней в таком же черном «Ягуаре», надеясь остановить ее. К счастью, он поравнялся с ней раньше, чем мать слетела с дороги.

– Она сказала, что ей нужно в больницу.

– В больницу? Она пострадала?

– Нет, – отец больше ничего не сказал, но он позвонил не ради объяснений. А я не смогла понять, куда в тот день так отчаянно пыталась доехать моя мать, пока не прошли годы после ее смерти.

– Сегодня мне нужно быть в суде.

Я хотела сказать, что мне наплевать, но слова застряли у меня в горле. В свои девятнадцать лет я усвоила страх предчувствия неизбежных событий.

– Опасно оставлять ее одну.

Передо мной замелькали образы. Зубчатые стеклянные осколки на восточном ковре, пиньята из папье-маше, качающаяся на дереве, сломанные куклы, разбросанные по гладкому деревянному полу. Я достала свои учебники из рюкзака и положила их на стол. Мои руки начало покалывать, пальцы онемели. Обычно у меня было больше времени, чтобы подготовиться.

Я старалась не думать о том, что меня ждет, пока ехала через Бэй-Бридж, глядя на проступающий вдали абрис города перед поворотом на юг, к Хиллсборо.

Мы покинули Сан-Франциско, когда мне было шесть лет. Мой отец жаждал избавления от сырого городского тумана, который подстегивал его клаустрофобию, а мать была более чем рада переселиться в округ с одним из самых престижных почтовых индексов в Калифорнии. На первый взгляд зажиточный район, где мы остановились, был волшебным местом для ребенка, и соседские дети бегали по широким тихим улицам. Мы ныряли в проемы живых изгородей, за которыми скрывались безупречные садики, используя разрывы в густой растительности как тайные ходы, позволявшие избегать разоблачения во время игры в прятки. На нашем углу стоял пустой особняк, куда мы залезали через незапертое окно и бегали по просторным залам с раскинутыми руками, как будто летали, или по очереди катались с этажа на этаж на кухонном лифте. Один за другим мы забирались в небольшой деревянный короб, который поднимали и опускали все остальные со скрипом веревок, проворачивавшихся на заржавевших шкивах.

Но по мере моего взросления район Хиллсборо утрачивал былой блеск, и вскоре я стала замечать лишь его недостатки, отраженные в глазах моей матери, с ее слепым преклонением перед богатством и общественным статусом. Я помнила, как она фамильярно упоминала имена знаменитостей, живших за углом, бравируя британским акцентом, который она не утратила за десятилетия жизни в Соединенных Штатах; помню ее торжествующую улыбку, когда мы получали лучший столик в эксклюзивном ресторане.

Мой последующий отъезд в Беркли оказался идеальным противоядием от воспитания, которое я научилась презирать. Гул городской жизни обеспечивал комфорт, недоступный в нашем бывшем доме. Я купалась в многообразии городских улиц, кафе для битников и книжных магазинов, уличных торговцев и голых по пояс хиппи, самозабвенно игравших в хэки-сэк[1] на Спраул-Плаза. Хотя я находилась всего лишь в сорока минутах езды от своего старого дома, здесь я жила собственной жизнью.

Когда я свернула на подъездную дорожку, моего отца уже не было. Я остановилась в нескольких футах за блестящим черным «Ягуаром» моей матери, стоявшим на своем обычном месте. Вроде бы ничего не изменилось: лужайка была недавно выкошена, розовые кусты разрастались беспрепятственно. Я поднялась по кирпичному крыльцу к парадной двери, поглядывая на ряд сводчатых окон дома моего детства в поиске любых намеков на то, что меня ожидало.

Входная дверь была не заперта. Я набрала побольше воздуха, отворила ее и заглянула в гостиную, где мебель с золоченой обивкой безупречно сочеталась с огромным ковром ручной работы, а разнообразные произведения искусства, приобретенные матерью во время ее частых поездок в Butterfield&Butterfield[2], были стратегически размещены на антикварных столиках и в стеклянных витринных ящиках. Эта комната предназначалась для благоговения или устрашения посетителей. Но я искала лишь признаки беспорядка: сбитую диванную подушку, опрокинутую статуэтку.

На первый взгляд роскошная обстановка никак не пострадала, поэтому я осторожно вошла в коридор, проводя кончиками пальцев по ярко-белым стенам. Каждую неделю молодая женщина, почти не говорившая по-английски, часами мыла полы, драила ванные комнаты и кухню, обметала пыль во всех комнатах, уголках и закоулках, хотя ее труды редко приводили к полному удовлетворению моей матери. Когда уборщица заканчивала работу, я часто видела, как мать протирает стены тряпкой, смоченной в уксусе. Царапины и красные пятна на костяшках ее пальцев были характерными признаками того, что она ползала на четвереньках, заново оттирая пол в ванной комнате.

Я бесшумно приблизилась к двери ее комнаты и тихо постучала, втайне надеясь, что она спит.

– Жюстина, это ты? – окликнула она.

Я на цыпочках вошла внутрь, ощущая знакомое чувство вины, потому что на самом деле не хочу видеть свою мать или разговаривать с ней. В комнате стоял полумрак, но я могла различить женский силуэт сидевшей в постели. Ее ночная рубашка отражала свет, проникавший через щели в тяжелых белых занавесках.

Она держала в руках блокнот. Я сразу же узнала ее старомодный каллиграфический почерк с четкими изгибами и петельками. Было плохо видно при таком слабом свете, но я смогла различить глубокие вмятины на тонко разлинованной бумаге вместе с темными пятнами и мелкими разрывами, как будто там ломался карандашный грифель.

Она повернула блокнот ко мне, и луч утреннего солнца осветил страницу. На каждой строке виднелось имя, выписанное снова и снова с одной и той же непоколебимой точностью. Я никогда раньше не слышала это имя и не услышала бы снова, пока не прошло много лет.

Дороти Сомс

Дороти Сомс

Дороти Сомс

2

Призраки

Я не любила свою мать, но плакала, когда она умерла.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я покинула Калифорнию и начала взрослую жизнь. Общение с матерью я выстроила холодное и на расстоянии вытянутой руки, но, когда выдавалось свободное время, я приезжала ее навестить. Ее борьба с болезнью Альцгеймера была долгой, хотя ближе к концу ухудшение состояния заметно ускорилось. За несколько месяцев болезнь превратила мою мать в живой труп, мало напоминавший ту женщину, которая вырастила меня. Исчезла горделивая фигура, излучавшая нервную энергию и редко пребывавшая в покое. Она пользовалась любым праздным моментом, порхая по дому и разбирая невидимый беспорядок. Даже когда мать сидела неподвижно, расправив плечи и едва касаясь спинки стула, она сплетала и расплетала пальцы или нервно пощипывала кожу на руках, пока не появлялись кровоточащие ранки. Теперь, когда мать утратила способность говорить или двигаться, то приходя в сознание, то отключаясь, ее руки погрузились в тонкое больничное одеяло как свинцовые чушки, а скрюченные пальцы прятались под согнутыми запястьями.

Я мрачно сидела рядом с ней, наблюдая за ее смертью. Мой отец и сестра тоже находились в комнате, но мы почти не разговаривали. Тишина нарушалась только тихими хрипами, вырывавшимися из глубины материнского горла, когда она боролась за еще один глоток воздуха. Когда она испустила свой последний судорожный вздох, я выбежала из комнаты и рухнула на маленькую скамью в коридоре, безудержно рыдая, пытаясь дышать и опустив голову между коленей. Рыдания вырывались откуда-то из самой глубины, одно за другим, как будто они обладали собственной жизнью.

В следующие дни я была ошеломлена силой моих чувств к женщине, причинившей мне столько боли. В итоге это перешло в состояние тягостной усталости, ощутимо нагруженной эмоциями, одолевшими мое тело. Мне было трудно выполнять даже самые рутинные задачи, и я искала спасение во сне каждый раз, когда могла себе это позволить. Когда я все-таки выходила из дома, то была подвержена слезливости в самые неожиданные моменты. Незнакомые люди подходили ко мне и предлагали помощь. Женщина, которая принимала мои вещи в химчистку, вышла из-за прилавка и обняла меня.

– Моя мать умерла, – сказала я, когда она обвила меня руками.

Но она утешала обманщицу. Прижала бы она меня к груди с таким же чувством, если бы знала о моих истинных чувствах к матери?

Мы похоронили ее в городе Роджерсвилл, где родился мой отец, на маленьком кладбище поблизости от Грейт-Смоки-Маунтинс в Теннесси. Ее могила находилась рядом с давно усопшими членами его семьи – с людьми, которых она никогда не встречала, в городе, где она никогда не жила. Мой отец уже давно выбрал нам участки на кладбище, и моя мать не возражала, так как не имела собственных родственников.

Через год он умер и был погребен недалеко от того места, где были похоронены его родители.

Я никогда не разговаривала с матерью о Дороти Сомс или о том дне, когда она стремительно неслась по извилистым улицам в своем блестящем черном автомобиле. Даже когда я была вынуждена наблюдать, как болезнь Альцгеймера опустошает ее мозг, заставляя забывать по несколько слов, важным было другое.

Я не хотела узнавать ее секреты. Вероятно, подозревала, что ее история окажется слишком болезненной для меня. Скорее всего, я опасалась, что знание правды даст мне такую власть над ней, которую я не смогу вынести.

Она пыталась рассказать мне, но лишь спустя годы после моего отъезда из дома. После окончания учебы в Беркли я постаралась уехать как можно дальше оттуда. Ни с того ни с сего я отправилась в путешествие по Азии и целый год жила на деньги, получаемые за обучение английскому языку местных школьников. Потом пожила в Вашингтоне, в Северной Каролине, Теннесси и Джорджии, каждый раз следя за тем, чтобы нас с матерью разделяли тысячи миль.

Я жила в Нэшвилле, когда получила письмо. Оно было коротким. С минимумом деталей. Мать хотела, чтобы я позвонила ей. На первый взгляд, это было легко: набрать номер и спросить, что она хотела сказать своей загадочной фразой в конце письма.

Она хотела рассказать мне о своей жизни найденыша.

Это было старомодное слово, которое никогда не употреблялось в нашей семье. Оно выскочило у меня из головы вскоре после того, как я засунула письмо матери под стопку неразобранной почты. Мне уже давно не было дела до ее тайн или намерений, которыми она руководствовалась; я находилась в режиме самосохранения, отточенного до состояния научной дисциплины.

На той неделе она позвонила мне и спросила, получила ли я ее письмо. «Если хочешь, мы можем вместе отправиться в Лондон, – сказала она. – Я покажу тебе, где выросла и где это все случилось».

Вместо того чтобы подстегнуть мое любопытство, ее звонок возбудил мои подозрения. В семье существовало негласное понимание, что прошлое моей матери является запретной темой. Обращение к этой теме угрожало немедленной отповедью или – хуже того – отступлением, когда моя мать исчезала в своей спальне и возвращалась через несколько часов с припухшими и покрасневшими глазами. А теперь она предлагает мне посетить ее родину? Даже ланч в ее обществе был бы подвигом. Совместная поездка в Лондон выглядела такой же отдаленной возможностью, как путешествие на Луну.

«Я хочу тебе все рассказать», – добавила она, и ее голос был наполнен необычной бодростью. Ее готовность к разговору выглядела как минимум неожиданной, и меня одолел страх, что любые ее откровения каким-то образом будут использованы против меня.

«Слишком поздно», – ответила я.

Она не нуждалась в объяснениях, чтобы понять смысл моих слов, и ее разочарование было очевидным. Но я осталась непреклонной, укрепившись в мнении, что прошлое моей матери ничего не значит для меня.

И это была правда. Все изменилось через двадцать лет, когда я отправилась в Лондон вместе с человеком, который недавно стал моим мужем.

Поездка была чем-то вроде запоздалого медового месяца, тридцатидневный тур по Европе. Наш настоящий медовый месяц в Коста-Рике вышел скомканным из-за автомобильной аварии на извилистой горной дороге, за которой последовала тропическая болезнь, отправившая Патрика в больницу. Но все случается к лучшему. За месяцы до и после нашей свадьбы мы похоронили мать Патрика, его свояченицу и моих родителей.

Предполагалось, что наша поездка в Европу будет новым стартом, началом многообещающей жизни, не обремененной прошлым или нашим взаимным горем. Амбициозный маршрут был отражением наших надежд – с запланированными остановками в Лондоне, Париже, Брюгге, Амстердаме, Флоренции и Риме.

Я старалась убедить себя, что посещение Лондона ничем не будет отличаться от поездки в любой другой город. Мы осмотрим достопримечательности, попробуем местную еду и вернемся домой с полными желудками и в предвкушении весны, готовые к началу совместной жизни.

Мой муж не понимал, почему я так упорно избегала Англии. Он слышал истории о моих путешествиях: о том, как я ехала на велосипеде из Зальцбурга в Вену со всеми пожитками в рюкзаке за спиной, останавливалась на Дунае, чтобы поесть хлеба с сыром, пересекала Европу на скоростных поездах. Когда я достаточно навидалась европейских красот, то отправилась в Юго-Восточную Азию, не обратив внимания на правительственные предупреждения о действиях военных группировок в джунглях, а потом в Западную Африку, преодолевая военные блокпосты и обнаруживая деревни, не затронутые современной технологией.

Но при мысли о Лондоне мой живот завязывался в узлы.

«Все будет по-другому, – слышала я голос Патрика. – Теперь она умерла. Она больше не может причинить тебе вред».

Мы познакомились уже в зрелом возрасте и поженились, когда нам обоим было больше сорока лет. Мы представляли собой странную пару – по крайней мере, на бумаге. Патрик был джазовым музыкантом, не связанным контрактными обязательствами, а я была публичным юридическим консультантом по защите окружающей среды, решительно настроенным на борьбу с загрязняющими планету веществами. Однако наше взаимное влечение было мгновенным.

Он был остроумным и симпатичным, с кудрявыми волосами, заразительной улыбкой и добрыми карими глазами. Я едва могла поверить в свою удачу. Мне казалось, что он мог выбрать из множества женщин. Почему он выбрал меня? Он осыпал меня комплиментами, называл блестящей, прекрасной и безупречной. Я упрекала его и обвиняла в подхалимстве, но он продолжал как ни в чем не бывало. Поэтому я научилась держать свои сомнения при себе и молча отвечала на его похвалы заранее подготовленным списком моих несовершенств.

Мы познакомились через сайт знакомств в интернете – один из тех, которые обещают найти вашего «духовного партнера» с помощью ответов на ряд вопросов. Если бы ваши друзья могли описать вас четырьмя словами, что это были бы за слова? За что вы благодарны? Какая ваша любимая книга? Я отвечала прилежно и откровенно в надежде, что мои ответы принесут мне долгожданную любовь. Вместо этого я проводила вечера, просматривая бесконечные профили мужчин, которые мне не нравились или наоборот. Один из первых моих знакомых с этого сайта выглядел многообещающе и сразу спросил о моих отношениях с членами семьи: это была его «красная линия». Если у вас нет хороших отношений с родственниками, как вы можете надеяться на хорошие взаимоотношения с партнером? Его аргументация наполнила меня тревогой. Мои трудные отношения с матерью отбрасывали тень на процесс поиска пары, который и без того был очень непростым.

Эта проблема продолжала внутренне угнетать меня и по мере того, как мои отношения с Патриком становились более серьезными. Последнее, чего мне хотелось, – это отпугнуть перспективного партнера, познакомив его с матерью. Поэтому я осторожно пробовала воду, постепенно раскрывая причуды вроде ее веры в призраков или ее инсайдерской убежденности в правительственном заговоре с целью отравить наши водные ресурсы. Я тщательно наблюдала за его реакцией, опасаясь вывода о душевном нездоровье членов нашей семьи, который заставит его удрать без оглядки.

Но ничто из этого не имело значения для Патрика, который и глазом не моргнул, пока я мало-помалу раскрывала сложности отношений в моей семье.

Когда наш самолет приземлился в Лондоне, он потянулся и сжал мою руку в знак поддержки и понимания.

Мы остановились в Вестминстере, в бутик-отеле с видом на королевские конюшни Букингемского дворца. До краев наполненный старинным английским шармом, изобилующий уютными номерами с непременным пятичасовым чаем, отель мог похвастаться внимательным привратником, носившим традиционную ливрею в комплекте с цилиндром. Меня восхищал его густой акцент кокни, звучавший так, словно он сошел со страниц романа Диккенса.

Моя мать не одобрила бы этого.

Я легко могла увидеть, как она кривит губы и едва заметно хмурится, выказывая свое неудовольствие, когда дворецкий объяснял нам, как проехать до вокзала Виктория. Меня с ранних лет учили, что социальный статус человека можно различить по особенностям его выговора, а мать особенно недолюбливала тех, кто разговаривал с акцентом кокни. Она называла их «отбросами общества». Так или иначе, она отличалась нетерпимостью к рабочему классу в любом виде.

Я слышала ее голос, когда мы бродили по узким лондонским улочкам или заходили в паб, чтобы укрыться от зимнего дождя. Рыба с картофельными чипсами, которую мы пробовали, пробуждала воспоминания о вкусах и запахах моего раннего детства. Наш буфет всегда был набит солодовым уксусом, которым мы щедро поливали треску в легкой панировке, которую мать регулярно подавала на ужин. Едкий запах уксуса часами оставался у меня на пальцах.

Подобно призраку, она появилась в универмаге «Хэрродс» в небольшом холле у подножия эскалатора, где мемориальная статуя принцессы Дианы и ее любовника Доди Файеда была воздвигнута через несколько лет после их гибели. Буквально на мгновение я увидела большие карие глаза моей матери и слезы, струившиеся по ее щекам, когда она услышала эту новость.

Вот так моя мать все же добилась своего, странствуя с нами по Лондону. Я постоянно слышала в голове ее знакомый голос, стихнувший лишь после того, как наш самолет прилетел обратно в США. В конце концов мы все-таки совершили совместную поездку.

Когда шасси самолета коснулись посадочной полосы, я рефлекторно потянулась за телефоном.

Мать всегда звонила мне после моих путешествий, якобы с целью убедиться, что я вернулась домой в целости и сохранности. Я ненавидела эти звонки, так как понимала, что они неизбежно приводят к перепалкам, жестоким словам, слезам и брошенным телефонным трубкам, после чего следовал неизбежный сопроводительный звонок от моего отца. Почему ты не могла решить дело миром? Как только технология подарила мне определитель номера, я сразу переправляла материнские звонки на голосовую почту и перезванивала лишь после того, как совесть преодолевала мои опасения.

На этот раз не могло быть никакого звонка от моей матери. Никто не станет проверять, вернулась ли я живой и невредимой. Мы со старшей сестрой держались отчужденно после смерти нашего отца, который умер через одиннадцать месяцев после смерти матери. За один-единственный год моя биологическая семья перестала существовать.

Я ожидала, что испытаю облегчение в отсутствие своей матери. Вместо этого, пока самолет выруливал к причальному шлюзу, по моим щекам катились теплые слезы.

Всю жизнь я проклинала свою мать и уезжала за тысячи миль, чтобы избавиться от нее, – лишь для того, чтобы она призраком вернулась ко мне после смерти.

Когда я вернулась домой, то вместо сортировки фотографий или возвращения к осмысленной работе приступила к поискам Дороти Сомс.

Это началось постепенно, в виде кратковременных попыток интернет-серфинга. Я не знала, что ожидаю найти; я даже точно не знала, что ищу. Мои усилия сводились к бесцельному гуглингу нескольких слов в различных сочетаниях – к примеру, «Дороти Сомс» и «Англия», – где каждая попытка приводила к разочаровывающему результату. Я обнаружила упоминание о леди Мэри Спенсер-Черчилль Сомс, дочери Уинстона Черчилля, известной в светских кругах Лондона. Связь с Уинстоном Черчиллем была бы обнадеживающей, но даже если бы эта дочь породнилась с семейным кланом Сомсов, имевшим какое-то отношение к моей матери, трудно было представить состояние их связи с моей семьей. В ходе поисков я нашла еще много людей по имени Дороти или по фамилии Сомс, но никто из них не давал никаких намеков на прошлое моей матери.

Я могла бы остановиться на этом. В тот момент уровень моего интереса не превышал смутного любопытства. Но после возвращения из Лондона я испытывала растущее ощущение душевного неудобства. Письмо, которое мать прислала мне много лет назад, употребив то особенное слово, которым она назвала себя, продолжало звенеть в моем мозгу.

Я смотрела на курсор, мигавший на экране компьютера словно в ожидании инструкций. Аккуратно положила пальцы на клавиатуру и напечатала:

«Найденыш, Лондон».

И вот они – слова в верхней строке поиска, те слова, которые увели меня через Атлантику, чтобы дать ответы на вопросы, о которых я еще не знала: госпиталь для брошенных детей, Лондон[3].

Думаю, она могла быть моей матерью.

Я понятия не имела, может ли кто-либо в Ко́рамском госпитале помочь мне, когда послала на общую электронную почту письмо с вопросом о любой девочке по имени Дороти Сомс.

«Госпиталь для содержания и обучения беззащитных и брошенных маленьких детей», или «госпиталь брошенных детей», как его обычно называли, был основан кораблестроителем Томасом Ко́рамом и получил королевский патент в 1739 году. Его официальная миссия состояла в заботе о «беспомощных Младенцах, ежедневно подвергающихся угрозе Гибели»[4]. Это учреждение до сих пор существует спустя более двухсот пятидесяти лет, хотя теперь оно известно как Корамский госпиталь в честь своего основателя.

Я ждала ответа и регулярно проверяла свой почтовый ящик.

Через несколько дней ответ пришел. Да, кто-то изъявил желание заглянуть в архивы и проверить, есть ли там записи о Дороти Сомс. Но обещание помощи сопровождалось предостережением: не стоит ждать многого. Даже если удастся найти записи о ней, поиск едва ли выявит много подробностей. Лучшее, на что я могла надеяться, – подтверждение личности и времени пребывания ребенка в госпитале для подкидышей. Более подробная информация появлялась лишь в исключительных случаях.

В то время мы с Патриком жили во Флориде. Он взялся работать с командой, создававшей высокотехнологичные видеоигры, так что мы собрали вещи и отправились на юг из Атланты. Я покинула свой пост директора некоммерческой юридической фирмы по защите окружающей среды, что было непростым решением для меня. Преследование загрязнителей окружающей среды некогда было работой моей мечты, из-за которой я поступила в юридический колледж. Я составляла иски против беспринципных целлюлозно-бумажных комбинатов, угольных фабрик и мусороуборочных компаний за распространение опасных токсинов, таких как ртуть, мышьяк и свинец, в воде и в воздухе. Каждое дело давалось тяжело, ставки всегда были высокими, и мои нескончаемые обязанности распространялись по полному спектру – от проведения брифингов до управления бюджетом и сбора денег на благородное дело. Мною двигало пьянящее ощущение реальной цели, но через тринадцать лет я выдохлась.

За две недели моя жизнь преобразилась. После бесконечных судебных слушаний, совещаний и телефонных звонков у меня появилось почти бесконечное количество свободного времени. Мы переехали в исторический округ Орландо с эклектичной смесью самодельных бунгало 1920-х годов и домов в средиземноморском стиле. Я завела нескольких клиентов, но большую часть времени проводила в блужданиях по кирпичным улочкам, затененным старинными дубами, поросшими испанским бородатым лишайником. Их мощные ветви веерами расходились над моей головой, пока влажный воздух давил на меня, как одеяло. Долгими часами я сидела на скамье у близлежащего озера, наблюдая за жизнью пары лебедей, учивших летать своих лебедят. Я бродила по старому кладбищу, где нашла орлиное гнездо в развилке одинокой сосны и пару гнездовых сов, рассевшихся на ветвях кипариса. Дни тянулись в медленном, пульсирующем ритме, когда мой разум освободился от призрака бесконечных совещаний и наступающих судебных дедлайнов.

Получив долгожданную передышку, я заказала одну из книг, на которую наткнулась во время своих кратких исследований о брошенных детях. Написанная бывшим директором госпиталя, она была популярным пособием, и вскоре я приобрела другую книгу, написанную ученым-историком. Ее страницы изобиловали фактами и статистическими данными, описывавшими ранний период существования госпиталя, и я сидела на заднем крыльце, неторопливо листая книгу, прислушиваясь к хору лягушек, обитавших среди папоротников и бромелиевых, и иногда наблюдая за ящерицами, сновавшими по жженой черепичной плитке.

В итоге пришли вести из Корама. Женщина по имени Вэл подтвердила то, что я уже подозревала: моя мать выросла в «госпитале брошенных детей» под именем Дороти Сомс. Она дала мне общую информацию: сроки и подтверждение. Если мне хотелось узнать больше, нужно было приехать в Лондон и лично просмотреть архивные документы.

Я месяцами колебалась, не принимая никакого решения, и содержание прочитанных книг уже начало тускнеть в моей памяти. Когда Патрик предложил Барселону в качестве места для нашего ежегодного краткосрочного отпуска, мне показалось, что остановка в Лондоне по пути на отдых будет мимолетным развлечением, возможностью заглянуть одним глазком в заплесневевшие семейные архивы.

– Мы могли бы сначала остановиться в Лондоне, – ответила я. Слова вырвались у меня непреднамеренно, без какого-либо расчета. – Оттуда есть прямой рейс, – добавила я, изображая безразличие, как будто мое предложение было лишь делом логистики.

Оглядываясь назад, я не верю, что сознательно решила вернуться в Лондон для исследования прошлого моей матери. С какой стати? Пять лет, прошедшие после ее смерти, были спокойными и даже безмятежными.

Не имело никакого смысла бередить прошлое.

В юности летом я брала уроки верховой езды в конноспортивном комплексе, который обосновался под хребтом, тянувшимся от Санта-Круса до Сан-Франциско. После многочасовых утомительных инструкций я украдкой отбивалась от группы и скакала по лабиринту тропинок, пересекавших соседние холмы и взгорья. Солнце пропадало из виду, когда я следовала по наезженной верховой тропе через рощу гигантских секвой. Часами я бесцельно блуждала там без карты или плана маршрута, сворачивая то на одну тропу, то на другую, привлеченная изгибом мощного корня среди желобов и рытвин, промытых дождями, или солнечным лучом, проникшим сквозь лесной полог и осветившим цветущий куст. Все это требовало исследования. Воздух был прохладным и влажным, и в крапчатом свете таинственной рощи я отпускала поводья. Позволяя моей кобыле выбирать дорогу, поглаживала ее широкую шею, словно поощряя к самостоятельному выбору и довольствуясь тем, куда она меня приведет. Когда я поднимала лицо к небу, то видела лишь кроны старинных деревьев и без всякой сознательной цели и желания пребывала в покое.

Глубоко в лесу.

Так началось мое странствие – без сценария, серьезного плана или тщательно продуманного выбора. Но когда наш самолет снова приземлился в Лондоне, обратного пути уже не было.

После беспокойной ночи в номере отеля я оказалась в приемной Корама – в сердце Блумсбери, модного района центрального Лондона. Я беспокойно постукивала ногой и нервно поглядывала на Патрика, когда заметила женщину, уверенной походкой направлявшуюся к нам с архивной папкой под мышкой. Ее седые волосы были густыми и волнистыми, а белые локоны каскадами ниспадали вокруг лица. Ее наряд был элегантным и профессиональным: непритязательная блузка на пуговицах и простая шерстяная юбка. Она представилась как «Вэл», и, хотя до сих пор мы только обменивались электронными письмами, я сразу почувствовала себя непринужденно в ее обществе. Она сочувственно улыбнулась, когда поздоровалась со мной, как будто знала, что мое расследование будет нелегким.

Она отвела меня в маленькую комнату и аккуратно положила папку на стол. Я вспомнила ее предостережение насчет завышенных ожиданий и больших надежд. Тем не менее мое сердце забилось быстрее, когда я увидела, что толщина папки составляет несколько дюймов. Я старалась не смотреть на нее, пока мы обменивались любезностями насчет моего перелета.

– Если хотите, мы можем снять копии для вас. А когда вы просмотрите документы, мы направим их в музей.

Когда Вэл вышла из комнаты, Патрик сжал руку у меня на плече. Я глубоко вздохнула и обратилась к папке, которая как будто пульсировала от предчувствия. Когда я начала аккуратно расправлять толстую стопку документов, пожелтевших от времени, мой взгляд остановился на связке писем, датированных 1930-ми годами. Некоторые были изящно написаны густыми черными чернилами, выцветшими от времени и трудными для расшифровки. Другие были более официальными, по две-три фразы без подписи, на месте которой стояло слово «секретарь». Между письмами было несколько фотографий и рукописных отчетов по несколько страниц каждый.

На некоторых письмах я различала подпись: Лена Уэстон. Имя мне ни о чем не говорило, в отличие от фамилии. Это была девичья фамилия матери, и мой живот скрутило при виде шести знакомых букв.

Я никогда не слышала, чтобы моя мать упоминала о Лене. С другой стороны, я редко слышала, чтобы моя мать упоминала о ком-то кроме ближайших соседей, школьных знакомых или служащих из конторы моего отца. Время от времени она упоминала о подруге, которая жила в Европе, но я мало что знала о ней, только имя «Пэт».

Документов было слишком много, и ощущение сосущей пустоты в животе подталкивало меня к тому, что лучше будет изучать их где-нибудь в одиночестве. Пометив стопку многообещающих документов для копирования, мы с Вэл пошли в музей, расположенный неподалеку, по адресу Брансуик-сквер, 40. Кирпичное здание в георгианском стиле, некогда занимаемое административными корпусами госпиталя для брошенных детей, было превращено в своеобразное публичное учреждение, где любопытствующие могли ознакомиться с историей госпиталя и найденышей, которых там воспитывали.

Как я узнала в ходе моего первоначального исследования, найденыши не являлись сиротами. А госпиталь для брошенных детей не был ни госпиталем, ни сиротским приютом.

Сирота – это ребенок, чьи родители умерли, в то время как найденыш обычно имел живых родителей. Из-за нищеты, а чаще из-за незаконнорожденности эти родители отдавали своего ребенка на попечение госпиталя для брошенных детей. Это означало, что, несмотря на свое название и на медицинскую помощь, которую оказывали детям, «госпиталь» был больше похож на сиротский приют. Само слово «найденыш» технически было неправильным термином в случае детей, которые оказывались в этом учреждении, поскольку так можно было назвать лишь оставленного или тайком подкинутого ребенка. На протяжении почти всей истории госпиталя туда принимали детей, лично принесенных родителями, которые проходили тщательную проверку.

В архиве, который я начала просматривать, находились и старинные справочные документы в виде пергаментов из эпохи до изобретения шариковых ручек и пишущих машинок. Слова «госпиталь для брошенных детей» были выведены наверху изящным каллиграфическим почерком, а ниже находился титул, оттиснутый с деревянного клише: «Правила приема детей». Пока я изучала документ, мой взгляд задерживался на нескольких любопытных словосочетаниях вроде «известная репутация», «в силу добронравия» или «честный образ жизни». Больше предстояло узнать потом.

В музее я рассматривала экспозиции о повседневной жизни найденышей, фотографии детей в одинаковой одежде, занимавших ряды скамей в часовне. Там была маленькая железная кровать с выставкой детской униформы; вещи висели на закругленных деревянных колышках. Саржевая ткань была грубой и плотной, безыскусного желтовато-коричневого цвета; она была выбрана как символ бедности, смирения и (как я узнала позже) позора.

Одежда выглядела странно знакомой.

Я выросла в богатой семье, но, если другие дети из моей школы носили одежду, купленную в фешенебельных магазинах, моя мать часто шила мне вещи своими руками. Помню, как я наблюдала за ее работой, когда она горбилась над швейной машинкой с плотно сжатыми губами, мастерски направляя ткань под быстро плясавшую швейную иглу. Одежда была безупречной, с плотными стежками и ровными подолами, но всегда серо-коричневого цвета и немного мешковатой. Я умоляла, чтобы она разрешила мне носить что-то еще. Тускло-коричневая и бесформенная одежда делала меня мишенью для насмешек. Она отвечала, что я слишком толстая, чтобы носить что-то другое, и что дети не будут дразнить меня. И то и другое было ложью.

Помню, как я стояла в центре игровой площадки в одной из бурых юбок, аккуратно сшитых моей матерью. Подол находился ниже коленей, что в те времена было не модно. Наряд дополнялся рубашкой, болтавшейся на плечах, белыми хлопчатобумажными носками и неуклюжими коричневыми туфлями; одним словом, настоящее пугало.

Я сосредоточилась на квадратиках для игры в классики, нарисованных на асфальте передо мной. Я считала цифры, выведенные разноцветными мелками, стараясь отгородиться от злых насмешек одноклассников.

Когда мать приехала забрать меня из школы, она высказала иное мнение о происшествии на игровой площадке. Я не была страшилой в плохо сидевшей одежде, а детские дразнилки предназначались для отвода глаз.

– Это потому, что ты играешь на скрипке, – прошептала она мне на ухо, как будто делилась секретом. – Они просто завидуют.

Я повернула голову и посмотрела на мать, когда она произносила это, но выражение ее лица не говорило ни о чем, кроме твердой, даже ревностной убежденности. Я хорошо помню ее хрипловатый шепот и широко распахнутые глаза. Это был мелкий, незначительный момент, но, наверное, тогда я впервые осознала, что являюсь не единственным членом семьи, кто не в ладах с окружающей реальностью.

Легко проводя пальцами по униформе найденышей, я гадала, не потому ли мать шила мне такую одежду. Вероятно, для нее шершавые бурые мешки, в которых с таким же успехом можно было носить картошку, были типичной детской одеждой.

Я поднялась в зал заседаний, где «попечители» госпиталя вели свои дела. Это помещение, где члены администрации проводили бесконечные часы за обсуждением судеб своих подопечных, тоже имело знакомую атмосферу: официальная меблировка и роскошные персидские ковры напоминали мне обстановку, выбранную моей матерью для нашего дома.

Когда я бродила по картинной галерее, украшенной большими портретами и мраморным камином, у меня перехватило дыхание при виде двух высоких декоративных стульев. Установленные в центре просторной комнаты, с замысловатой резьбой на прямых спинках, они выглядели величественно, как деревянные троны. Мне сказали, что ими пользовались во время богослужений в часовне. Эти стулья были неотличимы от другой пары, выставленной напоказ в гостиной дома моего детства; сходство казалось более чем зловещим.

Проходя по музею, я преисполнилась уверенности, что это было то самое место, с которого все началось: темнота, поглотившая мою мать и задушившая любую возможность нежности или любви в нашей семье.

Все, с кем я встречалась, тепло относились ко мне – доцент, который показал мне музей, куратор, с которым я познакомилась во второй половине дня. Должно быть, они знали, что мой интерес не был чисто научным. Возможно, покрасневшие глаза выдавали меня. Некоторые вроде бы точно знали, что привело меня в музей. Одна женщина подошла ко мне и объяснила, что она сама была воспитанницей госпиталя в начале 1950-х годов. Мы немного поболтали.

– Нам повезло, – сказала она. – Куда еще мы могли бы попасть?

Мне не стоило удивляться ее благодарности этому учреждению. Сегодня утром я прошла мимо таблички с девизом Корама: «Лучшие возможности для детей начиная с 1739 года». Когда я бродила по залам музея, меня окружали портреты герцогов, графов и других аристократов, восхваляемых за их роль в создании и управлении госпиталем для брошенных детей на протяжении столетий. Мужчины в элегантных нарядах, восседавшие среди богато разукрашенной мебели, как будто излучали гордость своими филантропическими достижениями.

Я долго простояла перед портретом Томаса Корама, изображенного в пожилом возрасте, с седыми волосами и румяным лицом, носившего сюртук из камвольной шерсти и окруженного свидетельствами его странствий и социального положения. Пока я смотрела на лицо человека, чьи целеустремленность и предусмотрительность создали место для детей вроде моей матери, я ощутила знакомую горечь, всколыхнувшуюся в моей груди.

3

Секреты

Моя жизнь началась в двух милях от эпицентра сексуальной революции в 1966 году. Когда я делала первые шаги, десятки тысяч пехотинцев этого движения собрались в Сан-Франциско на фестиваль «Лето любви». Разогретый наркотическим топливом, округ Хейт-Эшбери стал ядром культурного переворота, где активисты, певцы, художники или полусознательные мечтатели бросили вызов глубоко укорененным нормам поведения. За два-три дня предрассудки, десятилетиями преследовавшие женщин, начали терять свою силу, а несколько лет спустя один из основополагающих принципов революции был воплощен в законе. Одинокая незамужняя женщина, которая оказывалась беременной, больше не была вынуждена тайком вынашивать ребенка лишь для того, чтобы потом оставить его у двери приходской церкви, или делать подпольный аборт с риском увечья или смерти.

Но в фешенебельном районе Форест-Хилл с плавными изгибами улиц на вершине одного из знаменитых холмов Сан-Франциско, где я провела первые шесть лет моего детства, жизнь протекала как обычно. Юристы и банкиры покидали свои внушительные дома, часто с видом на океан, ради ежедневных визитов в финансовый центр города, пока матери брали своих детей кормить лебедей у Дворца изящных искусств, не затронутого сумятицей, закипавшей в нескольких кварталах оттуда.

Так или иначе, сексуальная революция наступила слишком поздно для моей матери. Ее участь была предрешена за столетия до этого росчерком королевского гусиного пера и случайным фактом ее рождения.

Никто не говорил, что моя мать была незаконным ребенком. Эта тема не поднималась за обеденным столом или в светской беседе. Однако на моей памяти факт ее незаконного рождения был составной частью истории моей семьи. Каким-то образом мы знали – возможно, потому что намеки незаметно проникали в нашу повседневную жизнь.

В отличие от других детей, в моем мире не существовало бабушек и дедушек, приносивших подарки или присылавших открытки на день рождения или на Рождество. Моя бабушка с отцовской стороны умерла при родах моего отца, а дед по отцу через несколько лет скончался от сердечного приступа. Я слышала истории о них и время от времени спрашивала моего отца о его папе, как может спрашивать ребенок. Каким он был? Был ли он похож на тебя? Сколько лет ему было, когда он умер? Но разговоры о родителях моей матери находились под запретом. Как их звали? Где они жили? Они живы или умерли? Я не знала ответов даже на самые элементарные вопросы.

Время от времени до меня доходили обрывки слухов о происхождении моей матери. Она происходила из валлийской аристократии, но ее законное место в обществе было отнято у нее – или похищено, как она выражалась. Она заявляла, что в наших жилах течет чистая голубая кровь и никто не в силах этого отнять.

Я не понимала, что она имеет в виду, и воображала, что моя кровь как-то отличается от крови других детей. У меня не было причин сомневаться в ее словах – особенно тогда, принимая во внимание четкость ее формулировок и утонченную природу необычных устремлений. Она с одинаковым искусством создавала карандашные эскизы, картины маслом, играла на фортепиано с непринужденным изяществом. Ее рассказы об учебе в Лондонской музыкальной академии, старейшей английской консерватории, основанной 11-м графом Уэстморлендом в 1822 году, бередили мою фантазию, вместе с одержимостью ее валлийским наследием и долговременными усилиями по реконструкции обветшавшего замка в Уэльсе. Иногда она показывала мне впечатляющие фотографии многобашенного каменного сооружения посреди огромной топи, и с годами мать потратила тысячи долларов на организацию роскошных званых вечеров ради сбора средств для того, чтобы замок возродился в его былой красе и славе.

Когда мне было около одиннадцати лет, я нашла письмо, намекавшее на неизвестные подробности жизни моей семьи. Как выяснилось, речь шла о составе крови, курсировавшей в моих жилах. Мои родители отлучились по делу, и у меня появилась возможность проникнуть в отцовский кабинет. Это был смелый ход с моей стороны, не характерный для моей дисциплинированной натуры. Я нервно выглянула в окно, чтобы убедиться, что все чисто, а потом открыла и закрыла несколько ящиков стола, прежде чем подойти к архивному шкафу моего отца. Этот впечатляющий предмет мебели был изготовлен из блестящего лакированного дуба, со старинными бронзовыми ручками на каждом из четырех ящиков. Он всегда казался мне загадочным, потому что отличался от серых промышленных шкафов, обрамлявших стены юридической фирмы моего отца в финансовом районе Сан-Франциско. Не зная, что мне нужно, я потянулась и открыла верхний ящик.

«Счета», «Дом», «Страховка». Содержание выглядело рутинным, но позади, в самом конце алфавита, одна из папок привлекла мое внимание. Она была озаглавлена просто «Уэстон».

Осторожно вытащив папку, я села на деревянный пол и пролистала содержимое – несколько статей об Англии, которые выглядели не особенно важными, потом копия письма на именной бумаге моего отца. Письмо было адресовано кому-то в Англии и начиналось официальным обращением: «Уважаемый сэр…»

«Мы уверены…», «Свидетельства показывают…» Речь шла о недвижимости в каком-то месте под названием Шропшир, и я смогла понять, что отец пытается доказать право собственности моей матери на эту землю. Ближе к концу письма мне попалась фраза, которая больше всего удивила: «Даже ее дочь похожа на Уэстон».

Мне всегда говорили, что я похожа на свою мать; меня это возмущало, а моя сестра только поддразнивала меня. Фраза «ты точь-в-точь как мама» была самым тяжким оскорблением в нашем доме. Мы со старшей сестрой никогда не были близки; нас разделяло четыре года, а потом расстояние, когда ее отправили в женский пансион в Аризоне. Мы больше никогда не жили в одном доме или даже в одном городе. К тому времени, когда она вернулась, я сама училась в пансионе. Но слова сестры врезались мне в память, и я втайне надеялась, что, несмотря на ее утверждения, я была совершенно не похожа на мать. Хотя физическое сходство было неопровержимым. У меня такие же гладкие темно-русые волосы и бледная кожа, усеянная веснушками. У нас обеих большие глаза и густые черные брови, но ее глаза были карими, а мои – голубовато-зелеными, как у отца. И теперь я выглядела «как Уэстон», что бы это ни означало. Несмотря на горечь подтверждения, моя тяга к индивидуальности слегка поблекла, когда я осознала свою возможную роль в доказательстве благородного происхождения моей матери.

Ее притязания не казались странными или необычными, и я никогда не ставила под сомнение ее предполагаемый аристократический статус. В конце концов, она сделала свое презрение к беднякам кристально ясным, хотя и приберегала самое сильное отвращение для нуворишей[5], которых она называла «презреннейшими из этой своры». Ее одержимость социальным статусом была всепоглощающей и проникала во все аспекты нашей домашней жизни. В сущности, большая часть невзгод, постигнувших нашу семью – по крайней мере, в том, что касалось меня, – была связана с неустанными попытками моей матери превратить меня в девушку из британского высшего общества – вероятно, такую же, какой была воспитана она сама.

Наша утренняя процедура начиналась перед рассветом. Мать будила меня, аккуратно встряхивая в постели, а завтрак уже стоял на столе.

Мы не говорили друг с другом, пока автомобиль безмолвно двигался по пустым улицам. Прижавшись носом к окошку, я смотрела на луну, следовавшую за нами, появлявшуюся и исчезавшую за деревьями, и на дома, где в окнах еще не зажегся свет.

Мне было шесть лет, когда мы стали ездить на ранние утренние занятия к доктору Хардеру, уважаемому профессору музыки, который обучался в Японии у знаменитого Синичи Сузуки. В то время лишь немногие преподаватели пользовались новаторским методом «материнского языка» доктора Сузуки, где использовались принципы усвоения языка, такие как слушание и повторение, для обучения детей игре на скрипке. Уроки профессора Хардера пользовались большим спросом, но моя мать соглашалась только на лучшее, даже если это означало, что мои занятия начинались в шесть утра.

После уроков мы объезжали несколько престижных школ, которые я посещала. Всегда пунктуальная, моя мать ждала меня в автомобиле у тротуара после окончания занятий. Она молча вручала мне термос с теплым гороховым супом, и мы отправлялись на следующее занятие: балет, чечетка, теннис, верховая езда. В выходные дни или по вечерам преподавателей провожали в гостиную, где мы работали за длинным дубовым столом в неярком свете винтажных золоченых торшеров и большого канделябра. Моя спина неудобно прижималась к резьбе на жесткой спинке деревянного стула, пока мы работали над моим французским произношением или сочинениями и составляли договоренности на будущее, чтобы ни один предмет не оставался без внимания.

Среди этой изменчивой группы педагогов была личная учительница каллиграфии, которая учила меня, как нужно держать ручку, какое давление нужно прилагать к бумаге и какими движениями нужно создавать безупречно выписанные буквы. Мои уроки проходили у нее дома, в кремовом особняке с красной черепичной крышей. Оказавшись в просторном фойе, я следовала за ее длинными седыми волосами и колышущимся серым сарафаном в уютную комнату в башенке с видом на лес за ее домом. Мы сидели бок о бок за антикварным столом, пока она мягко водила моей рукой, направляя инструмент для письма. Уроки были безболезненными, но все равно причиняли мне беспокойство. Каллиграфия никогда не была моей сильной стороной, и мать очень критично относилась к моим недостаткам, вплоть до последнего росчерка пера.

Она была неутомимой в своем стремлении сделать из меня успешную и рафинированную молодую даму, включая обучение классическому британскому произношению. Когда школьные учителя поправляли меня и говорили «не тиатральный, а театральный», я настаивала, что говорю на «реальном» английском языке. «Но здесь Америка», – логично возражали они, поэтому я научилась одному выговору для моей матери, а другому – для учителей.

После ужина начинались уроки дикции.

– Повторяй за мной, – говорила она.

В четверг четвертого числа

лигурийский регулировщик регулировал в Лигурии,

но корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали.

Это упражнение повторялось вечер за вечером. И если педагоги были терпеливы, то мать высмеивала меня.

– Не легурировщих, а регулировщик, – с напором говорила она. – Повтори еще раз, только правильно.

Но мне никогда не удавалось добиться ее одобрения: либо тон голоса, либо выговор был слишком американским, недостаточно рафинированным.

Уже с первого класса учителя стали отправлять меня домой с записками, где выражали беспокойство моими тревожными симптомами. Даже незначительная ошибка вызывала у меня приступы сомнения в себе; малейшая оплошность причиняла острую физическую боль, которая оставляла меня слабой и разочарованной на целые дни после инцидента. Эта схема вошла в привычку в последующие годы: даже легкая критика отправляла меня в порочный круг замкнутости и стыда. Начальники на работе укоряли меня за «чрезмерную чувствительность» в обратной связи. Друзья и коллеги советовали поменьше беспокоиться и не принимать все так близко к сердцу. Но их благонамеренные предложения почти не заглушали критические голоса у меня в голове. Иногда я удерживалась от самокритики, вонзая в ладонь ноготь большого пальца до тупой пульсирующей боли или считая трещины на тротуаре, пока шла по улице, – все, лишь бы отвлечься от тревожных мыслей. Эти усилия не всегда бывали успешными, и иногда мои страхи и тревоги просачивались наружу в виде резких слов, обращенных к коллегам, или неуместных выражений, когда я обнаруживала опечатку в набранном тексте. Несколько раз паника отправляла меня в палату «Скорой помощи», когда мои симптомы оказывались похожими на сердечный приступ. Я проводила недели на кушетке психотерапевта, работая над преодолением, казалось бы, непреодолимого убеждения в своей никчемности, недостойности любви и уважения. Но как бы упорно я ни старалась заглушить голоса в моей голове, я таскала с собой список личных изъянов, словно тысячефунтовую гирю.

Я рассматривала собственные тревоги как побочный продукт неустанной критики моей матери, ее неутомимого желания превратить меня в человека, которым я не хотела быть, скроенного по ее образу и подобию. Я возлагала все свои несчастья на ее плечи. Но мне предстояло узнать, что любые реальные ошибки, которые она совершала, бледнели по сравнению с несправедливостями, которые ей пришлось вытерпеть в прошлом.

4

Разбор

Выброс адреналина пробегал по моему крошечному телу каждый раз, когда я слышала звук дверной задвижки около шести вечера. Я оставляла все свои дела, бежала к парадной двери, бросалась в объятия своего отца и на одном дыхании предлагала понести его чемоданчик. Ухватившись обеими руками за поношенную кожаную ручку, я медленно проходила с ним по коридору, и он внимательно слушал мое описание главных событий прошедшего дня: что нового я узнала в школе или какой рисунок я нарисовала на уроке изобразительного искусства.

Старомодный юрист, подлинный джентльмен и государственный деятель, скроенный по образцу былых времен, мой отец был блестящим и уважаемым человеком. Он никогда не сказал ни о ком дурного слова и был честен до неприличия. Он возвращал десять центов, если ему давали сдачу с излишком по ошибке, или оставлял уведомление, даже если слегка поцарапал краску на соседнем автомобиле.

Он учил меня таким же строгим этическим нормам. Даже незначительная ошибка в суждении могла стать наглядным уроком, напоминанием о важности честной жизни.

Большую часть времени по выходным я проводила в конноспортивном центре в соседнем Вудсайде – небольшом городке, известном культурой коневодства, с дорожками вместо тротуаров и коновязями вместо паркоматов. Когда я была готова к возвращению, то звонила отцу с платного телефона в задней комнате конюшни. Подруга научила меня одной хитрости для экономии денег – позвонить за счет абонента, а когда оператор соединит звонок, то повесить трубку. Прерванный звонок будет сигналом о моей готовности. Мне казалось, что это разумный способ сэкономить четвертак.

– Мы не можем так поступать, – терпеливо объяснил мой отец, когда я поделилась этой идеей. – Нехорошо обманывать телефонную компанию.

Его увещевания всегда были мягкими, без тени гнева или осуждения.

Мое любимое время дня наступало незадолго до отхода ко сну, когда отец тихо стучал в дверь моей спальни, нежно целовал меня в лоб и устраивался на второй односпальной постели. Свернувшись на боку, я едва различала его силуэт в лунном свете, струившемся через тонкие белые занавески. Опираясь головой на сцепленные руки, я позволяла медленному и размеренному рокоту его голоса убаюкивать меня.

– Ты знаешь, что такое асбест?

Вместо того чтобы слушать сказки, я каждый вечер узнавала, что происходит, когда сотрудник получает травму на работе. Мой отец был управляющим партнером одной из ведущих калифорнийских фирм по защите трудовых прав рабочих. Некоторые его истории были скучноватыми; например, подробности все более частых судебных разбирательств в связи с расширяющимся использованием асбеста – минерала, который считался превосходным огнеупорным материалом и обычно смешивался с цементом для строительства. Вероятно, этот «волшебный минерал» предотвратил тысячи безвременных смертей при пожарах, но потом было установлено, что вдыхание его крошечных волокон повреждает легкие рабочих и жильцов и вызывает тяжелые заболевания. Когда я узнала, что трубы нашего обогревательного котла имеют асбестовую изоляцию, то встревожилась, что все мы можем заболеть и даже умереть. Отец заверил меня, что трубы снабжены надежным внешним покрытием и опасности нет, но я все равно боялась каждый раз, когда спускалась в подвал. Некоторые из его судебных дел были похожи на сцены из телешоу – например, когда он нанял частного сыщика, чтобы застать сотрудника, который притворялся больным и требовал компенсации, за занятиями аэробикой. Я представляла, как сыщик снует между кустами перед спортзалом и щелкает фотоаппаратом, снимая акробатические экзерсисы притворщика. В другой раз мой отец разоблачил ложные претензии члена мафии, и ему посоветовали нанять телохранителя. Он этого не сделал.

Некоторые вечерние истории происходили из времени до того, как мой отец переехал в Калифорнию и когда служил в законодательных органах Теннесси. По его словам, там везде процветала коррупция. Это было похоже на Дикий Запад. Люди заходили в здание местного законодательного собрания с холщовыми сумками, набитыми наличностью для подкупа тех законодателей, которые продавали свои голоса. Вскоре после того, как мой отец устроился на службу, бывший судья Верховного суда Теннесси подошел к нему с обещанием щедрого вклада в избирательную кампанию, если он «найдет способ» поддержать предстоящий законопроект. Мой отец наотрез отказался, и это создало ему репутацию неподкупного человека.

Я мечтала стать адвокатом по защите трудовых прав рабочих, каждый день приезжать в офисное здание в финансовом округе Сан-Франциско и работать рядом с отцом в его фирме. Тогда я узнала от него новое слово «непотизм».

– Я не верю в родственное покровительство, – объяснил он, когда я спросила, сможет ли он принять меня. – Если ты будешь упорно трудиться и окажешься лучшим кандидатом на должность, то сможешь работать у меня.

Я была разочарована и даже удручена, но отец сказал, что его работа скучна и утомительна и если бы он смог выбрать снова, то записался бы в Корпус мира. Или, возможно, пошел бы параллельным путем, но все равно стал бы защитником общественных интересов.

– Сделай что-нибудь хорошее со своей жизнью, – убеждал он. – Пользуйся тем, что имеешь, чтобы помогать людям.

Двадцать лет спустя, когда я последовала по стопам карьеры мечты моего отца, я поняла, что он был прав. Сортировка правительственных архивов, инспекционных отчетов и токсикологических записей была бодрящим занятием. Я воспринимала каждое дело как охоту за сокровищами, когда искала информацию, которую могла использовать к добру или ко злу. Я проводила часы в блужданиях по бюрократическим лабиринтам, телефонных звонках, правительственных кабинетах и болтовне с архивными клерками для поиска доказательств преступлений против окружающей среды.

Поиски золота среди пыльных архивов и изучение толстых томов для сбора эмпирических доказательств стали второй натурой для меня – до такой степени, что применение этих навыков к документам, которые я привезла домой из своей второй поездки в Лондон, было сродни встрече со старым другом. Многие отчеты госпиталя для брошенных детей были составлены десятилетия или поколения назад и давно вышли из печати. Я с нетерпением ожидала звонка в дверь и обнаруживала на пороге пакеты в коричневой бумаге от продавцов из букинистических магазинов. Вскоре мой стол был заполнен книгами историков, академических исследователей и просвещенных управляющих, возглавлявших это учреждение столетия назад, – людей, чьи имена я не узнавала, вроде Джонаса Хэнуэя и Джона Браунлоу. Ни одна книга не была слишком скучной или непонятной для меня.

Вскоре я узнала, что госпиталь для брошенных детей был основан в середине XVIII века для удовлетворения отчаянной и растущей нужды. В то время незамужняя мать с ограниченными средствами имела скудный выбор для обеспечения своего младенца. Члены семьи часто осуждали ее или даже выгоняли из дома. Существовавшие дома для бедных были грязными и опасными временными убежищами, полными бродяг и безумцев, стариков и больных. С другой стороны, госпиталь предлагал чистую и упорядоченную обстановку, поэтому женщины, отчаявшиеся найти кров для нежеланного младенца, в большом количестве стекались к его дверям. Администраторы не поспевали за быстро растущим спросом, и драки в очереди среди матерей, желавших доставить своих детей в безопасное место, стали обычным делом. За пределами линии этих схваток стояли модно одетые зрители, платившие взносы за то, чтобы наблюдать за процессом приема.

Для успокоения хаоса, когда толпы женщин собирались у входа, госпиталь ввел систему лотерейных розыгрышей в 1742 году. Согласно этой системе женщины вытаскивали разноцветные мячи из кожаного мешка. Если молодая мать вынимала белый шар, ее ребенка принимали с учетом результатов медицинского обследования. Красный шар означал, что ребенка помещали в список ожидания на тот случай, если ребенок, чья мать вытащила белый шар, не пройдет медицинский тест. Черный шар был однозначным отказом.

Лотерейная система просуществовала недолго. Раскритикованная за передачу решений о жизни и смерти воле случая, она была заменена второй системой под названием «общий прием». Женщина могла отдать своего ребенка без лишних вопросов или просто оставить младенца в корзинке у ворот госпиталя и позвонить в колокольчик для вызова привратника перед тем, как исчезнуть в ночи. Эта тактика привела к катастрофическому результату. Только в первый день принесли 117 детей, и количество лишь возрастало. Вскоре госпиталь оказался переполненным. За первые четыре года общего приема было принято около 15 000 детей; более 10 000 из них умерли.

После множества проб и ошибок в госпитале был создан ряд приемных процедур, отточенных для большей эффективности и мало оставлявших на волю случая. Принятые в 1800-х годах и применявшиеся почти до середины XX века «правила приема детей» включали меры предосторожности, гарантировавшие защиту от неумышленного приема законнорожденных детей. «Дети вдов и замужних женщин не могут быть приняты в госпиталь»[6]. Супружеские пары, слишком бедные для содержания детей, и женщины, овдовевшие или брошенные своими мужьями, должны были искать помощь в других местах. В отличие от незаконнорожденных, их дети имели шанс в жизни: шанс получить образование, завести ремесло и стать продуктивными членами общества.

Но даже женщины, отвечавшие главным критериям, определенным в этих правилах, не испытывали немедленного облегчения. Процесс приема был долгим. Он мог продолжаться недели и даже месяцы – не из-за каких-то причин, связанных с ребенком, но из-за определения, достойна ли мать воспользоваться щедростью госпиталя.

Для моей бабушки Лены Уэстон этот процесс растянулся на восемь недель.

В 1931 году Лена была тридцатилетней женщиной – незамужней, беременной и одинокой.

Будучи молодой женщиной, жившей в межвоенный период после Первой мировой войны, одного из самых смертоносных конфликтов в истории человечества, она принадлежала к потерянному поколению женщин, приговоренных к одинокому существованию. Война отняла жизни сотен тысяч британских солдат, оставив позади безутешное множество тех, чей шанс выйти замуж так и не наступил. После того как их будущие мужья гибли на полях сражений, незамужние женщины часто оставались жить с родственниками. Если родственники были мужчинами (обычно братьями), женщины могли работать домохозяйками, пока их братья управляли фермами или работали вне дома. Полностью зависевшие от мужской поддержки, они редко развивали иные навыки, кроме ухода за домом. Те женщины, которые жили со своими родственниками, находились в несколько лучшем положении. Их отношения были более равными; работа по дому была общей обязанностью, и не было никаких возражений для поиска работы на стороне. Но, так или иначе, эти женщины редко могли надеяться на брачное предложение.

Родители Лены умерли, а ее сестра Лили иммигрировала в Соединенные Штаты, где жила в знаменитой «Уолдорф-Астории»[7] и работала на джазового композитора Коула Портера. Вероятно, возможность пойти по ее стопам в какой-то момент была открытой, но к тому времени, когда Лене перевалило за тридцать, ей оставалось только присоединиться к своему брату на ферме в графстве Шропшир, малонаселенной земле рядом с границей Уэльса, с россыпью мелких ферм и отдельными замками. Пейзаж составляли огромные луга, покрытые темно-красными цветами, или пологие холмы, чьи дикие склоны поросли шиповником и рододендронами. Большинство местных жителей были фермерами или работниками близлежащего чугунного завода, хотя имелось удивительное количество землевладельцев с аристократическими семейными корнями. Там не было городов, достойных упоминания, лишь тихие села и деревушки. Ближайшим цивилизованным местом к ферме Уэстона был рыночный городок Веллингтон, где старомодные лавки, обрамлявшие узкую аллею, граничили с кирпичными домами рядовой застройки и старой каменной церковью.

В постоянном ритме повседневных дел и воскресных проповедей, служивших единственной защитой от одиночества, шансы Лены на обретение близости, нежности и любви были близки к нулю. В отличие от одиноких мужчин, которые просто «засевали дикое поле», когда занимались внебрачным сексом, любая женщина, которая осмеливалась искать утешения в объятиях любовника, считалась развратницей и подлежала изгнанию из достойного общества. Были и практические соображения: ограниченная доступность контрацепции (по крайней мере для таких женщин, как Лена) и отсутствие законного способа сделать аборт. Первая клиника по контролю над рождаемостью в Англии была основана в 1921 году защитницей прав британских женщин Мэри Стоупс. Она была видной сторонницей евгеники, и ее отвратительные взгляды на расовую чистоту оставили неизгладимую отметину на ее наследии. Но отстаивание репродуктивных прав женщин считалось революционным новшеством, и она открыто выступала против церкви, осуждавшей контроль над деторождением. Впрочем, эти новшества никак не могли помочь Лене: контрацептивные услуги клиники были доступны только для замужних женщин.

Лена могла смириться со своей участью: с одинокой жизнью, бесконечными днями на ферме в сельской глубинке с единственным компаньоном в лице ее брата.

Но вышло по-другому.

В документах, которые я привезла домой из Лондона, описывалась хронологическая последовательность событий, которые привели Лену к дверям лондонского госпиталя для брошенных детей. Там, где встречались пробелы, было достаточно легко восстановить подтекст, так как Лена поведала обстоятельства своей жизни незнакомым людям, определявшим судьбу ее ребенка. Это было в феврале 1931 года. После продажи яиц на рынке Лена завела привычку пить чай в кафе неподалеку от центра Веллингтона. Именно там она повстречала его. Возможно, Лена заметила, как он улыбается ей через комнату или прикасается к шляпе в знак уважительного приветствия. Имея лишь своего брата в качестве собеседника, Лена могла быть удивительно чувствительной к мужскому вниманию и обаянию. А может быть, это натяжка с моей стороны. Возможно, она хорошо знала, что делала. Возможно, это уже случалось раньше.

Так или иначе, тот февральский день изменил ход жизни Лены и повлиял на жизнь следующих поколений.

Роман был коротким, с быстрыми и пагубными последствиями. После ожесточенной ссоры брат Лены выгнал ее из дома и отправил в Лондон на поиски государственной поддержки. У одинокой и беременной Лены почти не было выбора. Женщина в ее положении могла подать прошение о поддержке ребенка, но ей бы пришлось устанавливать личность отца в ходе судебных слушаний. Процесс проходил бы в публичном суде, что делало ее жертвой позора и насмешек. Общество сурово относилось к женщинам вроде Лены, считая их «падшими» и заслуживавшими наказания. Даже борцы за права женщин придерживались сходных взглядов. Мэри Стоупс, возглавлявшая кампанию за права замужних женщин на контрацепцию, сама осуждала незаконные роды и утверждала, что незаконнорожденный ребенок «по определению ниже законнорожденного в силу того, что его мать не проявила уважения к себе и к его отцу»[8]. Мэри Ройден, известная феминистка и христианская проповедница, выступала против поблажек для незамужних женщин; по ее мнению, это поощряло бы половую распущенность и одиноких родителей. Джон Боулби, первопроходец в области детской психологии, чьи теории возвысили роль женщины в воспитании детей, считал незамужнюю мать «эмоционально нестабильной», а ее «социально неприемлемый незаконный ребенок» якобы был «симптомом ее невроза»[9].

Эти глубоко укорененные предрассудки находили отражение в законах того времени. Закон об умственной неполноценности 1913 года даже относил незамужних матерей, «получающих недостаточную помощь», к категории дефективных людей, объединяя их с «идиотами», «имбецилами» и «слабоумными». Таким образом правительственные чиновники получали полномочия разлучать незамужних матерей с детьми и направлять детей в специализированные учреждения. Так называемые законопроекты о внебрачных детях, призванные улучшить состояние незаконнорожденных детей либо открыть для них путь к легитимации, часто выносились на обсуждение в палате лордов, но неизменно отклонялись. Наконец, в 1926 году был принят Акт о законнорожденности, позволявший родителям, не состоявшим в браке, жениться друг на друге и ретроспективно восстанавливать законные права уже родившихся детей, но это не относилось к детям, родившимся в результате супружеской измены. Сходным образом либеральные общественные реформы после 1906 года привели к волне законодательных инициатив, которые обеспечили широкие меры поддержки для разных категорий населения – фабричных рабочих, безработных, детей, пожилых людей и инвалидов, – но не коснулись родительских и рабочих прав незамужних матерей.

Лишь во время Второй мировой войны, когда уровень незаконной рождаемости взмыл на новую высоту, правительство избрало более сострадательный подход к незамужним матерям. Эти перемены произошли слишком поздно для Лены, которая была вынуждена пережидать свою беременность в Констанс-Роуд – работном доме, учрежденном в XIX веке для размещения «слабоумных, лунатиков, калек и престарелых». Ближе к дате родов ее перевели в Далвичский госпиталь, основанный «Попечителями бедных и бездомных из прихода Святого Спасителя», где 1 января 1932 года она родила здоровую девочку.

О содержании ребенка не могло быть и речи – во всяком случае без поддержки ее брата.

Через два дня после рождения дочери Лена написала первое из нескольких писем. Рукописное послание было направлено по адресу на Брансуик-сквер, уже знакомому мне – тогда оно попало в мои руки, примерно через восемьдесят пять лет после написания. Содержание письма было трудно расшифровать, поскольку чернила выцвели от времени, а почерк местами был неразборчивым. Я поднесла фотокопию ближе к лицу и прищурилась, разбирая слова.

Уважаемая мадам!

Обращаюсь к вам с просьбой о милосердной помощи, если вы можете ее оказать. К моему несчастью, я родила здесь дочь, но не могу найти ее отца, и хуже того, у меня нет родителей. Если бы я нашла кого-то, кто мог бы позаботиться о ребенке, то смогла бы вернуться к работе. Буду очень рада, если вы сочтете уместным приехать и встретиться со мной, чтобы я [неразборчиво] все объяснила и рассказала вам.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

В ответ секретарша госпиталя для брошенных детей прислала Лене формуляр для обращения и копию «Правил приема детей» – тех самых правил, которые были приняты более века назад.

В формуляре содержались некоторые общие вопросы о ребенке, его поле и дате рождения, но остальные вопросы были сосредоточены на обстоятельствах, которые привели к беременности. Кто является отцом ребенка? Каково его полное имя? Вы обручились с целью дальнейшего замужества? Кто вас познакомил с ним? Знает ли отец о вашем положении? Обещал ли он позаботиться о ребенке?

В ходе исследования я узнала, что главной целью госпиталя было обеспечение крова для незаконнорожденных детей, которые в ином случае были бы обречены на падение в расщелины общественного порядка. Однако существовало понимание, что учреждение должно служить второй, вероятно, более важной цели: возвращению падшей женщины к ее прежнему положению. Согласно Джону Браунлоу, секретарю госпиталя в середине XIX века, который сам был прежним найденышем, спасение женщин от проституции было первостепенным делом. Его особенно заботило, что женщина, ставшая «неосторожной жертвой коварства», без содействия госпиталя могла стать «исступленной в своем отчаянии»[10]. Браунлоу считал себя вынужденным помочь такой женщине. Он писал следующее:

Сохранение жизненных функций младенца не может рассматриваться в соперничестве со спасением молодой женщины от греха, несчастья и позора в самом расцвете жизни, когда ее преступление могло быть единственным и исключительным актом неблагоразумия. Многие необыкновенные случаи покаяния, за которыми следовало возвращение мира, покоя и репутации, доходили до сведения автора этого меморандума. По его собственному наблюдению, некоторые подобные случаи происходили с благополучными женами и матерями из процветающих семейств, которые без спасительной помощи данного учреждения могли бы стать самыми печально известными и неисправимыми проститутками. Очень редко бывали случаи (и ни один из них не остался незамеченным), когда женщина, получившая помощь от госпиталя для брошенных детей, не была бы защищена от проституции[11].

Помощь женщине в восстановлении ее достоинства и добродетельности была важной и благородной целью, и правила учреждения отражали серьезность этой задачи. Для того чтобы ее ребенка приняли в госпиталь, мать должна была доказать администраторам, что все их условия были удовлетворены.

Каждое правило было призвано определить, обладает ли женщина моральными качествами, достаточными для возможного восстановления ее репутации, и сможет ли она вернуться к прежнему положению в обществе, если ей окажут честь и примут ребенка на воспитание. На этот счет правила были непреклонны.

Ни один ребенок не может быть принят, пока настоящий Комитет после должного исследования не убедится в предыдущем добронравии и текущей нужде его матери, а также в том, что отец ребенка бросил его и мать, и, наконец, в том, что прием ребенка, по всей вероятности, будет средством возвращения матери на путь добродетели и честного образа жизни[12].

Даже самые богатые дамы не могли рассчитывать на смягчение этих суровых правил. Младенцы, передаваемые на попечение в кружевных чепчиках или затейливо вышитых платьицах, с дорогими игрушками, зажатыми в крошечных пальчиках, в полной мере подвергались такой же строгой процедуре.

После приема ребенка его мать могла вздохнуть спокойно, зная о том, что само его существование будет тщательно оберегаемым секретом. Госпитальный клерк записывал имя матери, пол и возраст ребенка в центральном реестре, и это была единственная запись, подтверждавшая личность матери. Реестр, вместе с другими определяющими личность предметами[13] или документами, помещался в сейф «для сохранения в полной секретности и безопасности» и мог быть открыт «лишь по распоряжению центрального Комитета [госпиталя]»[14].

Ребенок получал новое имя и в корреспонденции или в ответах на запросы его можно упоминать только по первой букве имени и дате приема. Сначала детям давали имена в честь заслуженных общественных деятелей; этот обычай был заведен в 1741 году, когда первые двое подопечных госпиталя были названы в честь его основателя Томаса Корама и его жены Юнис. Система именования была заброшена, когда выросшие дети стали выдвигать притязания на родство с однофамильцами, а герцоги и графы, одолжившие им свои имена, были вынуждены защищаться от ложных претензий на наследство.

Во время первоначального просмотра документов в маленькой комнате напротив госпитального музея я обратила внимание, что Лена не упомянула имени отца в формуляре о приеме, но анонимно назвала его «странствующим коммерсантом». Когда Вэл вернулась к нам, я с любопытством спросила ее, не был ли он коммивояжером. В моем собственном образе мыслей сложилось чисто американское представление об этом ремесле: заурядный мужчина в дешевом костюме, который стучится в двери и продает энциклопедии или пылесосы. Возможно, я бы могла проследить личность моего деда, изучая компании, которые нанимали коммивояжеров в этом регионе. Но Вэл мягко отговорила меня от этой идеи вместе с моими надеждами на большее. Среди тех, кто обращался с прошениями в госпиталь для брошенных детей, часто встречались заявления, что предполагаемые отцы были путешественниками, проезжавшими через городок, ради сокрытия их подлинной личности.

Еще один намек содержался в показаниях Лены.

Брат – мой ближайший родственник… Я обращалась к нему с просьбой принять меня и ребенка, на что он ответил, что не может потерпеть ребенка, но может оказать мне некоторое содействие… Я обращаюсь к вам с этим прошением в уверенности, что если вы милосердно заберете моего ребенка, то я смогу работать и надеяться, что однажды мои обстоятельства позволят вернуть обратно этого малыша. Трагическая часть состоит в том, что я не знаю его отца, то есть многого о нем, так как наша встреча была случайной и незнакомец не назвал мне ни своего имени, ни адреса. Увы, только сейчас я осознала свою глупость! Верю, что вы можете понять и помочь мне избежать самой ужасной судьбы.

Мое внимание привлекло то обстоятельство, что Лена перечеркнула слово «незнакомец». Возможно, она испытывала моментальную нерешительность, так как «странствующий коммерсант» на самом деле был ее знакомым – скажем, женатым любовником. Но в ее письмах не было ничего о личности этого человека.

Когда я получила архив, он представлял собой мешанину отдельных документов без особого порядка, и после возвращения из Лондона я потратила почти две недели на разбор содержимого и тщательное составление каталога. Годы работы публичным адвокатом, готовившимся к суду без помощи команды ассистентов, отточили мое организационное мастерство. Подойдя к задаче, как к любому судебному делу, я кропотливо упорядочила документы, пользуясь наклейками с цветной кодировкой. Хронологически следующее письмо было печатным ответом Лене из госпиталя, датированным 7 января 1932 года.

Уважаемая мадам!

Я получил формуляр с вашим обращением, но с сожалением довожу до вашего сведения, что ваше дело не может быть рассмотрено, пока вы не окажетесь в состоянии сообщить мне имя человека, которого вы полагаете отцом вашего ребенка, адрес его проживания или работы, когда вы были знакомы с ним, и какое-либо подтверждение вашей истории.

Искренне ваш,

секретарь

Когда я читала машинописный ответ, с его отрешенной интонацией и видимым безразличием к бедственному положению матери, я представляла Лену, сидевшую на кровати в Далвичском госпитале, одинокую и почти наверняка испуганную. Возможно, она читала этот обескураживающий ответ, когда прижимала к груди ребенка, которому предстояло стать моей матерью. Но следующее письмо в моей хронологически упорядоченной папке дало мне косвенное представление о характере Лены. Через три дня она попробовала еще раз.

Уважаемый сэр!

Спасибо за ваше письмо, отправленное во вторник. Я отметила, что в текущих обстоятельствах вы не можете принять мое прошение.

Если бы вы любезно предоставили разрешение на беседу с вами, то я бы смогла дать лучшее и более полное описание подробностей моего дела. Уверена, что вы не откажете мне в этом. В ожидании вашего ответа.

С уважением,

искренне ваша, Лена Уэстон

Ее настойчивость окупилась, и 25 января она получила следующий ответ:

Уважаемая мадам!

В ответ на вашу просьбу предлагаю вам прибыть в офис администрации завтра (во вторник) в 15.30 для беседы с представителями приемного комитета.

Пожалуйста, не приносите с собой ребенка.

Искренне ваш,

секретарь

«Пожалуйста, не приносите с собой ребенка». Заключительная строка сама по себе многое говорила о том, какого рода «беседа» ожидала Лену в присутствии управляющих, от которых зависело окончательное решение о приеме ее ребенка. Эти люди, имевшие полномочия управлять госпиталем для брошенных младенцев и определять судьбу матерей и детей, которые приезжали к ним, не стали бы умиляться при виде румяного младенца. Поскольку они решали, какие дети могут быть приняты, то выносили суждение исключительно в присутствии матерей.

По первоначальному замыслу, приемная комиссия состояла из богатых и влиятельных людей, многие из которых принадлежали к аристократии. В их рядах бросалось в глаза отсутствие женщин – хотя, как я впоследствии узнала, женщины сыграли ключевую роль в основании госпиталя. Сначала предполагалось обеспечить им формальное участие в управлении учреждением, но в конце концов эти планы были отвергнуты, так как женщины, «согласно обычаю, не могли принимать участия в управлении общественными делами»[15]. Только мужчины решали судьбу тысяч женщин и их детей. Они не только определяли кандидатов для приема, но и устанавливали нормы их воспитания и образования, даже методы наказания. Прошло почти двести лет, прежде чем первая женщина заняла место в их рядах.

Я была не понаслышке знакома с таким неравенством, так как провела большую часть своей карьеры адвокатом на американском Юге, выступая на громких процессах, часто в небольших сельскохозяйственных городах. Для успешной работы я должна была хорошо ориентироваться в мире, где господствовали мужчины. Федеральный судья, обращавшийся только к адвокатам мужского пола во время закрытых слушаний. Бывший генеральный прокурор, который обращался ко мне только через свою секретаршу. Адвокат противоположной стороны, говоривший о моей «чрезмерной резкости» в действиях по защите моего клиента (черта, которой обычно восхищаются у адвокатов-мужчин). Но эти мужчины и их недооценка моих навыков вдохновляли меня на более целеустремленную защиту, большую прямоту и желание пользоваться любой возможностью для сомнения в нормах, которые я считала устаревшими и несправедливыми.

Эта черта характера часто доставляла мне неприятности.

Мне было семь лет, когда я впервые бросила вызов мужчине, притом в шесть раз старше меня. Мистер Накамото был родителем, который делил обязанности карпулинга[16] с моей матерью, отвозя меня и свою дочь на уроки игры на скрипке к профессору Хардеру и обратно.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – однажды спросил он меня.

– Президентом! – храбро провозгласила я и забралась через окошко на откидное сиденье его коричневого микроавтобуса.

– Но ты не можешь стать президентом, Жюстина! Ты же девочка!

– Ошибаетесь, – возразила я. – Очень даже могу!

Он пустился в наставления о моих ограниченных гендерных перспективах, а я продолжала возражать ему без всякого промедления, пока он не сдался моему упрямству. Я дерзко сложила руки на груди и воззрилась на него, когда он открывал заднюю дверцу. Больше он никогда не задавал мне вопросов.

Такая же дерзость заставила меня двадцать лет спустя бросить вызов группе адвокатов между вторым и третьим курсом юридического колледжа во время дружеской игры в софтбол[17]. Я работала летним клерком в престижной юридической фирме в Нэшвилле. Если бы все прошло хорошо, они предложили бы мне работу после окончания колледжа.

Пришло мое время взять биту, и я подошла к основной базе.

– Бери первую, – посоветовал рефери и указал перчаткой на первую базу. Мне было известно о давнем правиле лиги: если питчер сопровождает бэттера-мужчину, за которым по очереди следует женщина, то женщина-бэттер автоматически «совершает прогулку» на первую базу. Это правило было предназначено для того, чтобы не позволять искушенным питчерам выбивать из строя следующего бэттера – слабую и неумелую женщину.

Мои товарищи по команде, мужчины-юристы, от которых зависело, достойна ли я получить работу в их фирме, тоже побуждали меня идти на первую базу. Я колебалась, но недолго.

– Должно быть, вы разыгрываете меня, – отрезала я и взмахнула битой, не обращая внимания на их стоны. Я до сих пор слышу сухой треск при контакте с мячом, который улетел далеко в аут. Я даже не прятала ухмылку, когда проплыла мимо первой базы и заняла место на второй.

Хотя в итоге я все-таки дошла до основной базы, никто не предложил мне работу.

В тот день я чрезвычайно гордилась своим поведением и воображала себя в роли своеобразного первопроходца – настоящая Сьюзен Б. Энтони![18] Но читая о тяготах Лены, я чувствовала себя глупо: перо на моей шляпе досталось мне очень легко и практически без риска. Хотя отказ юридической фирмы был обидным, у меня имелись другие варианты. У Лены их не было. В отличие от меня, она не обладала преимуществами высшего образования или возможностью заручиться помощью адвоката. Днем 26 января 1932 года она самостоятельно защищала свое дело перед собранием богатейших и высокообразованных людей, с которыми еще никогда не встречалась. Заседание прошло в обшитом деревянными панелями помещении на втором этаже административного здания госпиталя по адресу Брансуик-сквер, 40 – в прямоугольном зале со скругленными углами, которого больше не существует в его первоначальном виде. Стены были увешаны великолепными картинами, наливные потолки украшены замысловатой лепниной. В центре зала висел хрустальный канделябр. Большой камин овевал теплом попечителей, сидевших вдоль одной стороны длинного стола, возможно, на таких же стульях с высокими спинками, какие я видела в музее госпиталя и помнила в доме моего детства.

Не осталось подробных записей о том, что происходило в тот день. В лондонском Столичном архиве сохранились лишь формальные протоколы с перечислением имен присутствовавших и окончательным решением попечительского комитета. На заседании председательствовал сэр Роджер Грегори, управляющий госпиталем, который находился на этом посту с 1892 года до своей смерти в 1938 году. Я мало что узнала о Грегори, кроме того, что он был солиситором[19] и старшим партнером известной лондонской фирмы «Грегори, Роуклифф и К°». Портрет сэра Грегори сейчас выставлен в музее госпиталя. Там он носит мятый черный костюм, который кажется скромным по сравнению с нарядами других попечителей. Он выглядит милосердным человеком, с пучками седых волос на голове, ровно подстриженными усами и добрыми глазами. Восемь других мужчин, перечисленных в архивных протоколах только по фамилиям, в тот день присоединились к нему. В записях ничего не говорится о том, как они относились к Лене, проявляли сочувствие или неудовольствие. Лена сидела одна с другой стороны стола, лишенная помощи юридического советника или хотя бы верного друга, пока попечители расспрашивали о подробностях ее несчастья. Обычно слушания начинались с вопросов о характере связи, которая привела к нежелательной беременности.

Как долго вы были знакомы с отцом ребенка?

Он прибегал к насилию?

Имело ли место употребление алкоголя?

Не знаю, придерживалась ли Лена своей истории о незнакомце, который проездом посетил захолустный городок, не дал никаких обещаний и не раскрыл никаких сведений о себе. Согласно научной статье, подробно описывавшей процесс приема, просительница, заявлявшая про обещание супружества до полового акта, с большей вероятностью получала разрешение о приеме ребенка. Должно быть, Лена понимала, что ответы, указывавшие на простодушие женщины и двуличность партнера, с гораздо большей вероятностью могли привести к желаемому итогу. В свое письменное обращение она включила лишь одну подробность о ее незаконной связи: в январе 1931 года мужчина позволил себе «вольности» с ней во время прогулки на Рекин – живописный холм со скалами в окрестностях Веллингтона – и это продолжалось «еще две недели». Даты из ее истории косвенно указывали на невероятно долгую беременность, и у меня не было возможности узнать, проявили ли попечители достаточную проницательность, чтобы усомниться в ее хронологии событий. Мне известно лишь то, что ее просьба была удовлетворена, так как на следующий день она получила письмо.

27 января 1932 года

Уважаемая мадам!

В связи с вашим обращением о приеме вашей дочери в данный госпиталь сообщаю вам следующее: вчера попечители решили провести расследование вашего дела.

Искренне ваш,

секретарь

Несмотря на сухой тон, письмо было свидетельством успеха. Я молча возрадовалась, когда Лена преодолела первый порог этого тяжкого процесса, но предстояло совершить большее. Теперь попечители взялись расследовать, была ли она той, за кого себя выдавала, – респектабельной женщиной. Она уже заверила их в своей добродетельности и в том, что «это был единственный случай в моей жизни, когда я согрешила, и, если уважаемые попечители освободят меня от ребенка, я собираюсь вернуться домой и ухаживать за братом». Но слов Лены было недостаточно. Попечители обратились за сотрудничеством к ее брату, ее врачу и ее пастору. Семейный врач, доктор Маки, дал отзыв с подтверждением благонамеренности Лены, но осудил «промашку», которая довела ее до нынешнего состояния.

В течение многих лет я оказывал членам семьи Уэстон медицинские услуги и неизменно питал большое уважение к ним… До меня не доходило ни малейшего намека или предположения о порочности ее натуры. В сущности, ее недавняя оплошность чрезвычайно удивила меня, и судя по тому, что мне известно о ней, этого больше никогда не случится.

Ее пастор, преподобный Нок, добавил свой голос к общему хору: «Сим подтверждаю, что имел знакомство с мисс Леной Уэстон в течение многих лет. Она происходит из самой респектабельной семьи и регулярно посещает церковь как послушница моего прихода». Курсив, по всей видимости, был призван произвести впечатление на попечителей, рассматривавших дело Лены: респектабельность была необходимым условием для просительницы.

Попечители с такой тщательностью подошли к выполнению своей задачи, что отрядили дознавателя, который должен был лично побеседовать с каждым из авторов писем. Последовали новые доклады и документы. Во время беседы преподобный Нок повторил, что Лена происходила из респектабельной семьи, которая «пользовалась уважением в округе». Он описал Лену как «правдивую, благонадежную и достойную доверия молодую женщину» и добавил, что он «никогда не видел ее с другими мужчинами». Доктор Маки подтвердил оценку преподобного Нока, что Лена происходила из «очень респектабельной семьи», и добавил, что «девушка была очень прямодушной, но легко внушаемой». Недвусмысленный намек, стоявший за заверениями этих гарантов, означал, что Лена не запятнает репутацию госпиталя повторением своей ошибки, но самое главное – попечители не рискуют принять отпрыска одной из худших правонарушительниц, обычной проститутки. Со своей стороны ее брат Гарри подтвердил, что «Лена всегда была весьма благовоспитанной девицей», и «если попечители помогут ей, то он будет готов принять ее обратно». (Примечательный оборот, с учетом того, что он выгнал ее из дома несколько месяцев назад.)

Перебирая письма и доклады, я ощущала растущий шум крови в ушах. Как свободно эти мужчины делились своими мнениями! Тщательно проверяя мою бабушку, обсуждая ее добродетельность и решая, соответствует ли она их строгим нормам, они не задумывались о ее переживаниях по этому поводу. Мне странным образом хотелось защитить женщину, которую я никогда не знала и чье имя до недавних пор не имело для меня никакого значения.

В конце концов Лена добилась успеха. Благодаря поручительству ее священника, доктора и брата через месяц после собеседования она получила следующее письмо:

24 февраля 1932 года

Уважаемая мадам!

В связи с вашим обращением: оно было рассмотрено попечителями на вчерашнем совещании, и я рад сообщить, что они решили принять вашего ребенка. Вы должны лично доставить девочку в наш приемный покой 2-го числа следующего месяца, в среду утром, ровно в 10.30.

Пожалуйста, подтвердите получение этого письма и будьте пунктуальны, так как на этот день назначен прием других детей, и если вы опоздаете, то нарушите установленный распорядок.

Дополнительную одежду для ребенка приносить не надо.

Искренне ваш,

секретарь

В назначенное время Лена Уэстон принесла свою малышку по указанному адресу на Брансуик-сквер, 40. Расположенный лишь в нескольких кварталах от фешенебельной Рассел-сквер, где в бело-серых домах с ярко окрашенными дверями и большими бронзовыми дверными молотками проживали некоторые из наиболее состоятельных горожан, госпиталь для брошенных детей был скромным сооружением из красного кирпича, а оконные рамы со свежей белой отделкой придавали фасаду упорядоченный и опрятный вид. Там был только один вход с простым бетонным крыльцом, ведущим к безыскусной деревянной двери.

Должно быть, Лена трепетала от предвкушения, когда поднималась на это крыльцо; надежда избавить свою семью от позора с каждым шагом придавала ей сил. По правде говоря, мне мало что известно о характере Лены или о ее мыслях в тот день, поскольку от нее остался лишь след бюрократических хлебных крошек в архивах госпиталя. Но по меркам того времени Лена обладала редким даром убеждения, позволившим ей восстановить свою респектабельность и относительную безопасность.

В ответ ей предложили сделать лишь одно: навсегда забыть о существовании собственной дочери.

5

Незаконнорожденные

Для понимания выбора Лены мне придется вернуться в XVIII век, к образам, которые теперь кажутся варварством, – мертвых и умирающих детей, выброшенных в сточные канавы или закопанных среди мусорных куч на улицах Лондона. Это может показаться глухим Средневековьем, но позор нежеланной беременности в то время был настолько гибельным, что женщины из любых слоев общества иногда доходили до детоубийства. Какое место лучше всего подходит для сокрытия улик преступления, если не кучи обглоданных мясницких костей, разбросанных в темных переулках, где трупик ребенка вскоре будет погребен под грудой экскрементов, выливаемых из ночных горшков жильцами верхних этажей?

Разумеется, далеко не все дети погибали от рук своих отчаявшихся матерей. Многих просто оставляли на волю судьбы. В любой год на лондонские улицы попадало более тысячи брошенных детей; те, кому повезло пережить младенчество, часто становились ворами, попрошайками и юными проститутками. Порочность лондонской уличной жизни была настолько повсеместной, что отражалась в произведениях искусства того времени, самыми памятными из которых были гравюры Уильяма Хогарта. Один из ведущих художников XVIII века, который впоследствии занялся еще и спасением детей, отвергнутых обществом, в 1730-х годах Хогарт заворожил Лондон серией картин «Карьера гуляки». История мужчины, который бросает свою беременную невесту и проматывает состояние на разгульных вечеринках и в диких оргиях, получила большой резонанс в обществе. Разумеется, его ожидало наказание: последняя картина изображает гибель мота в Бедламе, печально знаменитом сумасшедшем доме.

Лондонский правящий класс имел долгую историю содержания и обеспечения детей, чьи отцы пали смертью храбрых или слишком долго оставались в море, служа своей стране. Но растущее количество незаконнорожденных детей, брошенных на городских улицах, было совсем другим делом. Члены высшего общества не считали уместным помогать детям, рожденным вне брака, что само по себе считалось аморальным событием, противоречившим учению Христа. Филантроп и писатель XVIII века Джон Хануэй подытожил преобладающую точку зрения в описании провала первых попыток спасения брошенных детей во времена правления королевы Анны: помощь незаконнорожденному ребенку «могла показаться поощрением греховности падших женщин, облегчением их участи за счет заботы об их детях»[20].

Не все члены общества разделяли это мнение. Томас Корам, чье собственное трагичное детство направляло дело его жизни, считал этих брошенных детей не плодами греха, а потенциально достойными членами общества. Корам, родившийся в 1668 году, рано познал горе, потеряв мать в четырехлетнем возрасте, через несколько дней после того, как она родила его младшего брата, который тоже умер. В одиннадцать лет отец отправил Корама в море, а впоследствии он стал подмастерьем у корабела. Каким-то образом, не имея родословной или материальной поддержки, компетентный и упорный юноша сделал успешную карьеру кораблестроителя. Оттуда он проложил путь в более высокое общество, когда отплыл в Бостон в 1692 году, где основал кораблестроительную верфь. Он путешествовал по миру, стал членом совета новой колонии Джорджия и разработал план (впоследствии осуществленный графом Галифаксом и другими) поселения в Новой Шотландии. Но как бы ни менялись его собственные жизненные обстоятельства, он никогда не отворачивался от крошечных трупов или голодающих детей с протянутыми руками на лондонских улицах, в отличие от многих лондонцев. Вместо этого Корам заключил договор с собой: он найдет способ позаботиться об этих забытых детях.

Задача Корама была нелегкой. Практические трудности любых благотворительных усилий в этой области усугублялись нравственными возражениями его соотечественников.

Трудно представить, каким образом целый народ мог поворачиваться спиной к беззащитным младенцам. Но, как ответила историк Руфь Макклюр в своем всеобъемлющем описании госпиталя для брошенных детей, найденыши XVIII века подвергались жестокой дегуманизации. «Как Корам вскоре убедился, самым трудным препятствием были предрассудки, ибо по большей части отношение средних англичан к беспризорным детям вообще не считалось предрассудком. Все принимали за чистую монету простое уравнение: беспризорный – значит, незаконнорожденный… Каждый делал из этого нехитрый вывод: незаконнорожденность означает позор. Таков был общепринятый порядок вещей в Божьем мире и приличном английском обществе; лишь немногие ставили его под сомнение»[21].

Бывали исключения: самые высокопоставленные члены общества не всегда разделяли отвращение к незаконнорожденным детям. Среди них «рождение бастардов» было распространенным явлением. Вероятно, поэтому высокопоставленные и богатые женщины были среди первых, кто принял сторону Корама: он называл их «дамами высокого достоинства и отличия».

Первой женщиной, поддержавшей усилия Корама, была Шарлотта, герцогиня Сомерсетская, чей муж Чарльз Сеймур, 6-й герцог Сомерсетский, был одним из богатейших людей в Англии. Титул и положение позволяли ей беспрепятственно поддерживать дело Корама и мостить путь для других, которые вскоре присоединились к ней, – для жен и дочерей баронов, маркизов, графов и герцогов. Двадцать одна женщина подписала «Дамскую петицию» с призывом об основании учреждения для ухода за брошенными детьми. Документ был представлен на рассмотрение королю Георгу II в 1735 году. Хотя женская петиция не вполне убедила короля, она считается залогом окончательного успеха Корама, так как придала респектабельность ранее запретной теме. Упомянутые дамы также имели доступ к супруге короля; многие из них служили фрейлинами в чертогах королевы Шарлотты.

Несмотря на это, женских просьб было бы недостаточно для перемены убеждений короля. Кораму нужно было привлечь на свою сторону мужчин – могущественных мужчин, владевших недвижимостью, контролировавших государственные активы, занимавших места в парламенте. А их было нелегко убедить. Их влияние и благосостояние зависели от права наследования, основанного на майорате, где старший сын наследует поместье отца. Незаконнорожденный ребенок мог изменить будущее, повлиять на переход собственности, богатства и власти. Система, позволявшая такому ребенку получить защиту и в один прекрасный день бросить вызов установленной линии наследования, явно была не в их интересах. Для этих людей гибель такого ребенка на улицах Лондона была ценой за продолжение безупречной работы механизмов общественного порядка.

Их отчужденность затормозила планы Корама на целых семнадцать лет. Но он играл вдолгую. И когда наконец появилась возможность изменить правила, он воспользовался ею.

Когда Корам впервые подступился к проблеме брошенных детей в Лондоне, город был погружен в финансовую неопределенность, вызванную крахом почтенного финансового предприятия. После обещания несметных богатств знаменитая Компания Южного моря обанкротилась, разорив своих акционеров и послав ударные экономические волны по всей Великобритании. Это было неподходящее время для благотворительности. Но в последующие годы экономика восстановилась, и растущая уверенность в будущем позволила элите вести несколько более роскошную жизнь. Наступил строительный бум, для которого требовались каменщики, кирпичники, столяры, плотники и кровельщики.

Подъем благосостояния произошел на фоне спада имперских амбиций Британии, еще недавно желавшей расширить свое влияние на Европу и за ее пределы. В Северной Америке назревал конфликт, и Англия уже участвовала в ряде территориальных войн: сначала Девятилетняя война с Францией, потом войны за испанское и австрийское престолонаследие. С войной и экономическим ростом возникла насущная потребность в человеческих ресурсах, которые становились все более скудными, – в здоровых мужчинах для сражений и в женщинах для обслуживания растущих аппетитов правящей элиты. Томас Корам был умным человеком, и в этих обстоятельствах увидел возможность продвижения своего проекта под новыми, хорошо обоснованными лозунгами. Теперь он утверждал, что забота о брошенных детях является не просто филантропией, а действием во имя общественного блага, которое позволит удовлетворить потребность правительства в «полезных членах государственного устройства… для более чем достаточного обеспечения умелых рабочих рук, производства товаров и появления верных слуг, выросших из бедных брошенных детей, беспризорников и найденышей»[22].

Так найденыши были превращены в будущих слуг и солдат – в строительные кирпичики растущей экономической мощи Британии.

Новый подход Корама оказался успешным. 21 июля 1739 года он подал королю Георгу II целых три петиции: одну от себя лично, вторую с подписями десятков герцогов, графов и рыцарей, всех членов Тайного совета, спикера палаты общин и премьер-министра, а третью – с подписями мировых судей. Менее чем через месяц, 14 августа 1739 года, Георг II выпустил королевский патент для официального открытия «Госпиталя для содержания и обучения беззащитных и брошенных маленьких детей».

20 ноября 1739 года Корам с гордостью представил патентную грамоту герцогу Бедфорду, который стал первым президентом госпиталя, и таким образом открыл первое в Англии светское благотворительное учреждение. За следующие двести лет «госпиталь для брошенных детей», как он вскоре стал называться в народе, позаботился о тысячах детей, которые в итоге скорее всего сгинули бы без следа или были бы обречены на борьбу за существование на жестоких лондонских улицах.

Достижение Корама стяжало ему славу одного из величайших филантропов в истории Англии, но его успех имел свою цену, которую пришлось платить грядущим поколениям. Хотя он спасал этих детей, но обрекал их на беспросветную жизнь с мытьем полов и сменой ночных горшков либо посылал на войну, где их считали расходным материалом.

Итак, найденыш начинал жизнь в позоре из-за незаконной связи между его отцом и матерью. Если родителям удавалось избежать позора, ребенка надежно изолировали от общества. Но у него почти не было надежды на лучшую жизнь, поскольку он получал единственный выбор: обслуживать потребности английского правящего класса.

Двести лет спустя женщина с темно-русыми волосами и бледным лицом оставила своего ребенка в госпитале для брошенных детей ради спасения чести своей семьи. Казалось, что этот ребенок будет подвергаться гонениям и унижениям только из-за своего появления на свет. Казалось, девочка была обречена всю жизнь обслуживать интересы правящей элиты. Ей даже не позволили сохранить свое имя.

Вместо этого ее назвали Дороти Сомс.

6

Беготня

У меня не было мысленного образа моей матери. Я не помнила цвет ее волос, была ли она пухлой или худощавой, как разбегались морщинки возле ее глаз, когда она улыбалась – если она вообще улыбалась. В раннем детстве мой мозг был пористой губкой, готовой впитывать даже малейшие крупицы информации о ней. Мимолетного замечания было бы достаточно, чтобы пленить мое воображение. Но эта тема находилась под запретом. Моя мать никогда не говорила о себе. Не было фотографий на каминной полке или историй за ужином. Я даже не знала, как ее зовут.

Разбирая архивные документы и читая письма Лены, я испытывала растущее ощущение родства. Она совершила одно из величайших общественных правонарушений: родила ребенка вне брака. Но при этом она пошла против еще более мощной общественной нормы – она отказалась от своей плоти и крови и оставила своего ребенка в руках у незнакомцев. В наших библиотеках полно книг, где превозносят женщин, которые идут на жертвы ради своих детей, и осуждают тех, кто не делает этого. Картины на стенах величайших музеев обожествляют мать как неземную и священную фигуру, чья любовь служит залогом преображения и искупления. В этом заключается недвусмысленный урок истории: нет ничего более святого, чем связь между матерью и ее ребенком.

Лена отказалась от материнства, однако я не осуждала ее. Она была изгнана своей семьей и не имела доступа к государственным средствам для матерей, чьи мужья умерли и бросили их. Если бы она удержала ребенка при себе, ее ожидала бы тягостная и позорная жизнь.

Мое собственное решение разорвать священную связь между матерью и ребенком, игнорировать и отвергать мою мать во имя самосохранения казалось почти детским капризом по сравнению с этим. Хотя моя семья была не особенно религиозной, одна библейская цитата то и дело повторялась у меня в голове с тех пор, как я отдалилась от матери:

Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

Это была не просто цитата из Библии. Это была одна из Десяти заповедей, имевшая такое же значение, как запреты на ложь, супружескую измену и убийство.

Будучи дочерью, я должна была чтить женщину, которая привела меня в этот мир. В конце концов, она выполнила свою часть сделки, связанной с материнскими обязанностями. Она выносила меня, она вырастила меня, ни разу не подняв руку на свою дочь, она кормила меня и каждый вечер укладывала в постель.

Со своей стороны, я избегала ее, как только могла.

Я никогда не прерывала всей связи, и мы не были чужими в обычном смысле этого слова. Но с таким же успехом мы могли бы быть чужими людьми; когда я наконец ушла, то остановилась только через четыре тысячи миль.

Я временно работала в финансовой фирме в Сан-Франциско вскоре после окончания колледжа, когда встретилась с другом, который упомянул о своих планах переезда в Японию. Он дал мне название компании, нанимавшей американцев для обучения английскому языку школьников и бизнесменов. Менее чем через месяц я прибыла в токийский международный аэропорт Нарита.

Мой новый работодатель выделил мне маленькую квартиру в городке Косукабе к северу от Токио. Я была моментально очарована необыкновенной японской культурой – ее доселе невиданными зрелищами, запахами и вкусами. Даже поход в супермаркет был приключением. Я бродила вдоль полок и торговых островков, изучая ряды консервов, украшенные шрифтом кандзи и незнакомыми картинками. Фрукты и овощи в продуктовом отделе были непонятными и удивительными, а тяжелые мешки риса по пятьдесят фунтов или больше представляли непреодолимую инженерную задачу для возвращения домой на велосипеде. (Я решила эту задачу, когда узнала о пятифунтовых мешках риса, которые продавались на минимаркетах[23].) Я смело пробовала уличную еду, о которой раньше не слышала, – donburi[24], zaru soba[25], снеки с кунжутом и крошечными сушеными рыбками или natto – тягучие ферментированные соевые бобы, которые даже у японцев считались своеобразным блюдом для любителей. Когда я не занималась преподаванием, то изучала окрестности Токио. По вечерам я ложилась спать под завывания развозчика якисобы, колесившего по улицам и продававшего традиционную жареную пшеничную лапшу под острым соусом пьяным «бюджетникам».

Я ела рис и сушеную рыбу на завтрак, училась читать и говорить по-японски (хотя бы для повседневного общения) и через несколько недель уже могла ориентироваться в сложной системе местного общественного транспорта не хуже местных жителей. Дом находился в тысячах миль от меня, и я почти не думала о нем. Дело было в конце 1980-х годов, и тогда не существовало электронной почты для постоянной связи с семьей. Телефон в моей крошечной квартире не принимал международные звонки. Моя связь с родителями ограничивалась редкими письмами, что вполне устраивало меня.

Через год, когда я вернулась в Соединенные Штаты, привезла с собой ценный урок. Уровень моего довольства возрастал по экспоненте вместе с количеством миль, разделявших меня с матерью. Я не испытала ощущения вины при этом открытии; это придет потом. Я лишь знала, что чем дальше, тем… лучше.

Потом, чтобы закрепить достигнутое, я двинулась дальше.

Следующий рейс доставил меня в Вашингтон для работы по гранту Национальной федерации по охране диких животных. Каждый день я входила в холлы Капитолия и оставляла письма для штатных помощников конгрессменов или делала заметки на слушаниях о законодательных процедурах по охране окружающей среды. Правозащитный опыт рядом с центрами власти воспламенял мою душу, и я сделала следующий логичный шаг: подала документы в юридический колледж. Хотя меня были готовы принять в калифорнийских университетах, я выбрала Университет Дьюка в Северной Каролине, удобно расположенный подальше от моей семьи. Неустанные уроки моей матери окупились в ходе этого жесткого трехлетнего опыта. Упорная работа давалась мне без труда. Меня выбрали для обзора судебной практики, а после защиты с отличием я получила престижную должность помощницы федерального судьи в Нэшвилле, штат Теннесси.

По окончании стажировки мне предложили работу в одной из старейших и наиболее известных юридических фирм американского Юга. Я отказалась ради низкооплачиваемой работы в Атланте, где начала карьеру адвоката по защите окружающей среды. Я проезжала через городки в сельской Джорджии, брала пробы воды из колодцев и ручьев рядом с заводами и фабриками, плавала на каноэ по торфяным болотам в поисках незаконных выбросов токсичных веществ. Я с головой ушла в работу, упиваясь той личностью, которую она создавала из меня, и каждое утро просыпалась с восхитительной целеустремленностью.

Направление моей работы постепенно ввело меня в мир единомышленников – небольшой группы близких друзей, которые стали моей новой семьей. Там был мой лучший друг Эд – эксцентричный и грубоватый, бежавший от консервативного воспитания в сельской глубинке Теннесси и ставший уважаемым адвокатом в Атланте; Кэролайн, с которой мы дружили еще в колледже и наши беседы были наполнены смехом и бесконечным запасом чисто личных шуток; Джулия, уважаемая гражданская деятельница, которая часами ездила со мной через горы Теннесси каждый раз, когда я хоронила кого-то из родителей; Энджи, чья задняя веранда была полем бесконечных ночных побоищ в «пьяный скребл»[26] с бесчисленными порциями «маргариты». И, наконец, «балконники» – неистовая команда закадычных друзей, получившая прозвище за еженедельные вечеринки на балконе, где мы делились едой, весельем и напитками. Новая семья окружала меня беззаветной любовью, которую я отдавала взамен. Я впервые позволила себе опустить щиты и быть собой.

Моя взрослая жизнь казалась беззаботной. Я достигла всего, чего хотела. Я была успешной правозащитницей, выполнявшей полезную работу, и проводила свободное время в небольшой компании добрых и верных друзей.

Но потом прошлое нахлынуло, как мощная волна, угрожавшая опрокинуть меня. В иные моменты я боялась, что прошлое поглотит меня, словно зыбучий песок, и утянет во тьму.

Помню, как я сидела на заднем крыльце своего дома и глядела на ступени. Мое внимание сосредоточилось на облупившейся серой краске, из-под которой выглядывал тусклый цемент, пока я старалась сдержать приступ депрессии, свинцовым грузом легший мне на плечи. И надо всем восседало чувство стыда. Я не имела права на подобные чувства, поэтому мысленно напомнила себе все хорошее в моей жизни, особенно привилегированное воспитание, вызывавшее зависть у многих людей. Я редко делилась подробностями о своем воспитании, непреднамеренно скрывая светский лоск за дешевыми стрижками и поношенной одеждой, поскольку и то и другое считалось эталоном принадлежности к состоятельной среде. Хотя я никогда не обманывала, я чувствовала себя неловко при обсуждении толпы частных учителей, окружавшей меня в детстве. Мне так успешно удавалось скрывать богатство своих родителей, что иногда даже ближайшие друзья оказывались застигнутыми врасплох. Когда я жила в Нэшвилле, меня посетил однокурсник по юридическому колледжу. Осмотрев мою скромную двухкомнатную квартиру, он вышел из спальни со странным выражением на лице.

– У тебя на стене висит картина с лошадью. Там написано, что это твоя лошадь.

Когда я была подростком, мать заказала портрет моей лошади Челси. Мне никогда не нравилась эта картина, но после моего отъезда мать прислала ее мне, настаивая на том, чтобы я повесила ее на стене.

– Значит, твои родители богаты?

В наших отношениях ничто не изменилось, но я чувствовала себя лгуньей.

Голос совести в моей голове донимал меня еще сильнее, чем суждения других людей. Остро сознавая преимущества своего детства, я стыдилась того, что чувствовала себя несчастной. «Ты должна быть благодарна», – думала я. Снова и снова я внушала себе логические аргументы против депрессии.

Положение только ухудшилось, когда я посетила своих родителей в Пеббл-Бич, где они жили на пенсии. Через день-другой начались ссоры. Обычно это происходило из-за критических замечаний моей матери на разные темы – от моей одежды до длины волос, моего веса или состояния кожи. Ни одна часть моего тела не избежала ее придирчивого осмотра. Ссоры вспыхивали, когда она возвращалась после экскурсий по магазинам с сумками, набитыми непрошеной одеждой для своей двадцатипятилетней дочери, причем все размеры были слишком велики. Трудно было упустить из виду намерение, стоявшее за ее «щедрым» жестом. Я говорила ей, что одежда слишком велика, что я не просила ничего покупать и мне это не нужно. Она делала вид, что совершила невинную ошибку, и говорила: «Но ты же крупнее меня». Помню, как я стояла перед ней, полуобнаженная и униженная, пока она заставляла примерять одежду, которая сваливалась или висела мешком из-за огромного размера. Когда по моему лицу струились слезы, на ее лице не было ни малейшего сострадания. Она назвала меня неблагодарной и сказала, что я не ценю ее заботу.

Самые тяжелые визиты происходили в конце года, когда моя мать находилась в особенном раздражении. Наши ссоры по выходным становились все более ожесточенными, и моя депрессия усиливалась, в то время пока наступала осень и листья окрашивались в оранжевые и багряные тона. Для меня это время года означало скорое возвращение домой.

На Рождество между нами разразилась ужасная ссора, покончившая со всеми предыдущими. Воспоминания о событиях, которые привели к ней, были вычеркнуты из моей оперативной памяти. Но то, что произошло потом, воспроизводится в моем разуме как замедленное кино, я наблюдаю за собой со стороны.

Швыряние предметами мебели обычно было прерогативой моей матери. Но на этот раз не она, а я схватила табуретку и швырнула ее через кухню с такой силой, которая казалась невозможной при моем пятифутовом росте. В комнате повисла странная тишина; никто не произнес ни слова. Я удалилась в спальню, и больше мы не упоминали о том событии.

Это был последний раз, когда я возвращалась домой на Рождество.

В следующем году я проводила праздники в обществе друзей. Окончательное решение было облегчением, и то Рождество было наполнено смехом и теплом. Волшебство вскоре развеялось серией телефонных звонков от моей матери, которая называла меня жестокосердной, безрассудной, невнимательной и эгоистичной. Какая дочь не приезжает домой на Рождество?

Ее слова больно ранили, и стыд просочился во все уголки моего тела. Но впервые в жизни волны когда-то непреодолимой депрессии начали отступать. Каждый раз, когда я немного увеличивала расстояние между мной и матерью, это ощущалось как скол каменного монолита, нависавшего над моей жизнью. Чем меньше я общалась с семьей, тем чаще видела свет в конце тоннеля.

Мои нормы и правила умножились после того, как я поняла, что никакого физического расстояния между мной и моей матерью не будет достаточно. Она взрывала мой рабочий распорядок своими звонками каждый раз, когда ей приходила в голову новая идея, и снова затаскивала меня в депрессивное состояние, от которого я с таким трудом старалась избавиться.

Родители продолжали упрекать меня в жестокости, и иногда это было правдой.

– Я буду разговаривать с вами только по воскресеньям, – объявила я. – Если вы позвоните в любой другой день, я повешу трубку.

Мои родители страшно переживали по поводу новых препятствий, но я придерживалась своего плана по разрушению каменного монолита. Любая граница, которую я устанавливала, делала меня сильнее. Я холодно и бездушно подходила к этому, разрывая одну линию связи за другой.

Потом я разобралась с материнскими визитами – вскоре после того, как купила свой первый дом в Атланте. Это был серо-голубой коттедж на Кейп-Код с белой отделкой и ремесленной дверью. Мне сразу же понравился маленький дом с мансардными окнами и извилистой тропинкой в тени большого дуба. Я починила качели, которые старые жильцы повесили на ветке, и выкрасила их густой белой краской, чтобы замаскировать выветренное дерево. Засадила тропинку, огибавшую особенно больной древесный корень, лиловыми и розовыми недотрогами[27]. Это был мой первый «взрослый» дом, но он нуждался в уходе. Когда родители объявили о своем намерении навестить меня, я предложила им остановиться в гостинице. У меня даже не было кровати для них. Через несколько дней по почте пришел чек с запиской от моего отца:

«Купи кровать. Мы остановимся у тебя».

Когда они приехали, мать осмотрела дом, отметив его «эксцентричную старомодность» и некоторые «приятные черты» для тех, кто предпочитает «тесное жилье». Она быстро нарисовала эскиз реконструкции моего дома, включавший перемещение лестницы и снос нескольких внутренних стен, чтобы сделать его более импозантным. Это был наполеоновский план, слишком дорогостоящий для дома площадью около тысячи четырехсот квадратных футов[28]. Мать отмела мои возражения, как и слова о том, что я не могу себе позволить перестройку на свою зарплату.

Через несколько дней после их визита я вернулась с работы и обнаружила, что она переставила мою мебель и основательно порылась в платяном шкафу. На кухонном столе мать аккуратно выложила кучу одежды, которая, по ее мнению, нуждалась в починке, снабдив каждую вещь приколотой на булавке запиской с ее мелким аккуратным почерком: «Погладить», «Подшить воротничок», «Заменить третью пуговицу». На моем зимнем пальто она указала на мелкий надрыв со стороны правого переднего кармана. Почему-то это стало последней каплей.

«Теперь ты роешься у меня в карманах?»

Ссора разворачивалась обычным манером.

«Неблагодарная свинья! Я всего лишь хотела помочь!»

По мере приближения выходных родители предложили мне присмотреть новую мебель и купить что-нибудь в качестве подарка на новоселье. Я нашла старый дубовый гардероб, скромный, но исполненный достоинства. У него было темно-коричневое покрытие со светлыми точками, где краска не смогла полностью впитаться в структуру дерева. Дверцы были украшены приятной ручной резьбой. С одной стороны находилась старомодная замочная скважина для натертого маслом бронзового ключа.

– Слишком захолустный вид, – решила моя мать.

У нее на уме был другой гардероб, «элегантный и утонченный». Этот спор продолжался несколько дней, и отец умолял меня согласиться. Пожалуйста, дело того не стоит! Моя жизнь превратится в ад, если ты не получишь его! Поэтому я уступила. Громадный лакированный гардероб расселся как бегемот в моем маленьком доме, и лишь после смерти матери через пятнадцать лет я отдала его подруге.

Гардероб остался в моем доме, в отличие от матери. Я твердо сказала, что во время следующего визита ей нужно будет найти другое место для ночлега.

Разумеется, наступили последствия. Меня накрыл бесконечный поток комментариев о моей бесчувственности, эгоистичности и невнимании к семье. Мой отец присылал письма, где умолял меня разрешить им остаться со мной во время следующего визита. «Пожалуйста, давай сохраним мир», – просил он.

Я была решительно настроена удерживать свою мать подальше от себя, но слова отца посеяли во мне сомнение. Когда я по секрету сообщала друзьям о своих трудных отношениях с матерью, то каждый раз слышала знакомый рефрен: «Но она такая обаятельная!» Те, кто был не знаком с ней, отвечали примерно так: «Все матери и дочери иногда ссорятся. Но я знаю, что ты все равно любишь ее. В конце концов, она твоя мать!»

У меня почти не нашлось союзников: лишь самые близкие друзья понимали мои затруднения. Это не должно было удивлять меня. Моя мать прекрасно держалась в обществе, очаровывая всех вокруг и умело скрывая то, что находилось внутри. Она всегда была любезной и создавала захватывающее впечатление осведомленности, когда слегка приподнимала подбородок при разговоре. Ее голос всегда звучал негромко, и даже ее смех казался утонченным. Она одевалась просто – трикотажные костюмы или шерстяные блейзеры приглушенных тонов, – подчеркивая свои наряды лишь стильным ожерельем, приобретенным в Neiman Marcus или Gump’s[29].

В доме моих родителей было полно фотографий меня с сестрой, где мы играли, собирали цветы или стояли, прислонившись к дереву. Все эти фотографии так или иначе вводили в заблуждение. Моя мать кропотливо запечатлевала отредактированную версию нашей жизни, нанимая профессиональных фотографов, которые делали снимки нашей счастливой семьи. На Рождество она шила нам платья из тафты в красно-зеленую клетку и создавала причудливые декорации на парадном крыльце. Однажды мать взяла напрокат настоящих живых оленей. Помню, как я была зачарована животными, которых до тех пор видела только в сказках с картинками, но при этом ужасно боялась, что они проткнут меня рогами.

Однажды, еще до нашей рождественской ссоры, я присутствовала на роскошной вечеринке, которую моя мать организовала в честь Валлийского общества или по другому сходному поводу. Гостиную освободили от привычной мебели и заполнили арендованными круглыми столами, накрытыми льняными скатертями, украшенными серебряными табличками с указанием мест для гостей и великолепными цветочными композициями. Я смотрела, как моя мать порхает по комнате, здороваясь с гостями. Отец чинно держался рядом с ней. Меня усадили за стол с несколькими пожилыми супружескими парами, которых я раньше не видела. Когда они узнали, кто я такая, разговор сосредоточился на «очаровании» моей матери и на том, как «повезло» ее дочери.

Я уже слышала все это раньше. Все утверждали, что моя мать была прекрасной женщиной, что мы жили в прекрасном доме, что наша жизнь была прекрасной.

Все, кроме меня.

Поэтому когда я жила в Атланте, где поселилась вскоре после тридцатилетия, и обнаружила в почтовом ящике большой конверт горчичного цвета с адресом, выведенным аккуратным почерком моей матери, то уже представляла, что собиралась сделать.

Внутри находилась пачка бумажных листов, перехваченных толстой резинкой, и адресованная мне записка. Я нетерпеливо просмотрела записку, почему-то догадываясь о содержании приложенных листов. Прошло несколько лет с тех пор, как мать последний раз затрагивала тему своего прошлого. Тогда я жила в Нэшвилле, и она прислала мне письмо, где впервые сообщила, что она была брошенным ребенком. В отличие от того краткого уведомления, теперь я держала в руках сочинение в пятьдесят страниц с полупрозрачной пластиковой обложкой и переплетом на спирали.

«Прилагаю некоторые материалы, подкрепляющие мою историю, – написала моя мать. – Я подумала, что ты, будучи адвокатом, сможешь оценить это весьма необычное дело».

Моя мать написала мемуары. На первой странице находился список разделов и название: «Девушка Корама». После многих лет скрытности и категорического отказа отвечать на простые вопросы о ее семье и воспитании она хотела, чтобы я не только рассказала о ее прошлом, но и, предположительно, поделилась этим со всем миром.

Могу лишь предположить, что мой отец читал рукопись и помогал в ее подготовке. Она была аккуратно напечатана, но я никогда не видела, чтобы моя мать пользовалась компьютером или пишущей машинкой. Моя сестра тоже получила экземпляр и позвонила через несколько недель с вопросом о моем мнении. По ее словам, она наскоро просмотрела текст и сочла его «интересным». Но наш разговор этим и ограничился.

По моему мнению, было уже слишком поздно. Я не испытывала интереса к изучению прошлого моей матери и отвергала это вторжение в свое тщательно упорядоченное, наполовину сиротское существование. В последней строке своей сопроводительной записки моя мать неумышленно подтвердила уже принятое мною решение: «Я горжусь и радуюсь тому, что, несмотря на мое плохое воспитание, ты стала выдающейся личностью».

Мне следовало бы приветствовать это признание вины, потому что мать обычно винила меня саму в нашей семейной вражде. Она впервые признала свою роль в формировании наших испорченных взаимоотношений. Перечитывая эту записку спустя десятилетия, я рассматриваю ее как своеобразное извинение, признание ее ошибок. Но тогда я видела все иначе. Моя мать не извинялась: она хотела отпущения грехов. Она хотела поделиться историей своих горестей в надежде на то, что я прощу и, возможно, даже полюблю ее.

Я была совершенно не готова к этому.

Теперь я задаюсь вопросом, изменилось бы что-нибудь между нами, если бы я не запихнула листы обратно в конверт и не убрала их в папку. Погребенная в ящике архивного шкафа, рукопись так и осталась непрочитанной: прошло пять лет, потом десять и двадцать. Время от времени я вспоминала о рукописи, но лишь после второй поездки в Лондон вернулась к архивному шкафу для извлечения забытых секретов моей матери.

Рукопись находилась в том же самом конверте, и я медленно открыла клапан. Сначала я держала страницы на расстоянии вытянутой руки, как будто ради того, чтобы слова не могли отрастить клинки и поранить меня. Мало-помалу мой взгляд сосредоточился на черном шрифте, и я начала читать о жизни моей матери-приемыша.

Меня приняли в госпиталь для брошенных детей, и моя мать передала меня с рук на руки в лондонской штаб-квартире этого учреждения на Брансуик-сквер, 40 2 марта 1932 года. Наверное, она испытывала огромную благодарность и облегчение, когда меня приняли в этот знаменитый и престижный госпиталь. Полагаю, она воображала, что обо мне прекрасно позаботятся. По крайней мере, теперь она могла вернуться в Шропшир без позорного бремени, связанного с ее незаконнорожденным ребенком… Так моя мать освободилась от «бесчестья», спаслась от скандала – и я рада этому. Для меня стигмат незаконнорожденности сохранился навсегда.

Я не узнавала тон повествования, принятый моей матерью, – тон спокойной, отстраненной рассказчицы, излагавшей реальную историю. Слова на машинописных страницах, которые я давно убрала с глаз, с таким же успехом могли бы быть написаны незнакомкой. Неистовая женщина, снова и снова писавшая незнакомое имя на мятой бумажке, куда-то исчезла. Так же пропали аристократические замашки и тщательно охраняемые секреты, которые для меня были определяющими качествами моей матери. Составляя перечень воспоминаний, которыми она хотела поделиться со мной перед смертью, моя мать подготовила основательную встряску – одну из многих, которые последовали дальше.

7

День приема

У моей матери не сохранилось воспоминаний о том дне, когда ее оставили с незнакомыми людьми. Она не знала, плакала ли Лена или обнимала ее, когда прощалась со своей двухмесячной дочерью. Ее первым воспоминанием было сердитое лицо женщины со строгим голосом, которой решительно ничего не нравилось.

Спустя недолгое время Дороти Сомс, как ее теперь называли, была отправлена в город на воспитание к приемной матери, которой платили из средств госпиталя. В пять лет она вернулась под опеку госпитальной администрации и была переведена в Беркхамстед на окраине Лондона, который моя мать назвала «диккенсовским учреждением, но без той убогости и запущенности».

Практика отправления маленьких детей в приемные семьи была принята почти двести лет назад. Как и многие устаревшие обычаи в госпитале для приемных детей, она была рождена необходимостью.

Вопреки намерениям основателя, в своем первоначальном воплощении госпиталь не стал средством предотвращения младенческих смертей. В сущности, более половины из поступавших младенцев были обречены на гибель, и уровень смертности иногда превышал 80 %. Хотя госпиталь предлагал лучшую альтернативу, чем работные дома, где младенческие смерти были почти неизбежными, для увеличения шансов на выживание был найден обходной метод: младенцев посылали в сельскую местность к кормилицам. Они возвращались в Лондон, лишь когда им было не менее пяти лет и они были уже достаточно выносливыми для коллективной жизни. Хотя статистические показатели этого нового метода были ужасными для наших современников, по меркам того времени это был успех: погибало только 39 % найденышей, растущих за городом.

За следующие двести лет медицинские достижения улучшили качество предродового ухода и снизили уровень младенческой смертности во всей Европе, но отсылка маленьких детей в сельскую местность – лишь для того, чтобы потом жестоко вернуть их обратно, – оставалась частью установленных правил госпиталя, традицией, встроенной в его основу. Даже если выгоды для здоровья больше не были столь актуальными, для многих найденышей первые несколько лет жизни в приемной семье предоставляли многочисленные психологические выгоды. Они начинали жизнь в буколической сельской обстановке; их выкармливали женщины, которые воспитывали их как сыновей и дочерей, позволяя им играть на природе с собственными детьми как с братьями и сестрами. Для этих счастливых найденышей воспоминания о жизни в глубинке были наполнены радостью и любовью.

Только не для моей матери.

Я не уверена, что кто-либо из приемных матерей, получавших денежное довольствие от госпиталя, брал детей из любви, а не ради денег, но я знаю много девушек, которые жили в приемных домах с любящей и доброжелательной обстановкой. Мне не выпала такая удача.

В архивах госпиталя нет никаких сведений о том, почему Луиза и Томас Вэнс решили взять в семью мою мать и двух мальчиков-найденышей. Но семья была бедной, и деньги доставались с трудом. Вэнсы, их сын и трое найденышей жили в простом муниципальном доме, выстроенном в псевдотюдоровском стиле – британский вариант общежития, – в городке Хадлоу к югу от Лондона. Томас поначалу работал на местной пивоварне, потом садовником в богатом поместье. Луиза нанималась на сезонную сборку урожая.

Портрет Луизы Вэнс в описании моей матери предстает с необыкновенной резкостью. Черные волосы Луизы были обрезаны на уровне подбородка и сколоты пряжкой на одну сторону. Когда она не работала в поле, то носила платья с цветочным узором, иногда с передником. Цветочные узоры и яркие тона могли выглядеть празднично, но в случае Луизы они лишь представляли контраст с усталым лицом, изрезанным трудовыми морщинами.

У Луизы не нашлось теплых слов для Дороти. Возможно, тяготы полевых трудов, воспитания детей и ухода за мужем почти не оставили ей энергии для любви. Томас Вэнс, приемный отец Дороти, обычно вообще не разговаривал со своей маленькой подопечной. Он был тихим, тщедушным и часто носил традиционную плоскую кепку. Дома он уединялся в маленькой передней комнате, где читал газету или слушал радио за закрытой дверью. Глава, посвященная жизни моей матери в приемной семье, совсем короткая, и она лишь однажды вспоминает, как мистер Вэнс проявил какое-то внимание к ней.

У меня осталось одно особенное воспоминание о моем приемном отце, когда он был внимателен ко мне. Я сделала миниатюрный тряпичный коврик, сшив несколько полосок ткани в один кусок размером примерно в один квадратный фут. Должно быть, я пыталась скопировать половик, уже лежавший возле входа. Когда отчим вернулся домой с работы, я попросила его выйти за дверь и вернуться обратно так, чтобы наступить на мой коврик, что он и сделал с широкой улыбкой и одобрительным восклицанием. Правда, он наступил на коврик только одной ногой, потому что для второй уже не было места.

Дороти не забыла этот маленький момент; когда я прочитала следующие несколько страниц, то поняла почему. Неудивительно, что подобная мелочь запечатлелась в ее памяти: это было единственное проявление доброты, а следующего пришлось дожидаться около десяти лет, когда началась мировая война.

Хотя ее детские годы были лишены любви и нежности, моей матери удавалось найти немного радости. Во время сбора урожая, когда Луиза Вэнс работала в вишневых садах и на посадках хмеля, она брала приемных детей с собой. Дороти вместе с другими детьми играла среди хмелевых лоз, с которых были уже собраны шишечки. Или они заглядывали в темные и пряные недра солодосушильни, где хмелевые шишки подсушивали в печи для пивоварни, и пугали друг друга историями о том, что может рыскать внутри. В другие разы дети «крали» яблоки, украдкой залезая на деревья и срывая несколько штук, прежде чем устремиться в ближайшее укрытие и съесть свою добычу. Одним из этих детей была Изабель Хокни, еще одна подопечная госпиталя, жившая за несколько домов от Вэнсов на Карпентер-лейн. Она стала ближайшей подругой Дороти за годы, проведенные в госпитальном приюте.

Но жестокая перемена, ожидавшая их, не могла откладываться на неопределенное время. В пять лет всех найденышей – любимых и нелюбимых, обласкиваемых и пренебрегаемых – изымали из-под опеки приемных матерей и водворяли под присмотр угрюмых администраторов госпиталя для брошенных детей. Как и со всеми остальными правилами, здесь не было исключений, даже если ребенок получал шанс на родительскую любовь.

Нет ничего удивительного в том, что женщины, нанятые для кормления младенцев, воспитания и присмотра за ними в течение пяти лет, часто привязывались к своим подопечным. Но почти на всем протяжении истории госпиталя женщина, которая хотела воспитать найденыша как собственного ребенка, сталкивалась со значительными юридическими препятствиями. Британия не признавала усыновления до 1926 года, и законодательные перемены были связаны с давлением организаций по спасению детей после Первой мировой войны. Усыновление дозволялось по законам древнеримского права, но его почти не существовало в странах Западной Европы до начала XX века, отчасти из-за опасения перед тем, что «дурная кровь» приемного ребенка может испортить семейную родословную. Католическая церковь выступала против приемных семей не только для незаконнорожденных детей, но и для сирот. Один историк предложил особенно низменную причину для такой позиции церкви: усыновление бы позволило бездетным парам назначать наследника, исключая возможность перехода их имущества в церковную собственность после их смерти.

В отсутствие общепризнанной законодательной структуры в обиходе находились творческие решения вроде «обучения подмастерья» или «опекунства», но они не предоставляли нормальных родительских прав. Такие обходные пути почти не давали надежды приемной матери, которая привязалась к своему подопечному из госпиталя; так или иначе, распорядители принципиально отказывались рассматривать предложения об опеке за найденышами. По достижении определенного возраста детей забирали из приемных семей, невзирая на обстоятельства. Распорядители оправдывали это тем, что иначе нагрузка на семью была бы слишком большой.

Но, скорее всего, их позиция была основана на убеждении, что найденышей следует воспитывать отдельно от детей, рожденных респектабельными родителями, а не как равных им. Убежденность в том, что незаконнорожденный ребенок должен состоять в нижнем эшелоне общества, была настолько непоколебимой, что отражалась в правилах госпиталя: найденышам следовало регулярно напоминать «об их Низменном Положении, дабы они с раннего возраста впитали Принципы Смирения и Благодарности своим Благодетелям»[30].

Мне было ясно, что попечители рассматривали найденышей как крепостных – движимое имущество, которым можно было распоряжаться и взращивать его на благо общества. Позволение приемным родителям сохранить ребенка у себя противоречило бы истинному намерению госпиталя для брошенных детей: предоставлять умелые руки для домашней службы или для войны. Разумеется, эти дети были весьма ценными. По закону распорядители имели право получать средства для ремесленного обучения воспитанников. Мальчики становились капитанами, переплетчиками или фермерами, в то время как девочки становились горничными и кухарками. Джон Хэнуэй, управляющий и убедительный проповедник заслуг госпиталя, даже провел денежную оценку их стоимости: 176 фунтов стерлингов за ребенка (сравните с десятками тысяч долларов США по современным стандартам). Даже если эти маленькие дети имели шанс на воспитание в атмосфере любви и нежности, распорядители не собирались так легко расставаться со своими ценными активами.

В день, когда госпитальное начальство решало вернуть своих подопечных, которых они, предположительно, так высоко ценили, никто не задумывался о социализации, способах встраивания пятилетнего ребенка в процессы общественной жизни. По всем сведениям, день разлуки с приемной семьей был трагическим событием. Переход под опеку учреждения совершался с полным безразличием к чувствам маленьких детей, которые порой разлучались с любимыми семьями, оставляя позади радость и уют единственного дома, который они когда-либо знали.

Отчеты показывают, что влияние этого трагического дня на всю жизнь сохранялось в памяти воспитанников. В конце 1990-х годов исследователи из Лондонского университета опросили 25 детей, которые воспитывались в госпитале между 1900 и 1955 годом. В 2011 году музей госпиталя запустил собственный проект по устной истории. Оба этих мероприятия были сосредоточены на воссоздании опыта бывших детей, которых воспитывали как найденышей. Все они совпадали с рассказом моей матери и были в равной мере болезненными. Маленькие дети уезжали от приемных матерей в госпиталь для брошенных детей, одетые в свои лучшие воскресные наряды. Многим из них не говорили, что происходит или что случится с ними после прибытия. Некоторые не знали, что женщина, которая вырастила их, на самом деле не была их матерью.

Куда мы едем?

Что будет на ужин?

Я увижу тебя снова?

Эти вопросы оставались без ответа. Наверное, это было слишком больно для приемных матерей, а может быть, руководители учреждения следили за тем, чтобы информация не просачивалась сверх необходимости. Независимо от причины расставание приемной матери с ее воспитанником редко сводилось к чему-то большему, нежели чем похлопывание по плечу и напоминание быть «хорошим мальчиком» или «хорошей девочкой».

А потом приемная мать поворачивалась и уходила.

Приемный день для Дороти начался немного по-другому. Она была испугана и встревожена, но, в отличие от других детей, знала, что должно было с ней случиться. Лиза Вэнс часто предупреждала ее: «Девочка моя, тебе придется подождать, пока ты не вернешься в госпиталь». Этот рефрен повторялся в случае малейшего нарушения правил в семье.

Поэтому Дороти жила в постоянном страхе перед госпиталем. Она не знала, что это такое и как оно выглядит, но представляла себе ужасное место.

27 мая 1937 года приемная мать предупредила ее о предстоящем событии. Они вдвоем отправились на прогулку по городу перед тем, как сесть на автобус из Хэдлоу до городка Беркхамстед. Поездка заняла не менее двух часов; дольше, чем Дороти когда-либо приходилось отъезжать от дома. Последняя часть поездки была на такси. Проехав через Беркхамстед, они направились вверх по крутой и узкой аллее. Дома постепенно расступились перед полем, усаженным кедрами и березами. С обеих сторон подъездной дорожки стояли одинаковые кирпичные домики. Из одного из них вышел мужчина, чтобы открыть ворота и пропустить такси.

За воротами началась дорога, проходившая по ровному полю, и Дороти смогла лучше рассмотреть дома, которые видела за оградой. Поселение, окруженное железной оградой с декоративными зубцами, состояло из ровных рядов двухэтажных кирпичных зданий с равномерно расположенными окнами, отделанными белой краской. В центре стояла впечатляющая часовня с четырьмя высокими колоннами, более мелкие версии которых украшали дорожки между домами, и щипцовой крышей, отбрасывавшей широкую тень. Когда такси замедлило ход, объезжая часовню, тревога Дороти одержала верх, и ее вырвало на пол автомобиля.

Проход между двумя мощными колоннами, обрамлявшими дубовую дверь учреждения, ничуть не уменьшил ее страхи. Недовольная безобразием, которое устроила девочка, Луиза Вэнс не выказала никаких чувств, когда втолкнула свою подопечную в обшитый деревянными панелями зал со сводчатыми потолками. После краткого прощания Луиза удалилась, а женщина в синем платье с белым передником велела Дороти ждать вместе с горсткой детей, сидевших на стульях у стены. Еще раньше в тот день специальный автобус объездил пригороды, собрал всех детей, достигших пятилетнего возраста, и бесцеремонно доставил их на крыльцо госпиталя. Дороти так и не узнала, почему она приехала отдельно от других детей, сидевших плечом к плечу и болтавших ногами над начищенным паркетным полом. Некоторые с открытыми ртами разглядывали зал с высоким сводчатым потолком, другие сидели с опущенными головами и тихо плакали, испуганные незнакомой обстановкой.

Наконец плотно сбитая женщина с коротко стриженными русыми волосами и пухлым округлым лицом вразвалку подошла к детям. Она прочитала список из их фамилий.

Отныне никто из взрослых не станет называть найденыша по имени. К детям будут обращаться только по обезличенным фамилиям: Смит, Джонс или Сомс, как это было с Дороти.

– Если я назову твою фамилию, встань и иди за мной! – рявкнула грузная женщина. Она вывела их за дверь и собрала в маленькую группу.

– Меня зовут сестра Рэнс. Я отвечаю за вас, и каждое мое слово – закон, – отрезала она. – Вы теперь мои, понимаете? Мои!

Она повела их вверх по лестнице, а потом по длинным коридорам, которые, должно быть, казались бесконечными для измученных детей. Далее их проводили в моечное отделение, где другая неулыбчивая женщина велела им раздеться, залезть в огромные ванны по трое за один раз и вымыться с головы до ног. После тщательной помывки они сбились в кучу, голые и мокрые; некоторые хныкали, другие безутешно плакали по женщинам, которых они знали как своих матерей. Сестра Рэнс, безразличная к их бедственному положению, взяла большие ножницы и грубо остригла девочек наголо, одну за другой. Когда она закончила, остались только кучи влажных волос на полу.

Когда я продиралась через материнские описания, передо мной невольно возникали жуткие образы наголо обритых заключенных, сгоняемых в огороженные стальными заборами исправительные учреждения, где они будут томиться до конца своих дней. Но в госпитале не было закоренелых преступников – только невинные дети.

Сначала я могла читать лишь по несколько страниц за один раз. Но потом я постепенно втянулась, снова и снова изучая страницы, пока мои клиентские проекты оставались нетронутыми в папке входящей корреспонденции. Меня поражали откровения матери о том, что с ней случилось много лет назад.

Когда железные ворота захлопнулись за нами, мы лишились не только волос и приемных матерей. Мы потеряли нашу индивидуальность, нашу личность, нашу свободу, наш голос и практически все контакты с внешним миром.

Внезапно у меня всплыло воспоминание из моей собственной жизни. Я была маленькой, ненамного старше, чем моя мать, когда ее вернули в госпиталь. Был день школьных танцев, и я нервничала, опасаясь, что никто из мальчиков не обратит на меня внимания. Я взяла ножницы и посмотрелась в зеркало, думая о телезвезде с прекрасной «перистой» стрижкой, которая в 1970-х годах была очень модной. И я начала стричь.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Результат получился безобразный и катастрофический. Я заплакала, глядя на неровные пряди и клочья волос с прорехами между ними. Когда мои рыдания усилились, моя мать прибежала на шум. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, что я натворила, и уже через несколько секунд она звонила по телефону в местную парикмахерскую.

«Это срочно!»

Она настаивала, что ее дочь нуждается в экстренной помощи. Она не принимала никакие возражения. Потом она подхватила меня, продолжавшую безутешно рыдать над моим проступком, и быстро доставила в парикмахерскую, чем спасла от неизбежных насмешек моих сверстников.

У меня сохранилось лишь несколько воспоминаний о том, как мать утешала меня, облегчала физическую или душевную боль. В тот день она была моей героиней.

Но Дороти никто не предложил утешения. После стрижки ей выдали комплект одежды буровато-коричневого цвета, выбранного за столетия до этого, как символ ее низкого статуса, ежедневное напоминание о ее бедности и позоре. Ей предстояло годами носить эту форму, менялись лишь размеры.

Следующей остановкой была лечебница, где детей укладывали спать до распределения по общим спальням.

– Ложитесь в кровати и не вздумайте выглядывать наружу, – рявкнула сестра Рэнс. – Если вам понадобится в туалет, я принесу ночной горшок. Никто не должен вставать по любой причине, иначе вам придется иметь дело со мной.

Дороти и другие девочки послушно разлеглись по кроватям. Когда верхний свет погас и в комнате стало темно, Дороти боролась с растущей тревогой. Ей было не к кому обратиться за утешением. В комнате стояла гнетущая тишина; дети онемели от горя и боялись плакать, не зная, что с ними может произойти. Но тревога Дороти была особенно острой.

Где-то посреди ночи, лежа в темноте в этом новом и незнакомом месте, я позвала, чтобы принесли ночной горшок. Но не потому, что мне было нужно облегчиться; думаю, я просто хотела убедиться, что меня услышат и позаботятся обо мне.

Сестра Рэнс появилась из тени и побрела к постели Дороти с фаянсовым ночным горшком в руке. Босые ноги Дороти бесшумно опустились на пол, и девочка села. Она сидела на корточках в полутьме под стальным взглядом сестры Рэнс, но ее организм отказывался помогать. Она снова натужилась, но все было бесполезно. Ночной горшок оставался пустым.

Тогда Дороти получила ответ на свой вопрос, услышат ли ее, позаботятся ли о ней и какой будет ее жизнь в госпитале для брошенных детей.

Сестра Рэнс ткнула кулаком в маленький живот Дороти.

– Больше не смей так делать! – прошипела она.

Глаза Дороти широко распахнулись от страха. Бездыханная, хватаясь за больной живот, она смотрела на удаляющую спину и короткие ноги сестры Рэнс.

Память о том дне преследовала мою мать, но не потому, что это был худший день ее детства. Скорее, это было предупреждение о дальнейшем. Как она вспоминала годы спустя, «меня в кратчайшие сроки посвятили в то, как все было устроено в госпитале».

8

Надежда

Птица.

Мне понадобилось лишь одно слово из пяти букв, чтобы понять, что у моей матери болезнь Альцгеймера.

Мы сидели за ланчем в главной столовой Пляжного теннисного клуба на Пеббл-Бич. Члены клуба выкладывали тысячи долларов за привилегию вкушать жареные артишоки под чесночным соусом и клешни свежевыловленных дангенесских крабов, глядя в панорамные двенадцатифутовые окна, выходившие на Кэмел-Бэй и на семнадцатую лунку знаменитого поля для гольфа в Пеббл-Бич.

Мы с родителями достигли определенного невысказанного перемирия. Я согласилась раз в год приезжать к ним домой, а они согласились чуть меньше жаловаться на мое равнодушие. Как обычно, наш разговор был пикировкой, поэтому мы проводили время за изучением меню или глядя на залив и высматривая тюленя или выдру, резвившуюся среди ламинарий, целый лес которых колыхался недалеко от зубчатого побережья.

Когда официант принимал наш заказ, моя мать начала указывать на высокие окна, словно хотела привлечь наше внимание к чему-то интересному снаружи.

– Смотрите туда, это… это…

– Что там? – спросил мой отец.

– Да вон, прямо там. Эта штука над водой.

– Мама, там есть много чего, – сказала я. – На что ты указываешь?

Официант посмотрел на нее, потом на нас, находясь в явном затруднении. Она продолжала указывать, хмурясь от досады.

– Что это, мама? Тюлень? – Она покачала головой. – Выдра? – Я видела, как она борется с собой и ищет слово, которое вертится на кончике языка.

– Это птица?

По ее лицу пробежала смутная тень понимания.

– Да, оно самое. То, что ты сказала. Оно летало над водой.

– Птица? – повторила я.

– Да, – она помедлила. – Именно это.

Слово «птица» больше не было частью словарного запаса моей матери.

Вскоре последовали другие слова.

Салат-латук.

Тарелка.

Телефон.

Дальше наступила очередь цифр, а потом концепций. Вскоре после инцидента с птицей мы зашли в маленькое кафе, чтобы перекусить в ожидании моего отца. Я заглянула в бумажник, чтобы убедиться, что у меня хватает наличных, и мать вопросительно посмотрела на купюры у меня в руке. Она указала на них.

– Для чего это? Эти штуки, которые у тебя, для чего они? – с запинкой спросила она.

– Ты спрашиваешь, сколько у меня денег? – отозвалась я. Тогда мне не пришло в голову, что ее вопрос был более примитивным.

– Нет, но что это? Думаю, это… ну, я видела их раньше, так что должно быть… – она продолжала бессвязно лопотать о том, что я держала в руках.

– Деньги? Это твой вопрос? О деньгах? – я протянула руку. Она смотрела на мятые зеленые купюры без следа узнавания. – Это деньги, мама. Деньги. Мы пользуемся ими, чтобы покупать вещи.

Ее лицо осталось пустым и бесстрастным.

Наблюдая за тем, как слова и числа ускользают от нее, я понимала, что это мой последний шанс расспросить ее о Дороти Сомс. Ее перевод в клинику для больных Альцгеймером был делом времени. Тогда, даже если бы мне захотелось узнать, было бы уже слишком поздно.

Как выяснилось, я действительно хотела узнать больше. Во время одного из визитов в лечебное учреждение мое любопытство к прошлому матери достигло максимума. Мы с отцом ждали перед палатой моей матери, когда он мимоходом упомянул, что у нее никогда не было высшего образования.

Я была поражена.

– Что ты имеешь в виду?

Потом я засыпала его вопросами. Как насчет Королевской музыкальной академии в Лондоне, где она училась играть на фортепиано? Почему ты не сказал мне раньше?

Его скомканные ответы лишь приводили к новым вопросам. Мне вдруг показалось, что дело в семантике.

– Ты хочешь сказать, что в Англии высшее образование называется по-другому?

Мой отец лишь пожал плечами с намеком на лукавую улыбку, как будто он разделял смысл шутки, на которую я намекала. Он не стал распространяться на эту тему, и я не настаивала; возможно, меня сдерживали годы прежнего воспитания, где прошлое было запретной темой. А потом отца тоже не стало.

Но после того как я начала копаться в подробностях прошлого моей матери в госпитале для брошенных детей, до меня наконец дошло. Разумеется, найденыши не поступали в Королевскую музыкальную академию Лондона; их не принимали в Оксфорд или Кембридж, они не учились в колледже и даже не ходили в среднюю школу. Я мысленно вернулась в свое детство, к бесконечному потоку уроков и частных наставников, к моему беспокойству из-за малейших неудач. Внезапно сценарий перевернулся вверх тормашками. Моя мать воспитывала меня не по образу и подобию своего детства, но по искаженному, антиутопическому представлению о том, что она считала настоящим британским воспитанием. Реальность ее собственного воспитательного опыта была сформирована группой влиятельных патерналистов[31] за два века до ее рождения.

Распорядители госпиталя с самого начала полагали, что воспитание ребенка выше его соответственного положения в обществе будет жестокостью, которое приведет слишком образованного, недовольного или гордого молодого человека к несогласию выполнять служебные задачи или соглашаться на низкое жалованье, положенное по его рангу. В 1757 году они ясно выразились по этому поводу в многословных Постановлениях об управлении Госпиталем для содержания и образования беззащитных и брошенных детей: по распоряжению устроителей данного госпиталя.

Правила постановляли, что найденыши должны:

…учиться с Довольством принимать самые низкие и трудоемкие Должности; ибо, несмотря на Детскую Невинность, по факту их заброшенности и пренебрежения Родителями они должны назначаться на низшие Службы и не получать Образования, которое может поместить их на уровень Детей, чьи Родители имели Человечность и Добродетельность, дабы защитить их, и Трудолюбие, дабы содержать их[32].

Страх, стоявший за этими помпезными словами, состоял в том, что образованные дети, зачатые во грехе, могут подточить самые основы британского общества. Если бы их научили правописанию и математике, найденыши могли бы стать счетоводами и контролерами, даже чиновниками. В один прекрасный день они могли бы посчитать себя равными законнорожденным детям. Иерархию следовало сохранять; было бы несправедливо позволять найденышу подниматься над детьми праведных родителей. Местная сатирическая газета отразила настроения 1750-х годов в нескольких стихотворных строках.

Ты выдумал сей госпиталь прискорбный,

Дабы служил Прогресса данью скорбной,

Воспитывая жуликов и умножая шлюх,

Пока Детей Супругов честных дух,

Пока они стараются везде,

Подвержен Угнетенью и Нужде[33].

Воспитывая жуликов и умножая шлюх. Несмотря на сатирический характер этой фразы, она ярко иллюстрирует жестокость общественного мнения о незаконнорожденных детях. Хотя открытие госпиталя было санкционировано королем, его распорядителям приходилось оставаться бдительными и осмотрительными в своем выборе. Они всегда понимали, что препятствия, едва не помешавшие открытию госпиталя, никуда не делись и могут угрожать его дальнейшему существованию.

Они оставались верны своей заявленной цели – воспитание детей для низкой, но необходимой службы, – и эта цель отражалась в их правилах. Для мальчиков это означало «плетение сетей, вязание узлов и знание такелажа», чтобы они могли быть отправлены «на морскую или земледельческую службу»[34]. Девочек тоже приучали к работе в «обычном швейном деле, прядении и вязании, а также в кухонной, прачечной и домохозяйственной работе, дабы сделать их полезными служанками тех достойных людей, которые сочтут возможным воспользоваться их услугами»[35]. Никто не тратил лишнего времени на обучение, и из найденышей выжимали все соки. Я нашла исследование с подсчетами трудоспособности девочек из госпиталя, основанное на количестве вещей, изготовленных за год. Мне казалось странным, что студент Хирфордского университета сделал свое исследование 2015 года частью диссертации, но результаты говорили сами за себя. К примеру, всего лишь 25 девочек-найденышей в течение года изготовили более 6400 предметов одежды и домашнего обихода, от полотенец и скатертей до слюнявчиков, передников и ночных колпаков.

Распорядители допустили одно исключение из своего неустанно практичного расписания: ведение уроков чтения и письма в достаточной степени, чтобы найденыши могли стать добрыми христианами, читать и цитировать Библию. В какой-то момент учреждение добавило в программу другие вещи для чтения и письма, кроме Библии, вероятно, потому что эти навыки делали воспитанников более полезными слугами для их хозяев. Пока я читала историю госпиталя, то не видела причины для догадок о каком-либо сдвиге мировоззрения распорядителей в этой области – они готовили детей к государственной службе на самом низком уровне, и эта цель не изменилась за двести лет между основанием госпиталя и сроком, который моя мать отбыла там.

Итак, моя мать в совершенстве обучилась шитью. Сначала она практиковалась на обрезках, потом шила одежду для приемных детей и чинила форму найденышей, чтобы они могли снова и снова носить ее. Ее пальцы ныли, пока она упражнялась делать аккуратные прямые стежки, и вскоре загрубели от бесконечного штопанья носков и подшивания подолов. Другой работой было мытье и натирание коридоров госпиталя, и девочки превратили ее в игру: одна завертывалась в одеяло, а другие катали ее по полу, пока он не начинал сиять, а они могли спастись от наказания.

У моей матери не было домашней работы или экзаменов, и она никогда не получала диплом или свидетельство об окончании школы. Критическое и независимое мышление совершенно не поощрялось, и даже практические навыки – например, как купить автобусный билет или разменять деньги – оставались заброшенными. Многие дети, покидавшие госпиталь, вообще никогда не прикасались к деньгам.

Правда, было одно исключение. Найденышей тщательно учили правописанию, и наказание тростью ожидало тех, кто не справлялся с заданиями. Маленькие дети часами учились выписывать буквы. Бывшие воспитанники повсеместно сообщали об акценте на правописание и чистописание, но в своих исследованиях я так и не поняла причину. Я полагала, что, наверное, служанка благородной дамы должна была уметь писать письмо со слов своей хозяйки или подписывать именные карточки для гостей, которые раскладывались на столе во время домашних приемов.

Почерк моей матери часто хвалили в ее зрелой жизни. Незнакомые люди отпускали уважительные комментарии по поводу ее подписей или заполнения формуляров. Наш дом был наполнен табличками, выполненными ее безупречным каллиграфическим почерком, с указаниями о регулировке термостата, наполнении кормушки для птиц или поиска запасных ключей. И каждый год в нашей семье она собственноручно писала поздравления на рождественских открытках. Однажды на открытке был отпечатан замысловатый рисунок персикового дерева с куропаткой, выполненный черными чернилами одним росчерком ее пера.

Таланты матери казались мне бесконечными. Она умела играть на фортепиано и владела кистью так же свободно, как и каллиграфическим пером. Она без усилий аккомпанировала мне, когда я исполняла концерты Генделя или Вивальди. Написанный ею натюрморт висел в нашей столовой – обычная ваза с фруктами, – но я всегда дивилась тому, как ей удалось запечатлеть гладкую поверхность яблока, где свет неравномерно отражался от пятнистой красноватой кожуры.

Перебирая стопки книг и архивных записей у себя в кабинете, я не раз задавалась вопросом, каким образом девочка, воспитанная в госпитале для того, чтобы мыть полы и штопать носки, научилась играть на фортепиано и создавать живопись, которая выглядела совершенно уместно на фоне роскошных гобеленов и дорогих полотен, украшавших стены нашего дома. Я нашла лишь часть ответов, когда погрузилась в историю госпиталя для брошенных детей.

В течение двухсот лет тысячи детей, таких как Дороти Сомс, были обучены штопать носки, выносить ночные горшки, работать на фабриках или служить на флоте. Музыка, живопись и литература были роскошью, предназначенной для богачей. Но странным образом вскоре после открытия госпиталь стал эпицентром внимания великих английских художников, писателей и композиторов.

После основания госпиталя с благословения короля и выдачи королевского патента неутолимый спрос на его услуги возрастал с самого дня открытия, поэтому возникла отчаянная нужда в финансировании. Здесь на сцену вышел художник Уильям Хогарт, который стал членом попечительского совета госпиталя в те годы, когда он рисовал серию «Карьера гуляки». В 1746 году он составил план для облегчения финансовых проблем госпиталя и занялся продвижением собственного любимого проекта: доказательства, что английские художники способны конкурировать на мировой сцене. В то время не было академии, где художники могли бы выставлять свои творения, и залы госпиталя представлялись идеальным местом. Сюда приходили высокопоставленные люди, рассматривали полотна и скульптуры, и многие из них предлагали госпиталю финансовую поддержку, а художники и скульпторы получали дополнительную известность.

Вскоре стены госпиталя были украшены десятками работ, созданных наиболее престижными лондонскими художниками: сэром Джошуа Рейнольдсом, Томасом Гейнсборо, Аланом Рэмси, Ричардом Уилсоном и Фрэнсисом Хейманом. Джон Майкл Рисбрак, провозглашенный одним из самых значительных скульпторов того времени, пожертвовал учреждению мраморный барельеф с аллегорической фигурой Милосердия, несущей ребенка. Довольно неожиданным образом госпиталь стал первой публичной художественной галереей в Англии, и лондонская знать стекалась сюда, чтобы полюбоваться работами.

На гребне этого успеха была учреждена художественная комиссия. Члены комиссии, ежегодно встречавшиеся в госпитале вечером в ночь Гая Фокса[36], вкушали изысканные яства и строили планы на проведение более крупных выставок. Их амбиции в итоге привели к созданию Королевской академии художеств в Лондоне, где в XIX веке выставлялись работы почти всех значительных британских художников. Художественная школа и музей в наши дни по-прежнему размещаются на Пикадилли.

Найденыши почти не видели великолепных полотен, украшавших присутственные залы госпиталя. Несколько картин было вывешено в детской столовой скорее в интересах благотворителей, которые иногда приезжали с визитами. В основном дети были замкнуты в серых спальнях и учебных комнатах с простой меблировкой и голыми стенами. В первые годы обучения их также не приглашали на музыкальные представления, сопровождавшие выставки картин и рисунков в госпитале для брошенных детей.

В 1749 году рожденный в Германии композитор Георг Фридрих Гендель вступил в ряды ведущих артистов, присоединившихся к делу, и устроил премьеру «Гимна госпиталя для брошенных детей» в часовне госпиталя. На этом событии присутствовали принц и принцесса Уэльские. Для завершения «Гимна» композитор позаимствовал фрагменты собственной работы, взяв хор из другой величественной оратории – «Мессии».

Гендель исполнял «Мессию» неоднократно – в 1742 году в Дублине и еще пять раз в Лондоне между 1743 и 1745 годом, – но произведение так и не получило широкой популярности. 1 мая 1750 года он предложил другое исполнение оратории в пользу госпиталя. На этот раз оно имело такой успех, что через две недели последовал второй концерт. После этого присутствие на таких представлениях стало ежегодной традицией для представителей лондонского высшего класса, что значительно пополняло средства госпиталя и закрепляло исторический и финансовый успех оратории. Действительно, без госпиталя для брошенных детей «Мессия» Генделя мог бы кануть в безвестность, а не остаться признанным шедевром барочной музыки, как сейчас.

Со временем распорядители госпиталя решили сделать ставку на успех «Мессии», подав в парламент петицию с просьбой передать права на ораторию своему учреждению после смерти Генделя. Хотя композитор отклонил этот замысел, он продолжал присутствовать на репетициях и исполнениях «Мессии» в честь госпиталя даже после того, как почти полностью ослеп.

Самым знаменитым творением Генделя можно считать последний музыкальный фрагмент, который он услышал. В апреле 1759 года он потерял сознание во время репетиции фрагмента для праздничного концерта, который должен был состояться в госпитале, и умер неделю спустя. Госпиталь объявил мемориальный концерт в его честь (с входным билетом стоимостью полгинеи) в предвкушении такой большой аудитории, что «джентльмены придут без шпаг, а дамы без обручей в кринолинах своих юбок».

Хотя Гендель отказывался передать права на «Мессию» в течение своей жизни, он почтил роль госпиталя в популяризации его оратории, подарив орган для сопровождения детского хора в часовне учреждения. О его подарке позаботился слепой органист по имени Джон Стенли, который продолжал ежегодное исполнение «Мессии». Несмотря на широко распространенное мнение о том, что бедных детей не следует учить пению или игре на музыкальных инструментах, Стенли убеждал распорядителей предоставить найденышам музыкальное образование и в конце концов добился своего. С тех пор воспитанники могли обучаться пению и исполнять гимны в часовне по воскресеньям. Когда весь Лондон потребовал услышать их сладостные голоса, распорядители осознали, что такие представления «будут весьма полезны данной Организации через пополнение Фонда для дальнейшей поддержки Благотворительности»[37].

Укрепляя свою репутацию культурного центра для развлечений местной элиты, госпиталь позволял детям испытывать радость музыки и пения, но намеки на его истинное предназначение никуда не делись. Гимны, выбранные для найденышей, были сосредоточены на их бедственном положении, а стихи вколачивали в головы позор незаконного рождения.

О, смой мой тяжкий грех,

Сними его с души,

Я признаю вину,

Прости меня, прости.

Мы были рождены

Во грешной сей плоти,

Во благости своей

Прости меня, прости[38].

Лондонцам было наплевать на детский позор, когда они собирались послушать эти юные голоса, заполняя скамьи и денежные сундуки госпиталя для брошенных детей. Но что должны были думать дети, репетировавшие и исполнявшие гимны, которые могли бы служить отдушиной, передышкой от их безрадостного существования, однако сопровождались строгими напоминаниями об их позоре?

Как и все дети в этом хоре, Дороти Сомс тоже училась пению. Вероятно, эти воспоминания были слишком болезненными для моей матери, чтобы заниматься вокальным искусством в зрелом возрасте. Несмотря на ее музыкальные наклонности, я не припомню ни одного случая, чтобы она запела: ни колыбельных на сон грядущий, ни подпевания под мелодии радио в автомобиле. Но я помню, как гремела музыка «Мессии» Генделя на проигрывателе в нашей гостиной. Каждое Рождество ее хор порождал звонкие отголоски в коридорах нашего дома. Думала ли моя мать о госпитале, когда величественная гармония аллилуйя проникала на кухню, смешиваясь с ароматами жареной индейки и ее свежеиспеченным хлебом? После обеда она тихо сидела на диване в гостиной, сложив руки на коленях и закрыв глаза, не обращая внимания на иглу звукоснимателя, соскакивавшую с поношенных виниловых дорожек.

Возможно, когда-нибудь я узнаю, как моя мать научилась играть на фортепиано. Теперь этот акт кажется восстанием против мужчин, стоявших у кормила ее судьбы и считавших ее недостойной знания музыки или живописи.

Но мне удалось выяснить, почему она любила читать.

Наш дом был заполнен книгами. Стопки книг лежали повсюду, и была даже отдельная библиотека, где моя мать поставила полное издание «Британской энциклопедии», словари, романы и детские книги. По выходным мой отец сидел за круглым столом посреди нашей библиотеки и читал доклады или готовился к своему следующему судебному заседанию. Я валялась поблизости на деревянном полу, листая атлас или читая книжку, которую взяла с ближайшей полки. Когда я прочитала их все, мы стали совершать еженедельные экскурсии в местную библиотеку. Библиотекарши знали меня по имени и одаряли улыбками, когда я просила рекомендации. Я складывала книги на прикроватном столике и поздно вечером, когда наступало время выключать свет, моя мать, укутывавшая меня перед сном, шептала, что если хочется, то я могу читать всю ночь. Часто я так и делала.

Когда я была маленькой – до желчных аргументов, повышенных голосов и хлопанья дверей, – она сама читала мне. Тогда же я запомнила немногочисленные моменты, когда моя мать прикасалась ко мне. Я забиралась под одеяло в ее постели и прижималась к ее теплому телу, когда она держала раскрытую книгу перед нами. Она всегда выбирала классику; моей любимой книжкой были «Маленькие женщины», но она читала и Диккенса. Когда она читала вслух из «Дэвида Копперфилда», то ничем не выдавала своей связи с автором. Не знаю, понимала ли она это сама. Едва ли она в детстве читала Диккенса, но я знала, что она каждый день встречалась с его именем, когда ее и других детей водили в столовую, где они занимали соответствующие групповые места за длинными столами, каждый из которых был отмечен соответствующим цветом: Хогарт (зеленый), Диккенс (желтый), Корам (красный) и Гендель – это была группа Дороти – (синий).

В 1840-х годах Чарльз Диккенс жил едва ли не за углом от госпиталя для брошенных детей. Он заинтересовался учреждением вскоре после своего переезда туда и арендовал скамью в часовне, чтобы слушать пение найденышей или бродить вокруг и смотреть, как дети занимаются повседневными делами. Диккенс явно вдохновился увиденным и сделал незамужних матерей и детей, воспитанных без родителей, важной темой для своих сочинений, особенно в «Оливере Твисте». В других романах госпиталь предстает в еще более конкретных чертах. Например, в «Крошке Доррит» есть персонаж, выросший в госпитале, по имени ТэттиКорам, в честь его основателя Томаса Корама. В его романе «В тупике» двум найденышам дают одинаковые имена с катастрофическими последствиями.

Я добавила «Оливера Твиста» к стопке книг на столе. В детстве я читала эту историю, но тогда, разумеется, не знала о связи автора книги с прошлым моей матери. Как и у Дороти Сомс, имя главного героя не было тщательно выбрано любящими родителями, но, скорее, навязано ребенку равнодушным мистером Бамблом – тучным мужчиной холерического склада, который стоял во главе учреждения, где оказался бедный Оливер Твист.

Предыдущая буква была S – я назвал его Свабблом. Теперь Т – я назвал его Твистом. Следующей будет U – Анвин, а потом V – Вилкинс. У меня есть готовые фамилии до конца алфавита, а потом с самого начала, когда мы дойдем до буквы Z[39].

Было ли имя моей матери выбрано таким образом? По воле случая или по порядковому номеру приема? Мое собственное имя было выбрано с большой тщательностью – по крайней мере, так мне говорили.

– Тебя назвали в честь императора Юстиниана, – объяснила моя мать. – Твое имя символизирует законность и справедливость.

Она очень гордилась тем обстоятельством, что я выучилась на адвоката, и часто напоминала о целесообразности моего имени.

– А как насчет моего среднего имени? – поинтересовалась я. – Почему вы выбрали его?

Моя мать помедлила, прежде чем ответить.

– «Изабелла» означает «это Belle», – сказала она. – Belle по-французски «красотка», а ты хорошенькая.

Тогда ее слова прозвучали неискренне. Они совершенно не согласовывались с ее постоянными критическими замечаниями в мой адрес. Прошли десятилетия, прежде чем мне раскрылась истинная причина ее выбора.

Когда я закончила чтение «Оливера Твиста», меня поразила жизнерадостная концовка. Сочинения Диккенса наполнены историями о падших женщинах в трагических обстоятельствах, и «Оливер Твист» не исключение. Мать Оливера Твиста не замужем, ее любимый человек умер. Нэнси состоит в шайке Фейгина, и ее добрые, благородные поступки лишь подчеркивают трагедию ее короткой жизни, полной греха. Даже невинная и необыкновенная Роза, тетушка Оливера, имела загадочное прошлое и «пятно» на ее имени, которое она поклялась «не передавать никакой крови, кроме собственной»[40]. Но Диккенс во всяком случае обеспечил счастливую концовку для главного героя, когда Оливера усыновил добродушный мистер Браунлоу.

Хотя Диккенс почерпнул вдохновение для своего наиболее известного персонажа среди воспитанников госпиталя для брошенных детей, маловероятно, что им советовали читать историю Оливера Твиста. Они слышали имя автора, лишь когда сидели за скудной трапезой в обстановке, напоминавшей сцену из книги. Чтение не было приоритетом для будущих слуг и рабочих, и учителя делали основной упор на механическом запоминании и повторении. Даже если ребенку нравилось читать, у него не имелось такой возможности, так как книги нельзя было забирать из классной комнаты.

Для Дороти дар чтения пришел из неожиданных источников. Одним из них была низенькая степенная женщина по имени мисс Даути с седыми волосами, заплетенными в короткие косы, уложенные по обе стороны от головы. В отличие от других занятий госпиталя, ее уроки отличались бурной деятельностью, будившей творческое воображение. На Рождество она выстроила целую миниатюрную деревню с Санта-Клаусом, прибывающим на санях. Хотя мисс Даути не предлагала Дороти оставаться после уроков для индивидуального обучения, она считала, что каждый ребенок имеет право учиться. Иногда она в приступе раздражения расставляла пальцы, подобно когтям хищной птицы, и опускала ладонь на голову ребенка, поднимая и опуская ее, пока ее голос то повышался, то понижался, втолковывая понимание вещей, словно она хотела впихнуть знание прямо в голову ученику. Дети инстинктивно понимали, что методы мисс Даути не продиктованы гневом или предубеждением. Ей было безразлично, что Дороти и другие девочки были обречены менять белье, готовить еду и оттирать полы. Она делала нечто такое, чего не делали другие учителя: она почитала за должное на самом деле учить своих воспитанников, поправлять их и заставлять их правильно произносить каждое слово.

Дороти никогда не испытывала ощущения, что кому-то из взрослых есть дело до ее успеха. Как только она научилась читать, ей захотелось больше. Возможно, мисс Даути могла бы разрешить моей матери уносить книги из классной комнаты, но Дороти не просила об одолжении. Вместо этого она начала красть книги из библиотеки – наполненного светом помещения со створчатыми арочными окнами, выходившими на игровые площадки. Обычно это место было запретным для детей. Вдоль трех стен стояли стеклянные шкафы с пожертвованными книгами, и, когда вокруг никого не было, моя мать проникала в библиотеку, прятала книгу в панталонах или под передником и бегом возвращалась в общую спальню, где засовывала добычу под матрас. Если бы это обнаружили, то ее подвергли бы телесному наказанию и объявили воровкой, но риск стоил того, и ей удавалось выкраивать жизненные моменты за чтением страниц, наполнявших ее восторгом и дававших какое-то представление о жизни за пределами ее ограниченного мира.

Однажды она нашла книгу, где речь шла о стране, о которой она знала лишь через перешептывания между другими девочками и разговоры, подслушанные в коридорах наверху. История начиналась на огромной реке, какую Дороти не могла себе даже представить, простиравшейся на сотни миль, насколько было видно глазу. Эта история была о молодом человеке, который в девятнадцать лет работал на плоскодонке за восемь долларов в месяц, переплывая Миссисипи и доставляя фермерские инструменты, соль, зерно, свинину и другие товары. Дороти буквально впитывала рассказы об этой чужеземной стране и молодом человеке, который родился в однокомнатной бревенчатой хижине. Она следила за его карьерой, пока он был наемным рабочим, самостоятельно обучался юриспруденции, а потом поднялся еще выше и стал шестнадцатым президентом Соединенных Штатов, который впоследствии освободил от рабства миллионы людей.

Для маленькой девочки, чья жизнь уже была предопределена и которая сама практически находилась в рабстве, было трудно представить, что существует место, где бедный и незначительный человек может достигнуть величия. Ее сердце ликовало при мысли о надежде на то, что когда-нибудь она сможет избежать уготованной судьбы и оказаться в стране под названием Америка.

9

Страх

Моим противоядием от боли был гнев, и я часто принимала его.

Когда депрессия придавливала пятидесятифунтовым якорем, гнев гнал меня вперед. Он придавал мне силы для расследования корпоративной алчности и правительственной коррупции. Радостное волнение от раскрытия правонарушений маскировало мой страх перед вмешательством в интересы могущественных сторон. Но гнев служил и другой цели: он защищал меня. Это был щит, которым я пользовалась для отражения материнских упреков и держала его на расстоянии вытянутой руки. Поэтому я всю жизнь укрепляла гнев.

Я подогревала свою ярость мысленным списком злодеяний матери. Я десятилетиями пестовала свое неприятие, и гнев стал составной частью моей личности, подкреплявшей внутреннее убеждение, что именно мать, а не я была виновата в ущербности нашей семьи.

Некоторые материнские поступки были демонстративными и эксцентричными – например, ее привычка лизать кошку.

– Ей это нравится, – возражала она, когда я кривилась от отвращения. – Она думает, что я ее мама!

Или ее уверенность, будто инопланетяне общаются с нами посредством кругов на пшеничных полях. Впрочем, эти отклонения от нормы были безобидными. Иногда они касались моих друзей, которые были вынуждены просматривать ее инопланетные видеоролики. Были и внезапные выходки вроде ее визита в Англию для встречи с местными «уфологами», которые развлекали ее историями о встречах с инопланетянами даже после того, как подлинные «злодеи» (двое общительных шестидесятилетних джентльменов) поведали о том, как они создавали круги на полях с помощью двух деревянных досок, трактора и куска проволоки.

Угрозы самоубийства были более тревожными. Одну из них она оставила мне на голосовой почте в середине моих школьных экзаменов.

«Я больше не могу жить».

Ее голос не был элегантным и сдержанным, как для всех остальных, но взвинченным, истерическим и на две октавы выше, чем она обычно разговаривала на людях.

«Зачем ты делаешь это со мной? Почему ты такая подлая?»

Это продолжалось в разных вариациях. «Я собираюсь покончить с этим! Что я сделала плохого? Почему ты так жестока?»

Я никогда особенно не беспокоилась насчет того, что моя мать дойдет до выполнения своих угроз. У меня не было логических доводов, только интуиция. А может быть, я переросла ее борьбу за мое внимание. Ее угрозы часто следовали за телефонным звонком, на который я не отвечала, или за проигнорированным приглашением в гости.

Я дала прослушать одно из сообщений своему другу, который пришел ко мне в студию. Я видела, как широко распахнулись его глаза, а выражение его лица оставляло мало сомнений насчет его мнения о звонке. Я все равно спросила:

– Это ненормально, правда?

– Тут и не пахнет нормальным, – сказал он. – Твоя мать сошла с ума.

Я успокоилась, когда услышала эти слова, хотя и ненадолго. Я рассматривала свой мир в чувственном отражении, вместо того чтобы преломлять его через себя, поэтому иногда казалась самой себе Алисой в Стране чудес.

Но эти моменты были мимолетными, и мне трудно было признаться себе, что моя мать нуждается в помощи. В моменты ясности я пыталась убедить ее обратиться к профессионалу, но мы неизбежно переходили к взаимным обвинениям, и она обычно побеждала.

Последний раз я попробовала, когда приехала домой на выходные из Беркли. Мы с матерью находились в гостевой спальне, где когда-то жила моя сестра. Комната была элегантно меблирована, с двумя односпальными кроватями из моей детской спальни; цветные стеганые одеяла были заменены одинаковыми покрывалами из плотной ткани бледно-персикового цвета со вставками из золотой парчи, сшитыми моей матерью. Кровати стояли рядом с эркерными окнами, выходившими в сад, и пока мы говорили, мой взгляд был прикован к иве, чьи ниспадавшие ветви часто служили тайной крепостью для наших детских игр.

Моя мать опустила глаза, пока слушала меня. Казалось, наш разговор продолжался часами, и в комнате воцарилась зловещая неподвижность. Я слушала саму себя; я слышала, как предоставляю свидетельства своего профессионального адвокатского мастерства. Я уже не была двадцатилетней студенткой.

Все ходят к психотерапевту.

Тебе станет лучше.

Приятно просто с кем-то поговорить.

Все, что ты скажешь, будет строго конфиденциально.

Я начала посещать психотерапевта еще в конце школы, когда приступы депрессии ясно дали понять, что мне нужна какая-то помощь, а в Беркли я пользовалась услугами специалиста из местного кампуса. Я привела все аргументы, которые только могла, но моя мать продолжала молча сидеть, поэтому я начала импровизировать. Я испытывала гнетущее ощущение, что итог этого разговора как-то исправит или окончательно приговорит нашу семью.

– Если ты любишь меня, то обратишься за помощью.

Мой ультиматум был принят хладнокровно. Но моя мать сохраняла молчание.

– Мама, ты слышишь меня? Я умоляю тебя – если ты любишь меня, то обратись за помощью.

Последовала долгая пауза, прежде чем она ответила. Я слышала ее медленное дыхание, пока она обдумывала мои слова. Потом она посмотрела на меня и просто сказала:

– Я это сделаю.

Мгновенное облегчение разлилось по моему телу, как наркотик. Меня воодушевляло знание, что, хотя наша семья не идеальна, у нас есть надежда. Я подумала, что этого будет достаточно.

В ту ночь я спала урывками и не видела никаких снов.

На следующее утро я нашла мою мать на табурете у массивного деревянного стола в центре кухни. Она легко опиралась рукой на край стола, глядя в глазированную кружку, а другой рукой медленно помешивала горячую кипяченую воду, которую пила каждое утро. Потом она подняла голову и посмотрела на меня. Я видела этот взгляд раньше и инстинктивно отпрянула, когда она прищурилась.

– Я подумала о твоем предложении, и я не собираюсь ни с кем и никогда говорить об этом. Разве ты не понимаешь? Проблема в тебе, – прошипела она. – Мы были бы счастливы, если бы не ты!

Поэтому я составила списки.

Мне четыре года. У меня день рождения. Во дворе висит пиньята. Я вижу ярко раскрашенное папье-маше, розовые и фиолетовые полосы крутятся, когда дети ударяют по нему палками. Я вижу улыбки на лицах других детей, но сама начинаю рыдать. Мать ухмыляется, глядя на меня. Я сделала что-то нехорошее. Я вижу это по ее лицу, по выражению ее глаз. Я во всем виновата. Праздник испорчен.

Мне восемь лет. Мать хватает мой кукольный домик и швыряет его через комнату; миниатюрные кровати, столы и крошечные пластиковые фигурки разлетаются в воздухе. Я остаюсь неподвижной, когда домик ударяется об стену и раскалывается пополам.

Мне десять лет. Мать рассказывает мне, что она должна была стать знаменитой, как Альберт Эйнштейн или Элизабет Тейлор, но у нее украли заслуженную славу. Тон ее голоса повышается. Выражение ее глаз пугает меня. Я опускаю взгляд и смотрю на глубокие складки у ее рта, которые подергиваются от нервного тика.

Мне восемнадцать лет. Мы уходим из ресторана, потому что матери кажется, будто один из посетителей оскорбил ее, и теперь она безутешна. Я помню, как метрдотель провожал нас к выходу и его губы кривились от неодобрения.

Другие воспоминания возвращаются еще более четко.

У меня жгучая боль в ухе, но у нас гость – мой одноклассник из школьного пансиона, который пропустил свою пересадку на другой рейс из-за тумана в аэропорту. Я прижимаю ладонь к голове в надежде, что боль отступит. Я умоляю мать отвезти меня в пункт «Скорой помощи». «Пожалуйста, мама, пожалуйста, пусть это прекратится!» – кричу я, но она велит мне понизить голос. «Ш-ш-ш, наш гость услышит тебя. Потерпи!» Я ошеломлена ее равнодушием, поскольку во времена наших детских болезней она всегда проявляла себя с наилучшей стороны. Она говорит, что мы не можем уехать, чтобы не поставить моего пятнадцатилетнего одноклассника в неловкое положение. Нам нужно подождать. «Ему же все равно!» – протестовала я, но мои слова были неубедительными перед лицом ее желания поддерживать благопристойность. Я плакала, пока не заснула. На следующий день, когда мать наконец отвезла меня к врачу, я узнала, что мне повезло. У меня едва не случился разрыв барабанной перепонки. Я видела тень беспокойства на лице женщины-врача, когда она сообщила эту новость. Я представляла слизистую мембрану, которая взрывается где-то в моем ушном канале. Белая бумага на столе врача смялась под моими пальцами, и я ухватилась за холодный металл внизу.

К нашей задней двери приходит голодная, испуганная кошка. Каждый день я неподвижно лежу на дорожке и тихо беседую с ней, пока маленькая хищница не начинает доверять мне. На это уходят месяцы, но некогда дикая кошка в итоге сворачивается в клубок у меня в постели по ночам, довольно мурлычет и безусловно любит меня. До того дня, пока моя мать не называет ее грязным животным, которое должно немедленно покинуть наш дом.

Я вижу искаженное лицо моей матери, когда она яростно отбрасывает в сторону кофейный столик, усеивая персидский ковер стеклянными осколками от его крышки. Я не знаю, почему она рассержена, но отец старается успокоить ее и велит мне идти в мою комнату. Через несколько часов, когда я выхожу, мне говорят, что моя мать на несколько дней улетела в Лос-Анджелес. Она вернулась через неделю без каких-либо сумок с покупками из магазинов.

Этот список продолжался и продолжался – мой регулярно пополнявшийся перечень обид и прегрешений, дававший мне все необходимые доказательства. Но ничто не могло заглушить голоса, звучавшие у меня в голове. Что я за дочь, если не отвечаю на материнские звонки? Наверное, мне стоит чаще приезжать к ней. Может быть, если бы не говорила таким резким тоном…

Иногда я втайне желала, чтобы моя мать ударила меня или порезала ножом. Единственного синяка или шрама будет достаточно как доказательства того, что все произошло не по моей вине.

Но по мере того как я все больше погружалась в прошлое своей матери, я начала понимать истину, грозившую отвергнуть мои самые глубокие убеждения.

Возможно, она тоже была ни в чем не виновата.

То, что я читаю о госпитале для брошенных детей, порой напоминает мне сцену из «Рассказа служанки»[41]. Я проглотила этот антиутопический роман в колледже, увлеченная описанием Гилеада, вымышленного авторитарного режима, где Коммандеры, обладающие властью и богатством, навязывают свои теистические взгляды подчиненным гражданам. Женщинам, к которым относятся как к движимому имуществу, назначаются роли для наилучшего служения обществу. Главная героиня по имени Оффред – служанка, на которую возложена обязанность рожать детей для блага Гилеада перед лицом широко распространяющегося бесплодия. Ей дают новое имя и одевают в красное, что символизирует ее способность к деторождению. Когда ее выпускают, она носит белый чепец и ходит вместе с другими служанками, которые всегда передвигаются парами, беседуют шепотом и стараются не раздражать Жен – бесплодных женщин, одетых в синее, которые распоряжаются их повседневной жизнью. Но больше всего они боятся Соглядатаев, которые могут быстро покарать за любую мнимую нелояльность Гилеаду.

В отличие от правил, соблюдаемых героинями Маргарет Этвуд, строгие установления, регулировавшие каждый аспект жизни Дороти, были реальными.

Правящая элита определила свои ожидания по отношению к жизни найденышей из госпиталя в целом ряде правил, определявших самые незначительные подробности их воспитания – от их одежды («в манере, подобающей для труда») до времени подъема («в пять утра летом и в семь утра зимой»), выхода из общей спальни («через четверть часа») и начала работы («половина шестого летом, половина восьмого зимой»)[42]. Их дни были частью бесконечного цикла установленного распорядка.

За следующие двести лет мир вокруг госпиталя кардинально преобразился: промышленная революция открыла эпоху инноваций и новых технологий, королева Виктория правила шестьдесят лет, король отрекся от престола ради любви к разведенной американке, а в Германии пришел к власти новый диктатор по имени Адольф Гитлер. Но жизнь в госпитале продолжалась по правилам и обычаям, заведенным за столетия до этого.

Детей разделяли по половому принципу – мальчиков в одну сторону, девочек в другую, по тридцать человек на одну спальню. Общежитие Дороти было похоже на военный барак: длинное прямоугольное помещение с рядами небольших железных кроватей, покрытых тонкими матрасами. Каждой из девочек выделяли кровать по ее росту. Кроме кроватей там не было никакой другой мебели или украшений, смягчавших тюремную обстановку, ни цветных покрывал, ни картинок на стенах. Двустворчатые окна выходили на плоскую серую крышу. Каждое утро в одно и то же время Дороти просыпалась и надевала бурое саржевое платье, цвет которого служил напоминанием о ее положении в обществе. По воскресеньям она надевала белый передник и «палантин» (накидку вроде шарфа, наброшенную на плечи), а также шапочку на темно-русые волосы, остриженные до одинаковой длины у всех девочек в учреждении – чуть выше мочек ушей, с локонами на лбу.

Потом она вставала в строй вместе с другими девочками и отправлялась в умывальную комнату, где останавливалась перед умывальником с зубной щеткой в руке.

– Включить краны! – кричал надзиратель спальни. Девочки в унисон наклонялись вперед, включали воду и ждали.

– Щетки под воду! – девочки помещали зубные щетки под струи холодной воды из кранов.

– И… чистка!

Девочки начинали одновременно чистить зубы. Взад и вперед, вверх и вниз, пока не раздавалась очередная команда:

– Полощите!

– Выключить краны!

В комнате становилось тихо, когда вода останавливалась.

– Марш!

Распоряжения, отдаваемые в начале дня, приводились в исполнение «старшими» – женщинами, одетыми в синее с белыми чепцами, которые соблюдали правила, высеченные в камне. Девочки всегда выходили из умывальной комнаты по двое; в госпитале это называлось «крокодильим строем». Позже мне часто встречалось это выражение. В попытках разобраться в его происхождении я нашла упоминания о том, что оно происходило от древней индийской методики войскового построения под названием makara vyuha. Makara был легендарным морским чудищем – в современном понимании крокодилом, – а vyuha означало боевой порядок. Как это выражение добралось до приюта для незаконнорожденных детей в стране, на тысячи миль удаленной от Индии, остается загадкой, хотя английское колониальное владычество дает некоторый намек на происхождение. Независимо от этимологической траектории военное значение сохранилось. От детей требовалось сохранять строй в полном молчании под бдительным оком надзирательницы. Они спускались по лестнице и проходили по коридору в обшитую дубовыми панелями столовую, где каждая из них занимала свое место за длинными столами в соответствии с установленным порядком: сначала Хогарт, потом Гендель, Диккенс и Корам.

Девочки беззвучно стояли в громадном зале столовой. Не было ни шепота, ни шелеста юбок. Они ожидали дальнейших указаний в зловещей тишине.

Потом голос учителя нарушал тишину:

– Молитва!

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь… – хором повторяли девочки. – Аминь.

– Садитесь!

Ряд за рядом десятки девочек с одинаковой стрижкой и в одинаковой одежде почти беззвучно опускались на скамьи.

– Приступайте!

Они молча поглощали свой завтрак, слыша только звяканье столовых приборов. Запрет на разговоры строго соблюдался.

Для детей в моем доме обеды и ужины тоже были тихим мероприятием, особенно когда мы ели в официальной столовой, за столом, где могла бы разместиться дюжина гостей. Моя мать садилась на одном краю стола, отец на другом, а мы с сестрой устраивались посередине. Мои родители редко разговаривали друг с другом. Для заполнения тишины мы с сестрой придумали тайный язык – несколько слов, надерганных там и сям, в том числе испанские и французские ругательства. «Ты, дерьмоголовая девица», – шептала моя сестра, и мы заливались неудержимым смехом. Родители снисходительно улыбались, наблюдая за нашими шалостями.

Найденыши были лишены такой радости. Девочку, пойманную за разговором, отсаживали за «особый» стол. Потом ее наказывали розгами в пример остальным. День пришел – день ушел. Завтрак, обед и ужин проходили в полном молчании, и только на Рождество девочкам разрешали разговаривать за столом в качестве особого подарка. За годы, проведенные в госпитале, никто из них не сидел за столом вместе со взрослыми.

В конце трапезы девочки дружно склоняли головы и молились:

– Спасибо, Господи, за хлеб наш насущный… Аминь.

– Встать!

– Марш!

После завтрака наступало время для дефекации. Они знали свои инструкции: нужно производить твердые отходы. Каждое утро в одно и то же время сестра давала им два кусочка бумаги и стояла над ними в ожидании того, пока каждая исправно не выполнит свое дело. Она проверяла результаты. Лишь после этого она давала добро на смыв, и если ее изучение содержимого туалетного горшка давало неудовлетворительный результат, то девочку направляли в лечебницу и поили фиговым сиропом.

Из неучтенного времени, пожалуй, оставался лишь короткий перерыв в игровой комнате, хотя это было плохое название для большого помещения, где не было ничего, кроме столов и стульев со шкафчиками вдоль одной стены, где дети хранили свои скудные пожитки. И даже тогда «за нами постоянно и бдительно наблюдали. Можно было разговаривать и играть, но не слишком грубо или шумно». А если они забывали, на стене над ними висело напоминание, выписанное крупными буквами:

Божий взор простирается повсюду,

Он видит все хорошее и плохое.

Монотонность и безмолвие бесконечных дней, ритмы сродни тюремным, а не принятым в начальной школе – должно быть, все это было неимоверно мучительным. Время найденышей было ограничено перемещением с места на место, исполнением приказов и присутствием на церковных службах (дважды по воскресеньям). Вставай. Одевайся. Занимай место в строю. Чисти зубы. Маршируй. Молись. Ешь. Испражняйся. Маршируй. Ешь. Маршируй. День пришел – день ушел. И все в полном молчании, с полным самообладанием. Ни шепотков, ни смеха, но главное – никаких ошибок.

Любое отклонение от правил, независимо от тяжести проступка, адресовалось члену администрации, ответственному за поддержание порядка. Чаще всего это была женщина. Хотя определение принципов и директив госпиталя было исключительно мужской епархией, осуществление повседневного руководства и воспитательного процесса в основном было женским делом. Их отбирали не по принципу образованности, педагогической подготовки или опыта в воспитании детей; нет, это были «Добронравные Женщины… не отягощенные Семьей и исповедующие Протестантскую Религию»[43]. Смотрительница (ее также называли директрисой) заведовала воспитанием девочек, а также управляла женским персоналом: учительницами, поварихами и «сестрами-сиделками». (Последний термин согласуется с названием учреждения, если не с его миссией, так как «сестры» не обеспечивали медицинский уход. Они надзирали за детьми и контролировали, как девочки чистят зубы, заправляют постели, ходят строем из одного места в другое и едят в столовой.) Смотритель заведовал воспитанием найденышей мужского пола, которые жили в отдельном крыле здания, строго отделенном от женского.

Жизнь персонала была четко расписанной, серой и унылой. Существовали правила поведения и требование беспрекословно выполнять приказы вышестоящего начальства. На протяжении большей части истории госпиталя женскому персоналу не дозволялось покидать его территорию без разрешения, а гости и посетители не приветствовались. Все должны были соблюдать некое подобие комендантского часа, а выпивка и азартные игры находились под запретом. Хотя некоторые самые строгие правила были смягчены в начале XX века, члены персонала оставались изолированными от внешнего мира вместе с их подопечными. В первое время существования госпиталя большинство работавших там женщин были молодыми, как правило, не старше сорока лет, но во времена Дороти почти все они были пожилыми и бездетными; возможность найти другую работу для них уже давно миновала. «За все годы моего школьного обучения я ни разу не получала дружеского замечания, заботливого вопроса или комплимента», – вспоминала моя мать.

Члены персонала никогда не обращались к нам лично. Обычно это был властный голос – приказывавший, наставлявший или отчитывавший за проступок. Я подозреваю, что на эту службу специально отбирали женщин, способных превратить нас в покорных, безропотных и безвольных слуг, которыми мы были обречены стать. Мне ясно, что вся эта система была устроена так, чтобы исключить для нас любую возможность избежать нашего предназначения.

Не обученные работе с детьми и лишенные собственных радостей жизни, угрюмые и равнодушные «сестры» в силу своей некомпетентности никак не могли удовлетворить потребности детей, которые остались без родителей. Вместо указаний и разъяснений они предпочитали физические наказания. Избиения розгами или кожаными ремешками происходили часто и назначались произвольно за малейшее нарушение вроде разговора в строю, невнимательности или кусочка еды, упавшего со стола во время обеда.

Физическое насилие было широко распространенным и не только приемлемым, но и ожидаемым. В каждой классной комнате имелись розги или трость для побоев. Мисс Эббот, одна из учительниц Дороти (тогда их называли «мистрис»), имела репутацию «владычицы розог». Низенькая, похожая на птичку женщина с черными волосами и тощими ногами, она была так легко сложена, что, казалось, ее трость весила больше, чем ее туловище. Моя мать вспоминала, как выпучивались ее глаза за стеклами очков, когда она била учениц по рукам, пока они не начинали плакать.

Другие «сестры» предпочитали линейку или щетку для волос и неизменно сопровождали рукоприкладство словесными оскорблениями, часто с намеком на незаконнорожденность воспитанниц. Детям постоянно напоминали об их позорном происхождении.

Ты дитя порока!

Ты позоришь мир, тебе повезло, что ты жива!

Одна из «сестер» была известна не столько из-за своего метода, сколько из-за выбора времени для наказания. Она совершала свои порки по вечерам и только после того, как девочки снимали нижнее белье перед укладыванием ко сну. Если девочка вызывала ее недовольство днем, она доставала ручку из кармана и писала фамилию ребенка на своем переднике, делая дополнительную пометку в случае повторного нарушения. Перед тем как выключали свет на ночь, она поочередно называла фамилии и порола каждую девочку по голым ягодицам; количество ударов соответствовало количеству отметок на переднике.

Читая об ужасах, которые пришлось испытать в детстве моей матери, было трудно понять, что хуже – порки, после которых с кожи днями не сходили синяки, или жестокие оскорбления и холодность, оставлявшие эмоциональные шрамы на всю жизнь. Моя мать, как и другие найденыши, оказалась втянутой в бесконечный круг страданий и наказаний без шансов на передышку. Работницы госпиталя были либо невежественны, либо безразличны к воздействию своих порок, но современные психологические исследования связывают этот вид пренебрежения и насилия над детьми с неспособностью жертвы проявлять самообладание; их способность выполнять указания значительно ухудшается в результате психологической травмы или насилия. Иными словами, чем больше вы бьете девочку, тем меньше она может контролировать собственные действия. С самого начала в госпитале для брошенных детей была создана жесткая, взыскательная, беспощадная обстановка, где нарушения и злоупотребления были неизбежными. Физические наказания заставляли детей больше обманывать и притворяться, что приводило к новым наказаниям, еще более частым и жестоким. Все свободные места в моем рабочем кабинете были завалены научными исследованиями; их выводы приводили меня к переоценке всего того, что я думала и знала о своей матери.

Некоторые «сестры» были более жестокими, чем остальные, и вселяли ужас одним своим присутствием в комнате. Они получали удовольствие от причинения страданий ребенку. Во времена моей матери это была мисс Вудворд, одна из самых молодых воспитательниц в школе. В отличие от других сотрудниц, которые обычно были плотно сложенными и неповоротливыми, мисс Вудворд была высокой и стройной, а ее волнистые рыжие волосы были стильно подстрижены и обрамляли миловидное круглое лицо. Но девочки не обманывались ее внешностью. Они знали, что за элегантным фасадом скрывается дикая и необузданная ярость, которая могла вспыхнуть от малейшего проступка или, что еще страшнее, вообще без какой-либо провокации.

Дни Дороти были наполнены беспокойством и опасениями, что мисс Вудворд скрывается за ближайшим углом, готовая обрушить на маленькое тело воспитанницы любые инструменты наказания, какие подвернутся под руку. Ее страх был вполне обоснованным. Худшие порки, которым она подвергалась за годы, проведенные в госпитале, были получены от мисс Вудворд.

Дороти находилась в «крокодильем строю» и маршировала вместе с другой девочкой по пути на урок. Мисс Вудворд, которая вышла перед строем, завела одну из своих частых тирад, где всячески разносила и унижала воспитанниц. Дороти тихо прошептала: «Ох, да заткнись ты». Она не предполагала, что мисс Вудворд может услышать ее, но именно это и случилось. Мисс Вудворд схватила Дороти и грубо затолкала в ближайшую классную комнату. Мисс Эббот, которая вела урок, поспешно отступила в сторону, открыв дорогу, чтобы мисс Вудворд могла швырнуть девочку на парту. Потом она схватила трость, которая находилась под рукой в каждой учебной комнате, спустила панталоны Дороти и избила ее с такой яростью, что серо-лиловая масса синяков не сходила несколько недель.

Дороти изо всех сил старалась скрыть следы побоев от других девочек. Она также держалась подальше от лечебницы, хорошо представляя опасность для себя, если врач обнаружит причиненный ущерб. Врач начнет задавать вопросы, проявлять озабоченность; он может вызвать неприятности для персонала, что обязательно приведет к новым побоям. Но Дороти скрывала свои синяки еще и из-за стыда, который она испытывала, из-за убежденности в том, что она сама была каким-то образом виновата в наказании. «Еженедельные банные дни были для меня тяжелым испытанием, – писала она годы спустя. – Я боялась, что мои черно-синие ягодицы будут для всех напоминанием, какая я дурная девочка».

Там были шесть фаянсовых ванн, по три с каждой стороны ванной комнаты. Они обслуживали две или три верхних спальни, и мы купались по двое. Процедурой заведовала так называемая сестра Ноулз, вечно хмурая и властная, в темно-синем платье с белым фартуком, очках и капоре. Она молчала, сложив руки на огромной груди, и наблюдала за нашим купанием. Я уверена, что она считала мои побои совершенно заслуженными.

Но боль и страдания, которые Дороти испытала в тот день, были не худшим, что могло ее ожидать от мисс Вудворд. Впереди еще был самый страшный эпизод, когда Дороти не знала, что она сделала плохого, – и все произошло без предупреждения.

Дороти находилась на уроке и тихо сидела со сложенными руками, когда мисс Вудворд вошла в комнату и кивнула учительнице, которая как будто ожидала ее.

– Сомс, иди со мной, – велела она.

Дороти в панике направилась к доске. Что она натворила? Хотя она была привычна к наказаниям, раздаваемым налево и направо по любому поводу, но не припоминала случая, объяснявшего неожиданный визит мисс Вудворд.

Мисс Вудворд велела Дороти надеть купальный костюм. Дороти опасливо покосилась на нее, так как мисс Вудворд была известна манерой сталкивать ничего не подозревавших детей в бассейн в качестве воспитательной меры. Ее так боялись, что некоторые девочки пытались спрятаться в туалетах, лишь бы не идти на урок физкультуры. Дороти только начала учиться плавать и не заходила дальше мелководного края бассейна. Когда они подошли к помещению, где находился бассейн, оттуда донесся сильный запах хлорки. Она тихо вошла внутрь следом за мисс Вудворд, а затем ее вдруг подняли в воздух и швырнули в воду у глубокого края бассейна. Дороти успела только раз вскрикнуть, прежде чем ушла под воду.

Почти не умея плавать, она старалась оставаться на плаву и беспомощно барахталась в воде. Когда она всплывала и глотала воздух, то могла различить мисс Вудворд с деревянным спасательным шестом в руках, который обычно висел на стене у края бассейна. На конце шеста находилась большая холщовая петля, и она указывала в ее сторону. «Естественно, я подумала, что мое наказание закончилось», – вспоминала моя мать в своей рукописи. Но у мисс Вудворд было на уме нечто иное. Она начала тыкать Дороти шестом и толкать ее под воду, давая ей время лишь на глоток воздуха, а потом снова загоняя вниз. Дороти была уверена, что она умрет.

Дальше она помнит лишь, как очнулась возле бассейна, вся мокрая, лежа на холодном бетонном полу. Пока она старалась перевести дух, то увидела учителя музыки мистера Бланда и смотрительницу спальни мисс Мейджор, которые стояли рядом и непринужденно беседовали с мисс Вудворд. Иногда они посматривали на Дороти. Раньше она никогда не видела их возле бассейна и была уверена, что мисс Вудворд пригласила их посмотреть на наказание Дороти – приятное развлечение на фоне тусклых и однообразных занятий.

После этого Дороти жила в постоянном страхе перед мисс Вудворд, уверенная в том, что рано или поздно ей суждено умереть от рук учительницы. Поэтому холодными ночами, когда ей было страшно, она делала единственное, что оставалось в ее власти, – молилась. Стоя на коленях в темноте, скрываясь от бдительного взора смотрительницы спальни, она упиралась локтями в тонкий матрас своей железной кровати, складывала ладони и просила Бога избавить ее от мисс Вудворд.

Господи, пожалуйста, убереги меня от дурного поведения и не давай мисс Вудворд наказывать меня.

Она молилась каждую ночь, не зная о том, что однажды кто-то ответит на ее молитвы. Но спасение придет нескоро, а тем временем ей придется испытать еще худшее наказание, чем порки мисс Вудворд, – и все потому, что мужчина с зонтиком считал себя умнее всех.

Если вы посетите Вестминстерское аббатство, где короновали Елизавету II и оплакивали принцессу Диану, то увидите мемориал Джонаса Хэнуэя в северном трансепте, сразу после входа через Северные двери. На этом монументе, открытом в 1788 году, есть барельеф Британии, раздающей одежду сиротам, герб с тремя вздыбленными львами и героическая надпись, воспевающая благодеяния Хэнуэя в пользу бедняков:

Беззащитный Младенец, вверенный его Заботе.

Безродная Проститутка, водворенная под кров

и вернувшаяся на путь истинный.

Отчаявшийся Юноша, спасенный

от Нищеты и Погибели,

Обученный служить своей Стране и защищать ее.

Объединяют голоса в благодарном Хоре,

Свидетельствуя о высших качествах

своего Благодетеля:

Это был Друг и Отец Бедных.

Действительно, интерес Хэнуэя к благополучию британских детей хорошо засвидетельствован в британских архивах. В 1756 году он стал управляющим госпиталя для приемных детей и поднялся до должности вице-президента этого учреждения в 1770 году. Он основал Морское общество – первую в мире благотворительную организацию, посвященную мореплавателям. Она существует до сих пор и помогает тысячам бедных мальчиков, в основном сиротам, подготовиться к карьере моряка. Затем он основал Магдален-Хаус («Дом Магдалины») для кающихся проституток и выступал за лучшее отношение к трубочистам. Также известный своей политической работой, Хэнуэй успешно лоббировал закон, требующий регистрации для детей бедняков, и еще один о повышении жалованья для подмастерьев.

Джонас Хэнуэй был живописным персонажем в лондонском обществе. После поездки в Париж он стал повсюду носить с собой декоративный зонтик. Балдахин зонтика был изготовлен из бледно-зеленого шелка снаружи и соломенно-желтого сатина изнутри, а на костяной ручке были вырезаны маленькие цветы и фрукты. В то время зонтики не были популярны в Лондоне – во всяком случае среди мужчин, потому что зонтик считался слишком женственной вещью, признаком слабохарактерности или, что хуже всего, любви к французским нравам. Зонтик Хэнуэя пользовался особой нелюбовью среди кучеров хэнсом-кэбов – двухколесных конных экипажей, разъезжавших по лондонским улицам. Зонтик был угрозой коренному источнику благополучия кэбмена; пешеход под дождем пренебрегал экономией, если мог оставаться сравнительно сухим в экипаже за дополнительные деньги. Когда кэбмены замечали Хэнуэя, они осыпали его оскорблениями. Один кучер якобы попытался переехать его на своей коляске, в результате чего Хэнуэй усвоил другое применение зонтика: возможность дать кэбмену хорошую взбучку. Известный эксцентрик, мало беспокоившийся о мнении других людей, Хэнуэй продолжал пользоваться зонтиком, и сегодня его считают одним из самых канонических символов Лондона.

Когда Хэнуэй не помогал детям или не преследовал кэбменов, он занимался сочинительством. В середине XVIII века памфлеты стали неотъемлемым элементом политического пейзажа. Самым знаменитым из них был «Здравый смысл», где Томас Пэйн выступал за независимость Тринадцати колоний. Хэнуэй увлекся этим литературным жанром и за свою жизнь выпустил более восьмидесяти печатных работ, в основном памфлетов.

Хэнуэй считал себя великим мыслителем, который мог многое предложить для улучшения британского общества. Наряду с другими вещами, он писал о деятельности госпиталя для брошенных детей, пользуясь глубоким знанием о его устройстве для подробных математических отчетов о финансовой прибыли, достигаемой в результате приставления найденышей к работе. Он публиковал и сочинения на другие темы: религия, аморальность, мелкое воровство, проституция, как создать домашнее счастье, отношения между слугой и хозяином, преимущества употребления хлеба. Он с особенной страстью обличал чаепитие, которое в ту пору начало приобретать популярность в Лондоне. В своем «Эссе о чае, который считается пагубным для здоровья, препятствует труду и обедняет нацию» он объявил чаепитие настоящей эпидемией, так как чай вызывает цингу, расстройство нервов, раннюю смертность и общее снижение производительности труда в Британии. По его мнению, проблема усугублялась тем, что люди употребляли напиток при температуре выше человеческой крови.

Более печально, что Хэнуэй испытывал не менее глубокую антипатию к евреям и написал объемистый памфлет против их натурализации. «Было ли где-либо в человеческой истории такое обилие беспринципности и коррупции, как среди евреев?»[44] – вопрошал он и предупреждал, что принятие евреев в британское общество будет «преступлением против христианства»[45].

Влияние одного из памфлетов Хэнуэя ощущается до сих пор. В своем сочинении «Одиночество в заключении с надлежащим полезным трудом и скудным рационом» 1776 года он ратовал за одиночное заключение: помещение человека в темную комнату и его содержание на хлебе и воде. Я заказала памфлет в издательской компании, специализировавшейся на «забытых» книгах. Текст было трудно читать: крошечный кегль, старомодный причудливый шрифт, заумный язык. Но по мере того как я привыкала к странностям стиля, слова начинали приобретать смысл. Хэнуэй считал себя ревностным христианином, наделенным важной миссией по искоренению зла, где бы оно ни встречалось. Эта миссия была его призванием, требовавшим неотложных действий. И в борьбе с разрушительными силами, отравлявшими человеческую натуру, он выделил одиночное заключение как мощный инструмент, способный произвести в человеке основополагающий сдвиг к благочестию. Хэнуэй считал, что «идея исключения из человеческого общества и разговора с собственным сердцем окажет мощное воздействие на умы и манеры людей любого сословия»[46]. Для него одиночное заключение было не жестокостью, а сострадательным актом – практикой, «которая вернет заключенного к миру и общественной жизни самым выгодным образом, ибо в должное время он будет учить всему, что узнал сам, и передаст потомкам в наследие добродетель вместо греха»[47].

Этими словами, которые он выписал с таким же глубокомыслием, как и свои соображения по поводу опасности чая и пользы хлеба, Джонас Хэнуэй отнял у меня мою мать.

Дороти было восемь лет, когда ее впервые заперли в чулане. В середине XVIII века, когда открылся госпиталь, такое наказание было неслыханным. В те дни детей вознаграждали за хорошее поведение. Им дарили серебряный наперсток, ножницы, имбирное пирожное или даже целую шляпу за хорошо выполненную работу, скажем, за совершенствование техники шитья или за изготовление особенно прочного такелажа. Эта практика была основана не на доброте, но на преобладавшей в те дни экономической аксиоме, что вознаграждение поощряет инициативу. Разумеется, и в те первоначальные годы найденыш мог получить подзатыльник или удар тростью за дерзкое замечание. Но архивные записи свидетельствуют о зловещих событиях через год после того, как Хэнуэй, считавшийся одним из самых влиятельных управителей госпиталя, опубликовал свой памфлет об одиночном заключении. 29 января 1777 года распорядители заказали «план оценки стоимости обустройства места одиночного заключения для непослушных детей»[48]. Когда такое место было построено, его называли «Темной Комнатой», «изолятором» или просто «тюрьмой». Наказание «тюрьмой» могли получать дети от восьми лет, которых иногда запирали на целую неделю. Помещение также использовалось для заключения подмастерьев, которые уже покинули госпиталь, но были возвращены хозяевами из-за дурного поведения.

Хэнуэй был не одинок в своих воззрениях, но его голос звучал наиболее мощно, и его идеи прижились. Ему приписывают широкое распространение практики одиночного заключения в исправительных учреждениях даже в США. По иронии судьбы другой видный сторонник госпиталя для брошенных детей был одним из самых видных критиков этой системы. В 1842 году Чарльз Диккенс совершил поездку в Соединенные Штаты и посетил тюрьму в пригороде Филадельфии. Он вышел оттуда потрясенным и описывал «безнадежное одиночное заключение» как «жестокое и несправедливое», считая его наказанием, «которое ни один человек не может навлечь на своего собрата по разуму».

Это медленное и ежедневное издевательство над таинствами мозга неизмеримо хуже, чем любая физическая пытка; а поскольку ее жуткие признаки и следствия не так ощутимы для глаза, как плотские шрамы, ибо раны находятся не на поверхности и человеческий слух редко может расслышать эти жалобные крики, то я отвергаю это как тайное наказание, которое спящая человечность еще не в силах осознать[49].

Вряд ли Диккенсу было известно, что жестокая практика, которую он находил столь предосудительной, использовалась в госпитале для брошенных детей. Я определенно не нашла доказательств этого. Вероятно, если бы он знал, то вмешался ради того, чтобы положить конец этому.

«Тюрьма» для детей больше не существовала к тому времени, когда родилась Дороти. В 1920-х годах госпиталь, в то время испытывавший финансовые затруднения, продал свои земли застройщику, который собирался построить рыночный район (впоследствии он стал известен как рынок Нью-Ковент-Гарден, где вымышленная Элиза Дулитл продавала цветы в «Моей прекрасной леди»). Распорядители выкупили обратно небольшой участок земли и построили новое административное здание, воссоздав многие первоначальные помещения госпиталя: прихожую, картинную галерею, зал заседаний. Сейчас в этом здании находится музей госпиталя.

Детей временно переместили в старый женский монастырь Редхилл, прежде чем основная база госпиталя была перенесена в городок Беркхамстед в 1935 году. Нет никаких сведений о специальной комнате для одиночного заключения, обустроенной в этом месте, но это не остановило мисс Райт – смотрительницу госпиталя в то время, когда Дороти находилась там. Моя мать запомнила ее до мельчайших подробностей:

Сам Диккенс не смог бы создать более угрюмую и пугающую директрису, чем мисс Райт. Ее седеющие волосы были расчесаны на прямой пробор и собраны в узел, а профессионально отделенные волнистые пряди обрамляли вытянутое остроносое лицо. Она держала руки полусогнутыми и всегда близко к худому телу, так что ее осанка и походка напоминали крадущегося зверя. Я ни разу не видела, чтобы она махала руками при ходьбе, даже совсем немного. Ее плотно сжатые губы никогда не посещала улыбка – добродушный смех был бы чем-то невообразимым.

Мисс Райт патрулировала коридоры, выискивая малейшие нарушения. Она воздерживалась от розог и линеек, зато имела при себе кожаный ремешок. Когда она входила в комнату с важным видом, ее серо-стальные глаза выжидающе смотрели на девочек, поднимавшихся со своих мест.

Но для Дороти мисс Райт предпочитала ремню одиночное заключение, и следующие несколько лет Дороти проводила дни и недели запертой в тесных комнатах без окон. Как выяснилось, Хэнуэй ошибался: одиночество не уберегало ее от повторных неприятностей.

Не было секретом, что мисс Райт выбирала Дороти для наказания чаще, чем других девочек. Она считала ее недисциплинированной, непослушной и несдержанной на язык. Дороти была не по годам развитой девочкой, и для мисс Райт ее бойкий нрав и энергичная личность были свидетельством «дурного семени». Казалось, почти ежедневно она испытывала на себе прочность кожаного ремня мисс Райт либо на несколько часов оказывалась запертой в темном чулане или кладовой. Лишь иногда ей давали хлеб и воду. В более удачные дни ее запирали в комнате с окнами.

Однажды Дороти заперли в кладовой и несколько часов не приносили никакой еды, пока она не нашла жестянку с шоколадками. Время тянулось нескончаемо, голодные спазмы давали о себе знать, и девочка больше не могла сдерживать себя. Она открыла жестянку и стала одну за другой совать в рот шоколадные конфеты, пока они не кончились. Этот проступок стоил Дороти солидной порки вдобавок к ее заключению. Ее также назвали воровкой, и этот ярлык остался с ней до того дня, когда она покинула госпиталь.

Моя мать так и не утратила способности съесть коробку шоколадных конфет за один присест. Отец всегда покупал ей традиционные калифорнийские See’s Candies – фунтовую коробку шоколадного ассорти с марципановой, вишневой и ореховой начинкой. Она исчезала в своей спальне, забиралась под одеяло и с детской радостью поглощала шоколадки, иногда целую коробку. Возможно, когда сладкие конфеты таяли у нее во рту, она представляла себе лицо мисс Райт.

Я размышляла о том, что пришлось вытерпеть моей матери в той кладовой, пока просматривала психологические исследования о насилии над маленькими детьми. Работы, где изучаются последствия насильственной изоляции, содержат поразительные факты. Для меня было проще подойти к делу с этой стороны – осмыслить события многолетней давности в контексте клинических исследований и учебников толщиной в три дюйма[50]. В отличие от моей семейной истории, там все было ясно.

В 1950-х годах психолог Гарри Харлоу совершал эксперименты на животных, посвященные воздействию одиночного заключения. Он помещал обезьян в «вертикальный камерный аппарат», изолировавший их от любых взаимодействий с внешним миром. Результаты были ужасающими. Всего лишь после двух-трех дней изоляции «обезьяны забивались в угол на дне аппарата и сидели там неподвижно, сгорбившись. На этом этапе можно было предполагать, что они считали свое положение безнадежным»[51]. Реакция обезьян была настолько характерной, что Харлоу прозвал свой аппарат «колодцем отчаяния»[52]. Его эксперименты продемонстрировали, что совершенно здоровая и довольная обезьяна, помещенная в аппарат, через несколько дней оказывалась безнадежно сломленной. Неудивительно, что впоследствии его методологию осудили как неэтичную и антигуманную.

Моя мать не написала, сколько раз ее запирали в чулане, в кладовой или в отдельной комнате, и в архивах, которые я получила из Корама, нет списка дисциплинарных нарушений. Я пыталась представить себя на ее месте, сидящей в темноте, испуганной и одинокой. Но мне почему-то не удалось вызвать в себе тот страх, который она должна была испытывать.

Возможно, моя неспособность к сопереживанию происходила от моих собственных страхов. Что могло заменить гнев, который я так долго и страстно взращивала в себе, если отказаться от него? Мой давно созданный мысленный образ матери включал резкий осуждающий голос, кривившиеся губы, нервно или настороженно бегающие глаза. Даже после ее смерти моим психологическим запасным вариантом было составление списка несправедливостей, которые она совершила по отношению ко мне, подпитывая мой гнев, даже если он начинал постепенно униматься. Но чем больше я узнавала о ее жизни, тем труднее мне было вспоминать тот знакомый образ матери, который жил во мне. Вместо этого я начала видеть маленькую девочку, похожую на меня в детстве – с бледной кожей, россыпью веснушек и гладкими темно-русыми волосами, – сгорбленную в углу, одну в темноте.

Эта маленькая девочка по имени Дороти сделала немыслимое, совершила подвиг, который едва ли могли представить себе Харлоу и Диккенс: ей удалось выжить во тьме. Страх перед ее поработителями был очень сильным, но желание ускользнуть от монотонного ужаса своего существования оказалось еще сильнее. Она не дала им сломить себя. Вместо этого девочка отвергла свою участь и пользовалась любой возможностью быть той, кем она должна была быть с самого начала: прекрасным и любознательным ребенком.

Поэтому, когда шел снег и девочкам было запрещено выходить из здания, Дороти выскальзывала наружу только для того, чтобы оставить маленький след на свежевыпавшей пороше или почувствовать холодную влагу от снежинок, падавших ей на нос. Иногда по ночам она тихо вставала с кровати и кралась к незапертому окну на лестничной площадке рядом со спальней. Дрожа от ночного холода, она запрокидывала голову и глядела на звезды. Там, под покровом необъятной Вселенной, она имела смелость надеяться.

10

Томление

Я страшилась этого ежегодного ритуала: поиск идеальной открытки на День матери, которая заслужит неподдельное одобрение моей родительницы. Я часами раздумывала над выбором и переминалась с ноги на ногу, откладывая в сторону открытки, которые выглядели слишком сентиментально.

Подарки, даже тщательно отобранные, были еще более сложным делом. Что бы я ни привозила своей матери, это подлежало основательному осмотру. Иногда она их переворачивала, пока искала этикетку, и всегда находила что-нибудь разочаровывающее. Мать не всегда говорила, что ей не нравится мой подарок, но я это видела по выражению ее лица.

Позднее, когда я оглядывалась на десятилетия праздников и дней рождения, на подарки, которые остались неиспользованными или были отданы на благотворительность, задавалась вопросом, не могла ли я каждый раз ошибаться. Вероятно, та скука, которую я видела в глазах матери, не была разочарованием. Может быть, ей просто было слишком больно принимать подарок близко к сердцу и ценить его, поскольку он в любой момент мог ускользнуть из ее рук и исчезнуть навсегда. То, как она лихорадочно поглощала шоколадки, прежде чем они могли быть отняты у нее, предстало передо мной в совсем ином свете.

Я не знаю, что сказали Дороти, когда она впервые получила подарок от таинственного незнакомца. Посылки приходили один-два раза в год, неожиданно или на Рождество, иногда на ее день рождения. Определительные метки всегда были убраны. Иногда подарки были простыми: кукла, игрушка, моток пряжи. Иногда они были экстравагантными: причудливо вышитая вязаная сумочка с деревянными ручками, изящная брошь или ее любимая «маленькая черно-белая резная шкатулка из слоновой кости в виде пингвина, которая раскручивалась посередине. Примерно два с половиной дюйма высотой. Его глаза были рубиновыми: два настоящих рубина».

Уже в зрелом возрасте, когда лишь детские воспоминания могли направлять ее, моя мать пребывала в убеждении, что рубины были настоящими – темно-красными, сверкавшими при свете ламп.

Единственными знакомыми людьми для Дороти за коваными железными воротами, охранявшими проход на территорию госпиталя, были ее приемные родители, но подарки приходили не от них. У них не водилось лишних денег, и они были равнодушны к ее благополучию. Правда, время от времени она встречалась со своей приемной матерью по «материнским дням», когда приемным матерям разрешали навещать их бывших подопечных. Дата объявлялась заранее и создавала бурю предвкушения среди воспитанниц, томившихся по любым контактам с внешним миром. Не имело значения, что визиты были краткими и продолжались не более двух часов; дети с нетерпением ожидали этого дня, а некоторые мастерили подарки для своих «мам». Когда этот день наконец наступал, найденыши собирались в игровой комнате. Пока они ждали, две-три девочки выглядывали за дверь, прислушиваясь к звукам шагов в длинном коридоре. Первая, кто замечала учительницу с планшетом в руках, взволнованно кричала: «Список! Список!» Когда учительница входила в комнату, дети собирались вокруг нее, продолжая гомонить и спрашивать фамилии детей, чьи приемные матери приехали повидаться с ними. Дороти жаждала услышать имя своей приемной матери, но в ее воспоминаниях отражены и страдания, которые приносил этот день:

Помню, как глубоко я была удручена, когда моего имени не оказалось ни в каких списках… Несмотря на мои трудные отношения с приемной матерью, когда она приезжала в школу, это был для меня самый волнующий день в году. Я знала, что она неизбежно будет критиковать меня или ранит чувства, но она была моей единственной связью с внешним миром… Слишком часто после короткого разговора она тратила время на беседы с другими матерями поблизости, но я никогда не смела перебивать ее.

Дороти повезло больше некоторых других детей. Среди рядов ожидающих были и те, кто, вернувшись в госпиталь в пятилетнем возрасте, больше никогда не видели своих приемных матерей. Это была жестокая практика: пробудить детские надежды только для того, чтобы сокрушить их после чтения списка.

Дороти продолжала получать подарки, и со временем она узнала личность таинственного человека, стоявшего за ними: отправительницей была ее «настоящая» мать. Не знаю, как она обнаружила истину, но возможно, таким же путем, как и многое, что узнавали опытные найденыши, – намеки из разговоров между членами персонала, подслушанных в коридорах, либо сплетни, передаваемые между девочками. «Сестры» редко говорили с детьми, не считая приказов или окриков, и любые вопросы могли быть сочтены «дерзостью», заслуживавшей соответствующего наказания. Но Дороти вскоре узнала, что иметь «настоящую» мать было чем-то особенным, отделявшим ее от сверстниц, хотя она не могла понять, в чем именно это заключалось.

По изначальному замыслу найденыши были отделены от общества и мало что знали об окружающем мире. Первое постоянное место для госпиталя было выбрано в изолированном районе Лондона, известном как Лэмбс-Кондуит. В то время район был скудно застроенным, но он находился не так далеко от центра, чтобы помешать любопытствующим приезжать туда. Госпиталь стал своеобразным новшеством для увеселения: богатые люди приходили посмотреть на подростков, одетых в одинаковую форму и марширующих с места на место. Многие хотели посмотреть, как дети спят или едят. Но распорядители ввели строгие меры и вскоре ограничили общение детей с незнакомцами из опасения, что посетители могут оказывать развращающее влияние на детскую мораль и сбивать их с пути надлежащей подготовки к будущей жизни. Когда в госпиталь допускали посетителей, распорядители настаивали на том, чтобы «не допускать никаких фамильярных Замечаний при Детях, дабы не пробуждать в них Намерения забыть об их низменном Положении»[53].

В течение более чем ста лет распорядители и управляющие ограничивали доступ к найденышам, и эта изоляция только усилилась, когда детей перевезли в Беркхамстед в 1935 году, за два года до поступления Дороти. Хотя городок находился недалеко от Лондона, новая база была более уединенной, лишь с несколькими домами поблизости. Найденыши покидали территорию для коротких прогулок под надзором по воскресеньям. На самом деле усилия руководства госпиталя по изоляции детей были настолько эффективными, что горожане заподозрили, будто юных воспитанников вообще не существует. Госпиталь был вынужден провести показательное мероприятие с маршировкой детей вдоль ограды поместья.

Почти не имея внешних контактов и находясь под надзором взрослых, которые редко были расположены к разговорам, дети вынужденно создавали собственное понимание мира. Многие не могли усвоить основные представления о структуре семьи, о разнице между приемными и биологическими родителями или о том, что у членов одной семьи одинаковые фамилии. Даже в раннем детстве, когда их воспитывали в сельской местности, многие не знали, являются ли ребятишки, с которыми они играли, приемными детьми, которые однажды присоединяться к ним в госпитале, или же детьми их приемных родителей, которых они могут больше никогда не увидеть. Один из найденышей обнаружил, что его приемная мать вырастила двадцать шесть других найденышей, в тот раз, когда она впервые посетила его в госпитале на День матери.

У Дороти не было ясного понимания, что значит иметь семью, поэтому трудно представить, что она думала о связи с таинственной биологической матерью, посылавшей подарки. Но можно точно сказать, что эти подарки дарили девочке утешение в самые тяжкие дни. Ее день рождения был особенно тяжелым, «длинным и мучительным днем», как она впоследствии описывала это. Но Дороти помнит, что в дни рождения чувствовала себя особенной, поскольку, хотя другие девочки получали подарки от своих приемных матерей, никто из ее знакомых никогда не получал подарков от реальной матери. Однако вопросы о ее матери оставались без ответов. Кто она? Почему Дороти не может встретиться с ней? Почему она не приезжает? Ответы приходилось искать лишь с помощью воображения и неосведомленной болтовни ее сверстниц, так как личность матери Дороти была тщательно охраняемым секретом.

Не только имя ее матери было скрыто от Дороти. Она не знала кое-чего еще, что могло бы утешить ее и даже подарить ей надежду.

Мать Дороти регулярно писала в госпиталь, спрашивая о дочери и умоляя о встрече с ней.

Лена Уэстон отправила первое рукописное письмо через несколько недель после того, как отдала свою дочь под опеку госпиталя для брошенных детей.

28 марта 1932 года

Уважаемый сэр!

Мне бы очень хотелось узнать, как поживает моя малышка. Если вы будете любезны ответить мне и напишете, что у нее все хорошо, я буду очень рада слышать это. Подробности о запрашиваемом ребенке: принята в госпиталь 2 марта 1932 года, пол женский, алфавитный номер О.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

Машинописный ответ последовал незамедлительно:

30 марта 1932 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо от 28 марта и рад сообщить вам, что ваша малышка поживает вполне хорошо и успешно обживается в новой обстановке.

Надеюсь, у вас все тоже будет хорошо.

Искренне ваш,

секретарь

В следующем месяце Лена отправила другое письмо и на этот раз приложила к нему три фунта стерлингов с просьбой зачислить деньги на счет ее дочери. Ответ был дан на следующий день после получения письма:

1 июня 1932 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо и рад сообщить вам, что ваша малышка поживает вполне хорошо.

Спасибо за присланные 3 фунта, каковую сумму я разместил на ее счете в Сберегательном банке.

Искренне ваш,

секретарь

Я гадала, что происходило со средствами, помещенными на сберегательные счета. В архивных документах и в рукописи моей матери не было указаний, что они были потрачены на Дороти или что она вообще знала о счете, открытом на ее имя. Письма с просьбами сообщить о благополучии Дороти приходили снова и снова, месяц за месяцем. Примерно через год после того, как Лена оставила своего ребенка в госпитале, она отправила смелый запрос:

25 марта 1933 года

Уважаемый сэр!

Я пишу с просьбой сообщить, как поживает моя маленькая девочка. Я также прошу вас любезно уведомить меня, имею ли я право увидеться с ребенком.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

Как обычно, ответ последовал незамедлительно, но там не было упоминания о ее запросе:

28 марта 1933 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо от 31 числа прошлого месяца и рад сообщить вам, что ваша малышка поживает вполне хорошо.

Искренне ваш,

секретарь

Я дважды проверила мои папки с целью узнать, не упустила ли я что-то в предыдущей переписке. Ничего не обнаружив, я перешла к следующему письму.

29 марта 1933 года

Уважаемый сэр!

Я получила ваше письмо за этот вторник, где вы сообщаете, что моя маленькая девочка поживает вполне благополучно. Благодарю вас за это, но также прошу вас сообщить, возможно ли в моем случае дать разрешение увидеться с ней хотя бы на несколько минут. Я не причиню вам ни малейшего беспокойства, и, надеюсь, вы извините меня за это мелкое неудобство.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

На этот раз ответ был более конкретным:

30 марта 1933 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо. Мне очень жаль, но я не могу позволить вам посетить ребенка. Мы объяснили вам это обстоятельство, когда принимали ребенка сюда.

Искренне ваш,

секретарь

Прошли годы, прежде чем Лена снова попросила о встрече со своей дочерью в отчаянной попытке добиться согласия, когда мир находился на грани войны. Но она продолжала осведомляться о благополучии ребенка. Иногда письма сопровождались денежными вложениями в несколько фунтов с просьбой положить деньги на счет Дороти. Почти неизменно она получала из госпиталя быстрые и стандартные ответы – короткие машинописные сообщения в одно-два предложения, общий смысл которых сводился к тому, что «у вашей девочки все хорошо».

В нескольких письмах содержалось краткое описание здоровья Дороти. В 1936 году, когда Дороти было четыре года, секретарь госпиталя известил Лену о том, что «девочка заболела корью». В то время корь была опасным заболеванием, и до получения вакцины оставалось еще тридцать лет. В том году только в Лондоне около шестисот человек умерли от кори, но секретарь завершил свое короткое письмо заверением, что «нет никаких причин для беспокойства».

Я держала в руках письма Лены; бумага была тонкой и хрупкой от возраста, с листками разного цвета, от голубого до выцветшего желтовато-белого, как будто она пользовалась любой бумагой, какую могла найти. В рукописи моей матери не упоминалось об этих письмах, и, когда я разобрала документы, у меня сложилось впечатление, что, скорее всего, она никогда не видела их. В 1977 году, когда мне было одиннадцать лет, мать отправилась в Лондон для просмотра собственных архивных документов. Она совершила путешествие, сходное с моим, в попытке понять прошлое и его воздействие на настоящее. У меня не осталось детских воспоминаний о ее путешествии, и мне определенно не рассказывали о его цели. Время от времени мои родители совершали зарубежные поездки, оставляя нас с сестрой в обществе нянь. Полагаю, у матери были большие надежды, но ее визит в Лондон оказался менее плодотворным, чем мой.

По прибытии ей объяснили, что правила конфиденциальности не позволяют ей увидеть собственные архивные записи. «Мне сказали, что они хранятся в лондонском Столичном архиве и я не смогу увидеть их, пока мне не исполнится 110 лет! Это было подозрительно похоже на отказ, – написала она. – Когда-то возрастной предел составлял 100 лет, но один из бывших найденышей имел наглость дожить до 109 лет. Поскольку я была не уверена, что протяну так долго, то была вынуждена согласиться на альтернативу: резюме моего личного досье, составленное по усмотрению “социального работника” из семейного отдела учреждения Корама». Не знаю, что находилось в том резюме, но ирония моей матери не вызывает сомнений. Правила, помешавшие ей увидеть свое досье, действуют и поныне в целях защиты личности родственников, которые могут быть еще живы. Нелепая ирония судьбы, воспрепятствовавшая моей матери, могла заключаться в том обстоятельстве, что она все еще находилась среди живых. Мне разрешили просмотреть архивные материалы лишь после того, как я предоставила доказательства, что все люди, упомянутые в этих материалах, уже умерли. Прошение, в котором Лена описала свои отчаянные обстоятельства, отчеты и записи бесед с ее пастором, доктором и братом, раскрывавшие их давление на нее с целью отдать ребенка на воспитание, десятки писем, в которых она задавала вопросы о своей малышке… Теперь я полагаю, что моя мать так и не увидела всего этого.

Когда я перебирала бабушкины письма, то ощущала ее любовь к своему ребенку в каждом изгибе и росчерке ее резкого, некрасивого, а иногда неразборчивого почерка. Оставалось лишь гадать о том, было бы все иначе для Дороти, если бы она знала об их существовании. Знание о письмах не помешало бы приемной матери критиковать Дороти, мисс Райт – запирать ее в чулане, а мисс Вудворд – избивать ее тростью. Но, возможно, знание о том, что кто-то во внешнем мире любит девочку, приносило бы Дороти некоторое утешение, когда она сворачивалась по ночам в своей постели или в углу чулана, испуганная и одинокая. Ей пришлось искать утешение где-то еще и заплатить за это высокую цену.

У моей матери не было друзей в зрелом возрасте – во всяком случае таких, о которых мне было бы что-то известно. Время от времени приходило письмо с европейским штемпелем от ее «друга из Европы». Но соседи не заходили к нам на чай, и ее подруги не звонили с предложениями шопинг-туров. Иногда она упоминала имя женщины и называла ее «подругой», но я редко слышала одно и то же имя дважды. Порой я спрашивала отца, что случилось и куда пропала очередная «подруга». Он всегда отвечал расплывчато: «Ты же знаешь свою маму».

Я узнала, что такая изоляция от общества соответствует психологическому профилю ребенка, выросшего при отсутствии ранних привязанностей. Исследователи Лондонского университета, которые опрашивали взрослых людей, выросших в госпитале, повторяли многое, что уже было известно из повседневной жизни найденышей: строгие правила, жесткая дисциплина, подготовка детей к домашней службе. Но во время своих бесед исследователи также выяснили нечто удивительное. С учетом отгороженности детей от внешнего мира и эмоциональной изоляции от взрослых, которые ухаживали за ними и воспитывали их, исследователи ожидали, что между детьми будут возникать дружеские связи как некое средство защиты от ужасов повседневной жизни госпиталя. Но близкая дружба была скорее исключением, чем правилом.

Регламентированная обстановка отдавала приоритет групповым занятиям и оставляла мало времени на формирование личных связей. Но исследователи особо подчеркивали монотонность и неизменность ежедневных занятий как основную причину, из-за который дети не устанавливали прочные связи друг с другом. Бывший найденыш, семидесятипятилетний мужчина, который потом служил в армии, отмечал, что «как ни странно, между нами не было близкой дружбы. Это было забавно, поскольку мы всё знали друг о друге. Но мы все делали одно и то же. Не было никакого интереса, не о чем было толком поговорить друг с другом»[54].

Другой бывший найденыш, которому во время интервью было девяносто лет, вспоминал, что ему всегда хотелось иметь близкого друга, «но не имело особенного смысла заводить дружбу с теми, кого все равно заберут отсюда, и мы больше не увидимся»[55].

В то время как исследование Лондонского университета соотносило отсутствие дружбы с монотонностью детской жизни, исследование британского детского психиатра Джона Боулби дало более последовательное и актуальное объяснение причин, в силу которых воспитанники институциональных учреждений испытывают трудности в формировании привязанности к другим людям. Его новаторские выводы обеспечили бесценные откровения о работе человеческого разума и заложили основу для кардинальных изменений, которые привели к тому, что госпиталь для брошенных детей в конце концов раскрыл свои двери в 1954 году.

Для Боулби формирование (или отсутствие) привязанностей в раннем возрасте влияет на способность человека строить здоровые и полноценные отношения в течение всей дальнейшей жизни. Логика, стоящая за этим утверждением, проста и убедительна: ранние привязанности основаны на потребности в выживании. Для младенца и маленького ребенка близость к матери в буквальном смысле является вопросом жизни и смерти. Отсутствие главного опекуна означает отсутствие крова и еды. Но последствия этой биологически необходимой привязанности распространяются гораздо дальше. По словам Боулби, если ребенок имеет надежного и постоянного опекуна, то мир кажется ему стабильным, и ребенок может свободно развивать свои способности. Без этого ощущения надежности и поддержки ребенок не сможет научиться доверять другим или формировать здоровые отношения.

Гарри Харлоу, известный своими экспериментами о последствиях одиночного заключения для обезьян, попытался воспроизвести выводы так называемой теории привязанности Боулби, забирая обезьян у их матерей после родов. Он искал ответ на вопрос: можно ли вырастить здорового ребенка без любви? В одном из первых экспериментов новорожденных обезьян отбирали у матерей через несколько часов после их рождения. Их тщательно выкармливали, они были здоровы «и, без сомнения, не страдали от кишечных недугов», как писал Харлоу, но во многих других отношениях они были «совсем не свободными»[56]. Они сидели и раскачивались, глядя в пространство, и сосали большие пальцы. В обществе других обезьян своего возраста они предпочитали смотреть в пол, а не общаться со сверстниками. В другом из его экспериментов обезьянам ограничивали свободу передвижения, но предоставляли выбор между «матерью» – деревянным цилиндром, обмотанным махровой тканью, – и проволочной сеткой со встроенной бутылкой, имитировавшей грудное вскармливание. Обезьяны проводили гораздо больше времени, обнимая своих махровых «матерей», чем у проволочной сетки, откуда они получали жизненно необходимое питание.

Эксперименты Харлоу показали, что потребность в любви и ласке превосходит потребность в пище. Без ухода и безопасности в раннем детстве способность формировать здоровую и полноценную привязанность оказывается безвозвратно нарушенной.

Читая об экспериментах Харлоу, я не могла не задаваться вопросом, соответствовали ли мои отношения с матерью обнаруженной им закономерности. Мать никогда не поднимала на меня руку – во всяком случае физически – и дисциплинированно ухаживала за мной. Я получила превосходное образование и не испытывала недостатка в материальных благах. И когда я прилежно проверяла мысленный список несправедливостей, совершенных моей матерью, то интуитивно понимала, что вовсе не расколотый кофейный столик или вдребезги разбитый о стену кукольный домик непоправимо разорвал нашу привязанность друг к другу. Несмотря на их ненормальность, эти события не объясняли, почему я шарахалась от материнского прикосновения и даже прикосновение ее руки к моей казалось мне невыносимым. С новым пониманием о детской привязанности и о том, как отсутствие прикосновений может формировать детское мировоззрение, казалось более чем вероятным, что судьба наших отношений была предрешена в первые месяцы после моего рождения, до начала формирования осознанных воспоминаний. Вероятно, моя мать, сама в детстве не получавшая никакой любви, не могла обнимать и баюкать собственную новорожденную дочь.

Неудивительно, что найденыши, воспитанные в недоверии и лишенные основного инстинкта связи с себе подобными, не искали утешения друг в друге. Но, как я узнала из материнской рукописи, их постоянная скученность привела к созданию чего-то исключительного: особого языка, который позволял им хранить секреты от членов персонала и время от времени избегать наказания. К примеру, «Скит!» означало: «Быстро! Кто-то идет сюда. Немедленно прекращай свое занятие!» «Косить» означало «притворяться», а «глишить» – с нетерпением ожидать чего-то. Но чаще слова тайного языка отражали изоляцию детей и культуру наказаний, существовавшую среди девочек. «Монашка» означало «несчастная, жалкая», а «дыбиться» означало «делиться едой с хулиганкой».

Девочки пользовались и другим термином – «Ковентри», – который привел к одному из самых болезненных испытаний Дороти за время ее пребывания в госпитале. Быть «помещенным в Ковентри» означало, что никто из других детей не будет разговаривать с тобой несколько дней, неделю или даже дольше. Дороти так и не узнала, почему одна из старших девочек поместила ее в «Ковентри», но это была одна из худших переделок, в которые она попадала. В течение недели никто не смотрел на нее и не разговаривал с ней в драгоценные свободные моменты между уроками или трапезами, когда девочкам обычно дозволялось свободно общаться друг с другом.

После насилия от мисс Вудворд это было мое самое болезненное эмоциональное переживание в школе. Это было опустошительно. С того момента, как я просыпалась, душевная боль весь день не покидала меня.

Ощущая, что нужно что-то сделать ради того, чтобы прервать агонию одиночества, она выбрала сделку, воспользовавшись единственной валютой, которую имела. Один за другим она раздала сверстницам все подарки, полученные от настоящей матери, которые были ее самым драгоценным имуществом. Она отдала игрушку, куклу, брошки и даже шкатулку из слоновой кости с рубинами, сверкавшими при свете дня. Хотя подарки покинули ее, она помнила о них до конца своей жизни.

11

Исцеление

Выдался ясный день, и передо мной открывался головокружительный вид на золотисто-коричневые холмы, поросшие раскидистыми дубами и деревьями гикори. Мне было семнадцать лет, и это был третий год в Тэчер – престижном школьном пансионе, расположенном в пригородах Охаи, шикарного богемного городка у подножия холмов Национального заповедника Лос-Падрес в Калифорнии. Мои ноги словно налились свинцом, пока я шла по узкой тропе мимо теннисных кортов и бассейна. Я поднялась по лестнице, выходившей во двор рядом со столовой, откуда открывался особенно хороший вид на долину. Но я слишком устала, чтобы любоваться красотами. Вместо этого я уже в третий или четвертый раз отправилась в медпункт, заливаясь слезами и надеясь, что на этот раз медсестра поверит мне.

– У вас депрессия, поэтому вы чувствуете себя усталой, – сказала она, когда я в первый раз обратилась к ней с жалобами на упадок сил.

– Нет, не так: у меня депрессия, потому что я устала, – отрезала я, но она отправила меня прочь, не поверив моим аргументам. С тех пор мои симптомы только ухудшились.

На этот раз я не стала ждать разъяснений от неулыбчивой медсестры.

– Мне нужно встретиться с врачом, – настаивала я. – Со мной что-то не так.

Возможно, на медсестру произвел впечатление мой настойчивый тон или же мое состояние ухудшилось до такой степени, что я выглядела больной, но она договорилась, чтобы меня отвезли в город на врачебный осмотр. Врач лишь коротко осмотрел меня и объявил, что у меня мононуклеоз.

Меня поместили в лечебницу и изолировали от одноклассников. Медсестра время от времени формально навещала меня, но большую часть времени я оставалась одна, то просыпаясь, то засыпая. Когда я бодрствовала, то апатично лежала под белой накрахмаленной простыней, глядя на шалфейно-зеленые стены.

– Пожалуйста, позвоните моим родителям, – наконец попросила я медсестру однажды вечером. – Скажите им, чтобы они приехали за мной.

– Чепуха, вы останетесь здесь, – ответила она, убежденная в том, что я каким-то образом пытаюсь уклониться от возвращения к занятиям.

Не знаю, как я в тот день нашла силы, чтобы пробраться в ее служебную квартиру. До широкого распространения мобильных телефонов оставались еще годы и годы, а чтобы пользоваться стационарными школьными телефонами, нужно было знать междугородные коды. Как и большинство сотрудников, медсестра жила в кампусе, в маленькой квартире рядом с лечебницей. Я ждала, пока не осталась одна в здании, а она, скорее всего, ушла ужинать. Ее квартира была скудно обставлена, и я быстро нашла телефон. Когда услышала отцовский голос на другом конце линии, то закричала:

– Пожалуйста, папа, забери меня отсюда!

Должно быть, отец ехал всю ночь, потому что к утру он уже был на месте. Он едва обменялся с медсестрой парой слов после своего приезда. Вместо этого он взял меня на руки, отнес на улицу и бережно положил на заднее сиденье своего автомобиля. Перенервничавшая от истощения и разыгравшихся чувств, я вывернула на сиденье содержимое желудка. Отец все вычистил без единого замечания, и мы поехали домой.

Наш семейный педиатр подтвердил мой диагноз и добавил, что это худший случай мононуклеоза, который он когда-либо видел. Моя селезенка увеличилась настолько, что существовал риск разрыва. Мое состояние было тяжелым, я была сильно больна.

Следующие несколько недель мать восстанавливала мое здоровье бульонами на мясе и свежих овощах, которые она держала подогретыми на плите, и гладила меня по голове для утешения, когда я была испугана лихорадочными галлюцинациями. Она редко отходила от меня, а когда это случалось, то вкладывала мне в руку маленький бронзовый колокольчик, загибала мне пальцы и шептала, что я не останусь одна и она готова сразу же прибежать ко мне. Ее нежность, пока она выхаживала меня, казалась безграничной.

Тогда я не оценила по достоинству доброту моей матери. Возможно, я была слишком ослаблена из-за лихорадки, хотя подозреваю, что негодование уже тогда имело слишком сильную власть надо мной, и я отвергала не только ее критику, но и любые проявления нежных чувств. Я с подозрением смотрела на ее поступки и ставила под сомнение мотивы. И я определенно не приходила к выводу, что ее помощь была продиктована любовью.

Но вполне возможно, что именно любовь наполняла каждую ложку теплого бульона, которым она откармливала меня все эти долгие недели. Или, возможно, причина ее мимолетной нежности и снисходительности коренилась в тех болезнях, которые она пережила в детстве.

Доктор Ричард Мид обычно подъезжал к госпиталю в золоченой карете, запряженной шестеркой лошадей, с двумя ливрейными лакеями, бегущими по сторонам, а потом шел ко входу в здание, покачивая тростью с золотым набалдашником. Врача XVIII века редко можно было увидеть без трости с пустотелым перфорированным набалдашником, наполненным ароматическими веществами, предназначенными для сдерживания заразы, распространявшейся по воздуху. Любимым составом был «уксус для воров», состоявший из белого винного уксуса, настоянного на таких травах, как шалфей, полынь и розмарин; считалось, что он защищает от чумы. Врач мог воспользоваться своей тростью для драматического эффекта, ударяя ей об пол, чтобы высвободить защитные ароматы.

Трость Мида была образцовой моделью, полученной в подарок от сэра Джона Редклиффа, личного врача короля Уильяма III. Этим подарком Редклифф начал традицию вручения трости с золотым набалдашником величайшему английскому врачу того времени, и выражение «врач с золотой тростью» стало обозначением для врача на вершине своей профессии. Шестеро врачей владели этой конкретной тростью, которая после 134 лет верной службы ушла на покой и была передана на хранение в Королевский медицинский колледж Лондона.

Должно быть, когда доктор Мид входил в госпиталь, прохожие останавливались посмотреть на это. В конце концов, он был врачом Георга III, королевы Анны и сэра Исаака Ньютона. Ключевой советник королевских особ, он консультировал британское правительство о мерах по сдерживанию чумы во время вспышки 1720-х годов. Из-за высокого положения и всеобщего признания его гонорары были настолько заоблачными, что лишь самые богатые могли позволить себе его услуги. Но найденыши получали его услуги бесплатно.

Один из первоначальных сторонников основания госпиталя для брошенных детей, доктор Мид, находился среди присутствующих, когда Томас Корам представил герцогу Бедфордскому королевский патент на открытие учреждения в 1739 году. После этого он возложил на себя обязанность лично присматривать за здоровьем найденышей и давал советы о том, какие медикаменты должны иметься в наличии и как можно улучшить медицинский уход за детьми.

Доктор Мид объединил свои усилия с другими известными врачами, включая доктора Ханса Слоана, который сменил Исаака Ньютона на посту президента Королевского общества, старейшей постоянно существующей научной академии в мире. Обширная и успешная медицинская практика позволила доктору Слоану стать ревностным коллекционером произведений искусства, монет, медалей, книг и манускриптов; впоследствии он завещал это наследие королю Георгу II. Коллекции сэра Слоана, включавшие скелеты животных и людей, а также высушенные растения, легли в основу Британского музея (первого в мире национального публичного музея) и Лондонского музея естественной истории.

Благодаря лучшим лондонским врачам найденыши получали превосходное медицинское обслуживание, особенно по сравнению с их низким положением в обществе. Болезни, поражавшие детей, включали краснуху, корь, дизентерию, чесотку (коросту) и золотуху (туберкулезное состояние лимфатических узлов). Но самой вредоносной была оспа, или, как ее называли, «пятнистое чудовище», – пожалуй, самое летальное заболевание в Британии XVIII века. Хотя по современным меркам тогдашнее знание о распространении болезни было рудиментарным, существовало понимание, что ограничение контактов с больными снижает заражаемость. Госпиталь был безжалостен в этом отношении, проверяя детей перед приемом и отвергая тех, кто казался больным независимо от их дальнейшей участи – будь то смерть от болезни или голодная жизнь на лондонских улицах. У тех, кто заболевал после приема, сжигали одежду и постельное белье и помещали на строгий карантин. Практика отделения больных от здоровых стала неотъемлемой частью медицинского ухода в госпитале, и она имела ужасающие последствия для моей матери почти через двести лет.

К его чести, госпиталь также применял медицинские регламенты для спасения жизни, заметно опережавшие свое время. Еще за десятилетия повсеместного внедрения вакцины от оспы здесь осуществляли программу вакцинации, где вирус внедрялся в кожу. Это была весьма спорная практика, и доктор Мид – один из ведущих врачей, отстаивавших ее, – якобы даже сразился на дуэли в защиту этого метода лечения. Его убежденность была основана на революционном опыте вакцинации, примененном на группе заключенных в лондонском Тауэре. Выполненный по распоряжению принцессы Каролины Ансбахской, которая сама пережила оспу, этот опыт вымостил путь к лечению, которое стало общепризнанной процедурой.

Хотя Мид умер в 1745 году, его нововведения продолжали спасать человеческие жизни. К 1756 году, когда смертность от оспы находилась на пике, в госпитале было вакцинировано 247 детей, и только один ребенок скончался от болезни.

Но методы вакцинации были далеки от стандартных, и врачи применяли широкий спектр видов лечения, часто спорных, а иногда и опасных. Сэр Уильям Уотсон, назначенный главным врачом госпиталя в 1762 году, разработал план для определения лучшего метода лечения оспы. Как и его коллеги, он уже оставил след в истории, но не в области медицины, а посредством своих работ по определению и направлению электричества. Будучи одним из ведущих членов Королевского общества, он с энтузиазмом подходил к своим экспериментам. В 1747 году он проложил 1200 футов провода через новый Вестминстерский мост над Темзой с помощью лейденской банки (стеклянного сосуда в металлическом корпусе, способного сохранять электрический заряд). С помощью добровольцев из Королевского общества он использовал реку для замыкания «электрического контура» (термин, придуманный самим сэром Уотсоном), и его теория была доказана, когда добровольцы получили электрические разряды по локтям и запястьям. Он продолжал исследования в течение нескольких недель, расширив контур на четыре мили по суше, и продемонстрировал, что электричество может распространяться практически мгновенно, а также передаваться под землей. В его эксперименте участвовало двадцать пять волонтеров; котлеты из оленины и французское вино были компенсацией за получение электрических ударов.

Когда Уотсон завершил эксперименты с электричеством, он обратил внимание на детей. Он обладал неутолимым любопытством и после добавления медицинских исследований к списку своих интересов решил исследовать множество «методов», используемых якобы для повышения эффективности прививок от оспы. Некоторые врачи советовали своим пациентам воздерживаться от употребления мяса перед прививанием, другие прописывали слабительное или прием ядовитых веществ вроде ртути или сурьмы (которые сегодня используются в батарейках и огнеупорных материалах). Как ученый, Уотсон скептически относился к находкам своих коллег, однако понимал, что ему нужна большая группа пациентов для исследования наилучших методов прививания. Назначение главным врачом госпиталя для брошенных детей открыло ему доступ к идеальной человеческой лаборатории. Дети ели одинаковую пищу, носили одинаковую одежду, спали на одинаковых кроватях, занимались одним и тем же. Их жизни были практически идентичными, что создавало безупречную почву для его экспериментов.

Уотсон начал совершать вакцинации в серии тщательно контролируемых тестов. Одна группа детей получала ртуть и ипомею (слабительное) перед вакцинацией, другая – кассию и розовый сироп (тоже слабительное), а некоторым только ставили вакцину. Он заключил, что предварительное употребление ртути и слабительных имеет дополнительные преимущества.

Эксперимент Уотсона был первым исследованием вакцинации, напоминавшим современные клинические испытания с четким планом и методичной количественной обработкой результатов. Этичность проведения экспериментов на безродных детях без их согласия вообще не рассматривалась, а единообразное воспитание найденышей открывало возможности для других экспериментов. Некоторые из них были предприняты доктором Уильямом Кэдоганом, уважаемым терапевтом, который стал управляющим и домашним врачом госпиталя. Как и Уотсон, он ставил эксперименты на детях в попытке улучшить прививочные методы. Он тоже осознавал преимущества единообразия для разработки широкой основы знания о правильных методах воспитания детей. В «Эссе о взращивании и воспитании детей от их рождения до трехлетнего возраста», созданном на основе наблюдений за найденышами, он писал о влиянии чистоплотности, пищевого рациона, одежды и даже длительности грудного вскармливания. В то время его выводы считались такими же революционными, как идеи Бенджамина Спока о детском воспитании в XX веке. В сочинениях, которые были переведены на французский и немецкий языки, а также переизданы для американского рынка, доктор отвергал многие преобладающие взгляды того времени, например, убеждение в том, что младенца нужно туго пеленать. Он утверждал, что в тугих пеленках «кишечнику нет нормального хода, а конечности лишены свободы», что может привести к распуханию и даже «телесным деформациям и уродствам»[57].

Доктор Кэдоган также считал, что воспитание детей нельзя доверять «необученным» и оно должно быть основано «на тщательных наблюдениях и опыте»[58]. Главная ошибка прошлого заключалась в том, что эту задачу доверяли «женщинам, никак не имевшим достаточного знания для выполнения подобной задачи, хотя они рассматривали ее как собственную провинцию»[59]. Вместо этого мужья должны были играть более активную роль в воспитании детей. Вскоре после публикации его эссе упоминания в архивных записях госпиталя, связанные с «женскими советами» о воспитании, начали исчезать.

В 1930-х годах, когда появилась Дороти, дети продолжали пользоваться превосходной (хотя иногда экспериментальной) медицинской поддержкой. Лечебница была просторной и светлой, снабженной большим запасом фармацевтики, и дети имели доступ к высококачественным услугам дантиста и окулиста. Как вспоминала моя мать годы спустя, ей казалось, что для поддержания здоровья найденышей использовались всевозможные медицинские процедуры. Она вспоминала ряд сеансов под ультрафиолетовой лампой для устранения ее «природной бледности» – очевидно, без особого эффекта. Даже персонал лечебницы был гораздо более компетентным, чем угрюмые «сестры», которые патрулировали коридоры и следили за соблюдением дисциплины. Выбранные за свои навыки и профессиональную подготовку, сотрудники лечебницы были добрыми и внимательными. Они всячески обхаживали найденышей, болтали с ними и позволяли разговаривать друг с другом. В результате Дороти всегда радовалась попаданию в лечебницу. Желтуха, свинка, ветрянка, корь или просто сильный кашель – независимо от причины там было приятно оказаться больным.

Когда я поехала в Лондон для знакомства с архивными записями о моей матери, то совершила короткую железнодорожную поездку в Беркхамстед, чтобы посмотреть на учреждение, где она росла. Пройдя через большие черные ворота, я увидела поля, где она когда-то играла. С 1950-х годов этот кампус стал известен как Эшлинс-Скул. Дневная средняя школа для детей старше одиннадцати лет, судя по ее рекламным буклетам, создает прогрессивную среду обучения с особым упором на вовлеченность учеников, когда им «активно предлагается делать выбор с пониманием того, что они находятся в безопасной и дружелюбной обстановке». Я посмотрела на школьные занятия, где все было наполнено энергией, когда небольшие группы подростков сновали по коридорам с книгами в руках, беззаботно болтали и смеялись, не имея понятия о том, что в недавнем прошлом такое поведение навлекло бы на них быстрое и болезненное наказание. Я прошла через то место, где когда-то находилась лечебница, – светлую комнату с окнами и большой дверью, которая вела во двор. Я узнала, что в солнечные дни медсестры выкатывали детей через эту дверь и позволяли им хотя бы недолго побыть на улице. Я представила, как моя мать вдыхает свежий воздух и радуется солнечным лучам.

Прежние медицинские теории и практики во многих отношениях оставили свой след на госпитале, особенно когда речь шла о природных стихиях. В XVIII веке существовало общее мнение, что свежий воздух, особенно в более холодные месяцы, может быть вредным для детского здоровья. Но доктор Кэдоган был убежден, что младенцев следует выносить на улицу каждый день независимо от погоды, а детям нужно позволять свободно ходить повсюду, даже босиком. Он полагал, что «открытость всем стихиям» создает сильных и здоровых детей[60]. Повседневные процедуры госпиталя отражали это убеждение: окна открывались и закрывались в соответствии с направлением ветра, а для мальчиков считалось особенно важным работать на улице, чтобы сделать их стойкими.

Беркхамстед, где росла Дороти, был хорошо оснащен для подготовки детей к физическому труду. После передислокации госпиталя в 1935 году поместье расширили на двести акров. Сами постройки тоже были современными, с просторными комнатами и длинными коридорами, внутренним плавательным бассейном и спортзалом. Мне было интересно, что думали посетители десятилетия назад, когда здесь жила моя мать. Время от времени сюда приезжали высокопоставленные спонсоры – мужчины в стильных костюмах с цилиндрами, женщины, одетые по моде в шерстяные юбки с шелковыми блузками, сверкающие брошками и изящными шляпками на безупречно завитых волосах. Найденышей выводили на плац и выстраивали в воинскую формацию: их белые накидки и передники украшали простые бурые платья, на одинаково постриженных головах качались белые островерхие чепцы. Они молча стояли, ожидая встречи с незнакомыми и загадочными посетителями, которые гуляли по территории, осматривали лечебницу, оснащенную по последнему слову техники, слушали о превосходном лечении для детей, восхищались просторными полями, спортзалом и бассейном. Жестокость госпиталя убиралась с глаз подальше, скрываясь за гладкими паркетными полами и свежевыкрашенными стенами.

Светлая просторная лечебница, спортивные площадки и хорошо ухоженная территория были предназначены не для того, чтобы создать для детей позитивную среду обучения, а для того, чтобы иметь крепкие тела, приспособленные к неизбежной пожизненной службе. Игры на свежем воздухе были не развлечением, а составной частью режима по укреплению здоровья найденышей, чтобы они становились лучшими солдатами, моряками или судомойками.

В ранний период существования госпиталя найденышей даже подвергали еженедельному купанию в холодной воде. Хотя я не нашла упоминаний об этой практике во времена моей матери, она писала, что ее отправляли на улицу в любую погоду, кроме метели. Если шел дождь, дети сбивались в кучку под колоннадой, чтобы остаться сухими.

Но в хорошую погоду любые занятия, укреплявшие детские тела для будущей тяжелой работы, также были отвлечением от повседневной жестокости их существования. В редких случаях, когда детей оставляли на улице без надзора, они бегали вокруг газонокосилок, которые осыпали их скошенной травой. В распорядке госпиталя не было специального времени для игр, но можно было найти кое-какие игрушки, иногда подаренные местными благотворительными организациями, что позволяло детям прыгать через скакалку или играть в шарики. Любимой игрой Дороти был «раундс» – игра, немного напоминающая бейсбол, в которую играли со старой битой и любым мячиком, какой можно было найти.

Каждое лето детей отправляли в лагерь в Фолкстоне, индустриальном портовом городе на берегу Ла-Манша. Лагерь был примитивным и состоял из рядов белых холщовых палаток в чистом поле. Но в течение шести недель дети, облаченные в легкую форму цвета хаки, вырывались из плена и могли бегать по холмам, собирать полевые цветы и разделяться на маленькие группы по интересам, что было долгожданной передышкой от рутины «крокодильего строя». Это были одни из самых счастливых моментов в детстве моей матери, когда она испытывала редкие проблески радости, наблюдая за ящерками, сновавшими по старой ограде, или дыша свежим морским воздухом во время беззаботных игр в полях. Но те дни прошли безвозвратно, когда у границ Польши началась военная мобилизация. Вскоре Дороти понадобились воспоминания об этих солнечных летних днях, чтобы пережить темные и одинокие ночи, когда в небе над Англией развернулась воздушная битва.

12

Война и блокада

Я не помню, что меня разбудило: вой сирены или пронзительные крики моей матери. В то время мне было четыре или пять лет, и это мое самое раннее воспоминание о ней. Я побежала в родительскую спальню и увидела ее, сгорбившуюся на кровати в белой ночной рубашке и зажимающую уши ладонями. Мой отец сидел рядом, обнимая ее за плечи, и что-то шептал ей на ухо. Потом сирена внезапно смолкла, и крики моей матери сменились тихими всхлипываниями.

– Иди обратно в постель, – сказал отец, когда увидел меня в дверях. – Все в порядке, просто маме приснился кошмар.

На следующий день он объяснил мне, что воющие звуки в ночи исходили от сирены воздушной тревоги, оставшейся со времен Второй мировой войны. Мы проходили мимо каждый день – высокий деревянный столб с серыми раструбами громкоговорителей, по виду не отличавшийся от других столбов, – но я не знала, что это такое. По словам отца, сирены были установлены после атаки японцев на Перл-Харбор. В то время их было пятьдесят штук, установленных в разных местах вокруг Сан-Франциско. Они предупреждали об атаке в том случае, если бы японские воздушные силы смогли добраться до Калифорнии. Разумеется, в ту ночь сирена зазвучала не из-за угрозы воздушного налета. Это был просто технический сбой, а не причина для беспокойства.

Теперь сирены используются для оповещения Сан-Франциско о возможных катастрофах; к примеру, если землетрясение вызовет цунами. Их больше сотни, и они находятся на верхушках непримечательных столбов, разбросанных по городу. Большинство горожан проходят мимо, не обращая внимания на эти утилитарные детали городской архитектуры. Я поняла, почему вой сирены так напугал мою мать, когда узнала о том, что с ней случилось в лечебнице много лет назад.

В 4.45 утра первого сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу. Полтора миллиона немецких солдат перешли границу, а самолеты люфтваффе заполонили небо, бомбардируя польские аэродромы.

На следующий день Лена Уэстон попросила вернуть ее ребенка под материнскую опеку.

2 сентября 1939 года

Уважаемый сэр!

Ввиду разразившейся войны прошу вас рассмотреть мое ходатайство об опеке над моей маленькой девочкой. Я считаю, что в этом округе страны смогу обеспечить ей лучшую защиту, чем возможно где-либо еще в тот момент, когда складывается впечатление, что мы будем подвержены определенному количеству воздушных налетов.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

В середине XVIII века, вскоре после открытия госпиталя, случаи востребования родителями своих детей до достижения выпускного возраста не были чем-то необычным. Согласно историку Руфи Макклюр, первый известный запрос поступил в 1742 году, и за ним последовали другие. Сначала детей не возвращали, если родители не выплачивали сумму за предыдущее содержание ребенка и не предоставляли гарантию на его обеспечение в будущем. В 1764 году правила были смягчены, и госпиталь поощрял родителей забирать детей бесплатно при условии, что мать или отец «благонадежны и способны содержать ребенка»[61]. Уведомление о новой политике было размещено в крупной лондонской газете, и лишь за тот год родители забрали обратно 49 детей. Хотя это существенное количество, но все же незначительное по сравнению с тысячами детей, которые находились под опекой госпиталя в ранний период его существования.

Процедура не всегда была прямолинейной, так как любая мать (а обычно это были матери), которая хотела вернуть своего ребенка, должна была предоставить доказательства, что это именно ее ребенок. Поскольку всех детей переименовывали после приема, среди женщин было принято передавать вместе с ребенком некий опознавательный знак, или «памятку». Как правило, это были повседневные предметы: монеты с характерными отметинами, пуговицы, кусочки ткани, кольца или резная рыбка из слоновой кости. Некоторые матери оставляли памятки, выражавшие их отчаяние, – короткие записки на рубашке игральной карты со словами о «жестокой разлуке» или надписи, выгравированные на латунных сердечках: «Мое сердце с тобой, хоть мы и должны расстаться». Памятки убирали в опечатанные коробки и вскрывали их только по запросу от родителей.

В 1758 году госпиталь стал давать расписки за детей, передаваемых под опеку, с полным названием учреждения в верхней части листа: «Госпиталь для содержания и образования беззащитных и брошенных маленьких детей». В расписке были пустые места для обозначения пола ребенка и даты его приема, а также некая заумная юридическая терминология следующего рода:

Примечание. Сие должно быть тщательно сохраняемо для предоставления в случае запроса о Здоровье Ребенка (каковые можно делать по Понедельникам между Десятью и Четырьмя часами), а также в случае намерения забрать Ребенка.

В 1853 году Чарльз Диккенс написал об этой расписке журнальную статью под названием «Получено: пустой ребенок», где изобразил госпиталь как место, где так называемые «пустые дети» будут «выведены из своего ничтожного состояния, чтобы стать полезными людьми»[62]. С его точки зрения, утилитарная ценность учреждения была понятна. Но он предупреждал мать, которая «звонит привратнику, чтобы добиться… приема для своего ребенка», быть «особенно осторожной в сохранении этого документа»[63]. Ибо без расписки они едва ли смогут воссоединиться.

Диккенс описывает документ в практическом смысле, но мне кажется, что он, как и я, был поражен его сугубо деловой терминологией.

Расписка, полученная Леной Уэстон, была почти неотличима от описанной Диккенсом за сто лет до этого. Следуя его совету, она бережно сохраняла ее и надеялась, что когда-нибудь этот клочок бумаги позволит ей снова увидеть своего ребенка. Но формулировки документа были неискренними и вводили в заблуждение: госпиталь уже давно расстался с обычаем поощрять воссоединение найденышей с их матерями. В течение всего XIX века госпиталь получал прошения от матерей (иногда и отцов), стремившихся к воссоединению. Большинство этих запросов было отвергнуто. Нижеследующее письмо содержит типичный ответ.

С вашей стороны очень естественно чувствовать себя обиженной решением распорядителей, но вы ошибаетесь относительно причины этого решения. Против ваших добрых намерений и таковых намерений вашего мужа нет никаких возражений, но дело объясняется очень просто: распорядители полагают, что они смогут лучше обеспечить благополучие вашего мальчика, нежели вы сами. Вам следует помнить, что у вас есть другие дети, чьи интересы могут стоять на пути вышеупомянутого мальчика, и в любом случае вы должны испытывать удовлетворение от того, что к благополучию вашего сына проявлен такой огромный интерес. Решение комитета окончательное[64].

Я не смогла выяснить причину столь резкой перемены традиции, от первоначального поощрения родительского стремления к воссоединению семьи до полного неприятия, отраженного в архивных документах госпиталя. Но я подозреваю, что дух гордыни, присутствующий во многих правилах и постановлениях госпиталя, имеет отношение к этому. Будучи весьма учеными, высокопоставленными и властными людьми, распорядители считали, что им лучше знать, как следует воспитывать ребенка на благо общества. Возможно, со временем у них развилось нечто вроде преданности самому учреждению, и они осознанно или неосознанно принимали решения, призванные увековечить его существование. Как бы то ни было, после приема в младенчестве найденыш чаще всего уже не покидал пределы учреждения – по крайней мере до тех пор, пока он не был полностью подготовлен к жизни в услужении, которая в XVIII–XIX веках могла начинаться с восьми лет.

В начале XX века эта позиция претерпела небольшое изменение. В ежегодном отчете 1907 года утверждается, что распорядители «сохранили право» вернуть ребенка матери, если они будут уверены, что она в состоянии материально обеспечить его. Но на деле мало что изменилось. После Первой мировой войны госпиталь попал под общественное давление, требовавшее разрешать родителям воссоединяться с их детьми. В 1921 году епископ англиканской церкви Кентербери произнес проповедь с признанием важного значения госпиталя для спасения жизни брошенных детей, но заявил о своей убежденности в том, что «поскольку родители являются естественными и правильными наставниками веры в Господа и в Иисуса Христа, [он] никогда не отвергнет связь между матерью и ее незаконнорожденным ребенком»[65]. Независимо от хорошего ухода за ребенком, продолжал он, «маленький человек хочет ощущать чье-то любящее участие в своем благополучии»[66]. В том же году доктор Брюс Лоу из Министерства здравоохранения выступил еще более откровенно и задал вопрос, не являются ли устаревшими методы воспитания детей, принятые в госпитале. Он отмечал, что воспитанники госпиталя «имеют казенный вид и выглядят умственно недоразвитыми». Они «ведут себя механически, и у них совершенно отсутствует бойкость и задорность, свойственная детям»[67]. Распорядители встали на дыбы, яростно оспаривая доклад доктора Лоу о состоянии найденышей. Они по-прежнему были уверены, что уход и воспитание, получаемые в госпитале, превосходят все, что могут дать родители незаконнорожденного ребенка.

Если бы Лена направила свой запрос при других обстоятельствах, это могло бы дать ей какую-то надежду на положительное решение комитета. Когда она писала свое обращение в госпиталь, через восемнадцать лет после необыкновенной проповеди епископа, Европа находилась на грани войны с Германией: войска Гитлера скапливались у границ, а прогнозы потерь были ужасающими. Правительство уже приступило к массовой заготовке гробов. Его первостепенной задачей была защита граждан Великобритании, особенно детей, и планы в этом отношении были приведены в действие. Так называемая операция «Дудочник» стала величайшим и наиболее сосредоточенным массовым перемещением людей в национальной истории. Принцип был простым: переселение детей из городов, где они могли стать мишенями ударов немецкой авиации, в сельскую местность.

31 августа 1939 года был отдан приказ о всеобщей детской эвакуации.

Эвакуация началась на следующее утро. За три дня около пятисот тысяч детей были отправлены в сельскую местность, а еще тысячи отправились в Канаду, США и Австралию. В ходе войны миллионы людей – в основном детей – были эвакуированы из британских городов.

Для успеха такого крупномасштабного предприятия правительство нуждалось в гражданском содействии. Маркетинговые кампании, запущенные Министерством здравоохранения, были обращены к матерям, страшившимся отсылать своих детей. Лозунги «Матери высылают их из Лондона» и «Детям безопаснее в провинции» посылали четкое сообщение, что города, и особенно Лондон, становятся смертельно опасными для детей.

Помимо поощрения горожанок к эвакуации их детей британское правительство должно было решить вопрос о размещении будущих миллионов городских беженцев в сельской местности. Одним из особенно подходящих регионов было графство Шропшир, где тогда довелось жить Лене Уэстон. Расположенный на границе Уэльса, этот сельский регион до сих пор остается одним из самых малонаселенных в Англии, где довоенная перепись населения показала 244 000 жителей, рассеянных почти на 900 000 акров. По сравнению с этим, Лондон, имеющий наполовину меньший размер, в то время располагал населением более восьми миллионов человек. Малонаселенные фермерские земли представляли мало интереса для Германии в качестве потенциальных мишеней, и к концу 1939 года графство Шропшир уже приняло тысячи эвакуированных горожан. Перед эвакуацией местные квартирьеры опрашивали и выбирали домовладельцев, которые часто не проявляли энтузиазма к размещению пришельцев, требуя принять эвакуированных или заплатить штраф. В дни эвакуации дети, прибывающие на железнодорожную станцию, выстраивались у стены или на помосте в деревенской ратуше, и хозяева выбирали, кого они хотят принять к себе.

Многие оказывались на таких же фермах, как та, где жила Лена Уэстон. В ее поселок привезли десятки детей, и должно быть, это зрелище всколыхнуло ее желание вернуть свою дочь и уберечь ее от любого вреда. Хотя госпиталь теперь находился на окраине Лондона, переместившись на тридцать миль к северу в Беркхамстед несколько лет назад, он оставался под прицелом немецких пилотов, чьи самолеты развивали скорость в несколько сотен миль в час.

Большинство детей, эвакуированных в провинцию в ходе операции «Дудочник», были разлучены с родителями. Их отцы сражались на войне, а матери оставались в городах и как-то зарабатывали на жизнь. Но если бы запрос Лены был удовлетворен, то не было бы никакой мучительной разлуки, а лишь желанное воссоединение.

Но мечте Лены не суждено было сбыться. 6 сентября 1939 года, меньше чем через неделю после того, как тысячи детей были эвакуированы из городов, и лишь за несколько дней до того, как Великобритания объявила войну Германии, она получила ответ.

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо от 2-го числа этого месяца и рад сообщить вам, что с вашей девочкой все в порядке.

Вы можете быть уверены в том, что для обеспечения ее безопасности в школе на случай воздушных налетов предприняты все возможные меры безопасности, и вам не стоит волноваться об опеке над ней.

Искренне ваш,

секретарь

В небе над Лондоном бушевала война, подобной которой еще не видел мир. И пока шли сражения, Лене оставалось удовлетворяться лишь словами безымянного и безликого чиновника, заверявшего ее, что «с девочкой все в порядке».

За несколько месяцев большая часть Западной Европы перешла под власть Германии. Войска Гитлера вторглись в Данию и Норвегию в апреле 1940 года, и Дания капитулировала через несколько часов. На следующий месяц Германия организовала вторжение в Бельгию, Нидерланды, Люксембург и Францию. Через несколько недель почти вся Франция капитулировала, а к концу июня сопротивление практически прекратилось.

Имея под пятой большую часть Европы, Гитлер устремил взор на Великобританию. Премьер-министр Уинстон Черчилль понимал, что предстоит, и постарался успокоить взволнованную нацию:

Я ожидаю скорого начала битвы за Британию. От этой битвы зависит выживание христианской цивилизации. От нее зависит наша собственная жизнь, преемственность наших общественных институтов и нашей империи. Вся мощь и ярость врага вскоре может обрушиться на нас. Гитлер понимает, что он должен сломить нашу волю на этом острове или проиграть войну. Если мы сможем выстоять против него, то вся Европа может стать свободной и мировая жизнь вернется на широкую, солнечную дорогу, ведущую вверх. Но если мы проиграем, то весь мир, включая Соединенные Штаты, включая все, что мы знали и любили, погрузится в бездну нового Средневековья, которое станет более зловещим и, вероятно, более долгим в силу достижений извращенной науки. Поэтому давайте укрепимся духом перед нашими грядущими обязанностями и давайте покажем себя с такой стороны, что, если Британская империя и ее Содружество продлится еще тысячу лет, люди все равно будут говорить: «Это был их величайший час»[68].

Дороти так и не услышала эти мощные слова, успокаивавшие испуганную нацию, которая готовилась к войне. Дети из госпиталя не имели доступа к газетам или радиопередачам, а сотрудники никогда не обсуждали с ними угрозу наступающей войны. Дети знали так мало, что Дороти помнила, как задолго после начала войны кто-то из учителей ворвался в классную комнату с криком: «Они потопили “Бисмарк”! Они потопили “Бисмарк”!» «Бисмарк» был «непотопляемым» флагманом нацистского флота и символом намерения Гитлера удерживать контроль над союзными конвоями в Ла-Манше для истощения Британии. Его потопление 27 мая 1941 года было великой победой для союзников, и эта новость вызвала восторженные отклики по всей Англии. Но девочки из госпиталя непонимающе смотрели на учителя, не представляя, о чем идет речь.

Естественно, найденыши не знали и о том, что, когда солнце взошло над Англией годом ранее, 10 июля 1940 года, немецкие бомбардировщики нанесли удар по корабельному конвою в Ла-Манше, а другие атаковали корабельные верфи в Южном Уэльсе. Битва за Британию началась. С июля до сентября самолеты люфтваффе бомбили конвои, порты, заводы и аэродромы. Недовольные результатом, 7 сентября 1940 года немцы изменили свою тактику и поставили новую цель: деморализовать британцев интенсивными и непрерывными бомбардировками крупных городов. Этот блицкриг оставил после себя более 43 000 погибших и десятки тысяч раненых.

Приготовления к неизбежному нападению начались задолго до того, как немецкие самолеты вторглись в воздушное пространство Британии: начались затемнения, было выдано более 37 миллионов противогазов, 400 миллионов мешков с песком уложено вокруг лондонских зданий и монументов. Места, которые могли привлечь большое скопление жителей, были закрыты, и знаменитая лондонская подземка перестала работать. В Лондонском зоопарке усыпили ядовитых змей и уничтожили рыб, так как аквариумы были осушены для сбережения ресурсов. Горожане готовились к войне, устанавливая в садах навесы из гофрированной стали, присыпанные землей, а в отсутствие сада – просто складные приспособления, под которыми можно было спрятаться.

Налеты были регулярными и безжалостными, с непрерывной бомбежкой по ночам. В какой-то период Лондон подвергался постоянной бомбежке пятьдесят семь ночей подряд. Психологический ущерб от этих налетов хорошо задокументирован: повышенная тревожность и компенсация стресса, включая выпивку, деланую браваду, прикрывающую страх, и даже усиление полового влечения у женщин. Хотя люди редко обращались за профессиональной помощью и приоритет оставался за физическими травмами, врачи отмечали рост заболеваний, связанных со стрессом, таких как язва желудка.

Министерство здравоохранения было крайне озабочено психологическим воздействием на детей, вплоть до привлечения психиатров и специалистов по медицинской педагогике. В журнале «Домохозяйка» публиковали советы о том, как обеспечивать безопасность и утешение детей во время воздушных налетов. Считалось жизненно необходимым, чтобы дети хорошо высыпались по ночам, и в журнале предупреждали, что «неразумно оставлять детей в спальне на верхнем этаже коттеджа или небольшого дома, когда есть лучшее укрытие»[69]. В тех районах, где ожидались постоянные бомбежки, укрытия и бомбоубежища следовало оборудовать постоянными спальными местами для детей любого возраста. Авторы предупреждали о нестабильности детской психики, особенно при регулярном пробуждении по ночам, и настаивали на присутствии взрослых, поскольку «даже спящих детей нельзя оставлять одних во время налета… Громкий взрыв может разбудить их, и тогда они обретут большое утешение в сонном, равнодушном шепоте близкого взрослого, который будет рассказывать, что это всего лишь бой и англичане выигрывают»[70].

Анна Фрейд, дочь психоаналитика Зигмунда Фрейда (который умер от рака в Хэмпстеде за несколько недель до начала войны), соглашалась с тем, что нужно принимать особые меры для защиты детей от психологического воздействия воздушных налетов. Бежав из Вены со своей семьей после нацистского вторжения в 1938 году, она оставалась в Лондоне во время блицкрига и помогала размещать детей, которые не были эвакуированы или не могли оставаться со своими семьями. Она пришла к заключению, что дети не особенно страдали при условии, что их не разлучали с матерями, и даже в противном случае, если разлука не была слишком резкой. В идеальном случае ребенок должен был находиться «под опекой матери или знакомой материнской фигуры»[71]. Присматривая за детьми, разлученными с родителями, она держала братьев и сестер вместе и организовывала местных патрульных работников и пожарных, чтобы те играли роли временных отцов и матерей.

Выводы Анны Фрейд были подкреплены ведущими психологическими экспертами того времени: Эдвардом Кловером, Мелитой Шмидберг, Джоном Боулби и Дональдом Винникотом. Несмотря на устрашающее воздействие, воздушные налеты не наносили такого психологического вреда, как разлука с родителями или лишение родительской заботы.

В госпитале для брошенных детей, где воспитанники уже потерпели ущерб от такой разлуки, не было планов эвакуации. Окна были закрыты светомаскировочными шторами, а кладовые помещения под кухней были превращены в импровизированные бомбоубежища. Уполномоченные по гражданской обороне в оливковых мундирах и металлических касках с козырьками совершали ежевечерние обходы. Они проверяли, чтобы с неба нельзя было увидеть никакой свет на земле, и напоминали детям о необходимости держать шторы закрытыми. Дороти, как и многие другие девочки, жила в страхе перед тем, что кто-то из детей будет небрежен с освещением и тогда немецкий летчик разбомбит их вдребезги, прежде чем они успеют укрыться в бомбоубежище.

Когда девочки лежали в постели в своих спальнях на втором этаже, они слышали отдаленные звуки пролетающих самолетов, вой воздушных сирен и глухие разрывы бомб, которые постепенно становились все громче. Но никому не разрешалось двигаться с места, пока не прозвонит утренний будильник. Ожидание могло составлять несколько минут, но для Дороти они казались вечностью. Когда наконец раздавался звон будильника, девочки надевали плащи, закидывали на плечи противогазы, надевали туфли, хватали подушки и одеяла и становились в «крокодилий строй», как будто собирались на урок. В строю девочек вели за синим фонарем (синий свет был менее видимым для противника) вниз по лестнице в уборные, где они по очереди ходили в туалет. После этого все снова строились и шагом – но никогда не бегом – двигались в бомбоубежище. Минуя широкие коридоры и гардеробную, кабинет мисс Райт, столовые и кухню, они заканчивали путь в бомбоубежище, где ложились на матрасы, уже расстеленные на полу вместе с воинством тараканов и жучков, напуганных розовым инсектицидным порошком, рассыпанным по краям помещения.

Долгие ночи бывали почти бессонными; скорбные звуки воздушных сирен посылали дрожь вдоль позвоночника Дороти и наполняли ее страхом перед будущим. Разумеется, Дороти не могла видеть волны немецких самолетов, часто описываемые как рой разъяренных пчел или облака саранчи, закрывавшие небо, но она ощущала вибрацию их моторов, сотрясавшую стены здания. Вскоре она научилась отличать рев немецких бомбардировщиков от более тихого жужжания истребителей и перехватчиков союзной авиации. Каждую ночь она задерживала дыхание, когда вибрации становились сильнее, и молилась о том, чтобы бомбы пролетели мимо их спальни. Разрывы бомб бывали оглушительными; сила взрывчатки создавала ударные волны, распространявшиеся в шестьсот раз быстрее урагана. Однажды ночью после прямого попадания в городскую водонапорную башню отключился водопровод. Сотрудники Красного Креста несколько дней снабжали школу кипяченой водой, пока шли ремонтные работы. Дороти запомнила еще один страшный момент:

Однажды ночью бомба разорвалась с таким жутким грохотом, что это до сих пор самый громкий звук, который я слышала в своей жизни. Мы находились в бомбоубежище, и я была уверена, что снаряд попал в школу, но потом выяснилось, что бомба упала по другую сторону аллеи от школы. Но я не сомневаюсь, что мишенью был наш школьный комплекс, несколько крупных и хорошо заметных зданий.

Страх восьмилетней Дороти был оправданным, как и опасения Лены: школы были особенно уязвимы перед бомбометанием, так как представляли собой крупные цели для немецких летчиков. После попадания бомбы возникала большая опасность пожара: деревянные полы и стены служили топливом, а просторные залы и коридоры обеспечивали сквозняк, раздувавший пламя. Одна из худших гражданских трагедий военного времени в Британии произошла, когда школа в пригороде Лондона подверглась прямому попаданию и здание обрушилось, так что обломки провалились в подвальное бомбоубежище и убили около шестисот человек, укрывавшихся там.

Другой ночью бомбы не падали рядом, но школа вздрогнула от удара, и оконные стекла со стороны отделения для мальчиков разбились вдребезги. На следующий день дети обнаружили сбитый немецкий самолет, рухнувший на игровую площадку. Рядом не было никаких признаков пилота, но детям велели держаться подальше, хотя, разумеется, они не послушались. Дети рассматривали самолет в окно комнаты для игр, а когда надзирательницы отворачивались, девочки по очереди тайком выбегали через боковую дверь и собирали кусочки шрапнели для сувениров. Когда настала очередь Дороти, она нашла только кусочек стекла. Она сунула стекляшку в одну из своих спортивных туфель и убрала в шкафчик. Позднее, забыв про это, она порезала ногу, когда надевала туфлю, и попала в лечебницу.

Налеты были постоянными, самолеты пролетали наверху, и бомбы падали каждую ночь. Когда бомбежка успокаивалась, детей строем отводили обратно в спальни, лишь для возвращения при следующем налете. Независимо от частоты налетов смотрительница спальни каждый раз выстраивала детей в очередь к туалетам.

По мере усиления воздушной битвы за Британию дети и члены персонала стали оставаться в бомбоубежище на всю ночь. Сон не шел почти ни к кому, и в нехарактерном отступлении от правил, запрещавших пребывание в спальнях в дневное время, детям разрешали поспать днем, когда захочется.

Одна из немногих историй, которые мать рассказывала мне в детстве, относится к военному времени. Я слегла с ветрянкой, и мы находились на пути домой от врача, когда остановились у соседнего магазина взять фруктовый лед, как было заведено в те дни. Когда мы миновали угол, где несколько месяцев назад по ошибке сработала система воздушной тревоги, моя мать сказала: «Я тоже однажды болела, когда была такой же маленькой, как ты».

Моя мать редко говорила о своем детстве, и, несмотря на юный возраст, я понимала, что должна слушать внимательно. По ее словам, тогда она училась в некоем женском пансионе. Это была отдельная история, вырванная из контекста, но она проливает свет на воспитание моей матери и то, что с ней происходило, хотя тогда ее прошлое оставалось для меня тайной.

– Это было во время войны с Германией. Если ты заболевала, то должна была оставаться в лечебнице, изолированной от всех остальных. Когда срабатывали сирены, все отправлялись в убежище… кроме меня. Они оставляли меня в лечебнице, совсем одну.

Когда мать рассказывала мне это, ее взгляд не отрывался от дороги, и остаток пути до дома мы проехали в молчании.

Будучи маленькой девочкой, я не вполне понимала смысл ее слов, но, когда я корпела над страницами материнской рукописи и изучала военную историю госпиталя, они вернулись ко мне со всей яркостью и силой. Я вспомнила историю лечения больных в ранние годы существования госпиталя: политику изоляции больных детей любой ценой. Я посетила бывшую лечебницу в Беркхамстеде, прогулялась по длинным коридорам мимо классных комнат и спален и вниз по лестнице на кухню, как раз над тем местом, где раньше располагались бомбоубежища. Если бы что-то случилась с моей матерью, пока она была в лечебнице, никто бы не смог помочь ей. Если бы она кричала, то ее голос эхом отозвался бы в пустых коридорах и остался неуслышанным.

Десятилетия спустя моей матери снились кошмары, когда сирена воздушной тревоги, воющая в ночи, вернула ее в ужасающие моменты детства.

У меня имелись собственные кошмары.

Когда я была ребенком, они всегда были одинаковыми: ощущение падения, когда мое тело погружалось в кровать, голова тяжело вжималась в подушку. Потом дно разверзалось, и я низвергалась в бездну. С годами ощущение падения сменилось чем-то более зловещим. Я видела только черноту, всепоглощающую тьму. Я кричала, но никто меня не слышал.

Я всегда полагала, что ощущение крика существует только в моем сознании, но после того, как мы с Патриком поженились, я обнаружила нечто обратное. «Дорогая, тебе приснился кошмар», – говорил Патрик, мягко расталкивая меня. Я кричала, хотя и сквозь сомкнутые губы. Он описывал эти звуки, как будто я делала что-то прямо из фильма ужасов: издавала душераздирающие вопли, которые просачивались через наглухо зашитый рот.

В ходе исследований о прошлом моей матери я наткнулась на статью в психиатрическом журнале о человеке, чьи кошмары о Холокосте заставляли его кричать по ночам. Но дело в том, что он не имел отношения к Холокосту. Он был сыном человека, который выжил в Холокосте. Я была увлечена этим феноменом, известным в клинической литературе как «эпигенетическая передача травматического опыта». В статье речь шла об исследованиях, предполагавших, что травма может оказать химическое воздействие на хромосомы человека – биологическую память, которая передается из поколения в поколение[72]. Теория спорная, а ее доказательства в лучшем случае косвенные. Но у того же исследователя есть другая теория, или интерпретация, которая нашла отклик во мне: выжившие после Холокоста проецируют свои травматические чувства и тревоги, а ребенок становится «резервуаром» для подавленного горя представителей старшего поколения.

Так или иначе, независимо от того, состоялась ли передача болезненного опыта через хромосомы или во времена моего трудного детства в родительском доме, исследования на эту тему укрепили мое предыдущее ощущение, что психологические недуги нашей семьи не поддаются простому описанию. Что бы ни рыскало в темноте, будь то психический синяк или открытая рана, оно было достаточно реальным, чтобы вызывать мои ночные крики из фильма ужасов.

Нечто еще пришло мне на ум, когда я размышляла над словами своей матери в ее рукописи:

Лишь на третий год появились розги и ремни, начались словесные издевательства и заключения, мощно поддержанные царством террора мисс Вудворд, учительницы гимнастики.

До этого фрагменты головоломки не складывались у меня в голове.

Хотя в детстве Дороти подвергалась жестокому обращению, настоящий ужас ей пришлось пережить лишь на третий год жизни в госпитале. Согласно моей хронологии, это было после начала войны… и после того, как Лена Уэстон попросила вернуть дочь под ее опеку.

Когда Лена писала это письмо, мою мать еще не избивали так жестоко, что синяки не сходили неделями. Ее не запирали в чулане на долгие часы и не бросали в бассейн, насильно удерживая под водой с помощью шеста. Ее не оставляли в пустой лечебнице во время блицкрига. Год за годом администраторы писали Лене, что маленькая девочка чувствует себя «вполне хорошо». Но это была неправда. На самом деле маленькая девочка, которой предстояло стать моей матерью, была далека от безопасности, любви и заботы.

Вероятно, у Дороти еще оставалось время в тот критический период, когда Лена отправляла свои письменные запросы. Ущерб от разлуки в раннем детстве, скорее всего, был невозместимым, но я задавалась вопросом, могла ли наша совместная судьба измениться, если бы просьбы Лены не пропали втуне. Помню статью, на которую я наткнулась во время исследования операции «Дудочник»; статью о мальчике, которого эвакуировали в провинцию во время войны, под названием «Счастливые воспоминания военного эвакуанта из Шропшира». Когда мальчику было пять лет, его вывезли из города на ферму возле Шрусбери, всего лишь в нескольких милях от фермы Лены. Его зачислили в местную школу, и он проводил свободное время на ферме, собирая яйца или занимаясь дойкой коров. Для него буколическая атмосфера Шропшира, далекая от постоянных бомбежек и воздушных налетов, терроризировавших Лондон, была счастливой реальностью вместо далекой войны, о которой он лишь изредка слышал по радиоприемнику, работавшему на батарейках.

Что, если бы Лене вернули ее дочь? Как и тот мальчик, Дороти могла бы приехать в Шропшир. Она избежала бы ужасов войны и госпиталя и оказалась бы под опекой любящей матери.

Разумеется, этого не случилось. Но судьба иногда выдает сюрпризы, и война принесла Дороти надежду самым неожиданным образом – в виде улыбок и щедрости незнакомых людей.

13

Средства к существованию

Подобно кольцам на срезе ствола старого дуба, мое детство можно отмерять по еде, которую готовила моя мать. Ранние годы не давали намека на предстоящие события, и мой желудок регулярно наполнялся щедрыми порциями британской еды: толстыми ломтями тостов с мармеладом на завтрак, от сладости которых меня иногда воротило, или сардельками, золотисто-коричневыми после обжаривания на литой чугунной сковородке, подаваемыми с яйцом всмятку, вставленным в красивую резную подставку для яиц. «Аккуратно постучи ложечкой», – советовала мать, когда я осторожно снимала скорлупу с верхнего конца, чтобы зачерпнуть кремовый белок. Ланч был простым, но питательным: суп из консервированных сардин и хлеб с майонезом. Помню, как у меня текли слюнки из-за соленой рыбы. Обед был вкусным и плотным: тонко нарезанные стейки с томленым луком или тушеное мясо с кусками жирной и нежной говядины, таявшими во рту.

Мне было шесть или семь лет, когда блюда британской кухни исчезли с нашего стола, замененные американскими продуктами, приготовленными с чистого листа. Запеченные макароны с сыром, коричневые сверху, но влажные и тягучие внутри, картофельный гратен, истекающий сливочным маслом, индейка под насыщенным клюквенным соусом с начинкой из душистых трав. Я до сих пор обращаюсь к этой еде за утешением, когда у меня плохое настроение.

В 1970-х годах взгляды моей матери на еду стали меняться. Мода на «здоровую пищу» только набирала обороты, и моя мать, как всегда, находилась впереди паровоза. На смену яйцам и сосискам пришли сухие безвкусные кашки, подаваемые с непастеризованным молоком. Мне не нравилось молоко; слой сливок наверху был таким густым, что собирался в комки над кашей. Теперь мать ежедневно давала мне таблетку спирулины, такую большую, что ее нужно было ломать пополам перед употреблением, и острые края иногда царапали мне горло, когда я глотала. Ушло все то, что делало еду вкусной – соль, сахар, специи, сливочное масло, – и ее некогда ароматная готовка стала пресной и безвкусной.

Должно быть, я жаловалась и порой отказывалась от еды. В ответ моя мать учредила «день вредного питания». Раз в год отец отвозил меня и мою сестру в гастроном, где каждой из нас разрешалось выбрать по шесть любимых продуктов. Я обходила торговые ряды в поиске того, что могло бы удовлетворить мое желание к сладости и вкусу: хлопья на завтрак, бело-розовые пирожные в форме зверюшек, трубочки ванильного мороженого с орехами и шоколадными завитками. Это был мой любимый день в году. Дома я жадно поглощала все это до тех пор, пока моя сокровищница не истощалась. Меня никогда не просили делиться, хотя я с раннего возраста усвоила, что если оставить сладости без внимания, то они быстро исчезнут. Обертки шоколадных конфет в мусорном ведре спальни моей матери были единственным доказательством их существования.

Ее одержимость здоровой пищей продолжалась в мои школьные годы, пока не наступила фаза, которая появлялась и исчезала без объяснения. Я обнаружила это, лишь когда неожиданно вернулась домой из колледжа на выходные и в поисках закуски обнаружила сияющий белый холодильник, совершенно пустой, если не считать темно-синего эмалированного горшка с толстыми стенками. У меня сразу потекли слюнки, когда я вспомнила горшок для тушения, который часами стоял на маленьком огне, делая говядину сказочно нежной, пропитывая ароматами морковку и картошку. Я открыла горшок, ожидая увидеть густую подливку, но обнаружила лишь бледные шарики холодной овсянки. Впоследствии мой отец признался, что мать перешла на употребление густой овсяной каши в любое время суток.

Со временем ее причуды становились все более экстремальными. Еда считалась целительным бальзамом от любых болезней, и ее заново обретенное рвение было сродни религиозности. К большому горшку, наполненному овсянкой, присоединилась огромная соковыжималка шириной с кухонную столешницу, похожая на загадочный медицинский прибор. Потом она еще выше подняла планку и потратила тысячи долларов на курсы «института голодания» в Орегоне, чтобы вылечить инфекцию внутреннего уха и очистить организм от токсинов. Лечебное голодание стало составной частью ее режима, и она иногда проводила неделю без еды, становясь такой слабой, что едва могла говорить.

Потом, после многих лет метаний от одной диеты к другой, она остановилась на самой вредоносной из всех – на экстремальном наборе пищевых предпочтений под названием «сырое вегетарианство», которого она придерживалась почти до самой смерти. Традиция «живой еды» пошла с начала XIX века и была основана на убеждении, что термическая обработка делает еду токсичной, а следовательно, сырая еда защищает от болезней. Следуя этой жесткой традиции, моя мать отказывалась от животной пищи, а также от любой еды, приготовленной после разогрева или обработанной иным образом. Это звучит неплохо: свежие овощи и фрукты плюс немного орехов. Но опасность такой диеты состоит не в том, что идет в пищу, а в том, чего там нет. Следуя диетическим ограничениям, мать отказалась есть бобы, молочные продукты, яйца, рыбу и соевый творог, которые содержат белки и другие жизненно важные питательные вещества: кальций, витамин B_12 и так далее. В прессе появлялись отчеты, предупреждавшие об опасности экстремального вегетарианства, но моя мать становилась лишь более догматичной – настолько, что ближе к концу ее жизни, когда мы наконец смогли убедить ее в необходимости посетить врача, у нее диагностировали истощение от недостатка питательных веществ.

Одержимость моей матери, несомненно, подкреплялась модными диетами и пищевыми увлечениями, распространенными в Калифорнии; вероятно, ее можно объяснить как специфическое поведение, которое было признаком того времени. Возможно, она пользовалась едой как разновидностью контроля, как делала я, вонзая ногти в ладонь для отвлечения, когда тревога одолевала меня. Но по мере того, как я углублялась в историю госпиталя, у меня создавалось впечатление, что если щедрая порция макарон с сыром имела для меня комфортную ассоциацию с ранним детством, то моя мать находила утешение в ощущении пустоты в желудке. Ноющие позывы голода доставляли ей некий душевный комфорт, чего я никогда не понимала.

В середине XVIII века, когда появился госпиталь для брошенных детей, многие видные врачи разрабатывали рацион питания, предназначенный для выращивания сильных и здоровых детей для государственной службы. Сэр Ханс Слоан, один из медиков, который следил за здоровьем найденышей, придерживался мнения, что двое из трех младенцев умирают без грудного вскармливания, а те, что выживают, могут страдать от желудочных колик, зеленого стула и расстройства кишечника. Другой врач из госпиталя соглашался с ним, отвергая обычаи того времени кормить младенцев сахаром, сливочным маслом или «кусочками жареной поросятины»[73]. Хотя один из распорядителей высказал опасение, что «умственные и телесные недуги кормилиц могут передаваться выкармливаемым младенцам»[74], в итоге сторонники грудного вскармливания одержали верх. Была учреждена сложная система найма и наблюдения за кормилицами. Если младенец не брал грудь, доктор Слоан рекомендовал кормить его грудным молоком с ложечки.

Врачи также советовали, чтобы дети употребляли бульоны, приготовленные из «мяса взрослых животных, потому что их соки наиболее питательны»; что еду не следует подслащать, как было принято, «сахаром, пряностями и иногда капелькой вина»; что найденышей нужно кормить свежим хлебом и коровьим молоком, но не кипяченым, так как это делает его «гуще, плотнее и хуже смешиваемым и усваиваемым в крови»[75]. Хотя это общий совет, основной принцип питания найденышей был подытожен доктором Кэдоганом: «Ребенок, получающий простую и цельную Еду… обязательно становится более Здоровым, Красивым, Сильным и Стойким»[76]. Доктор считал, что каждый ребенок рождается здоровым и сильным, но это преимущество утрачивается из-за кормилиц, тетушек и бабушек, которые «заблуждаются и приносят вред Детям, пичкая их Пирожными, Цукатами и т. д., что портит их Кровь, засоряет Сосуды, губит Аппетит и пагубно сказывается на всех Способностях их Организма. Потакая и балуя Детей до полного Извращения их изначально здорового Нрава, они делают их своенравными и непослушными»[77].

Поэтому еда в госпитале была простой и подавалась небольшими порциями. На завтрак это мог быть хлеб с маслом и ячменная каша или овсянка с молоком. Обед мог состоять из рисового пудинга или кусочка баранины с зеленым горошком. День заканчивался легким ужином из бульона, или детям просто давали хлеб с сыром. Хотя найденыши, следовавшие этому рациону в XVIII веке, могли бы считаться недокормленными по современным стандартам, их хорошо кормили по сравнению с другими бедными детьми того времени.

В 1930-х годах пищевой рацион госпиталя оставался монотонным и почти безвкусным. Обед моей матери в то время состоял из баранины с белой фасолью либо вареной или пареной рыбы, чей резкий запах наполнял столовую, пока все ели в молчании. Еда была в основном неаппетитной: вареная капуста, комковатый рис, мясо с желтым жиром и сухожилиями и белый маргарин, которым полезнее было бы смазывать побои от розог, чем добавлять в пищу. Хотя в ранних архивах госпиталя нет упоминаний о чае – скорее всего, из-за того, что директор Хэнуэй резко возражал против его употребления, – в XX веке чай был распространен повсеместно. Детям его подавали без сахара, но с хлебом и патокой или с джемом.

Меню членов персонала было гораздо более аппетитным: бекон, жареное мясо, кофе, сливочное масло, а иногда и плотные десерты. Еда для взрослых также была более обильной, и дети пользовались любой возможностью красть остатки с неубранных подносов, оставленных в коридоре. Вечно голодная Дороти тянула руку, когда на кухню требовались добровольцы лущить горошек или резать овощи, где можно было многое отправить в рот, пока повара смотрели в другую сторону. Иногда на кухне даже требовались добровольцы для изготовления десертов, которые отправлялись в столовую для служебного персонала.

Во время Второй мировой войны условия жизни найденышей ухудшились, как и у всех остальных жителей Великобритании. До начала войны Англия производила менее трети собственного сырья и продовольствия, ежегодно импортируя миллионы тонн жизненно необходимых товаров. Зная об этом, немцы пользовались воздушными и подводными атаками для разрушения транспортных поставок еды и других запасов; в ответ Британия восстановила министерство продовольствия, упраздненное вскоре после конца Первой мировой войны. По распоряжениям этого министерства продуктовые запасы концентрировались и транспортировались подальше от мест возможных бомбардировок, и было введено рационирование для продления продовольственного обеспечения страны в случае затяжной войны.

Гражданские лица получали талоны на рационируемые продукты, такие как мясо, чай, сливочное масло, яйца, маргарин, сыр и многое другое. Еженедельно выделяемое количество варьировалось в зависимости от расчетов министерства продовольствия о размере доступных запасов. Типичный недельный рацион на одного человека включал одно яйцо, один-два фунта сыра, несколько унций[78] масла, маргарина и пищевого жира, три пинты[79] молока, четыре унции бекона или ветчины, восемь унций сахара и две унции чая, а также немного мыла, консервов и сладостей. Мясо распределялось по стоимости; в 1940 году еженедельное довольствие обходилось в один шиллинг и два пенса.

Хотя страх перед немецкими бомбежками никогда не покидал умы горожан, лорд Вултон, возглавлявший Министерство продовольствия, однажды пошутил, что рационирование яиц произвело больше эмоций, чем блицкриг. В изобилии появились рецепты блюд, обычно изготавливаемых из дефицитных продуктов: яйца заменяли уксусом, а кулинарный жир парафином. Даже Лондонский зоопарк, которому приходилось заботиться о животных, остававшихся на его попечении во время войны, был вынужден проявлять творческую смекалку и разводить собственных мучных червей для кормления птиц и других животных, а когда положение стало отчаянным, по радио передавали просьбы о поставках желудей. Собранные желуди поступали со скоростью одной тонны в неделю и шли на корм для агути, белок, обезьян и оленей.

С учетом ограниченности большинства продовольственных запасов министерство сельского хозяйства провело мощную кампанию, призывая граждан выращивать собственные продукты питания. Вскоре частные дворы, школьные игровые площадки, общественные парки, крыши домов и даже лужайки перед лондонским Тауэром были возделаны и превращены в миниатюрные фермы, которые называли «Садами Победы». Следуя этому примеру, госпиталь организовал рядом с игровой площадкой собственные сельскохозяйственные угодья на площади в три акра, где выращивали картошку, лук-порей и морковь.

Морковь пропагандировалась с особым энтузиазмом; появились лозунги о том, что она улучшает зрение и тем самым повышает вероятность выжить во время ночных налетов.

Ночное зрение может означать Жизнь или Смерть: ешьте морковь, листовую зелень и желтые овощи, богатые витамином А, жизненно необходимым для ночного зрения!

МОРКОВЬ сохраняет ваше здоровье и помогает видеть при затемнении.

Морковка в день – ночью исчезнет тень!

На правительственных плакатах красовалась надпись: «Копай ради Победы!». Прилагались особые усилия, чтобы склонить детей к употреблению овощей: морковки на палочках продавались правительством вместо мороженого, запрещенного как недопустимая роскошь, и появились комиксы с Доктором Морковкой, «лучшим другом детей», чьи изображения красовались на рецептах морковного пирога и морковных оладий. Особенно умелый и везучий пилот британских ВВС по имени Джон Каннингем был живым символом этой кампании. Во время бомбардировочных налетов немецкой авиации в 1940 году Каннингем по прозвищу «Кошачий Глаз» сбил двадцать самолетов противника, причем девятнадцать из них за одну ночь. Каннингем стал героем наподобие кинозвезды, который обещал надежду стране, измученной войной. Как ему удавались эти почти невероятные подвиги? Он ел много моркови – по крайней мере, так говорили народу. Хотя это правда, что дефицит бета-каротина может негативно влиять на зрение, объедание морковкой никак не поможет улучшить его ночью или днем и не поможет пилоту точно расстреливать вражеские самолеты. Но за публичной историей, прославлявшей спасительную силу моркови, британское правительство скрывало государственную тайну. Британские ученые разработали новую радарную технологию воздушного радиоперехвата (AI), позволявшую пилотам с беспрецедентной точностью наводить орудия на немецкие бомбардировщики как днем, так и ночью. Нет доказательств, что немцы поддались на пропаганду, но эта уловка способствовала распространению популярного мифа о том, что морковь позволяет человеку лучше видеть в темноте.

Дороти не ведала о забавных историях про то, как морковь защищает от вражеских бомбардировщиков. Она знала лишь, что после начала войны голодать приходилось гораздо чаще, чем прежде. И она была не одинока. Ее одноклассницы начали прятать и накапливать скудные запасы еды, которые они могли добыть: кусочки хлеба, спрятанные в панталонах, еду, украденную с преподавательских подносов, или драгоценный «воскресный коржик», подаваемый каждую неделю или в день рождения мисс Райт. Они складывали еду под подушками или в шкафчиках, а через неделю-другую накопления сокровищ собирались в выбранную ночь и устраивали великое тайное пиршество. Они жадно набивали рты, не заботясь о том, что еда была холодной, а хлеб покрывался плесенью.

Когда их секретные запасы истощались, они переходили к поискам еды в других местах. Идеальная цель находилась по соседству с игровой площадкой. Территория «Сада Победы» была строго запретной для найденышей, но это не останавливало Дороти и ее сообщниц от скрытого проникновения через незапертые ворота и объедания морковкой, ряды которой казались бесконечными. Они возвращались в спальню незамеченными, но их желудки, казалось, были готовы взорваться. И это происходило. Хотя их не ловили на воровстве, но оранжевая рвота на полах туалетов вскоре выдала их.

Не менее трудной проблемой, чем недостаток еды, была растущая изоляция найденышей. Многие молодые члены персонала, которые в целом были менее жестокими, чем «сестры», психически изношенные после десятилетий службы в госпитале, уволились для работ на нужды фронта. Хотя госпиталь никогда не был жизнерадостным местом, военные годы были особенно мрачными. Единственная связь со внешним миром появлялась по воскресеньям, когда девочкам разрешалось покидать территорию для прогулки. Их стандартная школьная форма дополнялась коричневыми фетровыми шляпами с эмблемой школы: овца с веточкой тимьяна во рту. Эмблема являлась частью герба госпиталя; на полном гербе также был изображен беззащитный голый младенец, лежавший под овцой. Овца символизировала невинность, а тимьян (от греческого thymus, «мужество») обозначал силу. Моя мать усматривала в этом нечто более зловещее:

Сразу приходит на ум, что ягненок выглядит более чем уместно. Разве все мы, девочки из госпиталя, не были «жертвенными овцами», собранными в стадо и выращенными ради того, чтобы быть принесенными в жертву на бойнях, то есть в домах богачей?

Надев свои коричневые фетровые шляпы, найденыши проходили через большие железные ворота, выходившие на Челхэм-роуд. Справа находился городок Беркхамстед, но они редко поворачивали в ту сторону, а когда это случалось, им не разрешали заходить в магазины или останавливаться и рассматривать витрины. Как правило, они отправлялись в редко населенную сельскую местность и в так называемый «Лес Ворчуна», густо заросший ежевикой, где девочкам разрешали собирать ягоды, которые потом использовались на кухне для десертов.

Должно быть, эти практически неотличимые девочки в фетровых шляпах, молча шествовавшие в «крокодильем строю» по проселочной дороге, представляли собой странное зрелище. Однако лишь немногие видели их – то есть до 1942 года, когда все изменилось.

Наверное, девочки были взволнованы и напуганы, когда впервые встретили группу солдат, идущих по обочине дороги, или увидели конвой, возникший словно из ниоткуда: серые или оливковые военные машины, следовавшие в колонне. Машины были наполнены американцами, но не такими, каких дети могли видеть раньше. Дороти видела и слышала американские мультфильмы и комиксы, когда в госпитале показывали «Белоснежку и семь гномов» в школьной аудитории. Но это были первые американцы во плоти и крови, которых она видела. Дороти была зачарована их непосредственностью; тем, как небрежно они прислонялись к дверным косякам и фонарям, разговаривали громче и смеялись чаще, чем английские солдаты. Иногда они улыбались и окликали девочек, проходя мимо, а Дороти хихикала и старалась разобрать их фразы для дальнейшей практики. Улыбки, дружелюбные слова и одобрительные взгляды были чем-то невиданным в жизни найденышей, и короткие встречи производили глубокое впечатление.

Во время одной из предписанных детских прогулок американский солдат посмотрел прямо на Дороти и окликнул ее: «Привет, Веснушка!» Хотя она не понимала, что веснушки выделяют ее на общем фоне, но была рада, что ее заметили. Дороти и другие девочки начали скандировать приветствия и обращения к военным конвоям, проезжавшим мимо. Брось мне жвачку, парень! В ответ солдаты подбрасывали пластинки американской жвачки, которые падали в протянутые руки.

История со жвачкой, которую бросали в воздух из военных конвоев, была уже знакома мне по одному из редких рассказов матери, которыми она делилась со мной в детстве. Она не раз описывала эту сцену, хотя и без намеков на тайны, окружавшие годы ее детского становления. Среди американских солдат было принято раздавать жвачку, включенную в их военные пайки. Всегда в поиске новых друзей, американцы пользовались жвачкой, чтобы завязывать отношения с местными жителями. Но моя мать явно чувствовала, что ей было уделено особое внимание. Я помню, как сияли ее глаза, а уголки рта изгибались в улыбке, когда она описывала этот маленький добрый жест. Только из ее рукописи я узнала, что если бы Дороти и ее товарищей застали жующими контрабандную жвачку, то последовало бы серьезное наказание за пристрастие к «отвратительной американской привычке». Правила и последствия их нарушений не слишком отличались от дома моего детства, где жвачки не было и в помине. В одном из редких случаев, когда подруга одолжила мне пластинку и моя мать увидела меня жующей, она быстро дала понять свое недовольство. «Ты похожа на корову, жующую сено», – сказала она с гримасой отвращения.

Дороти не знала, почему американцы появились в Англии в 1942 году, когда началась подготовка к вторжению союзных сил во Францию. Ей не было известно, что Германия покорила большую часть Европы или США вступили в войну после нападения на Перл-Харбор. Фактически она почти ничего не знала об американцах, и то же самое можно было сказать об американских пехотинцах, когда речь шла о Британии. Министерство обороны США предприняло попытку просвещения более двух миллионов военнослужащих по вопросу культурной интеграции с помощью брошюры «Инструкции для американских военнослужащих в Британии», часть которой была посвящена пропаганде с целью подъема боевого духа: «ТЫ отправляешься в Великобританию как участник Союзной наступательной инициативы, чтобы столкнуться с Гитлером и побить его на его собственной территории»[80]. Текст брошюры в основном был сосредоточен на практических соображениях, которые могут возникнуть у военнослужащих за рубежом, таких как преодоление языкового барьера (в Америке грузовик – это track, а в Англии – lorry) и советы о том, как поладить с местными жителями. В одном разделе американцев предупреждали не распространяться об американской революции. В другом разделе сообщалось, что сдержанный стиль общения британцев не является признаком недружелюбия: «Если британцы сидят в поезде или автобусе, не желая заводить разговор с вами, это не означает, что они высокомерны и недружелюбны»[81]. Еще было предостережение от показухи, где читателей просили помнить о том, что, хотя британцы могут не знать, как правильно приготовить кофе, «вы можете не знать, как правильно заварить чай. Это игра на равных»[82].

Американцы, с которыми встретилась Дороти, были расквартированы на базе ВВС США на аэродроме Бовингдон в нескольких милях южнее Беркхамстеда. Этот аэродром, некогда база Королевских ВВС Британии, был передан американцам для использования в качестве оперативно-тренировочной площадки. Вскоре эта база получила свою долю славы, когда там приземлился личный бомбардировщик B-17 генерала Эйзенхауэра, а потом и самолеты с американскими знаменитостями. С визитом прибыл Кларк Гейбл, а потом Джимми Стюарт, Уильям Холден, Элеонор Рузвельт, Боб Хоуп и Глен Миллер. В сентябре 1944 года Бовингдон стал базой для европейской службы воздушного транспорта, и тысячи американцев проводили несколько часов на британской земле в терминале аэропорта перед возвращением в Соединенные Штаты.

Для Дороти, еще до победы союзных войск, присутствие солдат было ярким эпизодом долгой войны. Это стало особенно ясно в тот день, когда мисс Райт выступила с необычным объявлением во время ежедневного сбора. От американских офицеров на базе в Бовингдоне было получено приглашение: двенадцать девочек могли принять участие в рождественской вечеринке.

Девочки были без ума от волнения, но Дороти испытывала иные чувства:

Меня моментально охватило ощущение безнадежности. Я знала, что у меня нет шансов оказаться среди избранных из-за моего непослушания и посредственных оценок… Это было совершенно невообразимо.

К ее изумлению, во время церемонии выбора она услышала свое имя. На какое-то мгновение она увидела свою тюремщицу в новом свете и забыла о кожаном ремне мисс Райт или об ужасах заточения в темной кладовке, впервые допустив, что за ужасающим фасадом может скрываться человеческая доброта.

Вечером назначенного дня двенадцать избранных девочек собрались в вестибюле с высокими окнами, двустворчатыми входными дверями и полированным дубовым паркетом, взволнованно ожидая хозяев бала. Вскоре за ними приехало четыре военных автомобиля, и для большинства это была первая автомобильная поездка в жизни.

Пока конвой плавно двигался в бархатной вечерней прохладе, где светомаскировочные занавески обеспечивали полную темноту, никто в автомобиле Дороти не проронил ни звука. Все было слишком волшебным для слов, и она так или иначе находилась в благоговении перед американским шофером в военном мундире, который хранил молчание.

Автоколонна подкатила к распахнутым двустворчатым дверям, ведущим в большую и ярко освещенную столовую. Комната была украшена живописными декорациями с рождественской елкой, и девочек встретил добродушный Санта-Клаус. Потом к ним подошел сержант с авиабазы, протянувший высокую и блестящую цилиндрическую жестянку с леденцами. Дороти опасливо потянулась и взяла одну штуку. Американец рассмеялся и посоветовал ей взять полную пригоршню, что она и сделала. Леденцы были особенным лакомством, так как сладости в военное время были строго рационированы среди обычных жителей.

Девочек разделили и усадили за отдельные продолговатые столы, за каждым из которых устроилось примерно по семеро человек в форме. В течение следующего часа отряд американских летчиков уделял девочкам нераздельное внимание, болтая с ними, обмениваясь едой и игрушками на фоне жизнерадостной музыки, игравшей на заднем плане. Не привычная к разговорам со взрослыми и к любым проявлениям доброты, Дороти почти не могла говорить. Время от времени один из летчиков спрашивал: «Ты уверена, что у тебя нет старшей сестры?» – и небольшая группа мужчин вокруг ее стола взрывалась смехом. Когда они старались разговорить ее, она отвечала едва слышными односложными фразами.

Вскоре перед Дороти поставили большую тарелку с едой, о которой она раньше не слышала: индейка, ямс, клюквенный соус. Но она была слишком сконфужена, чтобы есть как следует, впервые в своей жизни оказавшись в центре внимания.

Дороти не знала, что эти мужчины проходят подготовку в командах бомбардировщиков для освобождения Европы и сыграют важную роль в освобождении тех, кто умирал в концентрационных лагерях. Она знала лишь то, что это ее герои, и описала этот вечер как поворотный пункт в своей жизни.

Еще никогда в жизни я не находилась в обществе таких дружелюбных, радостных и щедрых взрослых людей… Я уверена, что они ни при каких обстоятельствах не смогли бы понять, какой огромный переворот они произвели в душе своей неразговорчивой гостьи.

«Это была величайшая вечеринка в моей жизни», – написала она. Когда я читала слова моей матери, то думала о ее роскошных званых вечерах, перед которыми приходили рабочие и убирали дорогую мебель из нашей огромной гостиной. Вместо этого они расставляли круглые столы, накрытые белоснежными скатертями, фарфоровую посуду и хрустальные бокалы. Потом прибывали снабженцы с изобильной едой, излишки которой оставались на долгие дни. В качестве хозяйки моя мать находилась в центре внимания, изящно лавируя между столиками и лично приветствуя каждого гостя. Возможно, она пыталась воссоздать свои чувства в тот день, когда полученное ею внимание стало первым проблеском надежды на то, что однажды она выйдет из стен госпиталя.

Удача Дороти была непостоянной. Война приносила голод и невзгоды, но также доброту от незнакомых людей и неожиданный жест от мисс Райт. Вскоре она избавилась от жестокости другого члена персонала – единственной женщины, которая более жестоко избивала ее, сильнее пугала, чем директриса госпиталя, – безжалостной мисс Вудворд.

Все произошло в один из обычных дней. Дороти находилась во дворе вместе с другими девочками, когда услышала новость.

Должно быть, во дворе было холодно, потому что девочки носили плащи. Уильям Хогарт, который впервые украсил живописью стены госпиталя, изобрел эти одеяния в середине XVIII века, и стиль остался неизменным. Плащи были изготовлены из той же бурой саржи, что и форма девочек, но подкладка была другой – ярко-алой, что составляло разительный контраст с тусклыми цветами их гардероба. Мне нравится думать, что Хогарт задумал это как маленький подарок брошенным детям, приговоренным к бесцветной жизни.

Новость начала распространяться, когда девочки играли на улице. Одна из них подбежала к другой и что-то прошептала ей на ухо, а вскоре вся игровая площадка пришла в движение.

Мисс Вудворд умерла.

Конечно, были вопросы. Откуда это известно? Подслушано из разговоров сотрудников в коридорах. От чего она умерла? От какой-то там лейкемии.

Не уверена, что у кого-то из нас был опыт чужой смерти, поэтому смерть мисс Вудворд стала темой серьезного обсуждения среди девочек. Разумеется, мы обсуждали, что происходит с людьми после смерти. Я помню какие-то разговоры о различии между обмороком и смертью, но у меня было стойкое ощущение, что мисс Вудворд больше не вернется.

По мере того как все новые девочки слышали новость и страхи перед ее возвращением из мертвых постепенно успокаивались, появилась новая сила и энергия. Дороти была не единственной, кто находился на приемном конце вечного раздражения мисс Вудворд: это была самая ненавистная учительница в школе. Совершенно без всякого сговора несколько девочек начали маршировать по двору. Кто-то крикнул: «Ура!» Одна маленькая девочка вывернула плащи наизнанку, открыв ярко-алую подкладку, и набросила на плечи. Ее примеру последовали все остальные. Они вели себя все шумнее и увереннее, и вскоре девочки маршировали в строю, выставив алые плащи под лучами зимнего солнца, и скандировали:

Ура! Ура!

Мисс Вудворд умерла!

Ура! Ура!

Мисс Вудворд умерла!

Их голоса звучали все громче, когда они проходили вокруг игровой площадки в процессии, напоминавшей сцену из «Волшебника страны Оз» – кинофильма, который мы с матерью смотрели бессчетное множество раз, – где Жевуны празднуют чудесное спасение от злой волшебницы Востока. Я представляла мою Дороти там, маленькую, но отважную, машущую руками в унисон с одноклассницами, когда они шли по пустой площадке, переполненные радостью оттого, что мисс Вудворд окончательно и неопровержимо мертва.

Это был один из лучших дней в жизни Дороти.

Не в силах сдержать свой восторг, она оставила других девочек и побежала в госпиталь.

Помню, как я бежала по лестнице в свою спальню, хотя днем ходить туда было запрещено. Мне хотелось встать на колени у моей кровати и поблагодарить Бога за то, что мисс Вудворд больше нет. Холодными и темными ночами я несколько раз преклоняла колени перед кроватью и просила Его, чтобы Он помог мне стать лучше и чтобы мисс Вудворд больше не наказывала меня. Я даже не представляла, что Он навсегда заберет ее, и я вовсе не была уверена, что Он сделал это ради меня, но все равно была рада, что это случилось.

За дни после смерти мисс Вудворд Дороти испытала неимоверное облегчение и ощущение свободы, зная о том, что больше не встретит ее в коридорах. Ее пронзительный голос в спортзале отошел в страну воспоминаний, и, что самое важное, Дороти больше никогда не испытала на себе ее жестокости.

14

Избавление

Когда я открывала глаза, то видела лунный свет, струившийся в окно рядом с моей кроватью. Этот бледный свет должен был утешать меня, но мое сердце билось быстро и резко, а лоб был необычно горячим. Должно было случиться что-то плохое, но я не знала, что именно. Потом я вспомнила. Скоро меня отправят в учебный пансион, как и мою сестру за несколько лет до этого. Мне следовало бы приветствовать возможность отъезда; наши споры и разногласия с матерью только усиливались. Но при мысли о расставании с домом меня охватил страх, и я побрела по коридору в спальню моей матери. Сколько я себя помнила, мои родители спали в разных комнатах; мать жаловалась, что отец храпит во сне. На мгновение я застыла возле ее кровати, но мать ощутила мое присутствие и открыла глаза.

– Не хочу уезжать, – просто сказала я. Выражение ее лица дало мне ответ, который я не хотела услышать.

На следующий день я обратилась к отцу в надежде на его помощь. Мне следовало бы знать, что это пустая затея, но прошли годы, прежде чем я поняла, какую принципиальную роль играл мой отец в закреплении нашего семейного расстройства.

В нашем доме существовал заведенный порядок, по которому моей матери всегда принадлежало главное слово. Казалось, в этом не было ничего необычного. Когда мы спорили или моя мать вдруг раздражалась без всякой причины, отец поворачивался ко мне и говорил: «Давай будем помягче с твоей мамой». Не имело значения, кто был прав или что послужило причиной спора. Разрядка ситуации оставалась приоритетом, и тогда я беспрекословно принимала миротворческую позицию отца.

Я обожала отца, и если свою мать я старалась держать на расстоянии вытянутой руки, то его общество было для меня более чем желанным. Когда у меня появился собственный дом, я часто приглашала его в гости и наполняла холодильник его любимыми продуктами, которые ему не разрешалось употреблять дома: острым плавленым сыром с красным перцем, белым хлебом и картофельным салатом. Мы брали собак на долгие прогулки и отправлялись ужинать с моими друзьями. По вечерам мы сидели на заднем крыльце, смотрели на светлячков, и я рассказывала ему о делах, над которыми работала.

Моя мать положила конец этим визитам. Не знаю, что она сказала, но однажды мой отец сообщил, что он больше не может приезжать ко мне без нее. Сначала мой гнев был направлен только в одну сторону.

«Она все портит», – думала я.

Это ощущение начало крепнуть, когда даже телефонные разговоры с моим отцом превратились в проблему. Я звонила домой и скрещивала пальцы в надежде на то, что он возьмет трубку и я смогу поговорить с ним без посредничества матери на линии или на заднем плане.

«Я хочу поговорить только с тобой, – шептала я. – Пожалуйста, не давай маме трубку».

Я просила снова и снова, но слова как будто даже не срывались с моих губ. Мы можем поговорить хотя бы несколько минут? Потом пусть она подойдет к телефону. А в следующую секунду он восклицал: «Мама, твоя дочь хочет поговорить с тобой! Возьми трубку!»

Если моя мать отвечала прежде него, я просто вешала трубку.

Я просила отца быть с ней потверже ради наших отношений. В ответ он выступил с низменным предложением о секретной голосовой почте.

«Просто оставь мне сообщение, что ты хочешь поговорить, – наставлял он меня. – Тогда я поеду в библиотеку и позвоню тебе оттуда».

Один раз я позвонила, но сразу же повесила трубку, устыдившись того, что отец предложил мне сделать нечто настолько бесчестное. Я пыталась примирить образ отца, который гнушается обмануть телефонную компанию на двадцать пять центов, и того же человека, который фактически предлагал мне лгать моей матери.

Какое-то время я просто жила с этим противоречием, игнорировала его, но в глубине души меня грызло сомнение. Мой отец был видным адвокатом, представлявшим интересы могущественных корпораций. Его работа заключалась в твердой позиции по каждому делу. Что бы случилось страшного, если бы он просто поговорил со мной несколько минут по телефону, а потом передал трубку моей матери? И почему он не мог просто сказать жене: «Я собираюсь навестить мою дочь»?

Вопросы о роли моего отца в наших семейных отношениях мелькали на заднем плане повседневных мыслей, но их интенсивность усиливалась, пока плотину не прорвало и мой гнев не вылился наружу.

Это случилось в многолюдном книжном магазине. Я жила в Атланте, и мои родители приехали в город с гостевым визитом. Они остановились в соседнем отеле, и мы с отцом выкроили некоторое время наедине друг с другом под предлогом покупки книги, которую он бы читал в самолете на обратном пути.

«Почему ты всегда принимаешь ее сторону?»

Мой голос был наполнен гневом и прозвучал слишком громко для книжного магазина. Я определенно чувствовала на себе взгляды других посетителей, но не могла остановить чувства, которые давно подспудно копились. Я перечислила все случаи, когда он вставал на ее сторону и пренебрегал нашей дружбой, а потом разрыдалась прямо в центре магазина, повторяя снова и снова:

Почему ты не защитил меня?

Почему ты не защитил меня?

Мой отец долго молчал, а потом почти неслышно прошептал:

«Потому что мне было хуже».

У меня нет способа узнать, был ли мой отец прав в этом случае. Вероятно, мне следовало бы испытывать больше сочувствия к его душевным страданиям, но когда смысл сказанного дошел до меня, я испытала лишь очередную вспышку гнева, которая закончилась криком:

«Ты мог бы уйти от нее, но как насчет меня? Я была всего лишь ребенком!»

По мере взросления я ощущала, что с супружескими отношениями моих родителей что-то неладно, но конкретные подробности их взаимодействия оставались не в фокусе, как бывает со всеми детскими воспоминаниями. Так или иначе, разговоры на повышенных тонах доносились до меня лишь как невнятные вибрации из-за стены моей спальни, поскольку большую часть времени я проводила у себя в комнате за играми и чтением.

Много лет спустя я узнала, что мой отец однажды попытался уйти от матери. Он дошел до того, что собрал вещи в машину и усадил нас с сестрой на заднее сиденье. В то время я только начинала ходить, поэтому не помню, что могло привести моего типично сдержанного отца к столь смелому решению. Должно быть, моя мать совершила нечто ужасное, но я знаю лишь то, что мне сказали: мой отец долго сидел в загруженном автомобиле на подъездной дорожке, прежде чем принял решение ради своих дочерей. Лучше ненормальная мать, чем никакой матери.

Что касается его счастья…

В представлении, которое неизменно приходит мне на ум, мой отец сидит один в гостиной, газета аккуратно сложена на столике рядом с ним. В комнате тихо, и его плечи слегка сгорблены, руки лежат на коленях, пока он смотрит перед собой стеклянными глазами. Вероятно, он просто отдыхает, но я интерпретировала эти безмолвные часы, проведенные в поношенном кожаном кресле, как симптом глубокой скорби в результате безрадостного брака. Разумеется, это моя гипотеза, мой вымысел. К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понимать динамику отношений между зрелыми людьми, я переехала за тысячи миль от дома и не имела понятия о повседневной жизни моих родителей. Мне известно, что, когда мою мать впервые поместили в учреждение для людей с нарушением памяти, ее разместили в небольшой квартире и разрешили моему отцу жить вместе с ней. Вскоре после этого медсестра выяснила, что мать бьет моего отца, и он был вынужден съехать оттуда. Я так и не узнала, был ли это первый раз, когда она подняла руку на него, или просто впервые нашелся свидетель.

Разбирая старые материалы спустя годы после смерти моего отца, я обнаружила письмо, которое он послал мне в ответ на мое давно потерянное письмо, содержание которого теперь забыто. Его послание было нехарактерно откровенным в отношении моей матери и болезненным для чтения.

Я был очень рад, когда сегодня получил твое письмо. Я прочитал его несколько раз и накрепко запомнил. Потом я порвал его на мелкие клочки, чтобы оно не попало в ненужные руки.

Я нахожусь в библиотеке, поэтому могу писать беспрепятственно.

Я очень сожалею по поводу нашей семейной ситуации. И я очень сильно люблю тебя и всегда готов сделать что угодно для тебя. Мне 81 год, и я хочу провести остаток жизни в как можно большей гармонии (или хотя бы в меньшей дисгармонии). Я не могу отвернуться от твоей мамы.

Дальше он просил меня помириться с матерью. По его словам, мне повезло, что я никогда не ощущала на себе полную силу ее гнева.

«Я снова говорю, что люблю тебя, и всегда готов быть рядом с тобой», – написал он.

Он всегда готов быть рядом со мной. Я ощутила надежду, читая эти слова. Я жаждала нашей близости и ценила каждый украденный момент, который мы могли провести вместе вне зоны влияния моей матери. Но его письмо дало мне понять, что этому не бывать.

Я хотел приехать и повидаться с тобой. Но если бы я сказал маме, она тоже захотела бы приехать. Поэтому я решил, чтобы ты попросила меня не приезжать.

Его слова были болезненным напоминанием о той цене, которую я платила за то, чтобы удерживать мать на расстоянии.

Оглядываясь на неразрешимую динамику наших семейных отношений, я вижу, что обращение к отцу с просьбой не отправлять меня в пансион было необычным с моей стороны. Уже через несколько лет я готова была отправиться куда угодно и заниматься чем угодно, лишь бы как можно дальше от моей матери.

С точки зрения взрослого человека самым странным аспектом моей просьбы была ложная надежда на то, что отец действительно может помочь мне. Для этого он должен был сделать то, чего еще никогда не делал: встать на мою сторону в разговоре с матерью.

Через несколько дней я выглядывала из заднего окошка автомобиля, когда отец отъезжал от дома. Мать стояла в конце нашей подъездной дорожки, и по ее лицу струились слезы.

Я не задавалась вопросом, почему он заставил меня покинуть дом против моего желания, – лишь много лет спустя, когда я прямо спросила его, почему меня отослали. Его ответ был очень простым: «Чтобы ты находилась подальше от матери».

В 1944 году, когда Дороти было двенадцать лет, стало понятно, что еще через два года ее тоже отошлют куда подальше – выпустят из госпиталя для прохождения подготовки в искусстве домашнего обслуживания. Вместе с другими девочками ее возраста она должна была отправиться в Роузлаун, где находился филиал школы домашнего хозяйства при госпитале. Там ей предстояло получить жесткую подготовку в области «современного домохозяйства»: научиться стирать и готовить. Хотя она больше не будет находиться в стенах госпиталя, но останется в изоляции от мира, ей будет запрещено покидать территорию, за исключением церковной службы или особых поручений. Когда подготовка закончится, ее поместят в чью-то семью в качестве горничной или поварихи.

В течение двухсот лет девочки вроде Дороти проходили курсы обучения на домашних служанок, а мальчики становились моряками либо рабочими. Иногда бывали исключения: некоторых девушек могли обучать на модисток[83] или продавщиц дамских товаров, а мальчики, у которых в целом был более широкий выбор, могли становиться сыроделами, мясниками или кузнецами. Условия для подмастерьев согласовывались с госпиталем, и они были похожи на средневековые договоры об отдаче в ученичество: мастера обеспечивали подготовку, кров, еду и одежду в обмен на дешевый труд. Найденышей назначали в подмастерья только к протестантам, и их нельзя было переводить к другому хозяину без согласия госпиталя. А девочек нельзя было назначать в подмастерья неженатым мужчинам (впрочем, как и женатым, если только жена не видела воспитанницу и не одобрила ее обучение). Возраст начала ученичества менялся с годами, иногда опускаясь ниже десяти лет, но в целом колеблясь от одиннадцати до двенадцати, и заканчивался между 21 и 24 годами.

На всем протяжении этого проекта к госпиталю постоянно предъявляли требования о повышении работоспособности его подопечных. В 1760-х годах парламент угрожал отозвать любую финансовую поддержку. Потребность в здоровых и умелых слугах не уменьшалась, но предубеждение против бедняков, которых по-прежнему считали ленивыми, аморальными и не заслуживавшими общественной поддержки, оставалось на месте. Госпиталь продолжал получать финансирование, отчасти из-за вмешательства короля, но в следующем десятилетии многочисленные резолюции, осуждавшие учреждение, были выпущены на основании того, что найденышей считали негодными для полезного труда. В одной резолюции, нацеленной на снижение стоимости ухода за детьми, было рекомендовано брать их в подмастерья с семи лет или еще раньше, что вызвало быструю бурную реакцию со стороны распорядителей госпиталя. Они возразили, что дети в таком возрасте не могут быть наняты на службу: мальчики младше десяти лет непригодны для морской службы, а девочки того же возраста не могут служить горничными или поварихами.

После профессионального обучения судьба найденыша оказывалась навеки определена его ремеслом: солдат или швея, мореход или домашняя служанка. Побег был рискованным делом. Многих, кто пытался, ловили и возвращали к хозяевам, но лишь после наказания. Те, кто избегал поимки, имели мало перспектив заработка на жизнь без легального устройства подмастерьями. Большинство подмастерьев были предоставлены на милость хозяев, которые имели право на физические наказания при условии умеренности и отсутствия постоянных следов. Имелось несколько сдерживающих факторов для хозяина, не подчинявшегося этим весьма вольным правилам; в исторических записях сохранились жалобы на переработку, побои и сексуальные приставания, но по этим делам есть очень мало приговоров. Производителя лесоматериалов обвинили в «дебоширстве» с одиннадцатилетней девочкой и несколькими другими подмастерьями, но уголовное дело так и не было заведено[84]. Известный адвокат зажимал голову девушки между коленей, пока избивал ее, и этот факт открылся лишь после того, как она сбежала в госпиталь. Через шесть дней после инцидента «ее тело было покрыто лилово-черными пятнами»[85]. Это разоблачение никак не помешало юридической карьере адвоката, вероятно, из-за распространенности половых связей со служанками. Доказательства находятся в собственных архивах госпиталя, где содержатся просьбы от молодых бывших воспитанниц, умолявших принять в госпиталь младенцев, родившихся от связи хозяев с подмастерьями. Даже убийство не могло сдвинуть стрелки правосудия для жестокого хозяина. В 1771 году ткач Уильям Баттерворт лягнул свою юную воспитанницу «ногой в живот и повредил ей внутренности так, что она не могла сдерживать свою мочу и испражнения», а утром «стоял над ней и заставлял ее поедать извергнутое»[86]. В итоге она умерла от причиненных травм. Хотя Баттерворт был обвинен в убийстве и получил приговор, судья отсрочил исполнение на неопределенное время.

Несмотря на риски и находясь под давлением требований побыстрее делать из найденышей полезных членов общества, распорядители отправляли некоторых из них на фабрики, которые начали вырастать по всей Англии. Рабочие места возникали в массовом порядке, но исторические записи свидетельствуют, что распорядители считали своим долгом всерьез защищать найденышей от беспринципных хозяев, направляя инспекторов следить за условиями труда. Когда госпиталь направил двадцать четыре девочки в подмастерья к вышивальщику из Эссекса, директор Хэнуэй лично проверил помещения и убедился в чистоте и здоровье детей. Но не всех хозяев было легко проверить, особенно тех, кто находился далеко от Лондона. Результаты бывали катастрофическими, как в случае с обвинением в избиениях и изнасилованиях после распределения двадцати девочек к жестянщику из Стаффорда. Еще страшнее было дело 1765 года, когда 74 ребенка отправили в подмастерья к сукновалу в Йоркшире, а через год 22 из них скончались.

Когда Дороти появилась в госпитале, девочек больше не посылали на мануфактуры трудиться на жестоких хозяев. Но ее все равно ожидала нелегкая жизнь домашней служанки. Мысль о натирании полов и чистке серебра для богатой семьи наполняла ее ужасом. Насколько она могла понять, та жизнь, которую Дороти мельком увидела рождественской ночью вместе с американскими солдатами, находилась за пределами ее досягаемости. Она была в ловушке, и за каждым ее движением наблюдали без шанса на избавление. Школа была окружена оградой, и выход находился под постоянной охраной. Беглые найденыши существовали в историях из прошлого, но обычно они были подмастерьями, бежавшими сразу же после выпуска из госпиталя, когда их хозяева ненадолго отворачивались. Большинство из них быстро находили и водворяли на место, так как администраторы сразу же обращались в приемную семью ребенка после сообщения о побеге. Некоторые пробовали снова сбежать, но при отсутствии доказанных случаев насилия найденыша просто в очередной раз возвращали к хозяину.

Дороти никогда не задумывалась о бегстве. Шансы на успех были слишком малы. Но 16 апреля 1944 года мисс Райт совершила нечто необычное. Это было несущественное решение, но его последствия изменили ход жизни Дороти.

Дороти опять совершила нечто, вызвавшее недовольствое у мисс Райт. Но скоро должна была начаться воскресная служба, и у мисс Райт оставалось мало времени. Вместо того чтобы запереть Дороти в обычном месте – в чулане или в складском помещении рядом с ее кабинетом, – она заперла воспитанницу в верхней умывальной комнате с окнами.

Когда Дороти услышала, как ключ поворачивается в замке, а шаги мисс Райт удаляются по коридору, она поняла, что осталась одна в пустом здании, когда все пошли в часовню на другой стороне двора. Одиночество было неприятным, но она хотя бы не находилась в кладовой без окон. И немецкие самолеты не летали над головой, как в ту ночь, когда ее оставили одну в лечебнице. Дороти встала спиной к двери, изучая комнату. Вдоль одной стены выстроились белые фаянсовые умывальники, а в каждой из двух других стен имелось подъемное окно. Дороти выглянула из первого окна; она находилась на третьем этаже, и внизу простиралась отвесная стена. Второе окно было более многообещающим: оно выходило на широкую плоскую крышу. Дороти просунула пальцы между рамой и оконным переплетом и рванула со всей силы. К ее удивлению, окно поддалось и открылось на пару дюймов. Подтолкнув еще немного, она сумела поднять окно до середины, как раз достаточно, чтобы протиснуться в расщелину.

Оказавшись на крыше, Дороти осторожно прошла к ряду из четырех окон слева, хрустя кусочками битума и гравия под туфлями. К ее облегчению, первое окно, которое она попробовала, сразу открылось. Она пролезла внутрь и аккуратно опустилась на паркетный пол.

Дороти не подумала, что будет делать после того, как сбежит из умывальной комнаты, а поскольку ей больше некуда было податься, она пошла в игровую комнату, где стала ждать, когда ее подруги вернутся после церковной службы.

Я обнаружила, что болею за Дороти, и удивилась ее отваге в противостоянии со злобной мисс Райт. Я думала о том, как отреагирует мисс Райт, когда войдет в комнату, какое новое наказание она придумает. Очевидно, Дороти думала о том же самом.

Я… пыталась представить выражение лица мисс Райт, когда она откроет дверь умывальной комнаты и поймет, что я сбежала. Поскольку мисс Райт нетерпимо относилась даже к малейшим нарушениям, я с трудом представляла, что могло случиться со мной. Это было не малое прегрешение, а мой самый дерзкий акт неповиновения вообще, и мне оставалось дивиться собственной дерзости. Насколько мне было известно, ни одна девочка из школы не совершала ничего подобного.

Дороти опасалась худшего, когда ее одноклассницы вернулись с церковной службы. Девочка по имени Маргарет села рядом с ней, и они начали перешептываться. Дороти косилась на дверь в ожидании появления мисс Райт. Ее мысли метались в разные стороны; она думала, что ее жестоко изобьют. Когда мисс Райт наконец пришла, Дороти застыла, встретившись взглядом со своей угрюмой мучительницей. Она приготовилась к неизбежному наказанию, но после короткого неодобрительного взгляда мисс Райт продолжала вести себя так, как будто ничего не случилось.

Дороти была озадачена. Никто не бил ее ремнем, не запирал на ночь в темной комнате и даже не оставлял без ужина.

Ничего не произошло.

Все еще в изумлении, она вернулась к разговору с Маргарет, которая рассказала ей о Брейтуэйтах – своих приемных родителях. По словам Маргарет, они жили возле реки Темзы в Чертси, в бунгало под названием «Боб-До-Ри». Дороти завистливо слушала, как Маргарет рассказывала об их доброте и какой счастливой была их жизнь по сравнению с ее собственным детством в обществе вечно недовольной приемной матери. Маргарет устала от грубости работниц госпиталя и по секрету сообщила Дороти, что жаждет тепла и нежности, которые она знала маленькой девочкой в Чертси.

– Я собираюсь вернуться туда, – прошептала Маргарет. – Я собираюсь бежать отсюда.

Она была уверена, что ее приемные родители разрешат ей жить вместе с ними, если только узнают, какой была ее жизнь в госпитале.

Дороти была потрясена этим признанием. Маргарет была хорошенькой, с большими голубыми глазами и невинным детским лицом. Ее короткие светло-русые волосы вились от природы и опускались на лоб кудрявой челкой. Она была тихой девочкой, всегда прилежно училась и редко попадала в неприятности. Ее было трудно заподозрить в желании пойти на опасное нарушение правил, но Дороти хотелось присоединиться к ней.

За школьные годы я ни разу не слышала, чтобы кто-то упоминал о готовности к побегу, и не знала никого, кому бы удалось бежать. Возможно, это даже не приходило нам в голову, настолько мы были порабощенными и зависимыми. Дело не в том, что мы были счастливы там. Мы с пятилетнего возраста были изолированы от внешнего мира, и это был единственный мир, который мы знали.

Как она недавно продемонстрировала, Дороти была не прочь иной раз рискнуть, а Маргарет постепенно подошла к некоему переломному моменту. Обмениваясь взволнованным шепотом прямо под носом у мисс Райт в игровой комнате, девочки начали обсуждать план бегства.

Главной заботой была еда, но у Дороти и Маргарет быстро появилась идея. Каждую неделю дети получали сдобную булочку, и если бы они смогли тайком выносить булочки из столовой, то копили бы контрабанду в своих шкафчиках до самого побега. Следующим препятствием было путешествие в Чертси, где жила приемная семья Маргарет. У девочек не было карт, но Маргарет полагала, что Чертси находится к югу от Лондона. Они думали, что будет просто дойти пешком до Лондона, а оттуда направиться на юг. Они не знали о том, что Чертси находился прямо к югу от госпиталя, в то время как Лондон располагался к юго-востоку. Пеший поход в Лондон по пути в Чертси добавлял двадцать миль к их тридцатимильному путешествию.

Они также не учитывали, что Англия все еще находилась в состоянии войны. В январе 1944 года Гитлер устроил последние бомбардировки английских городов в отместку за воздушные налеты королевских ВВС на немецкие города. Эта кампания, названная «маленьким блицкригом», была не сравнима с неустанными бомбежками раннего периода войны, но тем не менее унесла жизни тысячи пятисот человек, более трех тысяч было ранено.

Теперь, когда у девочек появился план, следующим шагом был выход за территорию школы. Кампус окружала низкая бетонная стена, увенчанная остроконечной железной оградой в пять или шесть футов высотой. Вариант с парадными воротами даже не рассматривался, так как для этого требовалось позвонить одному из двух сторожей, которые никогда бы не открыли ворота для найденышей. Они сошлись на боковых воротах, примыкавших к игровой площадке, которыми в основном пользовался секретарь госпиталя, мистер Николс. Дороти никогда не общалась с мистером Николсом, но она видела, как он пользуется воротами, когда ходит к себе домой и обратно. Ворота запирались тяжелой железной цепью с висячим замком. Дороти заметила, что по утрам мистер Николс оставляет незапертый замок висеть на цепи. Девочки сошлись на том, что побег через эти ворота дает им лучший шанс на то, чтобы ускользнуть незамеченными.

Маршрут побега, немного еды и общая идея о направлении движения… Девочки даже не рассматривали нужду в деньгах, которые не являлись частью их мира. Они учили сложение на уроках и иногда пользовались фунтами и шиллингами в письменных примерах, но никогда не видели деньги вживую.

Вечером перед задуманным побегом Дороти была вне себя от волнения. Ей даже не приходило в голову, что их могут поймать или они могут заблудиться по пути. Она боялась лишь того, что Маргарет передумает и расскажет сотрудникам госпиталя об их плане, и тогда уже не останется никакой возможности для бегства.

Когда наступило утро и сестра Ноулз, смотрительница спальни, скомандовала подъем, Дороти с энтузиазмом посмотрела через всю комнату на Маргарет, надеясь перехватить ее взгляд. Она незаметно сблизилась с подругой по пути в умывальню, и Маргарет, к ее великому облегчению, подтвердила свою решимость.

План был приведен в действие.

После завтрака, когда остальные девочки направились строем в игровую комнату, откуда им предстояло отправиться на утренние уроки, Маргарет и Дороти задержались в гардеробной. Когда вокруг никого не осталось, они подхватили свои коричневые плащи и, со сладкими булочками в руках, устремились по пустому коридору. Они заглядывали в классные комнаты по обе стороны, понимая, что учитель может в любое время появиться из-за двери. Собравшись с духом и обменявшись отчаянными взглядами, девочки кинулись в холл и открыли дверь, ведущую наружу. Следующая часть предприятия была самой опасной – во всяком случае так они считали. Им предстояло пройти по тропинке и миновать ворота, через которые каждое утро приходил мистер Николс. Если бы им не повезло, они могли бы столкнуться с ним. Более вероятная и даже худшая угроза состояла в том, что сестра Ноулз могла выглянуть из окна своей спальни, выходившего на тропинку к воротам, и увидеть их.

Но Дороти и Маргарет удалось пробежать незамеченными по тропинке и выскользнуть за незапертые ворота. Хотя кое-кто наблюдал за ними. Наверху, в игровой комнате, их одноклассницы прижимались носами к венецианским окнам, с завистью и восхищением следя за дерзким побегом двух фигурок в плащах.

Когда они выбрались с территории госпиталя, Дороти бурлила от энергии, воодушевленная долгожданным побегом из тюрьмы. Они проходили мимо лугов, редких коттеджей и серой каменной церкви, где седой настоятель, который часто читал проповеди в часовне госпиталя, нерешительно помахал им. Девочки помахали в ответ, неуверенные в том, что викарий скоро позвонит в школу и сообщит о необычных воспитанницах, которые гуляют сами по себе.

Когда они проходили мимо Бовингдонского аэродрома, Дороти вспомнила доброту американцев и какой особенной она чувствовала себя в их присутствии. Девочки обсудили возможность заглянуть туда, но решили не делать этого, подозревая, что у американцев не будет иного выбора, кроме как вернуть их обратно. Они не знали, что до высадки союзных войск в Нормандии оставалось лишь несколько недель и база была полностью загружена подготовкой к одному из величайших вторжений в истории.

Когда Дороти и Маргарет подошли к огромной бетонной дренажной трубе, перегораживавшей дорогу на случай сухопутного немецкого вторжения, они решили передохнуть. Со сбитыми ногами и ноющими желудками девочки заползли в трубу и наелись сладких булочек, прежде чем продолжили путь по узкой дороге, обочины которой заросли травой, перемежавшейся с живыми изгородями. Утро было пасмурным и немного прохладным, типичным для апреля, но Дороти наслаждалась ощущением новообретенной свободы.

Пройдя еще около двух миль, девочки приблизились к дорожному указателю с несколькими стрелками, одна из которых указывала расстояние в 25 миль до Лондона. Девочки не представляли, как долго продлится их странствие, но расстояние казалось огромным. Другие стрелки показывали меньшую дистанцию, и они обсуждали возможный выбор, когда к ним подошли две женщины средних лет в твидовых жакетах и домотканых шерстяных юбках. Дороти и Маргарет отступили в сторону, освобождая дорогу, но женщины остановились и спросили, могут ли они чем-то помочь. Дороти была не готова к такому вопросу; взрослые еще никогда не предлагали ей свою помощь. Поэтому она выложила правду: они сбежали из такого места, где их били розгами и запирали в чуланах. Им нужно попасть в Чертси, к приемным родителям Маргарет, которые заберут их к себе и спасут от ужасной жизни в госпитале.

Женщины представились, но Дороти запомнила только одно имя: мисс Хопкинс. Эта мисс Хопкинс была знакома с госпиталем и присутствовала там на хоральном концерте. Судя по всему, она сочувствовала их бедственному положению. «Моя племянница тоже очень несчастна в своей школе», – объяснила она девочкам, когда вела их к себе домой.

У мисс Хопкинс был простой двухэтажный кирпичный домик, окруженный деревьями и кустами, но Дороти больше всего поразило, что у него было собственное название: «Вехи». Ей не приходилось бывать в частном доме с тех пор, как она покинула приемных родителей семь лет назад, и обаяние старого дома не ускользнуло от нее. В маленькой уютной комнате рядом с кухней с цветочными обоями и буфетом, наполненным фарфоровой посудой, мисс Хопкинс дала девочкам по куску пирога с горячим какао, пока она изучала расписание поездов. Она сообщила, что один поезд придет довольно скоро. Девочки покончили с едой, пока мисс Хопкинс была занята на кухне, а потом они отправились в поселок Амершэм в шести милях оттуда и неведомо как далеко от Беркхамстеда. Мисс Хопкинс оплатила железнодорожные билеты для девочек и помогла им разместиться в купе с двумя женщинами. Попросив одну из женщин помочь Дороти и Маргарет сделать железнодорожную пересадку в Лондоне, она вручила девочкам две коробки для ланча и немного денег. Когда поезд тронулся, мисс Хопкинс и ее подруга стояли на платформе, улыбались и махали девочкам. Бегство уже обернулось чем-то большим, на что могла надеяться Дороти.

Было просто непостижимо встретить двух незнакомых женщин, которые пожелали выслушать нас и помочь нам, которые встали на нашу сторону против всемогущего госпиталя. Это произошло в то время, когда за детьми было принято присматривать, а не слушать их, когда у них не было почти никаких прав, а взрослые постоянно настраивали друг друга против них. А в госпитале мы вообще не имели права голоса. В тот день я ощущала себя необыкновенно удачливой. Во что бы мы ни верили, какая-то высшая сила определенно наблюдала за нами.

Когда поезд отошел от станции, Дороти и Маргарет почти сразу же открыли коробки для ланча, наполненные пирожками со свиным фаршем, пирожными и фруктами. У Дороти текли слюнки, желудок еще подводило от голода, но она остановилась, прежде чем принялась есть, и посмотрела на женщину, которая пообещала помочь им после прибытия в Лондон.

– Вы не хотите покушать? – спросила она. Модно одетая женщина вежливо улыбнулась и покачала головой.

Читая ее описание незнакомки, встреченной семьдесят лет назад, я ощущала благоговение моей матери и образ, запечатленный в ее двенадцатилетнем сознании. Дороти никогда не видела подобной женщины. Она могла лишь догадываться о ее возрасте, поскольку та не выглядела ни молодой, ни старой. Незнакомка была «утонченной и элегантной», в одежде «неброских цветов» и «высокого качества». Не стоял ли этот образ перед ее мысленным взором, когда она создавала ту аристократическую личность, которую впоследствии носила как броню?

Утолив голод, Дороти и Маргарет обратили внимание на деньги, полученные от миссис Хопкинс. Они попытались пересчитать их, но, не имея никакого опыта, не могли предположить, что это за сумма. Остаток пути они провели, глазея на мелкие городки и покатые холмы, проплывавшие мимо, которые вскоре сменились заводами, деловыми зданиями и тесно забитыми жилыми комплексами. Наконец они прибыли на вокзал, по перронам которого гуляло гулкое эхо.

Дороти поняла, что они оказались в Лондоне. Все было так, как она представляла, и она впитывала местную энергию. Ее чувства были обострены прибывавшими и отъезжающими поездами, клубами пара, лязгом и толпами людей, перемещавшимися с места на место. Они последовали за женщиной, которую попросили позаботиться о них, и вскоре они втроем ехали в такси на другой вокзал. Их благодетельница мало говорила, но указывала на зрелища, мимо которых они проезжали. На Дороти произвела особое впечатление Трафальгарская площадь со стаями голубей, мощными бронзовыми львами и гофрированной бетонной колонной, вонзавшейся в небо.

Когда они прибыли на вокзал Ватерлоо, их новая подруга дала им пенсовые монетки, чтобы они сбегали в туалет по крутой лестнице между стенами, выложенными белой кафельной плиткой в форме кирпичиков. Взрослые люди за пределами Беркхамстеда продолжали изумлять Дороти. Она не говорила, что ей нужно в туалет, но женщина предвидела это. Дороти ощущала чужое внимание и даже заботу. Женщина отвела их на платформу, сказала, когда придет их поезд, и указала на огромные часы, висевшие впереди. Прежде чем Дороти успела поблагодарить ее, женщина исчезла в толпе.

Когда подошел поезд, кондуктор в униформе попросил их предъявить билеты. Дороти обнаружила, что из-за своей нервозности перекрутила билет вокруг пальца и он стал нечитаемым. Кондуктор указал на билетную будку. Когда Дороти бежала по платформе, она стыдилась содеянного и одновременно боялась не успеть за другим билетом, не умея считать деньги. Когда она услышала пронзительный свисток паровоза, то выложила на билетную стойку все, что ей дала мисс Хопкинс. К своему великому облегчению, она узнала, что этого более чем достаточно.

Девочки прибыли в Чертси без дальнейших происшествий. У них не было адреса, но они предполагали, что Маргарет узнает дом, где она провела пять лет жизни. Маргарет помнила, что дом стоял недалеко от водоема, рядом с Чертси-Мидс. Дороти спросила у носильщика, куда идти, и вскоре они шли по тропинке мимо скромных домов, частично разделенных густыми живыми изгородями. Они шли около часа, и Маргарет осматривала каждый дом, который они проходили. Потом, как ни удивительно, они нашли нужное место: маленькое бунгало под сенью дубов и бузины, где Маргарет провела свои самые счастливые годы. Дома никого не было, поэтому девочки устроились на веранде и стали дожидаться приемных родителей Маргарет. Мистер Брейтуэйт работал на заводе Викерс-Армстронга, где проходили танковые испытания, а миссис Брейтуэйт – в таверне, где обслуживала солдат, которые отправлялись на фронт.

Мистер Брейтуэйт появился первым. Этот сдержанный человек не проявил особых чувств, когда обнаружил двух девочек на веранде и молча выслушал историю о том, как и почему они решились на бегство.

Его ответ был уклончивым: «Мне нужно поговорить с вашей приемной матерью». Как и у многих людей того времени, у Брейтуэйтов не было телефона, поэтому он ушел, чтобы посоветоваться с женой. Когда он вернулся, стало ясно, что он также позвонил в госпиталь, где ему категорически заявили, что девочки должны как можно скорее вернуться обратно.

Дороти и Маргарет были безутешны.

Они прошли в дом следом за мистером Брейтуэйтом. Дороти осмотрела комнату, восхищаясь ее теплотой и уютом. Комфортабельная мебель с мягкой обивкой, красивые орнаменты и фотографии – все это разительно отличалось от аскетических помещений госпиталя. Вскоре пришла миссис Брейтуэйт. Как и описывала Маргарет, она оказалась дородной и добросердечной женщиной, терпимой к детской взбалмошности. Она спокойно уложила девочек спать, с виду ничуть не рассерженная их бегством, хотя Дороти заметила озабоченность на ее лице.

На следующее утро миссис Брейтуэйт приготовила им обильный завтрак, в том числе включавший яйца всмятку, которые были поданы в фарфоровых пашотницах, каких Дороти еще ни разу не видела. По пути на автобус миссис Брейтуэйт даже купила им сливочной помадки, несмотря на строгий военный рацион на сладости, а также вязальные спицы и пряжу – возможно, чтобы чем-то занять их по дороге домой. Когда троица отправилась в путь, Дороти заглядывалась на пассажиров автобуса, завороженная их разнообразной одеждой и прическами. К ее восторгу, вскоре они пересели на другой автобус, красный и двухэтажный. Расхрабрившись от людской доброты, которую они видели после побега, Дороти спросила, можно ли им поехать на втором этаже.

Возможно, дело было в сливочной помадке или в страхе перед тем, что случится, когда она снова попадет в руки мисс Райт, но Дороти стошнило на пол автобуса точно так же, как семь лет назад, когда она возвращалась в госпиталь на такси от приемных родителей. Вскоре с Маргарет произошло то же самое. Но на этот раз вместо суровой отповеди никто из пассажиров, включая миссис Брейтуэйт, не выказал никакого раздражения и даже не нахмурился. В госпитале сестра Рэнс бранила Дороти за тошноту, но здесь никто не сказал ни слова, даже когда автобус заехал в депо и все вышли для посадки в чистый транспорт. Дороти была подавлена и унижена своей несдержанностью, но изумлена отсутствием какого-либо наказания.

Когда девочки пришли в госпиталь, миссис Брейтуэйт поспешно распрощалась с ними, и их проводили в кабинет миссис Райт. Она прочитала Дороти и Маргарет жесткую нотацию и велела вернуть остаток денег, полученных от мисс Хопкинс. Дрожа от страха, Дороти подчинилась, убежденная в том, что теперь мисс Райт исполнит свою неоднократно повторявшуюся угрозу отправить ее в исправительную школу. Мисс Райт повернулась к Маргарет и отослала ее в спальню до конца дня. А затем, вместо назначения равного наказания для Дороти, она просто сказала ей присоединиться к одноклассницам.

Дороти разрешили уйти, как будто ничего не случилось, но она была ошеломлена и встревожена. Она не могла понять, как можно остаться безнаказанной после столь дерзкого акта неповиновения.

Листая архивные документы Дороти более чем семидесятилетней давности, я узнала, что на самом деле школьная администрация отреагировала мгновенно и отправила мисс Хопкинс письмо с полным возмещением расходов.

20 апреля 1944 года

Уважаемая мадам!

Директор нашей школы сообщила мне некоторые обстоятельства в связи с двумя девочками, которые без разрешения покинули нашу школу в Беркхамстеде и дошли до Амершэма в надежде посетить своих приемных родителей.

Увы, ваши усилия по содействию поездке этих двух детей в Чертси стали причиной глубокого беспокойства среди наших сотрудников.

В то же время мы высоко ценим вашу доброту, проявленную к детям, в связи с чем мне было поручено приложить к этому письму банкноту в 20 фунтов, которые, как мы надеемся, покроют ваши расходы. Мы не можем допустить, чтобы это происшествие неудовлетворительным образом повлияло на ваш бюджет.

Доводим до вашего сведения, что вчера дети благополучно вернулись обратно в школу.

Искренне ваш,

секретарь

Ответ мисс Хопкинс пронизан сдержанной непочтительностью, и мне хотелось бы думать, что при наличии удобной возможности она помогла бы любому количеству найденышей убежать из школы.

24 апреля 1944 года

Уважаемый сэр!

Благодарю за ваше письмо от 20 числа, хотя я сожалею, что вы сочли необходимым вернуть деньги, которые могли быть размещены в вашем фонде.

Я понимаю ваш укор за мои действия, который считаю вполне заслуженным. Могу лишь сказать, что желание встретиться с родителями многое значит для меня.

Искренне ваша,

М. Джанет Хопкинс

Во время поездки в Англию в 1977 году моя мать под влиянием момента отправилась в Амершэм, надеясь найти мисс Хопкинс. Она смогла обнаружить ее номер в местной телефонной книге, и, к ее удивлению, мисс Хопкинс ответила на звонок. Моя мать попросилась в гости и по дороге купила торт в единственном открытом магазине маленького городка. Подарок казался неполноценным с учетом той доброты, которую мисс Хопкинс проявила к девочкам много лет назад, но, когда моя мать обняла ее и выразила свою благодарность, ее опасения насчет внешних приличий окончательно развеялись. Женщины посидели у огня в ее маленьком уютном коттедже. Они поддерживали контакт еще два года, до смерти мисс Хопкинс.

Весной 1944 года Дороти думала, что она совершила один из самых тяжких поступков, какие можно было представить в мире госпиталя. Для меня ее поведение было замечательным примером храбрости маленькой девочки, восставшей против учреждения, игнорировавшего пределы человеческого достоинства. Дороти смотрела на это по-другому.

Мне было очень стыдно, и я чувствовала себя ужасно дурной ученицей, самой плохой в школе. Я хотела, чтобы меня простили, и тогда я буду вести себя так же, как другие девочки. Я считала себя виноватой в том, что сбила Маргарет с пути истинного и вовлекла ее в неприятности. Сначала я сбежала из умывальной комнаты, а теперь даже из школы. Мне казалось, что мое непослушание усиливается с пугающей быстротой.

Однако не последовало никаких санкций: ни побоев, ни заключения в чулане, ни даже подзатыльника. Для Дороти это не было поводом для облегчения. Она испытывала смутное беспокойство насчет будущего, которое только росло, пока дни проходили за днями.

Неделю спустя, утром 26 апреля 1944 года, она сидела за партой во время урока арифметики, когда дверь открылась и вошла сестра Фоли. Она обменялась кивком с учительницей, миссис Дадс, и встала у двери в ожидании.

– Дороти, сдай мне свою работу и иди вместе с мисс Фоли, – велела миссис Дадс.

У Дороти защемило в груди. Как бы сильно она ни презирала жизнь в госпитале, она боялась, что в исправительной школе ей придется гораздо хуже. «Я знала, что не вернусь назад, – писала она годы спустя. – Это был ужасающий момент, когда я понимала, что мне предстоит. Когда я вышла из класса, то оцепенела от страха. Я была уверена, что девочки не хуже меня знают о моем переводе в исправительную школу». Но в своей характерной манере она устроила небольшую браваду. «Я шла с высоко поднятой головой и беззаботным видом, пытаясь скрыть мою горечь и унижение».

Когда Дороти вышла в коридор, ожидая инструкций от сестры Фоли, она смирилась со своей судьбой. Ее смелый побег того стоил, думала она, – волшебное приключение, полное зрелищ, звуков, ароматов и отношений, которые разительно отличались от унылой рутины той жизни, которую она знала. Она надеялась, что эти воспоминания будут поддерживать ее в грядущие темные дни.

Подтверждая опасения Дороти о скором отъезде, сестра Фоли велела ей подняться наверх, принять ванну и переодеться. Дороти совсем упала духом. Она была объята глубоким ужасом… пока не услышала следующие слова сестры Фоли.

– Ты отправляешься домой, Дороти.

Дороти непонимающе уставилась на сестру Фоли. Она знала, что не должна задавать вопросы взрослым, но слова сестры Фоли настолько поразили ее, что она не смогла удержаться.

– Я не понимаю, – выпалила она. – Меня отправляют жить вместе с миссис Вэнс?

Хотя Дороти не любила свою приемную мать, она испытала облегчение, когда поняла, что ее не отправляют в исправительную школу.

– Нет, – ответила сестра Фоли. – Ты отправляешься домой к своей матери, Дороти, к своей настоящей матери.

Понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить это. «В одно мгновение я находилась на дне отчаяния, а в следующее мгновение почти обезумела от радости», – писала моя мать, вспоминая этот судьбоносный день.

Я не уверена, какое чувство было самым сильным, но ничто в моей предыдущей жизни даже близко не подходило к этому. Но, как было принято в присутствии членов персонала, я не проронила ни слова и не выказала даже проблеска чувств. Я даже не ахнула – так глубоко были замурованы мои чувства в присутствии власть держащих после многих лет угнетения.

Единственным внешним проявлением моего безмерного потрясения после этих слов было то, что я вихрем помчалась по коридору, вполне уверенная в том, что нарушаю правила, но ничуть не заботясь об этом. Я повернула направо, пробежала мимо гардеробной, уклонилась влево и запрыгала вверх по лестнице через две ступеньки. К тому времени, когда сестра Фоли догнала меня с новым комплектом одежды в руках, я уже успела быстро сполоснуться и вышла из ванны.

После ванны Дороти вручили чемоданчик и отвели в игровую комнату, чтобы она забрала вещи из личного шкафчика. Когда она открыла шкафчик и увидела свои скудные пожитки – парусиновые спортивные туфли на резиновой подошве и, может быть, маленькую игрушку, которую она изготовила на уроке шитья, – она была охвачена тоской пополам с ощущением вины, вспоминая о подарках, присланных матерью: вязаная сумочка, брошки, резной футляр в форме пингвина с рубиновыми глазами. Все это пропало, было роздано в попытке вернуть расположение одноклассниц. Что, если ее мать рассердится из-за этого? Радость Дороти сменилась внезапным беспокойством, что мать не примет ее или откажет ей в любви.

Когда она паковала свой чемоданчик, появились одноклассницы. Новость уже распространилась повсюду. Дороти была «востребована», чего еще не случалось ни с одной девочкой, по крайней мере за годы ее жизни в госпитале. Увидев Дороти, девочки толпой окружили ее и засыпали вопросами, на которые у нее не было ответов. Куда ты поедешь? Как тебя зовут по-настоящему? Всем хотелось видеть ее, прикоснуться к ней. Некоторые стояли на скамьях, другие влезли на стол рядом с ней, толкаясь на коленях. Они жаждали ее внимания, протягивали руки, выкликали ее имя, умоляли ее писать им.

Напиши мне, Дороти!

Нет, напиши мне, Дороти!

Дороти! Дороти! Напиши мне!

Дороти! Дороти! Дороти!

Дороти еще никогда в жизни не чувствовала себя такой важной персоной.

Ей сказали, что мать приедет после обеда, и это означало, что Дороти придется последний раз пройти в столовую в «крокодильем строю» и сидеть за едой в полной тишине.

Когда Дороти проглотила последний кусочек безвкусного хлеба, мисс Райт вошла в столовую и пригласила Дороти следовать за ней. Дороти молча прошла между длинными рядами скамей, где девочки сидели в таком же молчании, но все головы поворачивались ей вслед. Проходя под их бдительными взглядами, она ощутила мгновенную печаль. В конце концов, между ними существовала связь, совместный опыт, который никто больше не мог понять. Они вместе ютились в холодном подвале, когда наверху с глухим воем пролетали немецкие бомбардировщики, терпели побои и жестокое обращение, наполняли желудки плесневелыми булочками и краденой морковкой, совместно радовались смерти мисс Вудворд и маршировали в ногу. Хотя эти девочки далеко не всегда по-доброму обходились с ней, они были единственной семьей, которую знала Дороти.

Приблизившись к двери, Дороти хотела было повернуться и попрощаться, но удержалась от этого, зная, что такое поведение не понравится мисс Райт. С высоко поднятой головой она вышла из столовой и проследовала по длинному коридору в кабинет мистера Николса, где наконец встретилась со своей матерью.

15

Матери

Мне было семь лет, когда я увидела свою мать, стоявшую в коридоре, ведущему к ее спальне, – неподвижную, если не считать ее рук. Она заламывала их, намеренно выкручивая пальцы, так что костяшки побелели от напряжения. По ее лицу катились слезы, и она не пыталась вытереть их.

– Мама, что случилось?

Она посмотрела на меня стеклянными глазами, не сразу осознав, что я стою перед ней.

– Ничего, – ответила она после долгой паузы. – Это всего лишь мои слезные протоки. Наверное, они немного подтекают.

Я знала, что она лжет.

– Скажи, мама, что случилось? – дрожащим голосом повторила я. Раньше я не видела маму плачущей и с тех пор наблюдала ее слезы лишь несколько раз в жизни.

– Не о чем беспокоиться, – сказала она. – Просто кое-кто умер, дальний родственник, ничего особенного.

Я никогда не слышала ее упоминаний о родственниках и вообще о каких-либо членах ее семьи. Но я хорошо понимала, что не стоит задавать вопросы. Не проронив больше ни слова, мать отвернулась, вошла в спальню и закрыла дверь за собой.

Прошло сорок лет, прежде чем я узнала правду. Слезы, которые моя мать пролила в тот день, были не по дальнему родственнику, а по человеку, память о котором она похоронила давным-давно.

Лена Уэстон не отказалась от своей маленькой девочки ни в тот раз, когда госпиталь отказал ей в посещении, ни после того, как распорядители отвергли ее просьбу вернуть дочь под материнскую опеку накануне войны. Она молилась за безопасность своей дочери и продолжала писать месяц за месяцем и год за годом, всегда с одним и тем же вопросом: «Как поживает моя девочка?» И она неизменно получала один и тот же ответ: «Рад сообщить вам, что с вашей девочкой все в полном порядке».

Ветер изменился в 1943 году, когда она получила тревожный ответ на свой запрос. Письмо Лены от 11 декабря не отличалось от тех, что она посылала раньше.

Уважаемый сэр!

Я отправила посылку моей девочке и буду очень рада, если вы будете любезны сообщить мне, что у нее все хорошо.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

На этот раз ответ был неожиданным:

13 декабря 1944 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо вместе с рождественскими подарками для вашей девочки, которыми она будет очень довольна.

Рад сообщить, что ее здоровье в порядке, но она довольно темпераментный и трудный ребенок, поэтому, возможно, будут необходимы дальнейшие консультации насчет нее.

Искренне ваш,

секретарь

Знакомые, но безличные черные знаки пишущей машинки не раскрывали подробностей о поведении Дороти, но для Лены это не имело значения. Ее дочь нуждалась в ней. Она решила действовать.

16 декабря 1943 года

Уважаемый сэр!

Я получила ваше письмо от 13 декабря и отметила дополнительное сообщение о моей девочке. Думаю, я могла бы освободить вас от дальнейшего беспокойства, а себя от возможной тревоги, если вы любезно согласитесь рассмотреть ее передачу под мою опеку и предпримете необходимые шаги для достижения этой цели. Я чрезвычайно благодарна за все, что вы сделали для нее, и за вежливые ответы, которые вы направляете на мои запросы, а потому в скором времени ожидаю вашего ответа.

Искренне ваша,

Лена Уэстон

Лена долгие годы ждала возможности обнять Дороти и утешить ее, но ее надежды рушились снова и снова. На этот раз она получила ответ, дававший некоторые основания для надежды.

21 декабря 1943 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо от 16-го числа этого месяца. Если вы действительно хотите, чтобы девочка вернулась под вашу опеку, то я донесу ваше обращение до администрации школы.

Думаю, вам следует проконсультироваться с нашим врачом и получить особый отчет о состоянии ребенка.

Между тем прошу оказать любезность и сообщить мне, чем вы занимались все прошлые годы, чем вы занимаетесь в настоящем и какими возможностями вы располагаете для содержания ребенка.

Искренне ваш,

секретарь

Упорядочив документы в хронологическом порядке, я смогла убедиться, что последнее письмо от секретаря госпиталя было отправлено примерно в то время, когда Дороти отвезли на аэродром Бовингдон для рождественского праздника с американскими военными. Это была экстраординарная привилегия: она оказалась одной из двенадцати среди более четырехсот найденышей, размещенных в то время в Беркхамстеде. Почему мисс Райт оказала такую честь Дороти – трудному ребенку, который не следовал правилам и регулярно попадал в неприятности? Моя мать приписывала свою удачу некоей тайной жилке сострадания в душе мисс Райт. Возможно, мысль о том, что даже такая жестокая женщина, как мисс Райт, может иметь в себе нечто хорошее, давала утешение моей матери.

Мой обзор документов приводил к более неутешительному выводу относительно мотивов мисс Райт. Ее единственный великодушный поступок случился, когда время Дороти в госпитале подходило к концу. Вероятно, мисс Райт понимала, что девочка, которую она избивала и регулярно запирала в чулане, скоро окажется в обществе любящей матери, которая едва ли одобрит такое обращение со своей дочерью.

Если в сердце мисс Райт и была хоть капля добра, это не заметно в том, как она описывает свою юную подопечную в отзыве, подготовленном как часть внутреннего рассмотрения запроса Лены Уэстон.

Секретарь попросил меня написать вам относительно Дороти Сомс. Полагаю, он сообщил вам, что мы считаем ее все более трудным ребенком.

Дороти стала еще более дерзкой и непослушной и вследствие этого оказывает очень плохое влияние на учебный процесс.

Она имеет весьма беспардонные манеры, противится любым указаниям старших и совершенно не желает соблюдать школьные правила.

Ее школьная учеба крайне неравномерна и зависит от ее настроения, а сосредоточенность только ухудшается. Она не пытается делать ничего, что ей кажется сложным, и грубо отвергает любые предложения о помощи.

Она совершенно невыносимый ребенок и продолжает делать все возможное, что в ее силах, чтобы досаждать окружающим. Тем не менее Дороти может быть тихой и обаятельной.

Вечер пятницы (позднее)

Дороти опять попалась на мелкой краже (бумага для заметок и т. д.), за чем последовала ложь и обычная вспыльчивость.

Дж. Р.

Снисходительное презрение мисс Райт сквозит в каждом печатном слове. Я мысленно встала на сторону Дороти: двенадцатилетняя девочка, оставшаяся без родителей, не заслуживает такого гнева. Но я также чувствовала болезненные уколы узнавания: отчаянная, несговорчивая, непредсказуемая… В моей семье это означало, что никто не знал, когда у матери мог случиться припадок ярости по любому поводу или отступление в темную спальню. Десятилетия назад слова мисс Райт могли бы утешить меня, предоставив дополнительное доказательство того, что мать виновата в наших омраченных семейных отношениях. Вместо этого мне в глаза бросилась трагическая ирония этого отзыва. Те самые черты характера, которые мисс Райт находила невыносимыми, были выкованы ее рукой каждый раз, когда она поднимала ремень или запирала дверь темной кладовой.

Лена ответила вскоре после того, как получила письмо от секретаря с вопросом о ее способности содержать ребенка. Она сообщила ему, что работает домохозяйкой на семейной ферме, и вполне уверена, что может «позаботиться о девочке и уделить ей все внимание, желательное для ее благополучия и воспитания». После этого ей не оставалось ничего, кроме ожидания. Она периодически писала в госпиталь, интересуясь ходом рассмотрения своей заявки, и наконец, через два месяца после первоначального запроса, получила нижеследующий ответ:

21 февраля 1944 года

Уважаемая мадам!

Полагаю, вы гадаете, почему я не писал вам.

Дело в том, что распорядители решили, что вашей дочери необходимо пройти психологическое лечение, и еще не прошло достаточно времени, чтобы убедиться в желаемом эффекте.

Я напишу вам позднее. Если у нас есть представитель, работающий в вашем округе, я попрошу его связаться с вами и более подробно объяснить положение.

Искренне ваш,

секретарь

Познакомившись с решимостью Лены, я не была удивлена, что она не стала тратить времени на ответ:

23 февраля 1944 года

Уважаемый сэр!

Я приехала в 5.30 утра во вторник. Очень сожалею о причиненном неудобстве и большое спасибо за проявленную доброту. Я уверена, школьная администрация согласна, что в настоящий момент как в национальных, так и в личных интересах [далее неразборчиво] пока не поздно. Я очень рада вашей поддержке и понимаю разочарование в том, что ребенок не поддается нормальному обучению. Я думаю, причина в том [далее неразборчиво], в высочайшей степени, но наша жизнь – ненаписанная книга, и, как мы начнем или закончим ее, может ответить только время. Буду рада, если вы любезно сообщите мне, какое решение примет администрация.

Искренне ваша,

Л. С. Уэстон

Я не нашла никаких записей о «психологическом» лечении, полученном Дороти, и моя мать не упоминала об этом на страницах своей будущей книги. Маловероятно, что любое подобное лечение, проведенное в те годы, могло иметь точный диагноз или достичь эффективного результата. В первой половине XX века область детской психологии находилась на стадии младенчества. Проблемы поведения часто связывали с воспитанием и считали моральными недостатками, заслуживающими наказания, а не психологической заботы. Вскоре после предположительного лечения Дороти появилась новаторская клиническая работа, которая привела к общему пониманию вреда институционального воспитания детей. Но администраторы госпиталя вряд ли были готовы принять эти новые идеи: их методы детского воспитания были прочно укоренены в прошлом.

С учетом того, что мне довелось узнать об этом учреждении, я сомневаюсь, что в психологическом профиле Дороти вообще были какие-то изъяны. Ее называли «трудным ребенком», и, лично испытав на себе непостоянство ее нрава, я могу проголосовать за возможность того, что это может оказаться правдой. Но в равной мере вероятно, что Дороти просто была умной и любознательной, пусть и немного озорной, как свойственно детям. Мое собственное поведение «не по годам развитого ребенка» (выражение, которое я усвоила в раннем возрасте, когда исследовала окружающую обстановку или встревала во взрослые разговоры) приходит на ум, когда я размышляю над этим вопросом. Мой дерзкий нрав считался признаком отваги и любопытства. Вероятно, Дороти была похожа на меня; или, вернее, я была похожа на нее. Еще несколько месяцев назад я бы пренебрежительно отнеслась к такому сравнению. Я также думала о словах мисс Райт насчет дерзости Дороти и о привычке девочки «противиться указаниям старших». Эти черты были у нас общими, но если меня поощряли за мой характер, то Дороти называли своевольной, жестоко избивали и оскорбляли.

Я испытала знакомый прилив гнева, но на этот раз он был направлен не на мою мать. Вместо этого я пришла к пониманию последствий тех решений, которые принимали могущественные, давно умершие люди, и мой гнев обратился на них. Сосредоточив свои чувства во внутреннем крике, я обрушила на них свои инвективы, обвиняя их в несправедливости, жестокости и садизме, в то же время понимая, что мой гнев направлен в бездну истории. Я слышала лишь эхо собственного голоса, доносившееся до меня в ответ.

То, что я прочитала дальше, не умерило мой гнев. Когда Лена впервые обратилась в госпиталь с просьбой о содействии в воспитании ребенка, она должна была доказать, что является добродетельной женщиной. Распорядители с нескрываемым высокомерием изучили ее репутацию и лишь после тщательного расследования сочли Лену достойной их помощи. За последующие годы ее дочь подверглась такому насилию, какого не должен знать ни один ребенок, но это обстоятельство не избавило Лену от необходимости вновь пройти под увеличительным стеклом. По-прежнему убежденные в своей высшей модели воспитания, распорядители отправили своего представителя к Лене домой, в тихую фермерскую общину в Шропшире, для дознания, сможет ли она обеспечить все необходимое для своего ребенка. Я нашла отчет дознавателя в архивах госпиталя.

Прошение Лены Уэстон

О возвращении ее ребенка женского пола, литера «О»

Принято 2 марта 1932 года

В связи с вышеупомянутым прошением полагаю нужным сообщить, что данная девочка, Дороти Сомс, № 24090, в настоящий момент находится в школе в Беркхамстеде и считается источником большого беспокойства для преподавательского состава из-за своего дурного влияния в школе. Мисс Райт придерживается мнения, что она находит жизнь в учреждении крайне затруднительной и при наличии свободы и интересов домашней жизни вероятно, что жизнь ребенка стала бы лучше и счастливее.

Я имел беседу с мисс Леной Уэстон на ферме Рашмор-Лейн, где она проживает последние пятнадцать лет вместе со своим братом. Я указал, что администрация с пониманием и сочувствием относится к ее прошению, и сообщил, что девочка испытывает затруднения в учебе, но они вполне уверены, что могут справиться с ней и готовы принять на себя полную ответственность, если будет принято решение вернуть ее в семью.

…

Их дом состоит из двух гостиных комнат и трех спален, но нет ванной комнаты, и в доме масляное освещение. Комнаты большие, но я нашел их не особенно чистыми и неприбранными. К примеру, в три часа дня кровати оставались не заправленными, и, судя по их виду, сомневаюсь, что их когда-либо заправляли.

Материальное положение Лены тоже попало под рассмотрение. Лена и ее брат Гарри были совладельцами фермы площадью в сорок пять акров с тридцатью головами скота, включая двенадцать молочных коров и племенного быка фризской породы, а также десяти телят и годовалых телок, одной беременной коровы и трех лошадей. Финансовое участие Лены в этом предприятии было удивительным с учетом того, что когда-то давно брат выгнал ее из дома.

Дознаватель также обратился к тем троим мужчинам, которые свидетельствовали о добродетельности Лены, когда она впервые обратилась в госпиталь. Но на этот раз вместо оценки ее добродетельности вопросы сосредоточились на том, может ли Лена быть хорошей матерью. Доктор Маки, семейный врач Уэстонов, засвидетельствовал, что Уэстоны «трудолюбивые люди, хотя и живут в довольно неопрятной обстановке». Он считал, что они «будут добры к любому ребенку, который попадет к ним, и он не видит причин для отказа в прошении».

Дознаватель поговорил с Гарри, который выразил убежденность в том, что «на ферме девочка сможет помогать им, и он не предвидит никаких затруднений в преодолении ее недостатков». В сообщении также отмечалось, что преподобный Нок, который тоже выступил в поддержку приема Дороти, уже скончался.

Дознаватель провел беседу с Леной, которая выразила благодарность «за все, что распорядители госпиталя сделали для нее», а также за помощь в ее избавлении «от серьезных неприятностей в результате ссоры с братом, который уже давно простил ее». Дознаватель отметил, что «судя по манере этого последнего высказывания… нет никаких оснований для подозрений в инцесте». Отчет завершался его личными впечатлениями о Лене, которая показалась ему «респектабельной женщиной, но немного взбалмошной и разговорчивой».

Пока продолжалось дознание, Лена часто писала в госпиталь, желая узнать последние новости. А потом она получила долгожданное письмо.

19 апреля 1944 года

Уважаемая мисс Уэстон!

Относительно вашего письма от 22 марта администрация рассмотрела ваше прошение о возвращении вашей дочери под материнскую опеку и приняла решение удовлетворить его. Я буду обязан, если вы сообщите мне, когда вам будет удобно приехать и забрать ее.

Мы оставим ей одежду, которую она носит, и вы можете потом вернуть ее.

Надеюсь, что решение администрации послужит вашему счастью и благополучию девочки.

Могу вам сообщить, что в последнее время она была чрезвычайно недисциплинированной и полученное ею психологическое лечение явно не дало результатов.

Мы можем подготовить ее к отъезду в пятницу на этой неделе либо в среду или в четверг на следующей неделе.

Искренне ваш,

секретарь

В дальнейшей корреспонденции Лене напомнили о необходимости «взять с собой расписку, которую вы получили по приеме ребенка». Я держала в руках оригинальный документ, истрепанный и пожелтевший, когда впервые увидела архивные материалы моей матери. «Расписка» – обычный формуляр, который более века оставался неизменным, – напомнила мне старомодную долговую расписку, как будто речь шла о неодушевленном предмете, а не о живой девочке. Не знаю, видела ли моя мать этот клочок бумаги, но, если бы видела, он лишь подтвердил бы ее убеждения.

Что бы ни было сформулировано в качестве цели госпиталя для брошенных детей, теперь мне ясно, что вся система, каждое действие, каждое правило и постановление, жесткая дисциплина, строгое послушание, изоляция, молчание и наказания – все, что осталось практически неизменным с основания госпиталя в XVIII веке, – было создано с целью воспитания превосходных, невежественных домашних слуг. К примеру, я уверена, что отстраненность персонала была предназначена как часть нашей подготовки к будущему служению в домах высших представителей общества, где не дозволялись никакие разговоры или фамильярность с вышестоящими.

К найденышам относились как к расходному материалу. Они были нижним звеном системы, предназначенной для удовлетворения высшего класса. Моя мать продолжала: «Может показаться, что распорядители – те самые люди, которые обладали властью проводить реформы и освободить нас от репрессивной, давно устаревшей системы, – были теми самыми людьми, которые получали выгоду от системы и стремились увековечить ее». Или же, как она рассуждала, «распорядители были невиновны во всем, кроме вечной британской склонности обращаться к прошлому и делать вещи так, как было заведено испокон веков».

Независимо от причины воспитаннице позволили вернуться домой к матери не потому, что это было в ее лучших интересах, а потому, что она стала слишком трудновоспитуемой, чтобы представлять ценность для госпиталя в качестве будущей слуги. Ее попытка бегства была последней соломинкой, которая привела к освобождению. Письмо, дававшее Лене опеку над ней, было написано лишь через один день после возвращения Лены в Беркхамстед.

Вот так кружным путем именно храбрость моей матери привела ее к свободе.

Когда решение было принято, Дороти дали лишь один час, чтобы помыться и разделить последнюю трапезу с ее одноклассниками. Она вряд ли знала, чего ей стоит ожидать, когда последовала за мисс Райт в кабинет мистера Николса. Когда Дороти вошла в комнату, то увидела мистера Николса, сидевшего за столом. Справа от него стояла стройная женщина среднего роста в заказном темно-синем костюме и белой блузке, с брошью на шее. Она носила синюю шляпку-колокол, из-под которой выбивались пряди седеющих волос. На ее бледном лице особенно выделялись большие голубые глаза. Дороти замерла, когда женщина шагнула к ней.

– Как поживает моя девочка? – спросила она, положив руку на плечо Дороти и поцеловав ее в щеку.

Дороти, которую раньше никогда не целовали, залилась краской.

Поначалу вид моей матери разочаровал меня, но это не имело значения по сравнению с моим крайним волнением и желанием уехать домой вместе с ней. Просто я ожидала увидеть кого-то, больше похожего на приемную мать Маргарет, – не такую высокую и стройную женщину, но более «округлую» и по-матерински добродушную.

Разговоров почти не было. Мистер Николс указал, что их ожидает такси, но Дороти не сообщили, куда они поедут. Лена взяла ее за руку и повела через вестибюль к выходу на свежий воздух, навстречу новой совместной жизни.

Мне не терпелось перевернуть страницу материнской рукописи и узнать, что случилось дальше, узнать подробности ее жизни с матерью – о любви, которую они испытывали друг к другу, и об исцелении, которое вроде бы должно было произойти после многолетней разлуки. Я мысленно видела их обеих у камина в старом фермерском доме, беседующими друг с другом; моя мать сидит рядом с Леной, слегка прислонившись к ее плечу, наслаждаясь теплом и уютом.

Но главы, которую я надеялась прочитать, не оказалось на месте. Страницы были удалены с коротким примечанием, выведенным характерным почерком моей матери под заголовком «Шропшир: не включено в окончательный текст».

Архивы госпиталя для брошенных детей могли дать мало дополнительной информации о следующих десяти годах жизни моей матери. Но я обнаружила письмо, написанное Леной вскоре после того, как Дороти вернулась домой.

16 мая 1944 года

Уважаемый сэр!

Я чрезвычайно благодарна за ваше письмо и приложение к нему от предыдущего четверга, которое пришло точно в срок. Уверена, вы будете рады слышать, как счастлива и довольна Дороти в своем новом окружении, и она уже оказывает нам существенную помощь.

Позвольте мне снова выразить глубокую благодарность администрации госпиталя для брошенных детей за то великое благо, которое они мне оказали бесплатно, а также вам – за ваши чрезвычайно любезные письма и соображения. Я в огромном долгу перед вашими сотрудниками, учителями и директором. Прошу вас передать искреннюю благодарность за все, что они так хорошо и великодушно сделали для моего ребенка.

Искренне ваша,

мисс Л. С. Уэстон

Это было последнее письмо Лены Уэстон, сохранившееся в архиве. Но три года спустя приемная мать Дороти, Луиза Вэнс, в своем письме поставила в известность школьную администрацию, что Дороти собирается провести один месяц вместе с ней. Она также указала, что Дороти хочет посетить школу в Беркхамстеде. К письму была прикреплена рукописная записка, составленная секретарем, чтобы предоставить некоторые основания для просьбы мисс Вэнс.

Этот ребенок был причиной беспокойства для мисс Райт, когда находился в нашей школе, и я полагаю, что это та самая девочка, которая однажды сбежала из школы. После воссоединения с матерью она несколько раз писала мисс Райт, которая сомневается, что девочка посещает школу.

Я так и не узнала, что могло быть сказано в письмах, написанных Дороти для мисс Райт. Их не было в архиве. Я также не узнала, что происходило во время визитов Дороти к миссис Вэнс или в те годы, которые она провела на ферме вместе с матерью и дядей.

Последний фрагмент корреспонденции, который мне удалось обнаружить, был датирован 4 июня 1947 года, и там не было имени адресата. Письмо начиналось просто с «Уважаемый сэр».

В ответ на вашу просьбу написать вам я рада сказать, что вполне здорова и очень счастлива быть вместе с моей собственной матерью и дядей. В настоящий момент я остановилась у приемной матери на каникулы, и мне здесь тоже очень нравится.

Я чрезвычайно благодарна за ваш интерес ко мне и слышала от мистера Уайта, что я могу посетить школу в любое время. Это очень любезно с его стороны. Мы с миссис Вэнс собираемся посетить Беркхамстед в ближайшие две недели. Надеюсь, мне повезет встретиться также и с вами. Спасибо вам.

Засим остаюсь искренне ваша,

Д. Сомс

Письмо было написано моей матерью в подростковом возрасте. Я обычно моментально узнавала ее почерк, но не в этот раз: буквы были лишены своего обычного изящества, аккуратно выведенных петель и кривых. Почерк этого старого письма был более экономным и грубоватым.

Я с удивлением узнала, что Дороти оставалась на связи с миссис Вэнс и мисс Райт – двумя женщинами, причинившими ей столько боли. В воспоминаниях, которые она составила десятилетия спустя, у нее не нашлось добрых слов для обеих этих женщин; она описывала только их жестокость и равнодушие. Вероятно, обычная человечность притягивает нас к тем, кто участвовал в формировании нашей личности, когда мы были детьми, словно мотыльков к свету.

В поиске путеводных нитей я перелистала кипу старых материалов, которые нашла на чердаке, и наткнулась на страницу с именами и адресами в Англии и разных частях Европы. В списке присутствовали Уэстоны вместе с другими фамилиями, которых я никогда не слышала. Надеясь отыскать кого-нибудь, кто мог бы заполнить недостающие фрагменты в истории моей матери, я отправила по каждому из этих адресов короткие письма с просьбой о любой информации, связанной с моей недавно скончавшейся матерью. Я получила два ответа.

Одним из них было короткое машинописное сообщение от женщины из Англии, которая считала, что она может быть двоюродной родственницей моей матери. По ее словам, те, кто знали больше, уже умерли. Я думала было связаться с ней, но тон ее письма, хотя и вежливый, намекал на нежелание дальше обсуждать эту тему. Возможно, мой запрос послужил напоминанием о темной главе в семейной истории Уэстонов. В архивах госпиталя я прочитала, что никто из семьи Уэстонов, за исключением брата Лены, не знал о том, что она родила ребенка. Каким сюрпризом, наверное, было неожиданное появление двенадцатилетней девочки на семейной ферме! Или Лена выдумала историю о внезапном прибытии Дороти? Я помню письмо, найденное в отцовских материалах, где предъявлялись права собственности на ферму Уэстонов после смерти Лены. Там было и упоминание обо мне: о том, что я похожа на Уэстонов. Вероятно, семья Уэстонов отказалась признать мою мать в качестве члена своего клана и оспорила ее право на наследство собственной матери. В моей голове прокручивались всевозможные сценарии, но вопросов оставалось гораздо больше, чем ответов.

Второй ответ на мои запросы пришел в виде телефонного звонка ранним утром, поступившего с неизвестного номера в Швейцарии. Я приняла это за нежелательный рекламный звонок и сбросила его на голосовую почту. Но позвонившая женщина, которая назвалась Патрисией, оставила сообщение. Она начала что-то говорить, но потом расплакалась, и голосовая почта отключилась. Я перезвонила и узнала, что они с моей матерью были подругами много лет назад. Предположительно, это была «Пэт», о которой несколько раз упоминала моя мать, когда я была ребенком. Они вместе провели свои двадцатилетние годы в Сан-Франциско, а в дальнейшем сохраняли контакт через рождественские открытки. Только из моего письма она впервые узнала о смерти моей матери.

Она с любовью отзывалась о моей матери и была глубоко опечалена новостью о ее кончине. За следующие несколько недель она ответила на некоторые мои вопросы о прошлом матери, но вскоре я узнала, что моя мать была такой же скрытной в отношениях с другими людьми, как и со мной. Патрисия никогда не слышала ни о Дороти Сомс, ни о госпитале. Она ничего не знала о семье Уэстонов, но всегда полагала, что они были обеспеченными людьми; моя мать говорила о «выездах на охоту» в своей юности, и ее подруга решила, что она получила высшее образование в элитной частной школе. Патрисии было уже значительно больше восьмидесяти лет, ее здоровье начинало сдавать, и она не могла предложить более подробную информацию.

Я могу лишь предположить, что рассказы моей матери об охоте на лис были очередной частью ее тщательно сконструированного повествования о своем аристократическом прошлом. В госпитале не было лошадей, и, хотя она могла научиться ездить верхом на ферме Уэстонов, маловероятно, что у Лены были средства для приобщения ее дочери к спортивной забаве, обычно предназначенной для богатейших членов общества. Моя мать не делилась этой выдумкой в пределах своей семьи. Я же начала ездить верхом начиная с шести лет, практиковала конную выездку и совершала показные прыжки и кульбиты на бесчисленных детских мероприятиях. Однажды летом моя мать даже отправила меня в лагерь, где я провела две недели, обучаясь искусству стипль-чеза[87] вместе с четырьмя другими детьми. Но за все это время я ни разу не видела, чтобы моя мать хотя бы прикоснулась к лошади.

Я почти оставила надежду найти кого-то, кто смог бы заполнить отсутствующие фрагменты в истории моей матери, когда получила другой неожиданный звонок, на этот раз из Англии.

– Меня зовут Бернис, и я знала вашу мать.

Она узнала мой телефонный номер у секретаря ассоциации «Олд Корам» – организации, состоявшей из бывших найденышей и членов их семей. Я писала им в начале своих поисков, надеясь найти кого-то, кто знал мою мать ребенком, но из этого ничего не вышло. Запросы, которые я направляла в течение двух с лишним лет, в основном остались без ответа.

Я находилась в спортзале, когда ответила на звонок Бернис. Не желая откладывать драгоценную возможность поговорить с человеком, знавшим мою мать в те годы, я пристроилась на пандусе перед зданием. Во Флориде, где я жила в то время, было не по сезону холодно, и на улице моросил дождь. Я едва замечала дождинки, падавшие с карниза на мои голые ноги, пока слушала ровный голос Бернис. Ее память была необыкновенно острой, когда она рассказывала о событиях, происходивших восемьдесят лет назад.

Я не знала имени «Бернис», но, разумеется, тогда ее звали по-другому.

– Тогда меня звали Изабель, – сказала она. – Изабель Хокли.

Она была маленькой девочкой, жившей на Карпентер-Лейн, когда Дороти все еще находилась у приемной матери. Ее лучшая подруга… и возможно, она не случайно оказалась моей тезкой. Мое среднее имя – Изабелла, и я сразу же задалась вопросом, возможно ли, что, несмотря на различие в произношении, мать назвала меня в ее честь.

Я внимательно слушала, пока она описывала действующих лиц, о которых я узнала в ходе своих исследований и чтения мемуаров моей матери. Она помнила мисс Райт, чьи волосы были расчесаны на прямой пробор, с волнами по обе стороны. «Мы называли ее “Грачихой” из-за заостренного носа», – сообщила она. Я представила мисс Райт с носом, похожим на длинный птичий клюв, и с круглыми глазами-бусинками.

– А мисс Даути мы называли «Кошкой».

– Почему так?

– Понимаете, из-за ее рук, – она стала описывать центральную лестницу госпиталя, которая стоит и сегодня, с толстыми лакированными перилами, представлявшими искушение для любого ребенка. – Мы съезжали вниз по перилам. Это было так весело!

Я слышала радость в ее голосе, когда она вспоминала, насколько можно понять, один из счастливейших моментов своего детства.

– Однажды я забралась на перила наверху, и мисс Даути поймала меня, как только я начала съезжать вниз. Ее руки были как когти, когда она схватила меня. Меня просто поймали, как мышку! Вот почему мы прозвали ее «Кошкой»: из-за ее когтистых рук. Мы вообще были довольно шаловливыми, – добавила она. – То и дело попадали в неприятности, что означало порку. Но, наверное, мы ничего не могли с этим поделать.

Как и у моей матери, у Бернис были только добрые слова для мисс Даути.

– Она правда была замечательной и сильно отличалась от остальных. – Когда я спросила ее почему, она ответила просто: – Думаю, ей было дело до нас.

Я перемежала наш разговор вопросами в надежде обнаружить хотя бы малейшие крупицы новой информации. Какой была моя мать? Умной и находчивой. Что вы ели во время полуночных пиршеств? Все, что могли найти. Вы ездили на авиабазу Бовингдон на Рождество? Да, и это был один из лучших вечеров в моей жизни!

Но я замолчала, когда она начала рассказывать о жестокостях, которые претерпела от рук сестры Рэнс, «жестокой мегеры, любившей колотить девочек тростью или щеткой для волос». И как во время уроков плавания мисс Вудворд не разрешала девочкам самостоятельно прыгать в бассейн. Вместо этого она выстраивала их и проходила вдоль строя, садистски толкая в воду одну за другой и получая удовольствие от страха, который она наводила.

Бернис также рассказала мне о том дне, когда ее приняли в госпиталь. Ее приемная мать ушла, не сказав ни слова.

– Она просто исчезла, и все. Я уже никогда не была такой, как раньше.

– Как это? В чем вы изменились?

– Не могу сказать определенно. Но я любила мою приемную маму и знаю, что она любила меня, поэтому, когда она ушла, не сказав ни слова, это просто доконало меня. Думаю, поэтому я стала такой раздражительной.

Она назвала мою мать одной из своих ближайших подруг, но с оговоркой, что они были так близки, как это было возможно. В конце концов, жизнь в госпитале была очень регламентированной и неинтересной. Для Бернис жизнь не слишком «стоила того» в те мрачные годы.

– Нам почти не о чем было говорить, – объяснила она. – Там ты просто проживала дни так хорошо, как только могла.

Бернис подтвердила многие подробности из детства моей матери, но мне хотелось узнать больше. Знала ли она о том, что происходило после того, как моя мать покинула госпиталь? Здесь она мало что могла предложить, но помнила, что, когда моя мать оказалась «востребованной», это произвело оглушительное впечатление.

– А вы, что дальше было с вами?

Бернис была медсестрой на пенсии. Она никогда не выходила замуж и не имела детей.

– Понимаете, мне не везло с мужчинами, – сказала она. – Один из них обвел меня вокруг пальца, и после этого я зареклась иметь дело с ними.

Мы завершили разговор обещанием повидаться друг с другом во время моего следующего визита в Англию. Разочарованная отсутствием ответов на мои давние вопросы, я перечитала неоконченную рукопись моей матери в надежде выудить оттуда упущенные подробности. Я не узнала ничего нового, но мне стало очень любопытно, где она научилась такому выразительному письменному слогу. Детей в госпитале учили лишь рудиментарным жизненным навыкам, и после воссоединения со своей матерью Дороти, скорее всего, больше никогда не ходила в школу. Где она научилась выражать мысли о своем прошлом с такой ясностью, мастерством и изяществом? Письменные размышления моей матери разительно отличались по тону от капризных эмоциональных всплесков той скрытной женщины, которую я знала всю свою жизнь.

Некоторые отсутствующие фрагменты головоломки собирались сами по себе. Просматривая сайты по генеалогии, я обнаружила запись о смерти моей бабушки. Лена Уэстон умерла в 1973 году, незамужняя и одинокая; ее брат Гарри ушел из жизни на несколько лет раньше. Во время ее смерти мне было семь лет, а моей матери сорок один год. Моя бабушка оставалась в живых, когда я была ребенком, и это ее смерть оплакивала моя мать, когда я увидела ее плачущей в коридоре годы назад.

Шропширская ферма была предметом письма, которое я нашла в отцовских архивах. Недвижимая собственность, которую я наивно считала величественным поместьем, частью аристократического наследия моей матери, была описана в отчетах госпиталя как «неряшливая халупа без внутреннего водопровода или электричества». Материнские притязания на благородную родословную, которые я в детстве находила сладостно правдоподобными, были слишком натянутыми. Действительно, ее неизвестный отец мог быть герцогом или графом, который завел незаконный роман с Леной и отказался признать ребенка. Но я не нашла доказательств этого.

Теперь я воспринимала рассказы моей матери в ином свете. Они были призваны скрывать позор ее незаконнорожденности и одновременно подкреплять ее чувство собственного достоинства. Но я не могла понять, почему она держала сведения о моей бабушке в абсолютной тайне от меня и моей сестры. Лена Уэстон умерла, когда мне было семь лет. Если бы я знала, что у меня есть бабушка, это бы что-то значило для меня, даже если бы мы не встретились. Я могу лишь предположить, что моя бабушка и мать отстранились друг от друга. Нет никаких сведений о том, что Лена писала моей матери после того, как та покинула ферму и переехала в Соединенные Штаты. Это составляет резкий контраст с пачками писем, составленных за двенадцать лет разлуки, которые она посылала, когда Дороти находилась в госпитале. Несмотря на отвергнутые просьбы о свидании с дочерью и лаконичные машинописные ответы, письма продолжали приходить. Что произошло между этими двумя женщинами после того, как Лена столько лет неустанно боролась за их воссоединение?

Другие вопросы, над которыми я размышляла, вращались вокруг меня. Знала ли моя бабушка, что у нее есть внучка? Спрашивала ли она обо мне в своих письмах?

В надежде понять отсутствующие части истории моей матери я провела небольшое исследование о воссоединении родителей и детей, которые находились под правительственной опекой. Я не смогла найти ничего за время детства моей матери, но за последние несколько десятилетий у нас нет недостатка в материалах. Объем информации просто ошеломляющий, как в США, так и в Соединенном Королевстве. Есть научные статьи, социологические исследования и даже справочные материалы для родителей о том, чего следует ожидать, когда вы привозите ребенка домой из-под приемной опеки, а также списки советов для приемных родителей о том, как сделать процесс перехода в биологическую семью более гладким и безболезненным. Хотя мало что могло пролить свет на воссоединения во времена детства моей матери, мое исследование выявило несколько основных пунктов. Семейные воссоединения не должны быть внезапными; они должны быть результатом постепенного процесса, где ребенок заново знакомится со своими биологическими родителями в ходе целого ряда родительских визитов. Воссоединение тоже должно находиться под компетентным наблюдением и протекать по плану, разработанному с участием родителей, наряду с последующей поддержкой для родителей со стороны одного или нескольких правительственных агентств. Даже при наличии всех этих ресурсов исследования показывают, что многие воссоединения – где-то от одной трети до половины или даже больше – заканчиваются неудачно. Тому есть множество причин, включая психическую нестабильность родителей и употребление наркотиков. Сравнения между детьми в современной приемной опеке и систематизированным насилием, которому подвергалась моя мать, определенно не выдерживают научной экспертизы, но мое исследование дало понять, что, когда связь между ребенком и родителем была разрушена, ее трудно восстановить.

Когда Лена воссоединилась с Дороти, статистика уже была не на их стороне, и их воссоединение с большой вероятностью завершилось неудачей из-за отсутствия внешней поддержки. Не было и постепенного знакомства матери с дочерью, которые были чужими друг для друга, и никто не давал советов о том, чего следует ожидать, когда мать с дочерью вернутся домой. Единственные инструкции Лены заключались в том, где и когда она может забрать Дороти.

Опять-таки, изучая воспоминания моей матери, я обнаружила одну путеводную ниточку, скрытую в одном из предложений. Оно было посвящено не ее опыту воссоединения, а относилось к другим найденышам, которые воссоединились с семьями в 1950-е годы, сразу же после давно назревших реформ в госпитале. После либерализации политики в результате скандала, связанного со смертью ребенка – не в госпитале, а под опекой неудачно выбранной приемной семьи, – биологические матери получили право контактировать со своими покинутыми детьми. Многие воспользовались этим правом. Но, по замечанию моей матери, «большинство этих встреч были неудачными, поскольку между матерью и ребенком так и не возникало эмоциональной связи и прочных взаимоотношений».

Может быть, таким косвенным образом моя мать поведала мне, что случилось с ней самой. Лена и Дороти попытались восстановить родственную связь, но эмоциональные раны от ранней разлуки с матерью и последующих издевательств оказались слишком глубокими для исцеления. Такая возможность наполнила меня сочувствием к матери, которого я никогда не испытывала, пока она была жива. Я думала о Лене – о том, как она жаждала воссоединиться с дочерью и как мучительно больно было потерять ее не один раз, а дважды. И я подумала о собственной матери – не о той женщине, которая постоянно критиковала меня, а о маленькой одинокой девочке, томившейся по семье ради излечения травм ее прошлого. В этот момент меня посетила мысль, что, наверное, она могла бы стать хорошей матерью, если бы ее участь не была предрешена за столетия до этого.

Что до меня, то я так и не стала матерью. С учетом того раздражения и возмущения, которое я долго испытывала к своей родне, у меня существует непреодолимый страх, что мой собственный ребенок может отвергнуть меня. В мои тридцать с лишним лет сомнения ненадолго затмились желанием иметь собственную семью, и я рассмотрела возможность стать приемной матерью. Помню свой оптимизм после посещения семинара для перспективных приемных родителей. Когда мои друзья с детьми описали предчувствие ощущения материнства и шансы на вознаграждение, то я начала думать, что, наверное, смогу стать хорошей матерью.

«Я буду осторожна, – думала я. – Я не повторю ошибок моих родителей».

Я обратилась к родителям с просьбой о финансовой поддержке. Стоимость усыновления или удочерения была слишком велика для моей зарплаты адвоката, защищающего публичные интересы. Мой отец всегда был щедрым человеком, он оплатил мое образование в частной школе и первый кредитный взнос за мой дом. У меня были веские основания надеяться на его помощь.

Через неделю я получила ответ. На крахмально-белой бумаге со штемпелем юридической фирмы моего отца содержался только один абзац текста, где мне объяснили, что фирма может предоставить лишь символическую сумму для моего «проекта». Но письмо пришло с предупреждением и с просьбой пересмотреть мое решение. В то время выпуски новостей были полны страшными историями об условиях в сиротских приютах Румынии и других стран, где детей мучают всевозможными способами, а потом продают тупым американцам, желающим иметь приемных детей. «Ребенок может оказаться дефективным», – было сказано в письме. И что тогда?

Я так и не заполнила все необходимые документы. К тому времени, когда я познакомилась с моим мужем, мне было уже далеко за сорок. Даже если мы могли бы зачать ребенка, беготня вокруг малыша уже кажется неуместной, а мое желание стать приемной матерью давно прошло.

Наверное, точно так же было слишком поздно для Лены и Дороти, которые так и не смогли найти счастье в роли матери и дочери. Не знаю, умерла ли Лена с горьким сожалением о решении, принятом много лет назад. Но у Дороти по-прежнему оставался свет надежды – той самой надежды, которая поддерживала ее в унылые дни и ночи в Беркхамстеде, когда она тайком пробиралась в библиотеку и читала о далекой Америке или выпрашивала жвачку у смеющихся солдат в проезжавших конвоях. Эта надежда в итоге привела к ее путешествию через океан, где она наконец нашла то, что искала.

16

Принадлежность

Я отказалась прийти, слишком сконфуженная тем, что меня увидят вместе с ней. Барбекю, празднование Четвертого июля – все это будет чуть дальше по улице, и все соседи придут туда. Там будут хот-доги, гамбургеры, бенгальские огни, римские свечи и мои любимые палеты, которые превращаются в волшебных угольных змеек, извивающихся по мостовой. Но за несколько минут до начала вечеринки моя мать спустилась в холл, чтобы продемонстрировать свой наряд: мягкую шляпу и шерстяное пальто, украшенное потрепанными заплатками, которые она пришила сама. Под пальто мать носила винтажное платье 1930-х или 1940-х годов вместе со шнурованными сапожками. В одной руке она держала миниатюрный американский флаг, а в другой – кожаный чемоданчик с наклейкой на одной стороне:

Дайте мне ваших усталых, ваших бедных,

Ваши массы, что томятся по воздуху свободы,

Несчастные отбросы вашего людного берега.

Присылайте ко мне сирых и бездомных,

И я подниму свой фонарь у золотой двери!

– Я иммигрантка с острова Эллис! – воскликнула она, сияя от гордости за свою изобретательность и творческий дух. Единственная проблема с ее нарядом заключалась в том, что барбекю не было костюмированной вечеринкой. Я закатила глаза, как сделал бы любой подросток, но моя мать осталась невозмутимой.

– Я обязана жизнью этой стране, и я не стыжусь показать, чтобы все знали об этом!

Хотя она редко делилась со мной личными соображениями, я всегда знала, какие чувства она испытывает к Америке. Когда пришло время пройти экзамен на гражданство, она готовилась неделями, а потом хвасталась своими превосходными оценками. Она гордо носила свое гражданство и часто говорила о том, как ей повезло.

Ее пылкий патриотизм приобрел другой оттенок, когда я кое-что узнала о секретах, которые она долго скрывала. Для нее Америка была страной добрых людей, как те солдаты, которых она встретила на давней рождественской вечеринке. А еще это было место, которое позволяло забыть ее прошлое.

Найденыши не смешивались с представителями противоположного пола ни на игровой площадке, ни в классных комнатах, ни в коридорах. Рожденные вне брака, они считались склонными к греху самим обстоятельством своего рождения. Как говорилось в народе, «один ублюдок может зачать только других ублюдков», да и в любом случае найденышей готовили к одинокой жизни. Девочки могли ожидать работы допоздна в качестве горничных и хозяев, которые часто запрещали служанкам иметь ухажеров, или «любезников», как их тогда называли. Мальчики могли проводить долгие месяцы на военной службе или в море. В их будущем не было места для мечтаний о браке и детях.

С того дня, когда госпиталь открыл свои двери, мальчиков и девочек содержали в разных крыльях здания, зеркально отражавших друг друга. Сооружение отдельных спален было профинансировано одним из распорядителей госпиталя, Томасом Эмерсоном – богатым торговцем, который с особым сочувствием относился к бедственному положению женщин, погубленных «беспринципными» мужчинами. Он считал себя защитником женщин и оставил ежегодную ренту для своей сестры и служанки, которая была недоступна для их мужей. (Вероятно, его прогрессивные взгляды ограничивались белыми женщинами, поскольку он заработал свое немалое состояние на сахарных плантациях в Америке, где работали чернокожие рабы и рабыни.)

Даже те найденыши, которые умирали под опекой госпиталя, подвергались половой сегрегации. Их хоронили в разных секциях кладбища. В ранние годы дети обедали в разных крыльях госпиталя, но в Беркхамстеде – вероятно, ради удобства кухонного персонала – дети сидели в одном большом обеденном зале, разделенном складными дубовыми дверями. Верхняя половина дверей была снабжена панелями из полупрозрачного стекла, превращавшего фигуры на другой стороне в смутные тени. В повседневной жизни госпиталя противоположный пол был виден как размытые очертания, едва различимые через мутное стекло.

Разделение девочек и мальчиков соблюдалось строжайшим образом. Многие дети проводили свои первые пять лет в сельской местности у приемных родителей и завязывали дружбу с приемными детьми противоположного пола. Эти детские связи безжалостно разрывались, когда их переводили обратно в госпиталь. Дороти провела свои первые пять лет в обществе двоих приемных братьев, которые затем оказались в госпитале. За время их учебы им ни разу не удалось поговорить друг с другом. В архивных материалах, которые я читала, мне встретилось лишь несколько исключений. Мальчиков в их первый год в госпитале кормили за «младенческим столом» со стороны столовой для девочек, хотя любые разговоры запрещались. Я также читала о случае, когда разнояйцевых близнецов, мальчика и девочку, воспитывали в разных приемных семьях, но им впервые разрешили встретиться в их день рождения за праздничным пирогом – редкий момент доброты со стороны администрации, которая вообще-то не признавала дни рождения. Ради этого случая складные деревянные двери были раскрыты, и близнецы впервые смогли посмотреть друг на друга с близкого расстояния. Их головы были наклонены под одинаковыми, но противоположными углами, на лицах играли одинаковые улыбки.

Фактически мальчиков и девочек воспитывали в двух разных школах с двумя отдельными наборами сотрудников. По многим свидетельствам, с мальчиками обращались еще более жестоко. Их директор отличался особенной кровожадностью и предпочитал избивать мальчиков крикетной битой – толстой палкой, которой легко было переломать кости. Во время одной из моих поездок в Англию я встретилась с бывшим найденышем, который вспомнил об инциденте, когда он заглянул в спортзал и увидел мальчика, подвешенного вверх ногами и жестоко избиваемого учителем физкультуры.

Несмотря на усилия госпиталя для полного разделения между полами, гормоны приводили к естественному любопытству в тех редких случаях, когда пути мальчиков и девочек все-таки пересекались. Чаще всего это происходило в часовне. Это здание, занимавшее центральное место, было жемчужиной госпитального кампуса. С просторными интерьерами и сводчатыми арками, оно легко вмещало всех воспитанников и членов персонала. Во время ежедневных служб Дороти проводила значительную часть времени, глядя на сочетания цветов в величественных витражных окнах вдоль боковых стен. Центральный проход разделял девочек и мальчиков, и когда Дороти было около одиннадцати или двенадцати лет, она начала посматривать на мальчиков с другой стороны, которые, в свою очередь, посматривали на нее.

За несколько месяцев до ее отъезда администрация допустила редкое исключение из привычной сегрегации полов во время рождественского мероприятия, которое проводилось в зале собраний.

Сиденья были отодвинуты, и вся школа, включая мальчиков, собралась вокруг высокой, богато украшенной рождественской ели… Мы распевали хорошо известные и любимые рождественские песенки, получали сладости и могли свободно общаться. Вероятно, нам не запрещали смешиваться с мальчиками, но я помню, что мы в основном стояли порознь – наверное, от застенчивости… Помню, как я искала мальчика, с которым мы обменялись улыбками в церкви. Я смело подбежала к нему и протянула одну из моих конфеток, но потом быстро убежала. Когда я оглянулась, он стоял там и улыбался мне.

Естественно, Дороти и ее одноклассниц держали в полном неведении насчет секса. Не было никаких разъяснений о разнице между мальчиками и девочками или о менструации и совокуплении; разговоры о подобных вещах были строго запрещены. Те, кто делился такой информацией, совершали тяжкое правонарушение, что приводило к порке. Девочек, у которых начинались менструации, отделяли от остальных и называли их «девочками из лечебницы», так как они должны были мыться в лечебнице во время менструального цикла, а не вместе с другими девочками.

У моей матери было смутное представление об этих процедурах.

Что может служить ответом на загадочный вопрос: почему нас, девочек, держали в невежестве об устройстве наших тел и, что еще важнее, о размножении? Была ли эта ужасающая политика вопросом благоразумия, а не ханжества, как я сначала думала? Могло ли сокрытие такой жизненно важной информации от девочек, как и одержимость сегрегацией полов, быть следствием желания администрации предотвратить будущие союзы с противоположным полом, чтобы они даже не задумывались о сексе? Думали ли они, что такие союзы среди найденышей, покидавших школу, могут привести к брачным союзам, рождению детей и стремлению к независимой жизни, что неизбежно приведет к потере ценных служанок, которых они собирались разместить, а у мальчиков – к отказам от армейской службы?

Моя мать понимала, что учреждение готово пойти на любые меры, чтобы обезопасить свои капиталовложения в будущих слуг, которые могли значительно обесцениться из-за непредвиденной беременности.

Но политика госпиталя имела непреднамеренные последствия. Как отмечала моя мать в своих воспоминаниях, отказ обсуждать половые различия оставлял девочек-найденышей «уязвимыми перед всевозможными видами угнетения и эксплуатации». Интервью с бывшими найденышами подтвердили точку зрения моей матери и обнаружили, что многие из них испытывают неудобство в общении и взаимодействии с противоположным полом. Некоторые испытывали глубокий стыд и считали свою незаконнорожденность секретом, который нужно скрывать. Другие пали жертвой своего невежества. Были сообщения о девушках, которые не знали о своей беременности, пока на это не указывала их подруга или коллега. Одна девушка считала презерватив сосудом для сбора мужской менструальной крови, так как не понимала строения мужского организма и предназначения кондома. Еще одна девушка была изнасилована, но поняла это лишь много лет спустя.

Что касается моей матери, которая намекала на «дальнейшие затруднения в отношениях с противоположным полом», то жесткая сегрегация госпиталя приводила к тому, что она называла «чрезвычайной неловкостью и неудобством» для мужчин. В детстве у нее был лишь один случай, когда она испытывала радость и удобство в обществе мужчин. Неудивительно, куда привели ее мечты.

Не знаю, как моя мать приехала в Соединенные Штаты, но знаю почему.

Все началось с тех добрых американских военнослужащих на аэродроме Бовингдон. Это они в конечном счете привели к моей эмиграции в Америку. Америка предлагала надежду, возможности, приятие и освобождение от жесткой британской системы.

Моя мать эмигрировала в 1950-х годах, но я не смогла найти ее имя в правительственных архивах. Мне неизвестно, приехала ли она по морю и как смогла найти деньги для переезда. Эти темы никогда не обсуждались в моей семье, а в рукописи опущен весь этот период. Так или иначе, моя мать смогла добраться до Сан-Франциско.

Она нашла работу в банке и делила маленькую квартиру с несколькими молодыми женщинами. Мать была свободна и независима, старт с чистого листа позволял ей оставить болезненное прошлое позади. Но переходный период не обошелся без трудностей. «Несмотря на мою невыразимую радость от жизни в Америке, я помню, что в то же время ощущала растущую пустоту в моей жизни. Больше всего я хотела иметь собственный дом и американского мужа, который бы тронул мое детское сердце, оставшееся в Англии».

Ей не пришлось долго ждать. Весной 1960 года после обеда в итальянском ресторане в оживленном районе Норт-Бич в Сан-Франциско моя мать и ее коллега решили прокатиться на канатной дороге, чтобы посетить «Буэна-Виста» – популярное бистро, где подавали модный ирландский кофе. Внутри была длинная барная стойка и ряд круглых столиков с видами на Алькатрас и на бухту Сан-Франциско. Женщины нашли места и начали беседовать, когда к моей матери подошел хорошо одетый темноволосый мужчина с голубыми глазами.

– Вы меня извините, если я присяду на этот стул? – спросил он, перекрывая общий шум. Моя мать кивнула. Тогда он протянул руку и представился, но она так нервничала, что позабыла, как его зовут. В стремлении забыть о своем прошлом после приезда в Соединенные Штаты она оставила имя «Дороти Сомс» и приняла имя, которое, по-моему, получила при рождении, – Эйлин Мэри Уэстон.

Молодой человек рассказал, что он служил в армии во время Второй мировой войны. Пока они беседовали, он поинтересовался, можно ли пригласить ее на ужин свободным вечером.

Это не та история, которую я слышала в детстве. Согласно версии, закрепленной в семейной традиции, они познакомились на вечеринке в Ноб-Хилл, фешенебельном пригороде Сан-Франциско, впервые заселенном железнодорожными магнатами в 1870-х годах. Расположенный высоко над городом, Ноб-Хилл выглядел идеальным местом для их знакомства. Но это был лишь очередной вымысел, призванный скрыть прошлое моей матери, которое она считала позорным. Хотя эта конкретная выдумка была заурядной и служила безобидным прикрытием неловкости моей матери из-за того, что она познакомилась со своим мужем в баре. Я обнаружила эту ложь, когда мне было тридцать девять лет, за обедом с родителями в ресторане морепродуктов на Жирарделли-сквер. Я привела друга, который невинно поинтересовался, как познакомились мои родители. Я тут же вмешалась в разговор, готовая выложить старую добрую историю их ухаживания, пока не заметила, что мои родители странно улыбаются. Лишь тогда правда вышла наружу.

В день их первого свидания Эйлин была взволнована и полна надежд на будущее с привлекательным молодым американцем, к тому же военным. Но она очень боялась совершить ошибку и все испортить. Она даже не знала его имени! Обидится ли он из-за этого? Почти не имея опыта общения с мужчинами, она не знала, чего ожидать.

Вечером обаятельный американец подвел ее к своему автомобилю и распахнул дверь. В то время шоферу необходимо было иметь копию водительских прав, прикрепленную к рулевому колесу. Пока он обходил автомобиль, чтобы занять свое место, Эйлин быстро нагнулась и прочитала его имя: Джон Олдерсон Томпсон. «Красивое имя», – подумала она. Джон сел в машину, так ничего и не заметив.

Через несколько месяцев моя мать взяла себе новую фамилию и стала Эйлин Уэстон Томпсон.

– Почему ты женился на ней? – спросила я у отца, когда мне было около пятнадцати лет. Этот вопрос можно было истолковать благосклонно, как естественное желание узнать историю о знакомстве моего отца с моей матерью и почему он полюбил ее. Но отец понимал, что я имела в виду.

– Ты же знаешь, она может быть совершенно очаровательной.

Его объяснение выглядело пустым, слишком упрощенным. Я предположила, что он имел в виду хитроумие матери, обманом завлекшей его в свои сети.

Правда была более сложной, но внешний лоск, прикрывавший динамику супружеских отношений моих родителей, тогда вполне устраивал меня. Более глубокое понимание не пришло до тех пор, пока я не прошлась мелким гребнем по их биографиям в поисках объяснений. Мой отец часто говорил о своем прошлом; его рассказы о детстве и ранней юности перед переездом в Калифорнию до сих пор остаются свежими в моей памяти. Но когда я вернулась к этим воспоминаниям с новым увеличительным стеклом, мои представления о браке моих родителей мало-помалу начали меняться.

Как и моя мать, отец был разлучен со своей матерью вскоре после своего рождения в Роджерсвилле, штат Теннесси. Основанный в 1780-х годах, Роджерсвилль является одним из старейших городов Теннесси, где начали издавать первую газету в этом штате. Из-за своего уединенного расположения возле Грейт-Смоки-Маунтинс город по-прежнему был малонаселенным, и в 1921 году, когда родился мой отец, там насчитывалось не более четырнадцати тысяч жителей.

Без больниц и родильных домов поблизости Джон Олдерсон Томпсон появился на свет в нижней спальне дома его родителей. Через шесть дней после его рождения мать умерла от послеродового кровотечения, и это событие окрасило жизнь моего отца чувством вины, как будто он был причиной смерти. Примерно через шестьдесят лет отец поделился со мной своим убеждением, что произошло в последние дни жизни его матери. Должно быть, она знала, что умирает, сказал он, и ему хотелось верить, что эти последние шесть дней она обнимала его, любила его и перед своим последним вздохом она молилась за него.

Вскоре Джон остался еще и без отца. От мужчины не ожидалось, что он будет самостоятельно растить и воспитывать ребенка, поэтому через несколько месяцев «крошка Джон» переехал в дом своей тетушки Амелии, где она растила его вместе со своим мужем Хьюбертом. У супругов было трое собственных сыновей: Гриф (родился через шесть недель после моего отца), Джо и еще один Джон. Чтобы избежать путаницы, моего отца называли Джонни, его кузена Джоном Т., а Грифа и моего отца воспитывали как близнецов. Джон процветал в атмосфере доброты и заботы своей тети Амелии и в обществе кузенов, которых он знал как братьев.

Но счастливые дни закончились в шестилетнем возрасте, когда его забрали от единственной матери, которую он знал. Его отец женился повторно, и Джона призвали в родной дом, где была уже строгая и подверженная резким перепадам настроения женщина по имени Джессика, не питавшая особой любви к приемному сыну. После смерти отца спустя немногим более десяти лет она собрала вещи и уехала, после чего о ней больше не слышали. Джону пришлось искать собственный путь в жизни. Он записался добровольцем на войну с нацистами и японцами вместе с Грифом, Джо и Джоном Т. Гриф был подбит над Чехословакией и погиб вместе с остальными членами экипажа бомбардировщика В-24, совершавшего боевой вылет в немецкий Одерталь. Джо вернулся с войны, но ужасы тихоокеанского театра боевых действий довели его до самоубийства. Только Джонни и Джон Т. остались в живых после войны.

До своей смерти мой дед по отцу был влиятельной фигурой в восточном Теннесси, успешным адвокатом и членом законодательного собрания штата. Когда Джон вернулся с войны, у него не было денег; его мачеха забрала все, кроме небольшого земельного участка, который был завещан конкретно ему. Но он был энергичным человеком и воспользовался преимуществами «Закона о военнослужащих», предоставившего более чем восьми миллионам ветеранов Второй мировой войны право на бесплатное образование. Вскоре он стал респектабельным адвокатом и, как и его отец, был избран в законодательное собрание штата Теннесси. Он также стал делегатом конституционного совещания Теннесси 1953 года, которое исправило конституцию штата и отменило избирательный налог.

Тем не менее Джону не сиделось на месте. Во время войны он находился на китайско-индийско-бирманском театре военных действий и поддерживал Китай в его борьбе с Японией. Потом Джона направили в Египет, Иран, Пакистан и, наконец, в Индию. Одним из его первых впечатлений об Индии, когда он смотрел в иллюминатор транспортного самолета, летевшего на низкой высоте, был вид Тадж-Махала в сиянии полной луны. Большую часть войны Джон был расквартирован в Ассаме, северо-восточном регионе Индии. Американский лагерь был окружен джунглями, полными ядовитых змей – крайтов и кобр, – и, по слухам, кишел охотниками за головами из местных племен. Там были сотни обезьян, чей непрестанный гомон был фоном для повседневной жизни солдат. Иногда Джон видел тигра или слона. Однажды он видел группу тибетцев, проходившую мимо лагеря, и впоследствии узнал, что они прошли сотни миль через Гималаи для торговли в маленьком городке Тезпур.

Джон повидал мир, и Роджерсвилль не мог надолго задержать его, поэтому вскоре он собрал вещи и переехал в Калифорнию.

Моя мать мечтала о знакомстве с американским военным с тех пор, как первый союзный конвой прошел мимо госпиталя. Она пришла к выводу, что американцы – добрые и обходительные люди, и Джон не был исключением. Он мягко говорил с ней, редко повышал голос, раздражаясь, но хвалил ее стряпню и выбор одежды, всегда поддерживал ее замыслы и мнения. А благодаря успешной юридической практике он был состоятельным человеком, что позволило моей матери нанимать слуг, удовлетворявших ее потребности, и больше никогда не работать. Теперь, когда я узнала о ее прошлом, то увидела все это в новом свете.

Помимо материального достатка и любви Джон подарил моей матери то, к чему она всегда стремилась: респектабельность. Она была женой известного адвоката, происходившего из респектабельной семьи видных юристов и политиков, человека, чей прапрадед Арчибальд Томпсон сражался во времена американской революции. Должно быть, для нее было огромным облегчением выйти замуж за человека с богатой фамильной историей, в которой никто не мог усомниться.

При взгляде со стороны жизнь моих родителей была идеальной. Моя сестра родилась примерно через год после их свадьбы; я последовала за ней спустя четыре года. Моя мать вошла в традиционную роль домохозяйки, ухаживая за нами, в то время как отец ежедневно уезжал на работу. Его успех обеспечил нашей семье роскошную жизнь с дорогими домами, автомобилями и отпускными поездками в экзотические места, где мы останавливались в лучших отелях, – далеко не то будущее, которое мисс Райт представляла для Дороти.

С моей точки зрения, их брак был несчастным, но за годы перед своей смертью отец часто рассказывал мне, как сильно он любил мою мать. Вероятно, у них было нечто общее, чего я никогда не смогу понять: оба потеряли матерей в раннем детстве, а годы их становления были наполнены душевной болью.

17

Воссоединения и расчеты

Мы с моей матерью находились почти в одном возрасте, когда обе ощутили неодолимое желание узнать прошлое, сделавшее нас теми людьми, которыми мы стали.

Я не утверждаю, что вполне понимаю, какие мотивы наконец убедили меня раскрыть секреты моей матери, которыми я была одержима на протяжении двух лет. Я понимаю, что подспудный гнев, который я испытывала большую часть своей жизни, сыграл свою роль. Чистая сила моих чувств к матери – то отвращение, которое всегда закипало под поверхностью, – было ощутимым бременем. Возможно, я надеялась, что прошлое матери подарит мне ощущение покоя.

Но ее жизненный путь был связан не с гневом, а со стыдом.

Поскольку я провела большую часть жизни, не желая того, чтобы кто-то помнил или знал об этом периоде моей истории, я всегда старалась гнать мысли о госпитале подальше от себя. Дело было не только в чувстве вины из-за незаконнорожденности, но и из-за того факта, что мне было «позволено» покинуть школу на два года раньше срока, якобы из-за дурного поведения. Я думала, что это унижает меня и ставит в неловкое положение перед другими людьми. В результате моя жизнь была полна лжи.

Этот стыд, писала она, также был причиной, по которой она предпринимала титанические усилия для сокрытия правды о своем происхождении. «Однако, – заключила она, – к моему большому удивлению, в последнее время я стала мысленно возвращаться в эти годы и попыталась разобраться в них».

Поэтому, когда мне было одиннадцать лет, моя мать пересекла Атлантический океан и оказалась на Брансуик-сквер в попытке понять свое прошлое, – точно так же, как и я сорок лет спустя.

Усилия моей матери по самоизоляции от болезненных детских воспоминаний были настолько успешными, что она сделала поразительное открытие: госпиталь для брошенных детей в том виде, каким она его знала, закрыл свои двери всего лишь через десять лет после ее ухода. Его закрытие стало неизбежным, так как пропасть между все более прогрессивными взглядами общества на детское развитие и жестокими обычаями госпиталя продолжала расширяться. В 1918 году парламент принял закон о просвещении, провозгласивший новую эру в детском образовании. Закон отменял плату за обучение в начальной школе и повышал возраст, при котором дети могли заканчивать школу, с двенадцати до четырнадцати лет. Дальнейшие нововведения были заторможены Великой депрессией 1930-х годов, но Вторая мировая война вновь вернула внимание Англии к ее детям.

Новый импульс перемен наступил во время операции «Дудочник» – одобренной правительством массовой эвакуации, которую Лена попыталась использовать как рычаг давления, чтобы забрать Дороти. Нация пришла к выводу, что разлучение детей с матерями может вызвать значительный и долгосрочный психологический ущерб. Разумеется, британское правительство столетиями отнимало незаконнорожденных детей у их матерей, но после операции «Дудочник» дети любого происхождения и положения испытали травму разлуки с родителями, и страна наконец заметила последствия.

Это также было славное время для детской психологии, расцвет которой пришелся на послевоенную эпоху, когда исследователи стали распространять идеи, коренным образом изменившие взгляды общества на воспитание детей. Анна Фрейд благодаря своей работе с детьми, разлученными с родителями во время Второй мировой войны, признавала роль, которую играет семейная структура для помощи людям при долгих периодах стресса. Дональд Винникотт, один из первых в Британии детских психоаналитиков с медицинским образованием, выдвинул идею о том, что мать инстинктивно умеет заботиться о своем ребенке без помощи специалистов. А Джон Боулби (тот самый Джон Боулби, который, к сожалению, считал незамужних матерей душевнобольными) революционизировал область детского развития своей теорией привязанности.

Эти культурные сдвиги заложили основу для будущего, но трагическое событие стало поворотной точкой в крушении госпиталя для брошенных детей. 9 января 1945 года, менее чем через год после отъезда моей матери, двенадцатилетний валлийский мальчик был убит своими приемными родителями в Шропшире. Хотя мальчик не бы подопечным госпиталя, будущее этого учреждения оказалось размытым волной общественного негодования и требований публичного расследования обращения с брошенными детьми в Англии.

Несмотря на продолжавшуюся войну, смерть мальчика привлекла значительное внимание, настолько сильное, что расследование возглавили министр образования, секретарь министерства внутренних дел и министр здравоохранения, которые создали комиссию для защиты детей, лишенных родительского воспитания.

На удивление, эту комиссию возглавила женщина – госпожа Мира Кертис, просветительница и гражданская служащая. Вместо назначения в силу общественных связей члены комиссии были профессиональными медиками, педагогами, гражданскими служащими и священниками. Более половины из них были женщинами. Иными словами, впервые более чем за двести лет традиции госпиталя попали под пристальное изучение женщин.

После того, как король Георг II подписал патент об основании госпиталя для брошенных детей, мнения женщин о детском воспитании практически игнорировались. «Достойные и Высокочтимые Дамы», без которых госпиталь не смог бы существовать и которые подписали первую петицию с обращением к королю позаботиться о найденышах, в итоге оказались обойденными в пользу мужчин-распорядителей. Эти мужчины принялись внедрять «надлежащие методы» детского воспитания без консультации с женщинами и отвергали бесчисленные просьбы о воссоединении, считая свою опеку лучшей, чем могла обеспечить мать ребенка. А в итоге комиссия, состоявшая преимущественно из женщин, наконец перевернула эту темную страницу британской истории.

Масштаб расследования комиссии был широким и не ограничивался госпиталем, но распространялся на приемную опеку, групповые дома и государственную опеку над детьми в целом. Комиссия также рассматривала помощь, оказываемую бездомным детям, инвалидам или вовлеченным в криминальную деятельность.

В сводном резюме работы комиссии, получившем название «Отчет Кертис», звучала особенно жесткая критика в адрес государственной опеки, с обилием примеров, пугающе сходных с описаниями моей матери о распорядке жизни в госпитале. В отчете подвергалась критике процедура приема, часто заставлявшая детей испытывать «горе, страх и растерянность», в том числе требование избавиться от одежды, обязательное купание и облачение в одинаковую форму[88]. Одинаковая форма детей закрепляла клеймо нищеты и подавляла индивидуальность, как было сказано в отчете. Комиссия также отметила, что мало внимания уделялось играм и прогулкам на свежем воздухе и детям разрешалось иметь слишком мало личных вещей или игрушек. Не имея доступа к газетам, карманным деньгам или к элементарной информации о жизни вне учреждения, где они росли, дети часто выходили в жизнь, лишенные основных знаний о сексе и репродуктивном здоровье, либо даже не умели пользоваться деньгами. В результате у них возникали большие затруднения в уходе за собой и тем более в попытках вписаться в общество и адаптироваться к нему.

В отчете говорилось о том, что служебный персонал таких учреждений недостаточно подготовлен либо вообще не имеет подготовки и уделяет мало внимания детям. Хотя многие дети получали адекватную заботу в смысле еды, одежды и проживания, они часто проявляли «желание ласки от незнакомых людей», что составляло «разительный и болезненный контраст по сравнению с поведением нормального ребенка такого же возраста в родительском доме»[89]. Члены комиссии, которые весьма критически относились к предпосылке о том, что девочек следует воспитывать как домашних служанок, отмечали, что «ничто не может оправдать отсутствие заботы, которое часто проявляется в выборе работы, наилучшим образом приспособленной для детей, лишенных нормальной домашней жизни, так как хорошая и увлекательная работа может быть единственным средством компенсации за их утраты»[90].

На ста девяноста пяти страницах отчета были перечислены другие проблемы: чрезмерная изоляция, отсутствие интеллектуальной стимуляции, неспособность даже рассмотреть возможность разрешить детям видеться с родственниками, которые «при надлежащем поощрении могут проявить интерес к ним»[91], и, наконец, клеймо бедности и стыда. В общем и целом, все было так, как описывала моя мать, но подробно запротоколировано в хронологическом порядке. Впервые то, что ей довелось пережить в госпитале для брошенных детей, подверглось категорическому и недвусмысленному осуждению.

Выводы комиссии были не менее категоричными. Государственная опека должна быть поэтапно ликвидирована и заменена системой, где детей будут принимать на усыновление или удочерение, растить в частных домах или размещать в небольших группах вместе с другими детьми разного возраста «под опеку профессионально подготовленной и сочувствующей сестры-хозяйки либо приемных матери и отца»[92]. Независимо от обстановки в отчете рекомендовалось, что «каждый осиротевший или брошенный ребенок, попадающий в поле зрения общественной опеки, должен иметь законного попечителя, который будет принимать основные решения в его жизни и нести полную ответственность за его благополучие»[93].

Самым поразительным обстоятельством для меня была дата публикации отчета: март 1945 года. Всего лишь через одиннадцать месяцев после того, как Дороти Сомс покинула госпиталь, двухсотлетняя традиция начала разрушаться. Найденышам впервые разрешили уезжать на каникулы к приемным родителям на срок до трех недель. Новоприбывшие младенцы сохраняли свои имена, и это значило, что им больше не приходилось скрывать их, опасаясь позора. Были предприняты усилия по воссоединению детей и матерей; в «Дейли телеграф» появились призывы к родителям, и был назначен уполномоченный по контакту с матерями, которые хотели увидеть своих детей.

Вскоре ежедневная жизнь госпиталя мало напоминала тот мир, в котором росла моя мать. На работу нанимали опытных учителей, добросердечных и ревностных профессионалов, которые одаривали своих подопечных нежностью и вниманием. Дети, к которым никогда не прикасались, за исключением телесных наказаний, получали объятия, слова поддержки и поцелуи на ночь, когда их укладывали в постель.

Спальни больше не были такими суровыми, так как детям разрешили иметь игрушки и другие принадлежности. В 1949 году строгое разделение полов было отменено, так что мальчики и девочки стали учиться вместе.

Моя мать была чрезвычайно обрадована, когда узнала об изменениях, наступивших в госпитале вскоре после ее отъезда:

Я прекрасно представляю, какую радость испытали мои современницы, когда им наконец разрешили свободно выходить в город по выходным дням, без присмотра и с карманными деньгами для покупок и посещения кинотеатра. Их учили ездить на велосипедах, и они могли кататься по сельским дорогам, свободные, как ветер. Их освободили от старинной буро-коричневой униформы, которую они носили день за днем и год за годом, и обеспечили современной одеждой. Теперь воспитанники имели свой голос, получали внимание и уважение.

«Подарки, которые воспринимаются как должное большинством родителей с детьми, наконец были разрешены и для детей из госпиталя», – заметила она.

Тем не менее перемены продвинулись недостаточно глубоко, чтобы удовлетворить основные потребности детей в понимании современных специалистов, и в 1954 году – через двести пятнадцать лет после издания королевского патента – «Госпиталь для содержания и образования беззащитных и брошенных маленьких детей» закрыл свои двери. В знак окончания эпохи его название было изменено, и принята новая политика с целью «уделять первостепенное внимание созданию домашней атмосферы для детей – разумеется, главным образом через воссоединение с матерями, во-вторых, через усыновление или удочерение, а в-третьих (принципиально), через выбор подходящих приемных родителей»[94].

В наши дни Корам больше не имеет подопечных на своей территории, но предоставляет ряд непосредственных услуг для уязвимых детей и их семей. Будучи одним из крупнейших независимых агентств по усыновлению и удочерению в Соединенном Королевстве, это благотворительное учреждение способствует примерно каждому десятому усыновлению или удочерению в стране. Но оно рассматривает свою роль в более широком контексте, чем размещение детей в постоянных семьях, и его программы сосредоточены на уходе за детьми с самого раннего возраста. Когда я читала описание предложений Корама – практики раннего психиатрического вмешательства, чтобы помочь детям преодолевать травму, акцент на совместном воспитании братьев и сестер, включение полового образования для детей старшего возраста, – то задавалась вопросом, были ли они включены в программу в результате уроков, извлеченных из истории госпиталя. Но независимо от того, произошло ли это в результате внутреннего развития или трудной работы над ошибками прошлого, загадочное «психологическое лечение», когда-то назначенное моей матери, навсегда осталось в прошлом.

Хотя матери так и не разрешили просмотреть все архивные материалы, описывавшие ее жизнь в госпитале, ее собственные исследования приводили к необычным и удовлетворительным результатам. Когда она прибыла по адресу Брансуик-сквер, 40, то встретилась с Дж. Г. Б. Суинли, директором и секретарем Детского фонда имени Томаса Корама, как называлось это учреждение, пока его название не сократилось до «Корама». Моя мать была очень тронута визитом и заявила, что «впервые официальный представитель госпиталя проявил такое внимание и уважение ко мне».

Мистер Суинли терпеливо выслушал рассказы моей матери о ее жизни в госпитале для брошенных детей. Потом у них завязался настоящий диалог, и она спросила его мнение о причине закрытия госпиталя. Она вспоминала ответ в нехарактерном для себя восторженном тоне: «Потому что они осознали, что дети нуждаются в ЛЮБВИ!»

Это было «необыкновенное утверждение, особенно в устах бывшего найденыша», заключила она.

Разговор произвел такое сильное впечатление, что мать решила направить пожертвование для мистера Суинли. Я обнаружила экземпляр письма, которое она получила в ответ, вложенное между страницами ее рукописи. Сумма пожертвования была закрашена.

20 июня 1977 года

Дорогие мистер и миссис Томпсон!

С вашей стороны было очень любезно прислать нам чек на … Мы чрезвычайно благодарны.

Я очень рад, что ваши визиты сюда и в Беркхамстед оказались плодотворными. Чем больше я слышу о времени, проведенном в Беркхамстеде, тем большее восхищение я испытываю к тем, кто, подобно вам, не только пережил это трудное время, но и добился успеха в жизни. Это был период крайнего упадка в истории госпиталя для брошенных детей.

Искренне ваш,

Дж. Г. Б. Суинли,

директор и секретарь

Воодушевленная проявленной добротой и новостями о реформах, моя мать продолжила погружение в историю госпиталя и вскоре узнала о другом событии, которое прошло мимо нее, – о создании ассоциации бывших найденышей под названием ассоциация «Олд Корам». Основанная в 1947 году, эта организация уже десятки лет сводила найденышей вместе для встреч и обмена историями, прежде чем моя мать узнала о ее существовании.

Поэтому в 1998 году, когда мне было тридцать два года, мать (без моего ведома) совершила еще одну поездку в Англию.

Со смешанным чувством волнения и нервозности я шла по усыпанной листьями траве Брансуик-сквер-гарденс 18 октября 1998 года, собираясь на ланч в честь основания госпиталя и в ожидании встречи хотя бы с несколькими девочками из школы… Небо было пасмурным, и я радовалась дождю, моросившему в лицо; я всегда чувствовала себя более живой в холодной влажности английского климата. Я думала о том, что, возможно, пройдя через эту самую дверь по адресу Брансуик-сквер, 40, моя мать рассталась со мной, когда мне было два месяца и один день от роду.

Я ожидала, что после входа через парадную дверь меня вежливо проводят к лестнице, идущей вниз, где ланч, несомненно, будет устроен в подвальном помещении. В конце концов, не без злопамятства думала я, разве нас, найденышей, не прятали с глаз долой большую часть нашего детства? У меня не было оснований полагать, что наш статус повысился.

Вместо этого после взволнованных узнаваний и радостных объятий в холле с парой «девочек» из школы я обнаружила, что нас ведут НАВЕРХ по великолепной лестнице с деревянными перилами, которую, как мне рассказали, удалось спасти из мальчишеского крыла старого здания госпиталя. Мы миновали исторические картины на стенах по пути на следующий этаж, где меня тепло приветствовали несколько других современниц, включая Маргарет, соучастницу моего преступления! Все это время мы оживленно делились подробностями нашей жизни и добродушно вспоминали наши школьные тяготы, кожаные ремни и розги, зверства мисс Вудворд возле плавательного бассейна и те случаи, когда нам удавалось выйти сухими из воды. Я словно во сне перенеслась во времена моей жизни в госпитале, когда меня звали Дороти Сомс.

Бывших найденышей провели в комнату, пышно обставленную антикварной мебелью, с картинами на стенах и превосходным лепным потолком с цветочным орнаментом. Около сотни мужчин и женщин смешались друг с другом, прежде чем занять места за длинными столами, накрытыми белыми скатертями.

Каким утешением должна была оказаться встреча с теми, кого она когда-то знала и потеряла, кто действительно мог понять ее прошлое! Но предстояли и другие сюрпризы. Когда моя мать заняла свое место и посмотрела на главный стол, то обнаружила, что вместе с сотрудниками администрации Корама и другими почетными гостями там находилось несколько бывших найденышей. Она не ожидала увидеть их сидящими на почетных местах и еще больше удивилась, когда они начали вставать и произносить выразительные речи.

Пока моя мать слушала, она испытывала невообразимую радость. Она отразила очарование этого вечера в следующей заключительной фразе: «Наконец-то мои дорогие найденыши обрели свое место и голос!»

Читая эти слова, я в полной мере ощутила значение этой второй поездки в Лондон; это послужило толчком для моей матери, чтобы она взяла в руки перо и бумагу и впервые попыталась рассказать свою историю, чтобы поделиться секретами, которые она скрывала в течение всей жизни.

В конце концов не только ее современники и современницы из госпиталя обрели свой голос.

Прошло более тридцати лет с тех пор, как я обнаружила свою мать в тускло освещенной комнате, заполнявшую страницы блокнота именем, которое теперь знакомо мне, как имя старой подруги. Я обещала Бернис – или Изабель, как я думала о ней, – что мы приедем в гости, и вот уже в третий раз мы с мужем отправились в Англию. На этот раз, когда самолет приближался к лондонскому аэропорту Гатвик, я ощущала спокойствие и некое чувство принадлежности, как будто возвращалась домой.

После быстрой остановки в Кораме и в музее госпиталя, где нас встретили щедрые улыбки и теплые объятия членов персонала, с которыми мы встречались во время предыдущей поездки, мы сели в поезд до Беркхамстеда, чтобы провести вечер с Лидией Кармайкл, главой ассоциации «Олд Корам» и бывшей одноклассницей моей матери.

Когда мы вышли на станции, женщина старше восьмидесяти лет направилась ко мне. Ее глаза оживленно блестели, а щеки разрумянились от холода.

– Должно быть, вы Жюстина! – воскликнула она и обняла меня. – Вы так похожи на вашу мать!

Я улыбнулась, больше не уязвленная этим сравнением и даже испытывая некоторую гордость.

Мы провели остаток дня, гуляя по старой территории госпиталя, расположенной лишь в нескольких минутах от дома Лидии. Лидия объяснила, что она не всегда жила в Беркхамстеде, но, когда появилась возможность, решила вернуться обратно.

Она не возражала против соседства с источником множества болезненных воспоминаний.

– Раньше я стыдилась моего прошлого, – пояснила она. – Мы все были такими. Но теперь я готова кричать об этом с крыши! Я горжусь быть найденышем.

Действительно, она стала местной знаменитостью. Лидия выступала с лекциями для школьных групп и гражданских организаций, делясь историями о прошлом госпиталя со всеми, кто хотел слушать. Она появлялась на телевидении и встречалась с несколькими членами королевской семьи, включая королеву, герцога Эдинбургского, принца Чарльза и герцогиню Кембриджскую[95].

Пока мы гуляли вокруг, Лидия, которая сохранила имя, полученное в госпитале вместо возвращения своего первоначального имени, делилась историями, которые были мне уже хорошо знакомы, – о том, как дети крали морковь в «Саду Победы» и дружно маршировали, когда умерла мисс Вудворд. Лидия показала мне комнату, где они проводили свои полуночные пиршества, их спальню (теперь классную комнату) и кабинет мисс Райт. Но мы решили не спускаться по крутой лестнице, которая вела в бывшее бомбоубежище, остановленные знаком, предупреждавшим об асбестовом загрязнении.

– Это были ужасающие ночи, – вспоминала она, пока мы глядели в мрачный лестничный колодец. – Сплошное безумие, понимаете? Безумие! Нам приходилось так долго идти, чтобы добраться до бомбоубежища. Вой сирен предупреждал о том, что немцы уже близко, но нас сначала заставляли построиться по двое, а потом отводили в туалет! О чем они только думали? Не о нас, это уж точно.

Я спросила, знает ли она, где мисс Райт запирала мою мать. Она не могла вспомнить, но припоминала девочку, которой было велено оставаться в классной комнате в качестве наказания. Сотрудники забыли о ней, и, хотя дверь была не заперта, она оставалась там до следующего утра в страхе, что ее накажут еще строже, если она уйдет. На следующий день ее и впрямь наказали – за то, что она ночевала в классной комнате.

Пока мы с Лидией бродили по коридорам, то время от времени подходили к обрамленным фотографиям найденышей, висевшим на стенах и напоминавшим нынешним ученикам об истории здания. На большинстве фотографий можно было видеть группы одинаково одетых девочек и мальчиков, выстроившихся перед почетными гостями в часовне или сидевших за партами в классных комнатах. На одной были изображены девочки с игрушками.

– Вот она я, – сказала Лидия, когда мы наклонились, чтобы посмотреть ближе. – Знаете, это была всего лишь постановка.

Она объяснила, что большинство фотографий было сделано для публикации в жизнерадостных газетных статьях, превозносивших достоинства госпиталя.

– Они отнимали у нас игрушки сразу же после того, как делали фотографии, – добавила она. – Они даже не позволяли нам сохранять игрушки, вот как плохо это было.

Наша беседа перетекала с одной темы на другую, когда мы проходили комнаты и залы, где когда-то так же ходила моя мать, и время от времени Лидия осведомлялась о подробностях моего проекта. Теперь она уже все знала о куче книг с загнутыми страницами и бесчисленных архивных материалах, которые я просматривала. Мое эмоциональное путешествие привело меня в эти стены.

Когда мы спускались по лестнице, я легко проводила рукой по гладким перилам, где найденыши когда-то рисковали поркой ради удовольствия съехать вниз по скользкому дереву. Лидия остановилась и посмотрела на меня.

– Ваша мать была бы очень рада знать, что вы приехали сюда, – сказала она. – Это бы многое значило для нее.

У меня подвело живот при этих словах. Она думает, что это путешествие ради любви. Как я могу сказать ей правду? Но молчание будет ложью, предательством доверия, которое оказала мне Лидия, поэтому я призналась:

– У меня с мамой были трудные отношения, – сказала я, подыскивая нужные слова. – Это было… непросто.

Я напряглась, когда она повернулась ко мне, готовясь к ожидаемому порицанию. Вместо этого Лидия улыбнулась и мягко накрыла ладонью мою руку.

– Разумеется, так оно и было, – сказала она. – Откуда ей было знать, каково быть матерью?

Это прозвучало очень просто и деловито – никаких банальностей о материнстве или историй об изначальной трудности взаимоотношений между матерью и дочерью. Я не ответила, но в этот момент во мне произошла колоссальная перемена. Вместо обычных голосов, заполнявших мою голову, проклинавших и одновременно защищавших меня, наступила удивительная тишина.

Когда я собралась с духом, то спросила Лидию, помнит ли она тот день, когда моя мать уехала жить к своей биологической матери.

– Тогда мы называли это «востребованием», но подобные вещи случались очень редко. На моей памяти случай твоей матери был самым первым. Это случилось снова, уже после отъезда Дороти, но в тот раз нам ничего не стали говорить. Была одна девочка, примерно нашего возраста. Вчера она была, а на следующий день исчезла. Просто растворилась в воздухе! Прошли годы, прежде чем мы выяснили, что с ней случилось, что она была востребована своей матерью. Я слышала, что из этого ничего не вышло. Ее мать была ужасной женщиной и плохо обращалась с дочерью. Впрочем, так нередко бывает. Думаю, прошло слишком много времени, чтобы снова быть вместе.

– А вам известно, что произошло с моей матерью после ее отъезда? Какой была ее жизнь вместе с родной матерью?

– Не вполне уверена, но знаете, она прислала мне свою книгу. Возможно, книга сейчас у меня.

Это была та самая книга, которую мать прислала мне много лет назад… Но может быть, у Лидии сохранился полный вариант?

– Вы с Патриком можете зайти к нам на чашку чая, а я поищу ее.

Мы с Патриком опустились на мягкий диван в уютной гостиной Лидии, пока ее муж Дон подавал нам чай и пирожные. Пока мы ждали Лидию, Дон рассказал, что он тоже вырос сиротой, получившим воспитание в детском доме в Индии. Лидия с Доном были женаты шестьдесят лет, и я задавалась вопросом, были ли их детские утраты причиной создания необычной душевной связи, как в случае с моими родителями.

Я слушала истории Дона о его индийском детстве, но мне было трудно сосредоточиться. Подвергла ли моя мать цензуре книгу Лидии, как это произошло с моей рукописью? А если нет, узнаю ли я правду об этих пропущенных годах?

– Вот она! – воскликнула Лидия, появившись в комнате с широкой улыбкой на лице. Я сразу же узнала пачку бумаги в ее руках как те самые страницы, которые были получены мною от матери. Но когда я пролистала машинописную рукопись, то увидела то же примечание к главе о Шропшире: «Не включено в текст книги».

Лидия была озадачена тем, что моя мать решила скрыть подробности своего воссоединения.

– Это странно. Мы вместе прошли через многое. Интересно, о чем она не хотела рассказывать?

Моя мать делилась историями о побоях и жестокости, о стыде и позоре. Какие секреты на отсутствующих страницах могли быть хуже того, в чем она уже призналась? Если она не могла делиться своими тайнами с девочками, которые страдали рядом с ней все эти годы, то с кем она могла поделиться?

Мы попрощались с Лидией с обещаниями оставаться на связи. Той ночью я ворочалась с боку на бок с острым осознанием того, что путешествие близится к концу.

Но прежде, чем оно закончилось, была еще одна остановка.

На следующее утро мы с Патриком прибыли на Юстонский вокзал, чтобы поймать поезд до Полгейта – городка в паре часов езды от Лондона, где жила Изабель, которую теперь называли Бернис. Я просматривала громадную таблицу расписания на вокзальном атриуме в поисках нужной платформы. Не в силах ничего найти, я обратилась к мужчине в форме кондуктора.

– Вы приехали не на тот вокзал, – объяснил он. – Ваш поезд отходит с вокзала Виктория.

Всплеск адреналина, напитанный тревогой, ударил с такой силой, что у меня закружилась голова. Как я могла совершить такую глупую ошибку? Что со мной не так? Но прежде чем мой разум канул во тьму, я ощутила руку Патрика у меня на плече.

– Все будет хорошо.

– Мне нужно было перепроверить вчера вечером, – горячо возразила я. – Это я виновата. Что, если мы не успеем на поезд? Что, если мы не встретимся с Бернис после того, как проделали такой путь, и больше никогда не увидим ее?

Пока в моей голове крутились бесконечные сценарии, проистекавшие от моей небрежности, Патрик потянул меня к себе и прижался лбом к моему лбу, чтобы я могла слышать его сквозь гомон одного из самых оживленных вокзалов Лондона. Мое сердцебиение успокаивалась, пока я слушала его голос. Люди проходили мимо, но их силуэты сливались в сплошное пятно.

– Ты не виновата. В конце концов, ты человек. Все будет хорошо.

Есть люди, которые сомневаются в том, что их мужья или жены любят их. Я не одна из таких людей. Патрик любит меня даже сильнее, чем в тот день, когда мы пошли под венец, и я уверена в этом. Я вижу это в том, как он смотрит на меня – не когда я наряжаюсь для выхода в свет или смеюсь над одной из его глупых шуток, – но когда я пребываю в темной бездне сомнений.

В первые годы наших отношений я противилась его нежным словам, позволяя себе блуждать по давно наезженным колеям, где я рефлекторно оценивала виновность или невиновность по малейшим проступкам. Но Патрик показал мне другой путь, парадигму, не основанную на концепции вины. «Любовь – это не про вину», – часто говорит он. Я заключила нелегкое перемирие с голосами из моего прошлого, и мне нужна постоянная бдительность, чтобы держать их в узде. Я редко испытываю деструктивные эмоции, одолевавшие меня в ранние зрелые годы, но это достижение я приписываю опытному психотерапевту. Однако любовь Патрика дает мне возможность смотреть на себя с состраданием. Теперь я смотрюсь в зеркало с незнакомой уверенностью и восхищаюсь своими темно-русыми волосами и зелено-голубыми глазами или горжусь своими достижениями. И чаще, чем раньше, я позволяю себе допустить несколько ошибок.

Мы успели на вокзал Виктория за считаные секунды до отбытия поезда и через полтора часа приехали в Полгейт. Изабель, или Бернис, как она предпочитает себя называть, встретила нас на станции и поспешила ко мне, как будто мы были старинными подругами. Она была миниатюрной и хрупкой, меньше пяти футов ростом. Ее голос звучал тихо, но, как я убедилась, ее юмор был весьма острым.

Нам удалось пообедать в скромном сельском особняке, превращенном в ресторан, где мы с Патриком внимательно слушали, как Бернис рассказывала истории о своем детстве и о жестоком безразличии сотрудников госпиталя. Потом мы отправились в ее маленькую, но уютную квартиру. Бернис показала нам коллекцию статуэток, тщательно выстроенных на серванте в гостиной. Она взяла две пятидюймовые куколки, изображавшие мальчика и девочку, одетых в характерную буро-коричневую форму с белыми фуражками, которые носили найденыши. Пока Бернис качала их на руках, она что-то шептала им, называя каждую по имени – Изабель, ее собственное детское имя, потом имя мальчика, который был объектом ее школьной влюбленности. Я представляла, как они украдкой обменивались взглядами через проход в часовне, рискуя наказанием за крошечную частицу радости в унылом повседневном существовании. Бернис так никогда и не вышла замуж, но ее глаза сияли, когда она перешептывалась с фигурками.

Остаток вечера был проведен за чаем, когда мы все больше узнавали о Бернис и о ее жизни в госпитале. В четырнадцать лет ее поместили в качестве домашней работницы в дом со множеством слуг, где она мыла полы и меняла постельное белье для богатой семьи.

– Это было просто ужасно, и через полгода я решила, что с меня достаточно, – сказала она. – В один прекрасный день я заявила, что они с таким же успехом могут сами делать уборку в своем доме, – она захихикала, когда рассказывала об этом, и застенчиво прикрыла рот ладонью. – И я сказала администрации госпиталя, что они могут забыть о своих планах поместить меня в другой дом, потому что с ними я тоже покончила!

Бернис была не одинока в своем восстании против того жизненного пути, который распорядители госпиталя уготовили для нее. Лидия, с которой мы встречались раньше на той неделе, с гордостью приняла свой статус незаконнорожденного ребенка и отказалась от навязанного представления, будто ее происхождение является постыдным секретом. И разумеется, была еще моя мать, которая вопреки всему добилась своего: вышла замуж за американского военнослужащего и стала богатой превыше любых мечтаний. Мне встречались и другие истории о найденышах, которые становились медсестрами, учителями и инженерами, жили в счастливом браке и имели детей. Хотя никому из них не удалось избежать болезненных воспоминаний о прошлом, меня поразило, как много найденышей не просто смогли выжить, но и добились многого в своей жизни.

Когда сгустились сумерки, мы с Бернис продолжали уютно беседовать, словно старые подруги, вспоминающие былые дни. Время от времени я проговаривалась и называла ее Изабелью вместо Бернис, но она не возражала.

– Мне никогда особенно не нравилось имя «Изабель», но теперь я изменила свое мнение. Это имя вызывает воспоминания о вашей матери, моей дорогой подруге, и оно вернулось ко мне благодаря этой чудесной встрече с вами.

Бернис настояла на своем желании проводить нас на железнодорожную станцию. День был холодный и ветреный, над нами собирались грозовые облака, но мне было приятно и тепло, пока мы шли бок о бок. Мы попрощались, и, когда я уже собиралась пройти через турникет, Бернис позвала меня к себе и прошептала на ухо:

– Я знала, что это вы, когда впервые увидела вас на станции. Я сказала себе: «Да, это она. Это Дороти».

Слезы струились по моим щекам, когда мы с Патриком стояли на платформе, и порывы холодного ветра обжигали лицо. Но я не обращала на это внимания, пока входила в поезд, который увез нас в Лондон.

18

Любовь

Мне приснилась моя мать.

Я сидела в любимой комнате в доме моего детства – в маленькой и уютной комнате для завтрака, лишенной показного великолепия в остальной части дома. Здесь был овальный дубовый стол, окруженный четырьмя деревянными стульями, а единственным украшением служила простая ваза с розой из материнского сада. Вдоль одной стороны комнаты тянулся ряд окон с белыми тюлевыми занавесками, пропускавшими утренний свет, и в этом мягком сиянии находилась моя мать, сидевшая напротив меня. Ее лицо было спокойным, без обычных грозных признаков в виде нахмуренного лба или поджатых губ. Рядом с ней стояла оловянная чайная кружка, и мы обе прихлебывали горячий чай, пока я слушала, как она рассказывала мне истории о своем детстве. Я лишь однажды перебила ее, чтобы задать вопросы, которые многократно повторялись у меня в голове. Моя бабушка знала обо мне? Почему ты не рассказывала мне о ней? Как ты добралась до Сан-Франциско? Кто научил тебя рисовать и играть на фортепиано?

Во сне она терпеливо отвечала на мои вопросы, пока наконец, опустошенная, но с ощущением внутреннего покоя, которое я редко испытываю в бодрствующем состоянии, я осознала, что на самом деле не представляла всего, что ей довелось пережить. Я посмотрела на нее и улыбнулась. Она улыбнулась в ответ.

В реальной жизни мы с матерью никогда не разговаривали о ее прошлом под именем Дороти Сомс. Ни когда я впервые увидела это имя в девятнадцать лет, ни когда она обратилась ко мне со своей рукописью десять лет спустя, ни после того, как болезнь Альцгеймера начала по кусочкам разрушать ее память.

Я часто думаю о том, какими могли бы быть наши отношения, если бы я осмелилась задать эти вопросы, а она набралась бы мужества ответить на них. Но к тому времени, когда во мне наконец-то проснулся интерес к ее прошлому, было уже слишком поздно.

Мне позвонили после полудня во вторник: оставалось мало времени. Состояние моей матери, которая теперь находилась в центре сестринского ухода за больными с расстройствами памяти, резко ухудшилось, и прогнозы оставляли ей не более нескольких дней жизни.

Мой отец находился неподалеку, в доме моей сестры в Нью-Орлеане, куда мы переселили родителей, когда они уже больше не могли ухаживать за собой. В эти последние годы я часто навещала их и приезжала каждые несколько недель. Когда мою мать перевели в специализированное учреждение, я наконец-то смогла встречаться с отцом наедине, впервые за последние десять лет. Но наши встречи были сладостно-горькими, иногда наполненными ощутимым сожалением, и его девяностолетний ум утратил свою характерную остроту.

Визиты к моей матери продолжались не более часа или около того. Первая лечебница, куда ее поместили, могла похвастаться множеством удобств, внимательными сотрудниками, прогулками и ежедневными осмотрами. Комнаты были просторными и хорошо освещенными, коридоры продуманно украшены образцами одежды и антикварными вещицами 1930-х и 1940-х годов – согласно теории, окружение знакомыми предметами из прошлого оказывало успокаивающее воздействие на людей с болезнью Альцгеймера. Но за несколько дней до смерти матери, когда ее состояние ухудшилось, ее перевели в другое заведение, унылое и безрадостное, с зелеными больничными стенами и более строгими правилами ухода, где постояльцам редко удавалось выходить на солнечный свет. Я иногда гадаю, могло ли это место напоминать моей матери госпиталь для брошенных детей и могло ли ощущение изоляции от внешнего мира возвращать ее к самым мрачным воспоминаниям детства, даже если они ускользали от нее. За несколько недель до ее смерти мне сообщили, что мать начала возмущаться, чувствуя себя запертой в ловушке. Она целенаправленно приходила в кабинет администратора, с дерзким видом спускала трусы и мочилась прямо посередине комнаты. В то время это лишь позабавило меня. Но оглядываясь назад, я полагаю, что это был последний момент демонстративного неповиновения для моей матери. Может быть, она видела перед собой строгое лицо мисс Райт, когда презрительно опустошала свой мочевой пузырь?

К тому времени, когда я приехала к ней с визитом, который оказался последним, она уже не разговаривала. Ее лицо осунулось и заострилось, дыхание было хриплым и прерывистым, голова слегка склонилась набок. Медсестра иногда промокала ей губы гигиенической салфеткой или поправляла подушку, чтобы пристроить ее поудобнее. Сцена была почти невыносимой, но я знала, что нужно делать. Я подошла к кровати и посмотрела на руку моей матери, морщинистую и усеянную коричневыми старческими пятнами. Я взяла ее руку в свою, легко сжала и прошептала: «Я люблю тебя, мама».

Мои слова были ложью, бальзамом для старой умирающей женщины.

После этого не оставалось ничего иного, кроме как сидеть и наблюдать за медленным умиранием моей матери. Внезапно ее голова резко повернулась ко мне, и она посмотрела мне в глаза. Она как будто хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни слова, и только слезинка скатилась по ее щеке.

Через несколько минут она умерла.

В то время я не знала, что происходило с ней в детстве и ее раны были слишком глубоки, чтобы видеть дальше пределов, установленных ее душевными страданиями. Я могу лишь надеяться, что моя ложь оказалась достаточно убедительной и мать умерла с верой в мою любовь.

Теперь я понимаю, почему так остро горевала по ее смерти, почему боль курсировала по моему телу, оставляя меня измученной и опустошенной еще несколько недель после того, как она в последний раз закрыла глаза. Я оплакивала не утрату того, что имела, а то, что было отнято у меня прежде, чем я сделала свой первый вдох или первые шаги.

Грустно не испытывать любви к своей матери. Хотя я надеялась, что мои чувства изменятся, любовь нельзя принудить или выдумать. Возможно, моя мать была не единственной, чьи раны оказались слишком глубокими для исцеления.

Но в своих поисках знаний о прошлом моей матери я осознала, что познакомилась с совершенно особенным человеком. С той, кого я хотела обнимать, утешать и защищать. Это была девочка с россыпью веснушек и шелковистыми темно-русыми волосами, смелая, и неистовая, и – как ни странно это может показаться – исполненная мечтаний. Со временем я полюбила эту маленькую девочку.

Ее звали Дороти Сомс.

Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить свою талантливую издательскую команду: Сару Нельсон из Harper, Сару Сэвитт и Розу Томашевскую из Virago и моего агента Молли Глик из Creative Artists Agency за их внимательное чтение, проницательные замечания и непоколебимую поддержку.

Особые благодарности Кораму, в частности Вэл Пэйман за наставление на верный путь; Лидии Кармайкл и Бернис Каннингем, одноклассницам моей матери в госпитале, показавшим мне смысл мужества и стойкости; Элисон Дюк из музея госпиталя, Кэтрин Хогг из управления наследием Генделя, сохраненного генералом Коком, и Дженис Брайт, которые щедро делились со мной своим временем, подтверждая подробности, похороненные в прошлом, а также школе Эшлинс, позволившей мне бродить по комнатам и коридорам, где когда-то проходила моя мать.

Моя вечная благодарность Ариэлле Экстнат и Саванне Ашур за их глубокомысленные замечания и неизменное остроумие.

Благодарю всех, кто слушал, читал, советовал и поощрял меня, включая Майкла Алевара, Лизу Бадо, рабби Марка Блума, Лизу Пуджоль Бо, Джона Кобурна, клан Коэнов (Кара, Дэн, Иен, Джен, Кэтлин, Мэг, Пол и Тесла), Лауру Койл, Полу Дерроу, Алекса Джорджевича, Самуэлу Экстат, Ицхака Эпштейна, Энджи Феллоуз, Зою Ли Фрэнсис, семью Форт, Нэнси Фенер, Сару Гилл, Холлис Гиллеспи, Мэри Гришэм, Денана Хэнсона, Кэтрин Хугреверф, Анжелу Ханникатт, Сондру Джервис, Лизу Керн, Лору Клейн, Лизу Макин, Джулию Мэйфилд, Кэролайн Мэрчисон, Дарси и Джорджа Николс, Эмили Райдер, Эмили Парадайз, Робина Стейнберга-Эпштейна, Миджа и Джона Свит, Т. Эдварда Смита, Дэвина Генри Стерри, Олив Стерри, Сьюзи Субетт, Валерию Сутэ, Скотта Сайкса, Эшлия Ванн и Кэрри Барбор Захаби.

Мне никогда не отблагодарить моего мужа Патрика за постоянную поддержку и демонстрацию того, что настоящая и безусловная любовь существует на самом деле.

Исходные материалы и выборочная библиография

Я бы никогда не смогла сложить воедино историю моей матери, если бы она не предприняла героический шаг по описанию подробностей своего нелегкого детства. Мне удалось сопоставить ее воспоминания с разными источниками, включая архивные материалы Корама и Лондонского столичного архива, наряду с интервью с бывшими найденышами и историками.

Музей госпиталя оказал бесценную помощь в моих усилиях воссоздать повседневную жизнь найденышей, особенно в рамках проекта «Голоса найденышей», основанного на интервью с 74 мужчинами и женщинами, которые находились под опекой госпиталя в XX веке, между 1912 и 1954 годами.

Я также читала десятки книг, статей, брошюр и других материалов, которые по большей части перечислены внизу, но некоторые из них заслуживают особого упоминания. Они были моими постоянными спутниками, всегда находились под рукой; уголки страниц были загнуты, поля были испещрены моими пометками. Вот эти книги:

Список использованной и рекомендованной литературы на русском языке

Боулби, Джон. Привязанность / Джон Боулби. – Москва: Гардарики, 2003.

Диккенс, Чарльз. Американские заметки. Картины Италии. Собрание сочинений. В 30 томах. Том 9 / перевод с английского Т. Кудрявцевой и А. С. Бобовича; комментарии Н. Б. Исачкиной и А. С. Бобовича; иллюстрации К. Стэнфилд [и др.] / Чарльз Диккенс. – Москва: Гослитиздат, 1958.

Диккенс, Чарльз. Приключения Оливера Твиста / Чарльз Диккенс. – Москва: Эксмо, 2022.

Этвуд Маргарет. Рассказ Служанки / Маргарет Этвуд. – Москва: Эксмо, 2016.

Список использованной и рекомендованной литературы на иностранном языке

Bernard, Sir Thomas. An Account of the Foundling Hospital in London, for the Maintenance and Education of Exposed and Deserted Young Children, 2nd ed. London: Thomas Jones, 1799.

Berry, Helen. Orphans of Empire: The Fate of London’s Foundlings. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Blum, Deborah. Love at Goon Park: Harry Harlow and the Science of Affection. New York: Basic Books, 2011.

Boylston, Arthur. “William Watson’s Use of Controlled Clinical Experiments in 1767.” Journal of the Royal Society of Medicine 107, no. 6 (June 2014): 246–48.

Brownlow, John. The History and Objects of the Foundling Hospital: With a Memoir of the Founder. London: C. Jacques, 1881.

Cadogan, William. An Essay upon Nursing and the Management of Children, From their Birth to Three Years of Age, 2nd ed. London: J. Roberts, 1748.

Campanella, Richard. Lincoln in New Orleans: The 1828–1831 Flatboat Voyages and Their Place in History. Lafayette: University of Louisiana at Lafayette Press, 2010.

Carrington, Paul D. “Asbestos Lessons: The Unattended Consequences of Asbestos Litigation.” Review of Litigation 26, no. 3 (Summer 2007): 583–611.

Curtis, Myra, et al. Report of the Care of Children Committee. London: His Majesty’s Stationery Office, 1946.

Dear, I.C.B. and Foot, M.R.D. The Oxford Companion to World War II. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Dickens, Charles. “Received, A Blank Child.” Household Words 7, no. 156 (March 1853): 49–53.

Dolan, Alice. “The Fabric of Life: Linen and Life Cycle in England, 1678–1810.” PhD diss., University of Hertfordshire, 2015.

Foundling Hospital. A Copy of the Royal Charter, Establishing an Hospital for the Maintenance and Education of Exposed and Deserted Young Children. London: J. Osborn, 1739.

Foundling Hospital. Regulations for Managing the Hospital for the Maintenance and Education of Exposed and Deserted Young Children: By Order of the Governors of the Said Hospital. London: Foundling Hospital, 1757.

Foundling Hospital. “Rules for the Admission of Children.” As provided to Lena Weston, January 4, 1932.

Foundling Museum. Foundling Voices: An Oral History Project of the Foundling Museum. London: Foundling Museum, 2011.

Gardiner, Juliet. The Blitz: The British under Attack. London: HarperPress, 2011.

Gärtner, Niko. Operation Pied Piper: The Wartime Evacuation of Schoolchildren from London and Berlin, 1938–1946. Charlotte, NC: Information Age, 2012.

Grassian, Stuart. “Psychopathological Effects of Solitary Confinement.” American Journal of Psychiatry 140 (November 1983): 1450–54.

Das Gupta, Jyoti Bhusan, ed. Science, Technology, Imperialism and War. History of Science, Philosophy, and Culture in Indian Civilization, vol. 15, pt. 1. New Delhi: Pearson & Longman, 2007.

Hanway, Jonas. A Candid Historical Account of the Hospital for the Reception of Exposed and Deserted Young Children; […] with a Proposal for Carrying a New Design into Execution, 2nd rev. ed. London: G. Woodfall and J. Waugh, 1760.

Hanway, Jonas. An Essay on Tea: Considered as Pernicious to Health, Obstructing Industry, and Impoverishing the Nation. London: H. Woodfall, 1756.

Hanway, Jonas. A Review of the Proposed Naturalization of the Jews; Being an Attempt at a Dispassionate Enquiry, 2nd ed. London: J. Waugh, 1753.

Hanway, Jonas. Solitude in Imprisonment: With Proper Profitable Labour and a Spare Diet, the Most Humane and Effectual Means of Bringing Malefactors, Who Have Forfeited Their Lives, or Are Subject to Transportation, to a Right Sense of Their Condition. London: F. Bew, 1776.

Holden, Katherine. The Shadow of Marriage: Singleness in England, 1914–1960. Manchester, England: Manchester University Press, 2007.

Johnson, David Alan. The Battle of Britain and the American Factor, July – October 1940. Conshohocken, PA: Combined Publishing, 1998.

Jungnickel, Christa, and Russell McCormmach. Cavendish: The Experimental Life. Bucknell, PA: Bucknell Press, 1999.

Kaplan, E. Ann. Motherhood and Representation: The Mother in Popular Culture and Melodrama. London: Routledge, 1992.

Kellermann, Natan. “Transmission of Holocaust Trauma – An Integrative View.” Psychiatry: Interpersonal and Biological Processes 64, no. 3 (February 2001): 256–67.

Levene, Alysa. Childcare, Health and Mortality at the London Foundling Hospital, 1741–1800. Manchester, England: Manchester University Press, 2007.

McClure, Ruth. Coram’s Children: The London Foundling Hospital in the Eighteenth Century. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

Mignot, Jean-Francois. “Child Adoption in Western Europe, 1900–2015.” In Cliometrics of the Family, edited by Claude Diebolt, Auke Rijpma, Sara Carmichael, Selin Dilli, and Charlotte Störmer, 333–66. New York: Springer, 2019.

Mortimer, Gavin, “Cat’s Eyes: John Cunningham’s Wartime Nickname Concealed a Vital Military Secret – The Invention of Airborne Radar.” Air & Space, November 19, 2010. https://www.airspacemag.com/history-of-flight/cats-eyes-72622832/.

Neal, Toby, “Happy Memories of a Shropshire Wartime Evacuee.” Shropshire Star, Shropshire February 2, 2014.

Oliver, Christine, and Peter Aggleton. Coram’s Children: Growing Up in the Care of the Foundling Hospital, 1900–1955. London: Coram Family, 2000.

Peters, Ellis, and Roy Morgan. Shropshire: A Memoir of the English Countryside. New York: Mysterious Press, 1992.

Pugh, Gillian. London’s Forgotten Children: Thomas Coram and the Foundling Hospital. Stroud, England: History Press, 2007.

Ross, Stewart. Rationing at Home in World War Two. London: Evans Brothers, 2005.

Sheetz-Nguyen, Jessica A. “Calculus of Respectability: Defining the World of Foundling Hospital Women and Children in Victorian London.” Annales de demographie historique 2, no. 14 (2007): 13–36.

Sheetz-Nguyen, Jessica A. Victorian Women, Unwed Mothers and the London Foundling Hospital. New York: Continuum International, 2012.

Schmidt, William E. “Two ‘Jovial Con Men’ Demystify Those Crop Circles in Britain.” New York Times, September 10, 1991.

Silverman, Mark E. “The Tradition of the Gold-Headed Cane.” The Pharos of Alpha Omega Alpha Honor Medical Society, Winter 2007, 42–46.

Stopes, Marie. Married Love. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Tarullo, Amanda, Jelena Obradović, and Megan R. Gunnar. “Self-Control and the Developing Brain.” Zero to Three 29, no. 3 (January 2009): 31–37.

Taylor, James Stephen. Jonas Hanway, Founder of the Marine Society: Charity and Policy in Eighteenth-Century Britain. London: Scholar Press, 1985.

US War Department. Instructions for American Servicemen in Britain. Washington, DC: US War Department, 1942. Reproduced from the original typescript, Oxford, England: Bodleian Library, 2004.

Wagner, Gillian. Thomas Coram, Gent., 1668–1751. Woodbridge, England: Boydell Press, 2015.

Williams, Edward Huntington, and Henry Smith Williams. A. History of Science. Vol. 2. New York: Harper & Brothers, 1904.

Wimperis, Virginia. The Unmarried Mother and Her Child. London: Sir Halley Stewart Trust, 1960.

Zunshine, Lisa. Bastards and Foundlings: Illegitimacy in Eighteenth-Century England. Columbus: Ohio State University Press, 2005.

Об авторе

Жюстина Коэн – адвокат и защитница окружающей среды, которая потратила более двадцати лет на разоблачение корпоративной коррупции и призвание к ответственности производств, загрязняющих природу. Выпускница Беркли и Дьюкского юридического колледжа. Она живет в Атланте, штат Джорджия, вместе со своим мужем. «Чужое имя» – первая книга автора.

Иллюстрации

Примечания

1

Хэки-сэк, или «подбрасывание мешочка», – игра, в которой несколько участников становятся в круг и ногами отбивают тканевый мешочек, наполненный бобами. – Прим. пер.

2

Американский аукционный дом, основанный Уильямом Баттерфилдом в 1865 году. Сейчас входит в структуру eBay. – Прим. пер.

3

Госпиталь для брошенных детей в Лондоне, основанный капитаном Томасом Ко́рамом в 1739 году, был предназначен для «ухода за маленькими детьми, оставшимися без попечительства, и их последующего воспитания». В то время слово «госпиталь» толковалось в широком смысле от англ. hospitality, то есть «гостеприимство», и в этом смысле госпиталь можно было называть «странноприимным домом». Госпиталь принимал на воспитание младенцев до шести месяцев от роду; исключения бывали только для сирот. Его воспитанников устраивали на работу с шестнадцати лет. – Прим. пер.

4

Foundling Hospital, A Copy of the Royal Charter, Establishing an Hospital for the Maintenance and Education of Exposed and Deserted Young Children (London: J. Osborn, 1739), 1.

5

Нувори́ш – быстро разбогатевший человек из низкого сословия.

6

Foundling Hospital, “Rules for the Admission of Children,” as provided to Lena Weston, January 4, 1932.

7

«Уолдорф-Астория» – отель в Нью-Йорке, который на момент постройки был самым высоким зданием в мире. В нем впервые провели электричество во всех номерах, а женщинам позволяли проходить через главный вход без сопровождения мужчин. Отель предоставлял услуги регулярного обслуживания номеров, что было также новшеством в гостиничном бизнесе. – Прим. ред.

8

Marie Stopes, Sex and the Young (London: Gill Publishing Co. Ltd., 1926), 134, quoted in Ross McKibbin, introduction to Married Love, by Marie Stopes (Oxford: Oxford University Press, 2004), xvi.

9

John Bowlby, Maternal Care and Mental Health (World Health Organization, Geneva H.M.S.O. 1952), 93, quoted in Virginia Wimperis, The Unmarried Mother and Her Child (London: Sir Halley Stewart Trust, 1960), 95.

10

John Brownlow, The History and Objects of the Foundling Hospital: With a Memoir of the Founder (London: C. Jacques, 1881), 3.

11

Там же.

12

Foundling Hospital, “Rules for the Admission of Children,” (emphasis in original).

13

Такие предметы назывались «токенами», или «талисманами». По прошествии нескольких лет мать имела право выкупить своего ребенка, заплатив за годы обучения и воспитания в госпитале. Для бедных женщин единственным подтверждением их личности и права на выкуп были такие «талисманы». – Прим. пер.

14

Foundling Hospital, Regulations for Managing the Hospital for the Maintenance and Education of Exposed and Deserted Young Children: By Order of the Governors of the Said Hospital (London: Foundling Hospital, 1757), 34.

15

Report of the Gentlemen Appointed. to Consider of a General Plan,” Report of the General Committee, p. 5, FHL 41, item 1, quoted in Ruth McClure, Coram’s Children: The London Foundlin Hospital in the Eighteenth Century (New Haven, CT: Yale University Press, 1981), 46.

16

Здесь – договоренность между владельцами автомобилей о поочередном развозе детей на занятия и обратно. – Прим. пер.

17

Упрощенная разновидность бейсбола с участием женщин. – Прим. пер.

18

Сьюзен Браунелл Энтони (1820–1906) – американская активистка и борец за права женщин в США, сыгравшая видную роль в движении суфражисток. – Прим. пер.

19

Солиситор – адвокат, представляющий интересы клиентов в судах нижней инстанции. – Прим. пер.

20

Jonas Hanway, A Candid Historical Account of the Hospital for the Reception of Exposed and Deserted Young Children […] with a Proposal for Carrying a New Design into Execution, 2nd rev. ed. (London: G. Woodfall and J. Waugh, 1760), 16.

21

McClure, Coram’s Children, 9–10.

22

Thomas Bernard, An Account of the Foundling Hospital in London, for the Maintenance and Education of Exposed and Deserted Young Children, 2nd ed. (London: Thomas Jones, 1799), 4–5.

23

1 фунт – 0,45 килограмма. – Прим. ред.

24

Домбури – японское блюдо, получившее свое название по посуде, в которой подается. Чаша домбури вмещает около двух стандартных порций риса, поверх которого кладутся различные добавки: мясо, рыба, яйца, овощи или какой-либо другой гарнир. – Прим. пер.

25

Разновидность лапши с соевым соусом. – Прим. пер.

26

Скребл – игра в слова, примерный аналог «балды». – Прим. пер.

27

Недотрога – род цветковых растений семейства Бальзаминовые. Род включает около 500 видов, широко распространенных в Северном полушарии и тропиках. – Прим. пер.

28

1 квадратный фут – 0,093 квадратных метра. – Прим. ред.

29

Американские компании, специализирующиеся на продаже предметов роскоши. – Прим. пер.

30

Foundling Hospital, Regulations, 50.

31

Патернализм (от лат. patemitas – отцовство) – система, принципы и практика государственного управления, построенного по парадигме воспитания и контроля отца над детьми в патриархальной семье. Иными словами, когда младшие строго подчиняются старшим и взамен получают покровительство. – Прим. ред.

32

Там же.

33

Porcupinus Pelagius [pseud.], “The Scandalizade: A Panegyri-Satiri-Serio-Comi-Dramaticи Poem” (London, 1950), quoted in McClure, Coram’s Children, 105.

34

Foundling Hospital, Regulations, 49.

35

Там же.

36

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков, – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября. – Прим. пер.

37

McClure, Coram’s Children, 229–30.

38

Psalms, Hymns and Anthems Used in the Chapel of the Hospital for the Maintenance & Education of Exposed & Deserted Young Children (London, 1744), 66, quoted in McClure, Coram’s Children, 232.

39

Charles Dickens, Oliver Twist (New York: Shine Classics, 2014), 7 (курсив в оригинале).

40

Там же, 166.

41

«Рассказ служанки» – антиутопический роман канадской писательницы Маргарет Этвуд, опубликованный в 1985 году. – Прим. пер.

42

Foundling Hospital, Regulations, 39.

43

Там же, 17.

44

Jonas Hanway, A Review of the Proposed Naturalization of the Jews; Being an Attempt at a Dispassionate Enquiry, 2nd ed. (London: J. Waugh, 1753), 25 (курсив в оригинале).

45

Там же.

46

Jonas Hanway, Solitude in Imprisonment: With Proper Profitable Labour and a Spare Diet, the Most Humane and Effectual Means of Bringing Malefactors, Who Have Forfeited Their Lives, or Are Subject to Transportation, to a Right Sense of Their Condition (London: F. Bew, 1776), 109.

47

Там же, 105.

48

Minutes of the General Committee, Foundling Hospital, 15:284, quoted in McClure, Coram’s Children, 234.

49

Charles Dickens, American Notes for General Circulation (London: Chapman and Hall, 1842; rpt., London: Penguin Classics, 2004), 111–12.

50

1 дюйм = 2,54 сантиметра.

51

Deborah Blum, Love at Goon Park: Harry Harlow and the Science of Affection (New York: Basic Books, 2011), 218.

52

Там же, 219.

53

Minutes of the General Committee, Foundling Hospital, 3:30, quoted in McClure, Coram’s Children, 233.

54

Christine Oliver and Peter Aggleton, Coram’s Children: Growing up in the Care of the Foundling Hospital, 1900–1955 (London: Coram Family, 2000), 35.

55

Там же.

56

Blum, Love at Goon Park, 145.

57

William Cadogan, An Essay upon Nursing and the Management of Children, From their Birth to Three Years of Age, 2nd ed. (London: J. Roberts, 1748) 10.

58

Там же, 3.

59

Там же.

60

Там же, 21.

61

McClure, Coram’s Children, 124.

62

Charles Dickens, “Received, A Blank Child,” Household Words 7, no. 156 (March 1853), 53.

63

Там же, 50–51

64

Letter from Secretary to Mrs. Storer, Nov. 17, 1852, Letterbook A/FH/66/002/011/:1849–53, London Metropolitan Archives, quoted in Gillian Pugh, London’s Forgotten Children: Thomas Coram and the Foundling Hospital (Stroud, England: History Press, 2007), 84.

65

Pugh, London’s Forgotten Children, 106.

66

Там же.

67

Там же, 106–107.

68

James C. Humes, Speak Like Churchill, Stand Like Lincoln: 21 Powerful Secrets of History’s Greatest Speakers (New York: Three Rivers Press, 2002) 116.

69

Juliet Gardiner, The Blitz: The British under Attack (London: HarperPress, 2011), 193.

70

Там же.

71

Там же, 197.

72

Подробнее об этом вы можете почитать в книге Марка Уолинна «Это началось не с тебя. Как мы наследуем негативные сценарии нашей семьи и как остановить их влияние». – М.: Бомбора, 2020. – Прим. ред.

73

Cadogan, An Essay upon Nursing, 14.

74

Pugh, London’s Forgotten Children, 58.

75

Cadogan, An Essay upon Nursing, 17–19.

76

Там же, 5.

77

Там же.

78

1 унция – 28,35 грамма. – Прим. ред.

79

В Великобритании 1 пинта = 568,26 миллилитров. – Прим. ред.

80

US War Department, Instructions for American Servicemen in Britain (Washington, DC: US War Department, 1942; reproduced from the original typescript, Oxford, England: Bodleian Library, 2004), 3.

81

Там же, 5

82

Там же, 20.

83

Моди́стка (устар. от фр. modiste) – мастерица по изготовлению женских шляп, а также женского платья и белья.

84

Helen Berry, Orphans of Empire: The Fate of London’s Foundlings (Oxford: Oxford University Press, 2019), 222.

85

Там же, 223.

86

Minutes of the General Committee, Foundling Hospital, 13:162–63, 243, quoted in McClure, Coram’s Children, 134–35.

87

Стипль-чез, или скачки с препятствиями, – это один из самых зрелищных видов конно-спортивных соревнований, требующий от лошади невероятной силы, резвости и выносливости. Считается очень интересным для людей, но травмоопасным для лошадей. На соревнования допускаются только зрелые, опытные и умные животные. – Прим. ред.

88

Care of Children Committee (Myra Curtis, chair), Report of the Care of Children Committee, Cmd. 6922 (London: His Majesty’s Stationery Office, 1946), 53.

89

Там же, 160.

90

Там же, 70.

91

Там же, 60.

92

Там же, 160.

93

Там же, 138.

94

Pugh, London’s Forgotten Children, 117.

95

Нынешнего короля Карла III и принцессу Уэльскую – Кейт Миддлтон.

Content

Джастин Коуэн
Чужое имя
Тайна королевского приюта для детей

1 Дороти Сомс

2 Призраки

3 Секреты

4 Разбор

5 Незаконнорожденные

6 Беготня

7 День приема

8 Надежда

9 Страх

10 Томление

11 Исцеление

12 Война и блокада

13 Средства к существованию

14 Избавление

15 Матери

16 Принадлежность

17 Воссоединения и расчеты

18 Любовь

Благодарности

Исходные материалы и выборочная библиография

Об авторе

Иллюстрации

Примечания